Виктория Хислоп

Возвращение

Эмили и Уильяму с любовью

С благодарностью Иэну Хислопу, Дэвиду Миллеру, Флоре Риз, Наталии Бенджамин, Эмме Кэнтонс, профессору Хуану Антонио Диасу, Рейчел Деймонд, Трейси Хей, Гельвеции Идальго, Джеральду Хоусону, Майклу Джейкобсу, Эрминио Мартинесу, Элеанор Мортимер, Виктору Овьесу, Иэну Пейджу, Крису Стюарту, Жосефине Стаббс и Иоланде Урьос.

© Т. А. Савушкина, перевод, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2020

Издательство АЗБУКА®

Гранада, 1937 год

Тишину комнаты, погруженной за прикрытыми ставнями в ночной полумрак, нарушил щелчок осторожно закрываемой двери. Мало того что она преступно опоздала, но и совершила еще одно прегрешение – попыталась пробраться домой незаметно.

– Мерседес! Где, во имя всего святого, тебя носило? – раздался громкий шепот.

Из сумрака в переднюю шагнул молодой человек, и девушка, лет шестнадцати, не старше, застыла перед ним, склонив голову и спрятав за спину руки.

– Почему так поздно? Зачем ты так с нами?

Он замялся, растерявшись от смешения чувств: совершенного отчаяния и безусловной любви к этой девушке.

– Ну и что у тебя там? Как будто я сам не догадаюсь.

Она вытянула вперед руки. На распрямленных ладошках неуверенно покоилась пара поношенных черных туфель; кожа их была мягкой, словно человеческой, а подошвы – протертыми чуть не насквозь.

Он с нежностью обхватил ее запястья и, удерживая их в своих руках, взмолился:

– Ну пожалуйста, в последний раз тебя прошу…

– Прости, Антонио, – тихо ответила она, встретившись наконец с ним взглядом. – Я не в силах остановиться. Ничего не могу с собой поделать.

– Это опасно, керида миа[1], опасно.

Часть 1

Глава 1

Гранада, 2001 год

Прошли считаные секунды после того, как две женщины заняли свои места. Они были последними из числа допущенных на представление, и хмурый хитано[2] решительно задвинул щеколды на двери.

Волоча подолы своих пышных юбок, к зрителям вышли пять девушек с волосами оттенка воронова крыла. Плотно облегающие платья создавали вокруг их фигур завихрения огненно-красного и оранжевого, ядовито-зеленого и охристо-желтого. Насыщенные цвета, коктейль из тяжелых запахов, стремительность появления танцовщиц и их надменная поступь были нестерпимо, нарочито мелодраматичными. За девушками следовало трое мужчин, одетых мрачно, точно на похороны; все в них было черным как смоль – от смазанных маслом волос до кожаных туфель ручной работы.

Затем атмосфера переменилась: просачиваясь сквозь тишину, в вялом нездешнем ритме зазвучали хлопки, отбиваемые легким и быстрым ударом ладони о ладонь. Один из мужчин стал перебирать струны. Из глотки другого вырвался густой и горестный вопль, который скоро вылился в песню. Резкость голоса перекликалась с грубоватостью этого места и суровостью изрытого оспой лица исполнителя. Только он и его труппа понимали слова на малопонятном наречии, но зрители были способны ухватить смысл. Потеря любимой.

Так прошло пять минут: в темноте, вдоль стен одной из сырых куэвас[3] Гранады сидело пятьдесят человек, едва осмеливаясь дышать. Песня не закончилась в какое-то одно мгновение – она просто стихла, – и девушки восприняли это как сигнал к уходу. Двигались они с неприкрытой чувственностью, не сводя глаз с двери перед ними, будто бы даже не замечая присутствия иностранцев. В темноте витало ощущение опасности.

– Это все? – прошептала одна из запоздавших.

– Надеюсь, что нет, – ответила ей подруга.

В течение нескольких минут в воздухе висело невероятное напряжение, потом до них донесся непрерывный, приятный слуху звук. Не мелодия, а мягкий рокочущий перестук: щелканье кастаньет.

Одна из девушек направлялась обратно: она шествовала по вытянутому на манер коридора проходу, тяжело впечатывая шаг и задевая оборками своего наряда запыленную обувь сидящих в первом ряду туристов. Ткань ее платья яркого мандаринового оттенка с огромными черными горошинами туго, так что трещали швы, натянулась на животе и груди. Девушка ритмично притоптывала на деревянных половицах, составлявших сцену: раз-два, раз-два, раз-два-три, раз-два-три, раз-два…

Затем ее руки поднялись в воздух; затрепетали, рождая сочную, густую трель, кастаньеты, и девушка начала свое медленное кружение. Пока танцовщица вращалась, она ударяла пальцами по маленьким черным дискам, которые держала в ладонях. Публика завороженно следила за ее выступлением.

Танец сопровождала песня-плач, исполняемая почти не поднимавшим глаз певцом, а танцовщица все кружилась, погруженная в собственный транс. Если между ней и музыкой и установилась какая-то связь, то девушка ее ничем не выдавала; может, она и осознавала присутствие зрителей, но те этого не ощущали. На чувственном лице застыло выражение абсолютной сосредоточенности; глаза вглядывались в мир, видимый только ей одной. Ткань под мышками потемнела от пота, на лбу выступили капельки испарины, а она кружилась все быстрее, быстрее и быстрее.

Танец закончился так же, как и начался, одним решительным впечатыванием ноги в пол, словно точкой. Руки замерли над головой, взгляд застыл на низком сводчатом потолке. Никакого интереса к реакции зрителей. Их могло не быть вовсе – для нее ничего бы не изменилось. В помещении стало жарко, и те, кто расположился поближе к сцене, вдыхали гремучую смесь запахов мускуса и пота, которые она распространяла вокруг.

Не успела она покинуть сцену, как ее место заняла следующая. От второй танцовщицы исходило ощущение нетерпения, словно ей хотелось побыстрее со всем закончить. Перед глазами зрителей проплыла еще одна порция черных горошин, на этот раз на блестящем красном фоне, и водопад вьющихся черных волос упал на цыганистое лицо, скрыв все, кроме четко очерченных арабских глаз, густо подведенных черной краской. На этот раз никаких кастаньет, только бесконечно повторяющийся перестук ног: клак-а-така-така, клак-а-така-така, клак-а-така-така…

Скорость перехода ступни с пятки на носок и обратно казалась невероятной. Тяжелые черные туфли на высоком устойчивом каблуке и со стальной набойкой на мыске выбивали на сцене мелкую дробь. Пожалуй, колени танцовщицы погасили отдачу от тысячи ударов. Какое-то время певец хранил молчание, уставившись в пол, словно встреча взглядом с этой темноволосой красавицей грозила ему превращением в камень. Нельзя было понять, кто задает ритм, а кто ему следует – он со своей гитарой или танцовщица, настолько неразрывным было их единение. Вызывающим движением подхватив тяжелый подол своей многоярусной юбки, она открыла всеобщему взору изящные ножки в темных чулках: так легче было оценить быстроту и ритмичность ее ударов. Танец достиг своего апогея: девушка вращалась, напоминая то ли волчок, то ли кружащегося дервиша. Роза, чудом державшаяся до сей поры в волосах танцовщицы, отлетела в зал. Она даже не подумала вернуть цветок: едва тот коснулся пола, девушка направилась к выходу. Хотя ее выступление было актом самосозерцания, оно тем не менее оказалось самой откровенной демонстрацией уверенности в себе, какую зрителям только доводилось видеть.

Первая танцовщица и аккомпаниатор последовали за ней из пещеры; лица их ничего не выражали, несмотря на раздававшиеся аплодисменты: им все еще не было дела до своих зрителей.

До конца представления успело выступить еще шестеро, и в каждом танце тревожным лейтмотивом звучали страсть, гнев и печаль. На сцене появился и мужчина, чьи движения были развязными, точно у проститутки, и девушка столь юная, что от боли, выражаемой ею в танце, становилось не по себе, и пожилая женщина, лицо которой испещрили глубокими морщинами семь десятков лет страданий.

Наконец последний из выступавших покинул сцену. Зажегся свет. Когда зрители начали расходиться, они мельком заглядывали в закулисную комнатку, где артисты спорили, курили и прихлебывали из высоких стаканов, наполненных до краев дешевым виски. У них оставалось сорок пять минут до следующего выступления.

Дышать в помещении с низком потолком было нечем: там разило алкоголем, потом и давно уже выкуренными сигарами, поэтому люди с радостью выходили на улицу. Прохладный вечерний воздух своей прозрачностью и чистотой напомнил им, что горы совсем недалеко.

– Это было невероятно, – поделилась Соня с подругой.

Она не до конца понимала, что вкладывает в это слово, но оно показалось ей единственно верным.

– Да, – согласилась Мэгги. – А какой надрыв.

– Точно так, – подтвердила Соня. – Жуткий просто. Совсем не то, что я ожидала.

– И те девушки, не очень-то они выглядели счастливыми, правда?

Соня ответом не озаботилась. Ясно ведь, что фламенко имеет мало общего со счастьем. Уж это она за последние два часа себе уяснила.

Они пустились в обратный путь по мощенным булыжником улицам, направляясь к центру Гранады, но в старом арабском квартале Альбайсин поняли, что заблудились. Пытать счастья с картой было бессмысленно; редкий из крохотных проулков имел название, а узкие ступени некоторых и вовсе вели в никуда.

Женщины вскоре сориентировались: стоило им свернуть за угол, как перед ними открылся вид на Альгамбру, залитую в этот час мягким светом, и, хотя время уже было за полночь, теплое янтарное сияние, омывавшее строения комплекса, едва не заставило подруг поверить в то, что солнце все еще клонится к горизонту. Со своим частоколом из зубчатых башен, резко выделявшихся на фоне чистого ночного неба, крепость выглядела так, словно перенеслась из мира сказок «Тысячи и одной ночи».

Взявшись под руки, они продолжили свой путь вниз по склону холма в тишине. Темноволосая, высокая и статная Мэгги делала шаги поменьше, чтобы попадать в ногу с Соней: за годы близкого общения подруги приноровились друг к другу, уж больно разной они были комплекции. В разговорах нужды не было. Сейчас отчетливый стук подошв по мощеной дороге, напоминающий хлопки ладоней и щелчки кастаньет артистов фламенко, был куда приятнее звучания человеческого голоса.

Была последняя среда февраля. Соня и Мэгги приземлились всего несколькими часами ранее, но Соня попала под очарование Гранады уже по дороге из аэропорта. Зимний закат озарил город пронзительным светом, оставив покрытые снежными шапками горы вдалеке в тревожной тени. Когда такси мчалось по автостраде, приближаясь к городу, женщины успели бросить свой первый взгляд на строгие очертания Альгамбры. Казалось, крепость стоит на страже всего остального города.

Наконец водитель сбавил скорость и свернул в сторону центра. Теперь пассажирки смогли полюбоваться величественными площадями, роскошными зданиями и изредка попадающимися на глаза великолепными фонтанами, пока машина не нырнула в переплетение узких мощеных улочек, прорезавших город.

Имея мать – уроженку Испании, сама Соня за всю свою жизнь бывала в стране лишь дважды, и оба раза на морских курортах Коста-дель-Соль. Она не выезжала за пределы «прилизанного» и бурлящего жизнью побережья, где круглый год светит солнце, а позавтракать можно в любое время с утра до вечера, что и привлекает британских и немецких туристов, коих там великое множество. Утопающие в зеленых насаждениях виллы, расположенные по соседству и похожие одна на другую, с их нарядными колоннами и причудливыми узорами кованых решеток были теперь так близко и так бесконечно далеко от этого города с путаными улочками и сумбуром зданий, которыми он поразжился за свою многовековую историю.

Здесь витали незнакомые запахи, беспорядочно смешивались в пестрый коллаж древность и современность; в кафе было не протолкнуться из-за местных, в витринах высились горки мелкой глазированной сдобы, которую с гордостью за свой труд отпускали серьезные мужчины. Окна обшарпанных квартирок прикрывали ставни, а через ограждения балконов просматривались вывешенные на просушку простыни. «Тут все настоящее, – подумалось Соне, – ничего показного».

На поворотах пассажирок качало то в одну сторону, то в другую – налево, направо, направо, налево и снова налево, – могло показаться, что они рискуют вернуться ровно туда, откуда выехали. Движение на узких улочках было исключительно односторонним, и их водителю то и дело удавалось едва-едва разминуться с мопедом, едущим им навстречу наперекор всем правилам, да еще и на приличной скорости. Пешеходы, позабыв осторожность, сходили с тротуара прямо на проезжую часть. Только таксисту было по силам пробраться сквозь этот прихотливый лабиринт. С зеркала заднего вида свисали четки, которые постукивали о ветровое стекло, с иконки на приборной панели кротко глядела Дева Мария. Поездка обошлась без жертв, так что Богоматерь, по-видимому, со своей работой справлялась.

От приторного карамельного запаха освежителя воздуха и пережитой тряски обеих женщин мутило, и они почувствовали облегчение, когда машина наконец замедлила ход и остановилась и до них донесся скрип рычага ручного тормоза. Двухзвездочная гостиница «Санта-Ана» располагалась на маленькой неопрятной площади, соседствуя с книжным магазинчиком с одной стороны и сапожной мастерской с другой. Вдоль тротуара вытянулись в ряд торговые палатки, которые в тот момент как раз закрывались. Упаковывались гладкие золотистые батоны и увесистые куски плоского, нашпигованного оливками хлеба, заворачивались в вощеную бумагу остатки открытых фруктовых пирогов, бывших изначально размером с колесо телеги.

– Умираю с голоду, – призналась Мэгги, наблюдя за тем, как торговцы загружают свои фургончики. – Куплю что-нибудь по-быстрому, пока они еще здесь.

Мэгги со свойственной ей непосредственностью побежала через дорогу, оставив Соню расплачиваться с таксистом. Вернулась она с внушительным ломтем, который, торопясь заглушить голод, уже начала разрывать на кусочки:

– Вкуснотища! На-ка, попробуй, – и сунула немного хлеба Соне в руку.

Так они и стояли на тротуаре рядом со своими вещами: ели хрустящий батон и щедро усыпали крошками каменную плитку под ногами. Пришло время пасео[4]. Люди начали выходить на улицы, чтобы совершить свой вечерний променад. Мужчины с женщинами, женщины под руку с женщинами, мужчины по двое – элегантно одетые. Все они, хотя и прогуливались для удовольствия, вид имели целеустремленный.

– Правда, глаз радует? – сказала Мэгги.

– Что?

– Здешняя жизнь. Только посмотри на них. – Мэгги указала на забитое посетителями кафе на углу площади. – Как думаешь, что они обсуждают за бокалом тинто?[5]

– Да, наверное, все подряд, – улыбнулась Соня. – Семейную жизнь, политические дрязги, футбол…

– Давай зайдем в гостиницу и зарегистрируемся, – предложила Мэгги, дожевывая свой кусок. – Потом можем прогуляться, пропустить где-нибудь по бокальчику.

Толкнув стеклянную дверь, они оказались в ярко освещенном холле, оформленном с претензией на роскошь, которую поддерживали лишенные всякой оригинальности композиции из шелковых цветов и несколько массивных предметов мебели в стиле барокко. Обнаружившийся за высокой стойкой администратора улыбчивый молодой человек дал подругам заполнить регистрационные бланки, потом снял копии с паспортов и, сообщив, когда накрывают завтрак, протянул им ключ от номера. Деревянный брелок-апельсин размером с настоящий фрукт служил надежнейшим гарантом того, что они не смогут покинуть гостиницу, позабыв сдать ключ, который тут же вернется на свой крючок в стене за стойкой.

Если не считать холл, все убранство гостиницы оказалось кричаще безвкусным. Наверх они поднимались в крохотной кабине лифта, куда еле втиснулись; чемоданы им пришлось взгромоздить один на другой. Выйдя на третьем этаже, женщины очутились в начале узкого темного коридора, по которому и побрели, цокая каблуками и грохоча багажом, пока не разглядели на двери крупные, тускло поблескивающие цифры: «301».

Номер им достался вроде как «с видом». Вот только не на Альгамбру, а на стену, точнее, на блок кондиционера.

– Мы все равно не стали бы целыми днями у окна просиживать, да ведь? – заметила Соня, задергивая тонкие занавески.

– И даже будь у нас балкон с шикарной мебелью и панорамным видом на горы, мы все равно не стали бы на него выходить, – подхватила Мэгги со смехом. – Погодка еще не располагает.

Соня, не мешкая, распахнула свой чемодан, затолкала несколько футболок в выдвижной ящичек прикроватной тумбочки, а остальные вещи развесила в узком платяном шкафу; скрежет металлических плечиков резал по ушам. Ванная, как и комната, оказалась компактной: Соне с ее миниатюрным телосложением и то пришлось протискиваться за раковину, чтобы закрыть дверь. Почистив зубы, она сунула щетку в единственный имеющийся стакан и вернулась в комнату.

Мэгги лежала на кровати, растянувшись поверх бордового покрывала, а ее чемодан, так до сих пор и не раскрытый, стоял на полу.

– Так ты что, вещи разбирать не планируешь? – поинтересовалась Соня, по опыту знавшая, что Мэгги скорее будет таскать одежду прямо из чемодана, набитого кокетливыми кружевными нарядами и сбившимися в комки блузками с рюшами, чем удосужится развесить все по местам.

– Чего-чего? – рассеянно переспросила Мэгги, поглощенная чтением.

– Вещи разбирать?

– А, вещи… Потом разберу.

– Что ты там читаешь?

– Да вот, нашла в куче буклетов на столе, – отозвалась Мэгги из-за рекламной листовки, которую поднесла к лицу, чтобы лучше разобрать слова.

Читать при тусклом освещении было трудно; его хватало лишь на то, чтобы слегка разогнать сумрак комнаты, отделанной в темно-бежевых тонах.

– Реклама шоу фламенко, представления проходят в местечке под названием Лос-Фандангос. Как раз где-то в цыганском квартале. На это моего испанского хватило. Может, сходим?

– Давай. Почему бы и нет? Нам ведь подскажут внизу, как туда добраться?

– Начало в половине одиннадцатого, так что успеем еще и перекусить.

Немного погодя они уже шли по улице с картой в руках. Отчасти ориентируясь по ней, отчасти следуя своему чутью, женщины петляли по лабиринту улочек.

Хардинес, Мирасоль, Круз, Пуэнтесуэлас, Капучинас…

Значение большинства этих слов Соня помнила со школьных лет. В каждом была заключена своя собственная магия. Из них, точно из широких мазков, составляющих городской пейзаж, складывалась картина единого целого. По мере приближения к сердцу города названия улиц все более явно указывали на господствующее здесь влияние католицизма.

Подруги направлялись к центральному зданию Гранады – Кафедральному собору. Судя по карте, он служил своеобразным началом местной системы координат. Казалось, узкими переулками до него не добраться, и Соня задрала голову, только когда заметила решетки ограждений и двух нищенок, собирающих милостыню перед резным порталом. Над ней, заслоняя небо, возвышалось поистине монументальное строение, незыблемая громада из камня, отчетливо напоминавшего материал для возведения крепостных стен. В отличие от соборов Святого Павла, Святого Петра или Сакре-Кёр, гранадский не тянулся к свету. Соне с ее места представлялось, будто он его скрадывал. К тому же перед этим зданием не было большого пустующего пространства, мгновенно привлекающего к нему внимание. Он таился за узкими непримечательными улочками, заполненными кафе и магазинчиками, и почти ни с одной из них не просматривался.

Тем не менее в начале каждого часа собор напоминал миру о своем существовании. Женщины еще не успели сдвинуться с места, как раздался колокольный звон, громкий настолько, что они отшатнулись. Низкие, гулкие, имевшие металлический отзвук удары отдавались прямо в голове. Соня прикрыла уши ладонями и последовала за Мэгги прочь от оглушительных раскатов.

В восемь вечера тапас-бары в районе собора уже начали заполняться. Мэгги долго не раздумывала: ей приглянулось заведение, у которого стоял вышедший покурить официант. Взмостившись на высокие деревянные табуреты, женщины заказали вина. Его принесли в небольших пузатых бокалах, сопроводив тарелкой с щедро нарезанным хамоном. Стоило им попросить еще вина, как перед ними, словно по волшебству, возникала очередная порция тапас. Хотя пришли они голодными, эти скромные угощения из оливок, сыра и паштета постепенно утолили их аппетит.

Соня была вполне довольна выбором Мэгги. Прямо за барной стойкой с потолка свисали здоровенные окорока, похожие на гигантских летучих мышей, отдыхающих вниз головой в ветвях деревьев. Жир с них по капле стекал в маленькие пластмассовые конусы. Рядом висели колбаски чоризо, а сзади на полках стояли огромные жестяные банки с оливками и тунцом. Бутылки выстроились бесконечными колоннами, но так, чтобы посетителям было до них не дотянуться. Соне нравились этот пыльный сумбур, густой сладковатый аромат хамона и атмосфера праздника, уютная, как ее любимое пальто.

Мэгги заставила ее вынырнуть из задумчивости:

– Ну и как твои дела?

Подруга была в своем репертуаре: вопрос был отнюдь не безобидным, как и острая шпажка, на которую она наколола две оливки и помидорку черри.

– Нормально, – отозвалась Соня, зная, что подругу этот ответ, скорее всего, не устроит. Манера Мэгги опускать любезности и сразу переходить к сути вещей нередко вызывала у нее раздражение. С той минуты, как они встретились в аэропорту Станстед сегодня утром, все их беседы носили характер легкий и непринужденный, но было понятно, что рано или поздно Мэгги захочется пооткровенничать. Соня вздохнула. Эту черту в подруге она одновременно любила и терпеть не могла.

– Как там поживает твой старый, вечно кислый муж?

На столь прямой вопрос одним словом не ответить, особенно таким, как «нормально».

После девяти часов число народу в баре стало быстро увеличиваться. До этого костяк его посетителей составляли в основном пожилые мужчины, державшиеся своей компании. Соня отметила их подтянутые фигуры, небольшой рост, элегантные наряды и начищенные до блеска туфли. Позднее бар начал заполняться людьми помоложе: они оживленно беседовали рядом с узкой стойкой, на которую то и дело примащивали свои бокалы с вином и блюда с тапас: как раз для этого стойку вдоль стен и протянули. Разговаривать в усилившемся шуме стало трудно. Соня придвинулась поближе к Мэгги, так что деревянные ножки их табуретов соприкасались.

– Всё киснет, – проговорила она подруге прямо в ухо. – Не хотел меня сюда отпускать, но, думаю, переживет.

Соня бросила взгляд на висящие над баром часы. До представления фламенко оставалось менее получаса.

– Пожалуй, нам пора, – сказала она, соскальзывая с табурета.

Как бы она ни любила Мэгги, отвечать на личные вопросы у нее в данный момент желания не было. С точки зрения ее лучшей подруги, проку от мужей нет никакого. Но Соне частенько казалось, будто Мэгги так говорит просто потому, что у нее самой спутников жизни отродясь не водилось, по крайней мере своих собственных.

На барную стойку только что выставили приготовленный для них кофе, и Мэгги не собиралась никуда уходить, пока его не выпьет.

– Кофе выпить успеем. В Испании ничего не начинается вовремя.

Женщины осушили по чашке наваристого кафе соло[6], пробрались сквозь толпу и вышли из бара. На улицах тоже было не протолкнуться, поспокойнее стало только ближе к кварталу Сакромонте, где они быстро нашли табличку с указателем на Лос-Фандангос. Побеленное, грубо оштукатуренное здание было встроено прямо в холм: так выглядела куэва, где они будут смотреть фламенко. Уже на подходе к дому-пещере до них донеслись завораживающие звуки: кто-то перебирал аккорды на гитаре.

Глава 2

Той ночью Соня лежала у себя в номере без сна, уставившись в потолок. Как это часто бывает в дешевых гостиницах, комната была слишком темной днем и слишком светлой – ночью. Луч фонаря, пробиваясь с улицы через тонкие занавески, рисовал на потолке бледные психоделические узоры из завихрений, а в ее мозгу, еще пребывающем в кофеиновом возбуждении, кружились мысли. Но даже будь в комнате потемнее и воздержись она от кофе, вряд ли у нее получилось бы заснуть на тонком матрасе.

Соня думала о том, как ей нравится в этом городе. Мерное дыхание Мэгги, спящей на соседней кровати буквально на расстоянии вытянутой руки, странным образом успокаивало. Соня вспоминала, как прошел вечер и как она увиливала от расспросов подруги. Как бы Соня ни старалась, Мэгги рано или поздно докопается до правды, и никакие слова не помогут: подруга запросто сообразит, что и как у нее на самом деле. Мэгги хватало всего ничего – секундной, едва заметной перемены в лице у человека, которого спросили «Как жизнь?», чтобы понять, каким был бы правдивый ответ. Поэтому-то Джеймс ее и недолюбливал, как, вообще говоря, и многие другие лица мужского пола. Слишком уж она была проницательна, о мужчинах обычно отзывалась нелестно и спуску им никогда не давала.

Джеймс и вправду был, как мягко выразилась Мэгги, «кислым». И дело было не только в возрасте, но и в его отношении к жизни. «Киснуть» он, похоже, начал еще в колыбели.

Поженились они пятью годами ранее, после расписанного как по нотам ритуала романтических ухаживаний, несколько натянутым, зато сказочным финалом которых стала их идеальная свадьба. Лежа на жесткой и узкой гостиничной койке, во всех смыслах далекой от откровенно роскошного ложа под балдахином, на котором она провела первую брачную ночь, Соня вернулась мыслями к тому времени, когда он появился в ее жизни.

Они познакомились, когда Соне было двадцать семь, а Джеймс приближался к своему сорокалетию. Он был младшим партнером в небольшом частном банке и в течение пятнадцати лет с начала своей карьеры, подталкиваемый честолюбием, работал по восемнадцать часов в сутки, поднимаясь по служебной лестнице. Несмотря на то что в офисе он проводил столько времени, в период скрепления сделки его вообще нельзя было застать без телефонной трубки в руке. Иногда, поздними вечерами, он знакомился с противоположным полом в винных барах, но все это были женщины, которых он бы никогда не смог представить своим родителям. Раз или два он заводил отношения с работавшими в его банке секретаршами, эдакими кошечками, любящими подефилировать на шпильках. Романы эти ни во что серьезное никогда не выливались, и рано или поздно девушки снимались с места, чтобы устроиться на работу личным секретарем в какой-нибудь другой банк.

Когда до сорокалетнего юбилея оставались считаные недели, Джеймс решил, как выразились бы американцы, владевшие его банком, «пересмотреть свои приоритеты». Ему требовался кто-то, с кем можно было бы ходить в оперу, на званые ужины, завести детей. Другими словами, ему захотелось жениться. И хотя несколько лет потом Соня пробыла в неведении, в конце концов она поняла, что просто удачно вписалась в график предстоящих дел, размеченный в его роскошном ежедневнике.

Соня прекрасно помнила их первую встречу. Начальник Джеймса, Беркманн Уайлдер, недавно провел слияние с другим банком и, озадачившись созданием нового бренда, обратился в консалтинговое агентство, предоставляющее услуги в области связей с общественностью, где работала Соня. На встречи с представителями финансовых организаций она всегда одевалась смело: знала, что предпочтения мужчин из Сити не блещут оригинальностью. Поэтому, когда Соню провели в зал заседаний, Джеймс не мог ее не заметить. Миниатюрная блондинка с упругой попкой, обтянутой узкой юбкой, и изящной грудью в кружевном бюстгальтере, угадываемом под шелковой блузкой, она являлась воплощением не одной мужской фантазии. Под пристальными взглядами Джеймса ей стало слегка неуютно.

– Конфетка, – описал ее будущий муж в тот день своему коллеге за обедом. – И с огоньком к тому же.

На следующей неделе, когда она пришла на вторую встречу, он предложил вместе пообедать. Потом они выпили по бокальчику в винном баре, а через неделю, по определению самого Джеймса, уже стали «парой». Соня влюбилась по уши, так что порхала от счастья и обратно на грешную землю возвращаться не желала. Мало того что Джеймс был весьма недурен собой, он заполнил многочисленные бреши в ее жизни. Выходец из большого, в высшей степени добропорядочного и до мозга костей английского семейства, проживающего недалеко от Лондона, он имел прочные опоры в жизни, которых Соне так не хватало и близость к которым дарила ей чувство безопасности. После учебы у нее случилось два серьезных романа, закончившихся для нее плачевно. Первый был с музыкантом, второй – с фотографом-итальянцем. Оба ей изменяли, и в Джеймсе ее привлекли его надежность и солидность, отличавшая выпускников частных школ.

– Но он же гораздо старше тебя! – протестовали ее друзья.

– Неужели это так уж важно? – удивлялась Соня.

Пожалуй, именно благодаря разнице в возрасте он мог позволить себе непомерно широкие жесты. На День святого Валентина он прислал ей не дюжину красных роз, а дюжину дюжин, и ее маленькая квартирка в Стритэме оказалась завалена цветами. Соню никогда так не баловали и, уж конечно, не делали такой счастливой, как в день ее рождения, когда на донышке бокала с шампанским она обнаружила кольцо с бриллиантом в два карата. Единственным возможным ответом было «да».

Соня не планировала бросать любимую работу, однако Джеймс предложил ей финансовое обеспечение на долгие годы, взамен чего она должна была рожать детей и терпеть его мать, по мнению которой никто не мог стать достойной партией для ее сына.

Лежа в тесной комнатке гостиницы в Гранаде, Соня погрузилась в совсем живые еще воспоминания об их чудесной свадебной церемонии: видео со дня свадьбы было сделано профессионально, и время от времени они его просматривали. Торжество состоялось через два года после знакомства, венчание прошло в Глостершире, в деревушке, расположенной неподалеку от родового дома Джеймса. Унылые улицы Южного Лондона, где выросла Соня, не были достаточно живописными, чтобы послужить декорациями к их бракосочетанию. В церкви гости разделились на две явно неравные части: приглашенных со стороны невесты оказалось заметно меньше, чем со стороны жениха, причем последние были представлены его троюродными братьями и сестрами, стайками маленьких детей и друзьями его родителей, – но Соня ощущала, что по-настоящему ей не хватает лишь матери. И она знала, что отец чувствует то же самое. В остальном все было идеально. Церковные скамьи украшали гирлянды из веточек фрезии, разливающих в воздухе свое благоухание. А когда Соня, опираясь на руку отца, шагнула сквозь увитую белыми розами арку, гости ахнули. Юбка ее платья из тюля была столь пышной, что едва не закрывала собой проход между рядами, пока Соня, мягко ступая, скользила по ковровой дорожке к жениху. Ее голову украшал цветочный венец, а фигуру окружал ореолом солнечный свет. Фотографии в серебряных рамках, расставленные по дому, служили напоминанием о том, какой лучистой, какой неземной она выглядела в тот день.

После торжественного ужина из четырех блюд, накрытого на триста человек в бело-розовом полосатом шатре, Джеймс и Соня сели в «бентли» и отправились в Кливден. В одиннадцать утра на следующий день они уже летели на Маврикий. Начало было безупречным.

Соне долго еще нравилось, что ее холят и лелеют. Ей было приятно, что Джеймс открывает перед ней двери, уезжая в командировки, из Рима привозит атласное белье в обшитых внутри шелком коробках, из Парижа – духи, запакованные наподобие матрешки, сразу в несколько коробочек, а в аэропортах прикупает ей шарфики от «Шанель» и «Гермес», которые она себе бы никогда не выбрала. Манеру одевать ее и решать, чем от нее будет пахнуть, он перенял от отца. Родители мужа, Ричард и Диана, прожили вместе почти пятьдесят лет, вот Джеймс и пришел к очевидному для себя выводу: женщинам такой расклад определенно нравится.

Они оба были сосредоточены на карьере. Соня перешла в компанию помоложе и поменьше, которая занималась продвижением интересов производственных предприятий, а не организаций, базирующихся в Сити. Она чувствовала, что с нее довольно общения с банкирами и юристами и в личной жизни. Ее не смущало, что Джеймс не подумал изменить режим своей работы. Телефон так и продолжал звонить в любое время дня и ночи, требуя участия в международной конференции между Лондоном, Токио и Нью-Йорком. Зарплата банкира требует жертв. Соня это прекрасно понимала и никогда не возражала против того, чтобы по нескольку раз в неделю муж ужинал с клиентами. В те вечера, когда он оставался дома, сил у него хватало разве лишь на то, чтобы внимательно изучить выпуск «Инвестор кроникл» и уставиться отсутствующим взглядом в телевизор. Единственными исключениями были редкие походы в кино и на званые ужины, которые он и Соня с завидной регулярностью посещали или устраивали сами.

Со стороны их жизнь выглядела безоблачной. У них было все: хорошая работа, дом в Уондсворте, который неуклонно прибавлял в стоимости, и куча места для будущих ребятишек. Они представлялись образцовой парой, такой же, каким был их дом и улица, на которой они жили. Ясно, что следующим шагом в их жизни должно было стать рождение ребенка, но Соня, к досаде Джеймса, отчего-то тянула с этим. Она начала находить отговорки как для себя, так и для Джеймса. Чаще всего она говорила, что сейчас не лучшее время делать перерыв в карьере. Признаться хотя бы себе, в чем заключалась истинная причина, было нелегко.

Соня не могла припомнить точно, когда выпивка стала серьезной проблемой. Вероятно, все началось не вдруг, не с определенного бокала вина, конкретного бара или отдельного вечера, когда Джеймс пришел домой и она поняла, что он «позволил себе лишнего». Это могло случиться во время делового обеда или званого ужина, может, даже того, который они давали на прошлой неделе, когда она сервировала большой обеденный стол красного дерева лучшим фарфором и хрусталем, имевшимся в доме, подарками с их идеальной сказочной свадьбы пятилетней давности.

Она восстановила в памяти, как гости стояли в уютном полумраке их светло-голубой гостиной, потягивая шампанское из высоких узких фужеров, и вели свои предсказуемые беседы. Мужчины, все как один, были облачены в костюмы, у женщин тоже имелся строгий дресс-код: легкая летящая юбка, туфли на каблуке-рюмочке и верх, который раньше назвали бы «двойкой». Обязательным модным дополнением служила какая-нибудь подвеска с бриллиантом, а также комплект из тонких позвякивающих браслетов. В таком смешавшем в себе нарядное и повседневное стиле одевалось их поколение: женственно, слегка игриво, но без намека на вульгарность.

Соня вспоминала, что разговоры велись, следуя привычному сценарию: гости поделились, когда лучше записывать детей в ясли, обсудили «замершие» цены на жилье, пошептались об открытии нового ресторанчика в Уимблдон-Коммон, упомянули ужасную стычку между водителями, случившуюся на соседней улице, а потом мужчины, решив разрядить обстановку, принялись пересказывать пошлые анекдоты из интернета. Она помнила, как ей хотелось взвыть от этих истасканных, но любимых средним классом тем и от этих людей, с которыми, как ей казалось, у нее не было ничего общего.

В тот вечер Джеймсу, как обычно, не терпелось похвастаться своей обширной коллекцией марочных кларетов, и мужчины, уставшие после долгой рабочей недели в Сити, с удовольствием опустошили несколько бутылочек бургундского урожая 1978 года, хотя уже на втором бокале начали ловить на себе неодобрительные взгляды своих жен: те сообразили, что теперь за руль придется сесть им.

В полночь наступил черед сигар.

– Угощайтесь! Меня уверяли, что их прямо на своих бедрах скручивали девственницы, – соблазнял Джеймс, передавая по кругу ящик с настоящими гаванскими сигарами.

И хотя мужчины слышали эту присказку уже в тысячный раз, они разразились дружным хохотом.

Консервативному сорокашестилетнему банкиру, такому как Джеймс, вечер вроде этого представлялся идеальным: спокойный, респектабельный, его родителям он бы тоже пришелся по вкусу. По сути, он ничем не отличался от званых ужинов, которые устраивали у себя мистер и миссис Кэмерон-старшие. Джеймс как-то сказал Соне, что помнит, как сидел на верхней ступеньке лестницы, вглядываясь через столбики перил и прислушиваясь к обрывкам разговоров и редким взрывам смеха, доносящимся из столовой: двери в комнату то и дело распахивались, пропуская его мать, которая сновала между столовой и кухней, выставляя то супницы, то кастрюльки с запеканкой на свой нескромных размеров сервировочный столик. Его детская игра в шпионов всегда заканчивалась еще до того, как гости расходились, и та атмосфера праздника надолго сохранилась в его памяти. Бывало, Соня спрашивала себя, спорили ли его родители о том, кому мыть гору оставшейся после ужина посуды, и как часто его мать валилась в кровать без сил в два часа ночи под бок к храпящему мужу.

На той неделе последние гости разошлись уже далеко за полночь. Ликвидацией неприятных последствий званого ужина Джеймс занялся с удивившей Соню своим запалом яростью, принимая во внимание, что созвать полный дом своих коллег из Сити и их крикливых жен было, как обычно, его решением. Она тоже не приходила в восторг от перспективы намывать бокалы, слишком хрупкие для посудомоечной машины, вытряхивать пепельницы, забитые тлеющими окурками, счищать с тарелок намертво налипшие на их стенки остатки зеленого супа, сводить со скатерти разводы от кларета, а с белых льняных салфеток – идеально повторяющие форму губ отпечатки помады. Кто-то из гостей пролил на ковер кофе и ничего не сказал, а на бледной обивке кресла расплылось пятно от красного вина.

– Какой смысл платить уборщице, если нам самим приходится драить посуду? – вспылил Джеймс, принимаясь оттирать особенно неподатливую сковороду с такой силой, что вода приливной волной выплеснулась за края раковины. Хотя его гости пили умеренно, Джеймс себя в спиртном не ограничивал.

– Она работает только по будням, – отозвалась Соня, подтирая лужу грязной воды, растекшейся озерцом у ног Джеймса. – Ты и сам это знаешь.

Джеймсу было прекрасно известно, что по вечерам в пятницу уборщица не приходит, но это не мешало ему задавать один и тот же вопрос всякий раз, когда он оказывался у раковины, сражаясь с упрямыми разводами.

– Чертовы ужины, – ругался он, занося третий по счету поднос, заставленный бокалами. – Зачем мы их вообще устраиваем?

– Потому что сами на них ходим, и потому что ты любишь принимать гостей, – спокойно ответила Соня.

– И так по чертову кругу, это хочешь сказать?

– Послушай, мы теперь еще долго можем ничего не устраивать. Вон у нас сколько приглашений скопилось.

Соня знала, что дальше этот разговор лучше не продолжать и вообще держать язык за зубами.

К часу ночи тарелки выстроились в посудомоечной машине в идеальном порядке – слева направо, как шеренга солдат. До этого они с Джеймсом, по обыкновению, поспорили, нужно ли перед загрузкой ополаскивать тарелки, чтобы смыть с них остатки соуса. Победителем вышел Джеймс. Нарядный вустерширский фарфор уже поблескивал в гудящей машине. Сковородки тоже сверкали чистотой. Больше Джеймсу и Соне говорить было не о чем.

В Гранаде отход ко сну выглядел совсем иначе. Соне нравилось лежать на этой узкой кровати одной, быть наедине со своими мыслями. Ее охватило необыкновенное умиротворение. В немногочисленных доносившихся до нее звуках было что-то жизнеутверждающее: внизу протарахтел мопед, в узкой улочке гулко отдавался приглушенный разговор, отраженный стенами зданий, а рядом тихо посапывала ее самая закадычная подруга.

Несмотря на все еще пробивающийся в комнату свет уличного фонаря и едва развидневшееся небо, предвещавшее скорый рассвет, сознание Сони наконец погасло, как задутая кем-то свеча, и погрузилось в темноту. Она заснула.

Глава 3

Спустя всего несколько часов женщин разбудил настойчивый звон будильника.

– Проснись и пой! – наигранно бодрым голосом воскликнула Соня, вглядываясь в циферблат стоящих на прикроватной тумбочке часов. – Пора собираться.

– Еще только восемь, – простонала Мэгги.

– Ты часы не перевела, – ответила Соня. – Сейчас девять, а там мы должны быть в десять.

Мэгги натянула простыню повыше, закрывшись с головой. Соня тем временем встала, приняла душ и вытерлась застиранным шершавым полотенцем. К двадцати минутам десятого женщина уже была одета. Она приехала в Гранаду с определенной целью.

– Поднимайся, Мэгги, давай сегодня без опозданий, – увещевала она. – Я пока спущусь, кофе глотну, а ты одевайся.

За завтраком, состоящим из квелого круассана и чуть теплого кофе, Соня успела изучить карту Гранады и найти нужное им место. Школа танцев располагалась неподалеку, но подругам придется быть внимательными, чтобы не перепутать повороты.

Соня потягивала свой напиток и размышляла над тем, как развиваются события. Все началось с фильма. Без него ни о каких танцах не было бы и речи. Словно в настольной игре, она не знала, где окажется после следующего хода.

Одним из того немногого, чем изредка соглашался занять свой будничный вечер Джеймс, были походы в их местный кинотеатр, пусть даже сам он обычно засыпал задолго до конца сеанса. В этом месте в Южном Лондоне решительно отказывались от проката блокбастеров, но привлекали немало местных жителей, готовых смотреть высокоинтеллектуальное, артхаусное кино, что частенько позволяло им распродавать до половины мест на свои вечерние сеансы. Кинотеатр находился где-то в полутора километрах от их дома, но атмосфера на этом конце Клэпем-Коммон была куда более нервной: торгующие навынос карибские забегаловки, кебабные и тапас-бары конкурировали с китайскими, индийскими и тайскими ресторанчиками, являя контраст со сверкающими стеклом первоклассными ресторанами, расположенными ближе к их дому.

Боковая улочка, на которую они вышли после сеанса, была под стать только что просмотренной ими навязчиво мрачной ленте Альмодовара. Они шагали вперед, когда Соня вдруг увидела кое-что, чего не замечала ранее, – мигающую вывеску с яркой подсветкой: «САЛЬСА! РУМБА!» – выкрикивало неоновыми огнями это дурновкусие в стиле Лас-Вегаса. В тусклом освещении улицы афишка выглядела обнадеживающе-радостной.

Приблизившись, Соня и Джеймс услышали музыку и различили смутное движение за матовыми стеклами. Они должны были миновать это строение по пути в кино, но внимания на него не обратили. За прошедшие два часа ничем не примечательное здание пятидесятых годов прошлого века, втиснутое в пустое пространство, оставленное сброшенным во время «Лондонского блица» снарядом, ожило.

Проходя мимо, Соня увидела светящуюся вывеску поменьше: «Вторник – начинающие. Пятница – средний уровень. Суббота – все желающие». Изнутри доносилось биение латиноамериканской музыки, едва различимое, но притягательное. Даже столь слабый намек на ритм лишил ее возможности к сопротивлению. Судя по тому, что отрывистый стук каблуков Джеймса продолжал отдаляться, муж так ничего и не заметил.

Несколько недель спустя, когда Соня вернулась домой с работы, ей, как обычно, пришлось приложить усилие, чтобы открыть входную дверь, которую блокировала целая груда бумажек, сваленных перед порогом. Листовки, заполонившие прихожую, раздражали не меньше, чем снежная каша на обочинах. Тут была и реклама всевозможных местечек, торгующих навынос и предлагающих доставку на дом, и каталоги магазинов типа «Сделай сам», посещение которых не входило в ее планы, и предложения почистить ковер за полцены, и реклама совершенно ненужных ей уроков английского. Но еще там оказался один листок, который она не смогла отправить прямиком в мусорную корзину. На одной его стороне была фотография неоновой вывески, подмигивавшей Соне несколькими неделями ранее, с надписью «Сальса! Румба!»; на другой – расписание занятий по дням недели, а в самом низу какой-то трогательный призыв: «Учитесь танцам! Танцуйте, чтобы жить! Живите, чтобы танцевать!»

В детстве Соня каждую неделю ходила на уроки балета, потом занялась чечеткой. Подростком она забросила профессиональные занятия, но на школьных дискотеках всегда танцевала до последнего. Еще в самом начале их брака Джеймс ясно дал понять, что танцы его не интересуют, поэтому возможность потанцевать подворачивалась ей донельзя редко. Все, на что она могла теперь рассчитывать, – это какое-нибудь официальное торжество по случаю дня рождения или корпоративное мероприятие, устроенное банком Джеймса, где под танцпол отводился чисто символический участок покрытого паркетом пола, а диджей проигрывал несколько разрозненных дискотечных хитов восьмидесятых. Это не считалось. Ее упорно преследовала мысль, что она могла бы брать уроки танцев в каких-то десяти минутах езды от дома. Может, и наступит день, когда ей хватит на такое смелости.

Этот день настал раньше, чем можно было ожидать, – несколько месяцев спустя. Они запланировали сходить в кино, но Джеймс позвонил ей на мобильный, когда Соня уже подъезжала к кинотеатру, и сообщил, что застрял в офисе. С противоположной стороны дороги подмигнули неоновые огни школы танцев.

Внутри здание оказалось столь же неприглядным, как и снаружи. Краска на потолке облупилась, а по всему периметру помещения на уровне пояса протянулся характерный подтек, словно там, как в гигантском аквариуме, когда-то плескалась вода. Верно, этим и объяснялся специфический запах сырости. С потолка на проводах разной длины свисали голые лампочки. Стены украшало несколько плакатов с зазывными изображениями испанской фиесты. Призванные оживлять атмосферу, они были столь потрепанными, что только усиливали общее ощущение упадка. Соня едва не повернула обратно, но один из преподавателей заметил ее в дверях. Женщину тепло поприветствовали. Гостья как раз успела к началу урока.

Соня быстро подхватила ритм. К концу занятия она поняла, что танец – это не всегда тщательно просчитанная последовательность па, в нем есть место и движениям едва уловимым, таким как покачивание бедер. Два часа спустя она, вся раскрасневшаяся, вышла на прохладный вечерний воздух.

По какой-то причине – она и сама не взялась бы ее разъяснять – Соня пребывала в преотличнейшем настроении. Все ее существо наполнила музыка. Эмоции били через край – никак иначе ей свое состояние было не передать, – и она без раздумий записалась на курс. С каждой неделей танцы приводили ее во все больший восторг. Бывало, ей с трудом удавалось сдержать свой энтузиазм. Оживленный настрой не покидал ее еще около часа после конца урока. Было в танцах какое-то волшебство. Всего несколько минут под его действием могли погрузить ее в состояние, близкое к исступлению.

Вторничные вечера в компании Хуана Карлоса, коренастого кубинца в начищенных до блеска остроносых танцевальных ботинках, нравились ей абсолютно всем. Ее привлекали и ритм, и запал, и то, как музыка навевает мысли о солнце и теплых краях.

Когда было нужно, Хуан Карлос показывал сложные фигуры в паре со своей дюймовочкой-женой, Марисой. Во время демонстрации с дюжину учеников смотрели на них в молчаливом и восторженном благоговении. Мастерство и легкость, с которой двигались преподаватели, напоминали этой маленькой пестрой группке, зачем они каждую неделю сюда приходят. По правде говоря, женщины по большей части тренировались с женщинами. Из двух единственных мужчин в группе тот, который постарше, Чарльз, явно в молодости отменно танцевал. Даже сейчас, на излете шестого десятка, движения его были точны и легки, и партнершу он вел уверенно, не сбиваясь с ритма. Он никогда не терялся, всегда выполнял все указания. Всякий раз, когда Соня вставала с ним в пару, она знала, что партнер вспоминает о своей жене, которая, как стало понятно из краткого разговора, умерла тремя годами ранее. Чарльз был смелым, жизнерадостным и очень милым.

Второму мужчине было за сорок. Полноватый и недавно разведенный, он занялся танцами в надежде на знакомства с дамами. Несмотря на то что их на занятиях было подавляющее большинство, он уже потихоньку разочаровывался в этом курсе, поскольку женщины не проявляли к нему ни малейшего интереса. Каждую неделю он приглашал очередную из них пропустить по бокалу вина, но одна за другой все они ему отказывали. Вероятно, все дело было в том, что он отчаянно потел, причем даже во время медленных танцев. Женщины куда охотнее танцевали друг с другом, чем прижимались к этому крупному и упревшему воплощению самого отчаяния.

За несколько последующих недель Соня поняла, что вторник стал для нее самым любимым днем недели, а занятия танцами – обязательным пунктом в ее ежедневнике. То, что поначалу было просто развлечением, превратилось в предмет настоящей страсти. В багажнике ее машины валялись компакт-диски с сальсой, в ритме которой она, сидя за рулем, мысленно пританцовывала по пути на работу. Каждую неделю она возвращалась с урока в радостном возбуждении, раскрасневшаяся и разгоряченная. В тех редких случаях, когда Джеймс оказывался дома раньше нее, он встречал Соню снисходительными репликами, спуская ее с небес на землю.

– Хорошо поплясала? – справлялся супруг, поднимая глаза от таблоида. – Как там другие девочки в балетных пачках?

В интонациях Джеймса, хоть он и делал вид, что подтрунивает, сквозил неприкрытый сарказм. Соня старалась сохранять хладнокровие, но все равно чувствовала себя обязанной оправдаться.

– Это очень похоже на занятия степ-аэробикой. Может, помнишь? Пару лет назад я постоянно на них ходила.

– Хм-м… что-то смутно припоминаю, – доносился голос из-за газеты. – Только ума не приложу, зачем ходить туда каждую неделю.

Она как-то коснулась своего нового увлечения в разговоре со своей старой школьной подругой Мэгги. Девчонками они семь лет ходили в одну и ту же среднюю школу, где были неразлучны. Прошло два десятка лет, но Соня и Мэгги все еще довольно близко дружили и несколько раз в год по вечерам встречались в винном баре, чтобы пообщаться. Мэгги пришла в восторг от занятий Сони танцами. А можно ей тоже прийти? Соня не против взять ее с собой? А Соне это было только в радость. Так будет даже веселее.

Их дружба завязалась, когда им было по одиннадцать, и с тех пор не прерывалась. Начальной точкой соприкосновения послужило простое обстоятельство: обе они поступили в среднюю школу Чизлхерста, где носили одинаковые темно-синие пиджаки, натиравшие им шею, и плотные фланелевые юбки, шуршавшие на коленях. Поскольку фамилии девочек в классном журнале стояли по соседству[7], в первый же день занятий они оказались за одной, четвертой, партой: бледная малышка Соня Хейнс и высокая болтушка Маргарет Джонс.

Начиная с того дня подруги не уставали восторженно отмечать, насколько они разные. Соня завидовала тому, что Мэгги совершенно не переживает по поводу учебы, а та восхищалась умением подруги вести подробные записи и делать аккуратные пометки в школьных текстах. Мэгги считала цветной телевизор Сони самой потрясающей вещью на свете, а Соня, не раздумывая, обменяла бы его на туфли на платформе, которые ее подруге носить разрешалось. Соня хотела иметь таких родителей, какие были у Мэгги: они отличались широкими взглядами и разрешали ей гулять до полуночи, в то время как Мэгги знала, что приходила бы домой пораньше, если бы у растопленного камина ее ждала свернувшаяся клубком собака. Все, что имелось у одной, было предметом желаний другой.

Жизни их были разными до крайности: у Сони, единственного ребенка в семье, мать ко времени знакомства девочек уже не вставала с инвалидной коляски, и в их опрятном домике, имевшем общую стену с соседями, царила подавленная атмосфера. Мэгги, в свою очередь, была одной из пяти детей в семье и жила в развалюхе вместе с ними и беспечными родителями, которых, похоже, никогда не волновало, дома ли их дочь.

Они ходили в школу для девочек, где их силы тратились не только и не столько на учебу. Более всего подруг занимали распри, дискотеки и мальчики, а откровенные, доверительные разговоры только подпитывали их дружбу. Когда мать Сони вcе-таки проиграла битву с рассеянным склерозом, который годами подтачивал ее организм, именно Мэгги подставила плечо, на котором плакала Соня. Мэгги практически переехала к подруге, за что и Соня, и ее отец были ей благодарны. Она немного развеяла жуткое уныние, рожденное их скорбью. Это случилось через пять лет после знакомства девочек. На следующий год трудное испытание выпало уже на долю Мэгги. Та забеременела. Ее родители тяжело восприняли это известие, и Мэгги снова пришлось переехать на несколько недель к Соне, чтобы дать им время с ним свыкнуться.

Несмотря на тесную дружбу, после школы их пути разошлись. Мэгги скоро родила – для всех имя отца так и осталось секретом, и для Мэгги, видимо, тоже – и со временем начала подрабатывать преподаванием гончарного ремесла в паре колледжей и на вечерних курсах. Сейчас ее дочери Кэнди было уже семнадцать, и она только что поступила в школу искусств. При мягком освещении эти мать с дочкой, предпочитавшие крупные серьги-кольца и богемный стиль в одежде, легко могли сойти за сестер. Рассмотрев Мэгги при ярком свете, некоторые задавались вопросом, почему женщина ее лет одевается в магазинах для подростков. Хотя ее длинные темные кудри были неотличимы от дочкиных, годы курения изрезали загорелое лицо Мэгги морщинками, выдававшими истинный возраст. Жили они вместе, на границе Клэпема и Брикстона, неподалеку от скопления магазинчиков с бросовыми ценами и лучших индийских ресторанов с вегетарианской кухней, какие можно было найти за пределами Дели.

Образ жизни Сони, ее карьера в бизнесе, дом с дорогущей мягкой мебелью и Джеймс в придачу – все это было чуждо Мэгги, которая никогда не скрывала своего неприязненного отношения к браку подруги с этим «напыщенным индюком».

Может, каждая из них и пошла по жизни своей дорогой, но людьми они остались в самом буквальном смысле слова близкими: обе жили на южном берегу Темзы, всего в нескольких километрах друг от друга. В течение почти двадцати лет они прилежно поздравляли одна другую с днем рождения и укрепляли дружбу долгими посиделками за бутылкой-другой вина, делясь мельчайшими подробностями своей жизни до тех пор, пока заведение не закрывалось и подруги не расходились, чтобы в следующий раз встретиться через несколько недель, а иногда и месяцев.

Первую половину своего вводного занятия по сальсе в Клэпеме Мэгги просидела в зрителях. Все это время она притоптывала, отбивая ритм, мягко покачивала бедрами и ни на секунду не отрывала глаз от ног преподавателей, пока те показывали новую последовательность шагов. В тот вечер музыка у Хуана Карлоса играла так громко, что было ощущение, будто от ее настойчивого ритма даже половицы ходуном заходили. После пятиминутного перерыва, когда все смогли выпить воды из прихваченных из дома бутылок, а Соня представила классу свою закадычную подругу, Мэгги была готова испытать свои силы. Некоторые из постоянных учеников насторожились: им не верилось, что, не посетив ни одного занятия, можно объявиться в середине курса и ожидать, что покажешь уровень не хуже, чем у остальных; они опасались, что из-за нее всей группе теперь придется сбавить темп.

Преподаватель-кубинец взял Мэгги за руку и повел ее в танце так, чтобы их хорошо было видно в зеркале. Смотрели все, некоторые с надеждой, что она собьется. Мэгги, может, и морщила лоб от напряжения, но повторила каждое движение и каждый полуповорот, который они отрабатывали тем вечером, не сделав ни одного неверного шага. Когда танец закончился, раздались жидкие аплодисменты.

Соня была впечатлена. Ей потребовались недели, чтобы выучить все то, что Мэгги освоила за полчаса.

– Как у тебя это вышло? – полюбопытствовала она за бокалом риохи[8]: после занятия подруги решили заглянуть в винный бар.

Мэгги призналась, что несколько лет назад она ездила в Испанию, где и познакомилась с сальсой, и до сих пор помнит основные движения.

– Это как езда на велосипеде, – небрежно заметила она, – раз научился – уже не забудешь.

За несколько занятий в своем рвении она превзошла даже Соню. Ведя жизнь, довольно свободную от обязательств, Мэгги начала посещать клуб любителей сальсы, где в темноте зала танцевала среди сотен других до пяти утра.

Через несколько недель Мэгги исполнялось тридцать пять.

– Мы отправляемся в Испанию! Будем танцевать! – объявила она.

– Звучит здорово, – одобрила Соня. – С Кэнди поедешь?

– Нет, с тобой. Билеты уже купила. В Гранаду, туда и обратно. Обошлись по сорок фунтов. Дело сделано. А еще записала нас там на уроки танцев.

Соня живо представила себе, как будет протестовать Джеймс, но о том, чтобы отказать Мэгги, и речи идти не могло. Уж она-то знала, как нетерпима подруга к проявлениям малодушия. Мэгги – натура вольная, ей никогда не понять, как можно пожертвовать свободой приходить и уходить, когда захочешь. Но прежде всего Соне самой не хотелось отказываться. Танцы как будто стали для нее движущей силой, и она не могла больше без них, без ощущения свободы, которое они ей дарили.

– Потрясающе! – воскликнула она. – Когда едем?

До поездки оставалось три недели, Мэгги специально подгадала ее к своему дню рождения.

Как и ожидалось, Джеймс отнесся ко всей их затее с прохладцей. Он и так не одобрял пробудившийся интерес своей супруги к танцам, поэтому новость о поездке подруг в Гранаду встретил явным неприятием.

– Девичник задумали, – с пренебрежением заметил он. – Не староваты ли вы для таких развлечений?

– Просто свадьбы в жизни Мэгги так и не случилось, вот, наверное, она и решила себе на круглую дату праздник устроить.

– Мэгги… – процедил Джеймс. Своего презрительного отношения к подруге жены он, как обычно, не скрывал. – Что ж она замуж-то так и не вышла? Как все нормальные женщины?

Он понимал отношения Сони с ее университетскими приятельницами, коллегами и соседями по улице, но вот с Мэгги дело обстояло иначе. Мало того что ее с его женой связывало общее школьное прошлое, давнее и туманное, Мэгги еще и не вписывалась в привычные ему рамки, и оттого он никак не мог взять себе в толк, почему Соня с ней общается.

Вдалеке от мужа, под сочувственным взглядом Девы Марии с дешевой репродукции в столовой гостиницы «Санта-Ана» Соня вдруг поняла: ей все равно, что думает Джеймс о ее чуждой условностям подруге.

В дверях появилась заспанная Мэгги:

– Привет! Прости, что так долго. Кофе выпить успею?

– Нет, если мы не хотим опоздать к началу занятия. Нам уже пора, – наставительно проговорила Соня, желая на корню пресечь любые возражения Мэгги. Днем Соня чувствовала себя главной, но знала, что вечером они с Мэгги поменяются ролями.

Они вышли на улицу и оторопели: воздух оказался студеным. Людей было мало: горстка пенсионеров выгуливала на поводке собачонок, большая часть горожан скрывалась в мелких заведениях. Почти все витрины были еще закрыты рольставнями; признаки жизни подавали только булочные и кафе, распространяя вокруг соблазнительный аромат сладкой выпечки и чуррос[9]. Во многих из них уже стояла густая дымка из паров кофемашин и сигаретного чада. Где-то через час город стряхнет с себя остатки сна, а пока его узкие улочки были в почти полном распоряжении таких ранних пташек, как Соня и Мэгги.

Соня не отрывала глаз от карты: следуя ее указаниям, она вела их вихляющими улочками и проулками в нужном направлении. На каждом шагу им встречались керамические таблички с выведенными синим надписями, названия улиц – Эскуэлас, Мирасоль, Хардинес – ласкали слух, приближая подруг к цели. Шлепая по лужам, они пересекли площадь, недавно вымытую из шланга. Позади остался дивный цветочный киоск, расположившийся между двумя кафе; полураскрывшиеся бутоны, крупные и душистые, словно светились изнутри. Гладкие мраморные плиты пружинили под ногами, и пятнадцать минут прогулки показались пятью.

– Пришли, – торжественно провозгласила Соня, складывая карту и убирая ее в карман. – Ла Сапата. Мы на месте.

Здание выглядело жалко. Стены фасада были покрыты плотным многолетним слоем афишек. Налепленные друг на друга поверх кирпичной кладки, они рекламировали вечера фламенко, танго, румбы и сальсы, проходящие по всему городу. Складывалось ощущение, что все телефонные будки, фонарные столбы и автобусные остановки в городе используются по одному и тому же назначению – для извещения прохожих о ближайших эспектакулос, причем представление еще не состоялось, а его афишу уже заклеивали другой. Коллаж выходил несколько сумбурным, зато наглядно отражал дух города, который не мог существовать без танцев и музыки.

Внутри здание выглядело столь же неряшливо, как и снаружи. В Ла Сапата не было ничего помпезного. Здесь не давали представлений, а упражнялись и репетировали.

Из узкого вестибюля вело четыре двери. Две были открыты, две – затворены. Из-за одной из запертых доносился громовой топот. Стадо быков, несущееся по улице, и то не подняло бы столько шума. Внезапно топот прекратился, и зазвучали ритмичные хлопки, похожие на стук капель дождя после грозы.

Мимо подруг торопливо прошла какая-то женщина, с уверенным видом направившись вглубь темного коридора. Процокали по каменному полу стальные набойки на каблуках и мысках туфель, открылась и тут же закрылась, отсекая громкую музыку, дверь.

Подруги не знали испанского и слегка растерялись. Они немного подождали, разглядывая заключенные в рамочки афиши представлений, состоявшихся десятки лет назад. Наконец Мэгги обратилась к худой, точно обтянутый кожей скелет, усталого вида женщине лет пятидесяти, которая, похоже, заправляла там всем из своей темной каморки в вестибюле.

– Сальса? – с надеждой спросила Мэгги.

Небрежным кивком женщина дала понять, что они привлекли ее внимание.

– Фелипе и Корасон – айи[10], – выразительно указала она на одну из открытых дверей.

В танцевальном классе они оказались первыми. Подруги сложили свои вещи в углу и переобулись.

– Интересно, большая будет группа? – размышляла Мэгги, застегивая пряжки. Вопрос был риторическим.

Одну стену зала занимало зеркало, вдоль другой тянулся деревянный брус. Безликое помещение. Высокие окна, смотревшие на узкую улочку. Даже не будь их стекла такими мутными от грязи, солнечного света в комнате все равно было бы маловато. От темного деревянного пола, гладкого от многолетнего износа, исходил резкий запах полироли.

Соне нравился слегка отдававший затхлостью дух старого и часто используемого помещения, которым веяло от стен комнаты; и то, как трещины между половиц забились пылью, грязью и воском. Она обратила внимание на скопившиеся между секциями древних радиаторов пушистые залежи, заметила серебряные нити паутины, колышущиеся под потолком. Каждый слой пыли знаменовал очередные десять лет истории этого места.

В класс зашло с полдюжины человек – студенты из Норвегии, в основном девушки, изучавшие в университете испановедение. Потом к ним присоединилось несколько молодых человек лет двадцати с небольшим, все местные.

– Это, должно быть, так называемые партнеры по найму, – шепотом пояснила Мэгги. – В буклете говорится, они набирают их, чтобы никто не остался без пары.

Наконец появились преподаватели. У Фелипе и Корасон были черные, как вороново крыло, волосы и подтянутые молодые тела, и только сморщенная, огрубевшая от солнца и ветра кожа выдавала их истинный возраст: им было далеко за шестьдесят. Худощавое лицо Корасон пересекали глубокие, похожие на продольные борозды морщины; их прочертило не столько время, сколько выразительная мимика и бесхитростная любовь к драматизму. Всякий раз, когда она улыбалась, смеялась или гримасничала, это оставляло след на ее лице. Оба супруга были в черном, что на фоне белых стен только подчеркивало их стройность и мгновенно приковывало к ним внимание.

Наша группа из двенадцати человек рассредоточилась по залу и выстроилась в линию лицом к преподавателям.

– Хола![11] – дружно поздоровались супруги, широко улыбаясь замершим в ожидании ученикам.

– Хола! – хором отозвался класс, точно примерные шестилетки.

Фелипе принес проигрыватель компакт-дисков, поставил его прямо на пол, нажал на кнопку воспроизведения, и пространство тут же преобразилось. Радостные трубные звуки вступления прорезали воздух. Класс непроизвольно повторял движения за Корасон. Она не сказала ни слова, и так всем было понятно, что от них требовалось. Пока ученики потихоньку разогревались – вертели запястьями и лодыжками, перекатывались с пятки на носок, вытягивали шеи, разминали плечи, вращали бедрами, – они не сводили глаз со своих преподавателей, восхищенно разглядывая их стройные и гибкие тела.

Несмотря на то что выросли они в традициях фламенко, Фелипе и Корасон давно почуяли, куда дует ветер: преподавать кубинскую сальсу было выгоднее, чем фламенко, чей напряженный драматизм привлекал куда меньше учеников. Некоторые танцовщики их возраста все еще выступали, но Фелипе и Корасон знали, что на достойную жизнь этим не заработать. Их расчет оказался верен. Они освоили сальсу и разработали собственные техники, сделав свои занятия привлекательными как для жителей Гранады, так и для иностранцев. Им нравилась сальса; более легкомысленная и требующая куда меньшего напряжения душевных сил, чем их истинная страсть, фламенко, она была точно легкий херес в сравнении с полнотелой риохой.

Поток желающих научиться танцевать сальсу уже несколько лет не ослабевал, и танцовщикам с таким многолетним опытом, какой имелся у Фелипе и Корасон, не составило большого труда стать ее настоящими знатоками. Этой паре стоило недолго понаблюдать за танцующими, и они могли воспроизвести любой танец на свете. Есть же музыканты с идеальным слухом, которые, прослушав сложную мелодию, могут тут же повторить ее нота в ноту, а потом еще раз, но уже с вариациями или в зеркальном отражении. Вот такая же способность была и у этих двоих. В один день они впервые и только единожды видят последовательность движений мужской и женской партий, а уже на следующий демонстрируют их безупречное исполнение.

Теперь началось обучение сальсе. Подбадриванием занималась в основном Корасон. Ее выкрики перекрывали не только музыку, но и резкие звуки джазовой трубы, прорывавшие ткань музыкального рисунка сальсы.

– И ун, дос, трес! [12]И ун, дос, трес! И хлоп-хлоп-хлоп! И хлоп-хлоп-хлоп! И…

И так без конца. Снова и снова, пока ритм не въестся в мозг так, что будет преследовать их даже во сне. Каждый поворот, освоенный учениками, приветствовался восторженным воодушевлением и ободрением.

– Эсо ес! Вот так!

Когда приходило время разучивать следующее движение, пробовать что-то новое, Фелипе выкрикивал: «Вале! Хорошо!», и начиналась демонстрация очередного поворота, или вуэльты.

– Эступендо![13] – восклицали преподаватели, беззастенчиво приукрашивая истинное положение дел.

Между попытками освоить очередное движение женщины меняли партнера, так что к концу первой половины урока каждая из них успевала перетанцевать со всеми «партнерами по найму». Пусть никто из них не говорил по-английски, молодые мужчины прекрасно изъяснялись на языке сальсы.

– Я в восторге, – обронила Мэгги, оказавшись рядом с Соней.

Соне подумалось, что, пожалуй, истинная суть Мэгги как раз проявляется в танце. Ей совершенно точно нравилось скользить по мужскому телу то так, то эдак, проводить рукой по затылку партнера, следуя его четким указаниям. Небрежного взмаха его руки ей было достаточно, чтобы понять, когда кружиться. Она откликалась тут же, не раздумывая. Соня наблюдала за тем, как ее подругу привлекли к демонстрации особо сложной последовательности шагов, и нашла удивительным, что Мэгги казалась настолько увлеченной танцем, в котором полностью главенствовал мужчина. Отъявленная феминистка, которая никому не желала уступать первенство, она выглядела счастливой, пока ею крутили и вертели.

Мэгги удостоилась похвалы от преподавателей, и на ее лице промелькнуло выражение, знакомое Соне еще со школы, – легкое удивление в сочетании с безмерной радостью.

Пришло время передохнуть. Появились кувшины с ледяной водой, которую разлили по пластиковым стаканчикам. В помещении стало очень душно, и все с жадностью набросились на воду. Разговоры между гостями из разных стран не клеились и сводились лишь к перебрасыванию скупыми вежливыми фразами.

Утолив жажду, подруги-англичанки направились в уборную. Соня обратила внимание на огромное число надписей и в особенности на несколько попарно расположенных инициалов, вырезанных на старом дереве. Часть насечек за прошедшие годы почти стерлась, часть была сделана недавно и все еще сохраняла оттенок человеческой плоти. Одна особо причудливая пара инициалов напомнила ей резьбу в церкви – ни дать ни взять произведение искусства. Творец был явно движим любовью. Кто бы ни решился на столь тяжелый труд – углубления были изрядные, а двери крепкие, – он задумал вырезать не легкомысленное признание в увлечении страстном, но мимолетном, а торжественное заявление о своей глубокой привязанности, истинной и непреходящей. «Х-М». Тяжелым дверям суждено сохранять это проявление любви до тех пор, пока их не снимут с петель и не пустят на дрова.

Неспешно пройдясь по знакомому уже коридору, подруги остановились у дверей танцкласса, там, где на стене теснились заключенные в рамки афиши. На одной из них были запечатлены Фелипе с Корасон. Судя по оформлению, афиша была отпечатана году так в 1975-м и приглашала посетить представление фламенко.

– Ты только глянь, Мэгги! Это же наши преподаватели!

– Господи, и то правда! Годы их не пощадили.

– Не так уж они и изменились, – вступилась за преподавателей Соня. – Все такие же подтянутые.

– Да, но эти морщинки в уголках глаз, – тогда у нее их не было, разве нет? – заметила Мэгги. – Как думаешь, они изобразят нам что-нибудь из фламенко? Покажут, как правильно топать? Пощелкают кастаньетами?

Мэгги не стала дожидаться ответа, она сразу же направилась обратно в танцкласс, где принялась объяснять преподавателям – словами и жестами, – чего от них хочет.

Соня наблюдала за ней, стоя в дверях.

Наконец Фелипе сумел подобрать нужные английские слова.

– Фламенко нельзя научить, – гортанно объяснил он. – Оно в крови, притом только в цыганской. Но можете попробовать, если хотите. Я покажу вам кое-какие движения в конце урока.

В этом объяснении явно прозвучал вызов.

Весь следующий час они повторяли движения, которые начали разучивать во время первой части занятия, а за пятнадцать минут до конца урока Фелипе хлопнул в ладоши.

– А сейчас, – объявил он, – фламенко!

Он с важным видом прошагал к проигрывателю, быстро перебрал свою подборку компакт-дисков и аккуратно извлек нужный. Корасон тем временем переобулась в углу, надев туфли с тяжелыми каблуками и стальными набойками на носках.

Ученики отошли в сторону и застыли в молчаливом ожидании. Раздались звуки хлопков и низкие удары барабана. Мелодия была мрачной: ничего похожего на беззаботную сальсу.

Корасон широкими шагами пересекла класс и встала перед учениками. Казалось, она позабыла об их присутствии. Когда вступила гитара, женщина подняла сначала одну руку, потом другую, выгнув и разведя пальцы так, что они напомнили лепестки ромашки. Больше пяти минут она топала ногами в сложной последовательности, чередуя удары то пяткой, то носком, то носком, то пяткой. Все убыстряясь, они переросли в оглушительную вибрацию, оборвавшуюся окончательным, решительным «бах!», с которым она впечатала свою крепкую туфлю в жесткий пол – и замерла. Это был не только танец, но и виртуозная демонстрация силы и невероятного технического мастерства; возраст танцовщицы удивительным образом только усиливал впечатление.

В то же мгновение, когда она остановилась, колонки извергли протяжный скорбный крик, окутавший всех присутствующих своим тревожащим шлейфом. Голос был мужским, надсадным, казалось, он передает ту же муку, которая отражалась на лице танцевавшей Корасон.

Когда ее партия подходила к завершению, вступил Фелипе. Он несколько секунд повторял движения супруги, демонстрируя зрителям, что этот танец – не импровизация в чистом виде, а тщательно отрепетированный хореографический номер. Теперь в центре внимания оказался Фелипе. Он принял эффектную позу, демонстрируя свои узкие бедра и стройную, изогнутую буквой «С» спину, и, помедлив с пару мгновений, начал вращаться, отбивая ногой серию мощных, так что подрагивал пол, ударов. Звук, с которым металл впечатывался в дерево, рикошетил от зеркальных стен. Движения Фелипе были даже чувственнее, чем у его супруги, и уж точно куда кокетливее. Складывалось ощущение, будто он заигрывает с классом: его руки оглаживали тело то вверх, то вниз, бедра покачивались из стороны в сторону. Соня не могла пошевелиться.

Словно соревнуясь с Корасон, он выполнил гораздо более сложную последовательность шагов, раз за разом каким-то чудом возвращаясь на одно и то же место; их топот заглушал музыку. Необыкновенная страстность исполнения бралась, кажется, из воздуха.

Фелипе застыл в финальной позе: глаза обращены к потолку, одна рука убрана за спину, другая лежит на груди – воплощение самой надменности. Откуда-то сзади донеслось тихое «Оле!». Это была Корасон; даже ее тронуло исполнение мужа, его полное погружение в танец. Воцарилась тишина.

Спустя пару секунд ее, разразившись восторженными аплодисментами, нарушила Мэгги. Захлопали, правда с меньшим энтузиазмом, и остальные ученики.

Фелипе расплылся в улыбке, от надменности не осталось и следа. Корасон вышла вперед и, сверкнув пожелтевшими зубами, задала группе непростой вопрос:

– Фламенко? Завтра? Хотите?

Несколько норвежек, немного смущенных столь откровенным проявлением эмоций, начали переговариваться; «партнеры по найму» между тем поглядывали на часы: не скоро ли закончится оплаченное время? Переработка в их планы не входила.

– Да, – отозвалась Мэгги. – Я хочу.

Соне было не по себе. Уж слишком разительно фламенко отличается от сальсы. От всего того, что она увидела за последние двенадцать часов. Танец – душевное переживание. Ну а беззаботная сальса являлась отличным способом спрятаться от сильных эмоций, к тому же именно ей они и приехали учиться.

Все остальные ученики уже разошлись, и Соне нужно было на воздух.

– Адьос![14] – попрощалась Корасон, собиравшая свою сумку. – Аста луэго![15]

Глава 4

Наступил час пополудни. Танцевальная студия располагалась в районе не сказать чтобы фешенебельном, и непримечательный переулок, где оказались подруги, мало чем мог похвастать, разве что складом автозапчастей да мастерской по изготовлению ключей. Дойдя до конца тенистой улочки и свернув на главную дорогу, они разом попали в совершенно иную атмосферу: глаза ослепило ярким солнцем, а по ушам ударила безумная какофония автомобильных гудков – время было обеденное, и на улице образовалась мертвая пробка.

Бары и кафе были сейчас под завязку забиты строителями, студентами и прочим народом, живущим слишком далеко от города, чтобы проводить сиесту дома. Все другие заведения: овощные лавки, магазинчики канцелярских принадлежностей и целая россыпь парикмахерских – после нескольких часов работы снова были наглухо закрыты, как и утром, когда мимо них проходили Соня с Мэгги. Теперь металлические роллеты поднимутся не раньше начала пятого.

– Давай зайдем сюда, – предложила Мэгги, сделав вторую попытку найти место, чтобы перекусить.

В «Ла Кастилье» стояли длинная барная стойка из нержавеющей стали и несколько столиков, расположенных вдоль противоположной стены. Заняты были все, кроме одного. Две подруги-англичанки быстро зашли внутрь.

Витавшие здесь насыщенные запахи, смешиваясь, создавали характерный для испанских кафе букет: пиво, хамон, лежалый пепел, кисловатый душок козьего сыра, едва заметный – анчоусов и перебивающий их все аромат крепкого свежесмолотого кофе. Вдоль бара рядком сидели работяги в одинаковых синих комбинезонах, безразличные ко всему, кроме стоявших перед ними тарелок. Все, чего они сейчас хотели, – набить животы. Слаженным движением, почти как один, мужчины отложили вилки и неловкими руками потянулись к карманам за крепким табаком; когда закурили, над их головами расползлось похожее на ядерный гриб облако дыма. Владелец заведения тем временем выставил на стойку шеренгу чашек с кафе соло. Для всех участников действа это был ежедневный ритуал.

Лишь сейчас хозяин бара перевел свое внимание на новых посетительниц.

– Сеньоры, – произнес он, подходя к их столику.

Сориентировавшись по меню, висевшему на доске за стойкой, подруги заказали громадные хрустящие бокадильос[16] с сардинами. Соня наблюдала за тем, как хозяин бара готовит их заказ. Одной рукой он ловко орудовал ножом, в другой сжимал сигарету. Действуя под ее восхищенным взглядом как заправский жонглер, он зачерпнул из миски давленые помидоры и выложил их, приминая, на куски хлеба, потом выудил сардины из жестяной бадьи, не забывая при этом то и дело затягиваться своей «Короной». Пусть процесс готовки и выглядел немного нетрадиционно, конечный результат только порадовал.

– Что думаешь об уроке? – поинтересовалась Соня, уминая свой бутерброд.

– Преподаватели просто замечательные, – ответила Мэгги. – Мне очень понравились.

– Так и заражают своим жизнелюбием, согласна? – добавила Соня.

Ей пришлось повысить голос, потому что из «однорукого бандита», стоявшего рядом с их столиком, со звоном посыпались монеты. Они слушали нескончаемое треньканье игрового автомата с той самой секунды, как только зашли в бар, и сейчас один из посетителей кафе радостно ссыпал себе в карман пригоршню монет. На выход он направился, что-то насвистывая.

Подруги ели жадно. На их глазах ушли работяги, оставив после себя густое облако дыма и десятки крошечных смятых салфеток на полу, небрежно припорошивших его бумажными снежинками.

– Как думаешь, что бы обо всем этом сказал Джеймс? – спросила Мэгги.

– О чем? О баре? – уточнила Соня. – Слишком грязно. Слишком простецко.

– Я танцы имела в виду.

– Сама знаешь что. Что все это потакание собственным прихотям и полная ерунда, – ответила Соня.

– Не представляю, как ты его вообще терпишь!

Мэгги никогда не ходила вокруг да около. Открытая неприязнь подруги к Джеймсу чуть не вынудила Соню встать на его защиту, но сегодня ей совсем не хотелось думать о муже, и она быстро перевела тему разговора:

– А вот мой отец, наоборот, обожал танцевать. Я только пару недель как узнала.

– Правда? А я не помню, чтобы он занимался танцами, когда мы были детьми.

– Так к тому времени он уже их забросил, из-за маминой болезни.

– Ах, ну да, конечно, – немного смутилась Мэгги. – Я и забыла.

– Когда я была у него в последний раз, – продолжила Соня, – он так обрадовался, что я начала ходить на уроки сальсы, что меня почти перестало задевать скептичное отношение Джеймса.

Обычно Соня навещала своего пожилого уже отца в те дни, которые Джеймс посвящал гольфу. Такой расклад казался удачным, так как общих тем у двух этих мужчин почти не было. В отличие от родителей Джеймса, визит к которым предполагал трехчасовую поездку за пределы Лондона, зеленые резиновые сапоги, а иногда и вечерний наряд в дорожной сумке и обязательную ночевку, отец Сони жил в Кройдоне – столичном пригороде, расположенном в каком-то получасе езды.

Соню всегда жгло чувство вины, когда она нажимала на дверной звонок у входа, один из двадцати имевшихся у его безликого дома постройки пятидесятых годов. Ей казалось, что с каждым разом времени между тем, как сработает зуммер и откроется входная дверь, впускавшая гостей в голый бледно-зеленый коридор общего пользования, проходит все больше. Затем ей предстоял подъем по пропахшей хлоркой лестнице на третий этаж, где в дверях квартиры уже стоял Джек Хейнс, готовый ко встрече со своей единственной дочерью.

Соне вспомнилась последняя поездка и то, как круглое лицо ее семидесятивосьмилетнего отца сморщилось в улыбке, едва он ее увидел. Она обняла его грузное тело и поцеловала в усыпанную старческими пятнами макушку – осторожно, так чтобы не задеть редкие, тщательно зачесанные назад серебристые пряди.

– Соня! – тепло поприветствовал он ее. – Как замечательно, что ты приехала.

– Привет, пап, – сказала она и обняла его покрепче.

На низком столике в гостиной уже были выставлены поднос с чашками и блюдцами, кувшин с молоком и тарелочка с печеньем к чаю. Джек настоял, чтобы Соня присела, а сам пошел на кухню за заварочным чайником, который громко позвякивал, пока он нес его в комнату и опускал на столик. Из носика прямо на ковер выплеснулась блеклая жидкость, но она знала, что помощь лучше не предлагать. Подобные ритуалы сохраняли пожилому уже мужчине чувство собственного достоинства.

Пока отец наливал обжигающе горячий напиток, держа над чашкой ситечко, Соня начала свои обычные расспросы:

– Ну и как…

Тут она запнулась, потому что совсем рядом, буквально в нескольких футах от задней стены, прогромыхал железнодорожный состав. Вибрация была такой силы, что горшочек с кактусом, стоявший на подоконнике, грохнулся на пол.

– Вот же беда! – посетовал Джек, с трудом поднимаясь на ноги. – Точно тебе говорю, эти поезда ходят все чаще и чаще.

Когда были принесены щетка с совком, а композиция из рассыпавшегося гравия, сухой земли и кактуса со всеми его длинными отростками была терпеливо собрана и засунута обратно в пластмассовый горшочек, разговор продолжился. Темы обсуждались обычные: чем Джек занимался последние пару недель, что доктор сказал о его артрите, долго ли ему еще ждать замены тазобедренного сустава, как понравилась недавняя поездка в Хэмптон-Корт вместе с другими посетителями дневного центра досуга, как сходил на похороны старого армейского приятеля. Последнее стало как будто бы главным событием месяца: поминки, которые устраивались в сельских клубах по всей стране, предоставляли долгожданную возможность тем, кто еще не умер, встретиться и, попивая вкусный чай, часами предаваться воспоминаниям.

Соня разглядывала отца, пока слушала его веселые истории. Он сидел в своем кресле, где все легко регулировалось при помощи электропривода, – ее с Джеймсом подарке на семидесятипятилетие – и, казалось, чувствовал себя удобно, однако выглядел все равно как-то неприкаянно, не вписывался он в эту обстановку, безликую, как вокзальный зал ожидания. Ощущение временности исходило от всего, кроме совершенно неуместной здесь мебели Эдвардианской эпохи, с которой он отказался расставаться, когда переезжал сюда. Объемистые монстры темно-красного дерева служили для него той ниточкой, что связывала его со старым домом, где они жили с Сониной матерью, и пусть мебель эта была ужасно непрактичной – сервант занял всю гостиную, а широченный комод закрывал половину окна в его и без того сумрачной спальне, – он бы никогда с ней не расстался, как и с целой плантацией паучника, которым были заставлены все ее пыльные поверхности.

Когда отец закончил свой рассказ о главных событиях последних нескольких недель, пришла очередь Сони. Ей это всегда тяжело давалось. Интриги в сфере связей с общественностью – тема для человека, всю жизнь трудившегося учителем, маловразумительная, поэтому разговоры о своей работе она сводила к минимуму и, как правило, представляла все так, будто трудится в рекламе, – этот мир непосвященному понять легче. Ее личная жизнь была для него столь же чужда. В свой последний визит она рассказала ему о том, что начала ходить на уроки танцев, и его восторг по этому поводу оказался для нее полнейшей неожиданностью.

– Какими именно танцами ты занялась? Кто преподаватели? В каких туфлях танцуешь? – засыпал он ее вопросами.

Соня не стала скрывать свое удивление осведомленностью отца.

– Мы с твоей матерью часто ходили на танцы, когда встречались, и после женитьбы тоже, – объяснил он. – В пятидесятых все танцевали! Вроде как праздновали окончание войны.

– И часто ходили?

– Ну, раза два в неделю точно. Всегда по субботам и еще раз или два на неделе.

Он улыбнулся дочери. Джек любил, когда она приходила в гости, понимал, как непросто ей выкраивать время на эти поездки в своем плотном графике. Вот только он всегда старательно избегал разговоров о прошлом. Считал, что детям скучно слушать родителей, когда те предаются давним воспоминаниям, и сам всегда на этот счет осторожничал.

– Но говорят же, что самое ценное в жизни за деньги не купишь, ведь так? – улыбнулся он в надежде, что, даже имея прекрасный дом и дорогую машину, его дочь все-таки помнит об этом.

Соня кивнула:

– Мне просто не верится, что я никогда об этом не слышала.

– Наверное, потому, что, когда ты родилась, танцы мы потихоньку забросили.

Хотя мать умерла, когда ей было шестнадцать, Соню поразило, что она совсем ничего не знала об этой стороне их жизни. Как и большинство детей, она особо не задумывалась над тем, чем занимались родители до ее появления на свет, и любопытство ее не так чтобы мучило.

– А ты разве не помнишь, что и сама занималась танцами, когда была маленькой? – спросил он. – Ходила на уроки каждую субботу после полудня. Гляди!

Джек порылся в комоде и нашел несколько снимков. Сверху лежала фотография Сони: бледная и смущенная, она стояла у камина в доме своего детства, облаченная в белую, отороченную лентами балетную пачку. Но Соню скорее интересовали другие фотографии, те, на которых ее родители были запечатлены на разных танцевальных мероприятиях. На одном из снимков они вместе: ее отец – он выглядит почти так же, как и сейчас, хотя выцветшие волосы на его макушке еще не поредели, и мать – изящная, с прямой спиной и гладко зачесанными черными волосами, собранными в тугой пучок, – держат в руках кубок. На обороте фотографии надпись карандашом: «1953. Танго. Первое место». Были и другие снимки, в основном с конкурсов.

– Это и правда мама? – спросила Соня, зажав в каждой руке по фотографии.

Она помнила мать хрупкой, едва встающей с постели, с седыми волосами. А на снимках видела сильную, полную жизни женщину и, что оказалось для Сони самым поразительным, стоящую прямо. Тяжело было принять новый образ матери взамен того, с которым она прожила столько лет.

– В те времена мы танцевали как полагается, – заверил дочь Джек. – Выучили шаги и танцевали вместе, а не так, как сейчас принято.

Снимки всколыхнули его душу, и он молча рассматривал свое изображение, вспоминая, что они с Мэри не всегда танцевали согласно канону. Неоспоримое правило танца: «Ведет мужчина», но в их случае оно соблюдалось не всегда. Будь то танго, румба или пасодобль, Джек догадывался, чего хочет Мэри, по едва уловимым с ее стороны движениям, своеобразному языку – ей стоило лишь легонько сжать его руку. На самом деле в их паре вела она. Да и как могло быть иначе, раз уж она начала танцевать, едва научившись ходить, и продолжала до тех пор, пока ноги не начали ей изменять.

Джек обнаружил еще один конверт, набитый фотографиями. На каждой они были запечатлены вдвоем с женой, замершими в принужденных позах, а на обороте стояли дата и название танца, за исполнение которого им достался приз.

– А что стало со всеми этими прекрасными платьями? – не удержалась от вопроса Соня.

– Боюсь, она сдала их в комиссионный магазин на благотворительность, когда не смогла больше танцевать, – ответил Джек. – Ей было невыносимо хранить их у себя.

Хотя Соня немало удивилась, узнав о столь важной странице из жизни отца, такой, о которой даже не догадывалась, она без лишних вопросов поняла, почему ее родители забросили танцы и никогда потом об этом не говорили. Когда Мэри носила Соню, у нее начал развиваться рассеянный склероз, и вскорости она оказалась прикованной к инвалидному креслу.

Соне хотелось задержаться у отца до вечера и еще его порасспрашивать, но она почувствовала, что вопросов, похоже, и так было слишком много. Джек уже сложил фотографии обратно в конверт.

Осталось убрать последний снимок. Он все еще лежал на кофейном столике лицом вниз, и Соня перевернула его, прежде чем протянуть отцу. Группка детишек в шерстяных кофтах ручной вязки. Двое сидят на перевернутой бочке, двое других стоят, привалившись к ней. На лицах натянутые улыбки. Столики на заднем плане наводят на мысль о том, что снимали рядом с кафе, булыжники под ногами – что кафе это расположено где-то в континентальной Европе.

– Что это за дети? – спросила Соня.

– Родственники со стороны твоей матери, – ответил отец скупо.

Соне было уже пора. Они с отцом обнялись.

– Пока, милая, рад был с тобой повидаться, – улыбнулся он. – Желаю повеселиться на танцах!

Пока Соня добиралась домой в тот день, в воображении молодой женщины теснились картинки из прошлого: как ее родители скользили по танцполу. Пожалуй, сегодняшнее открытие проливает свет на то, почему она не может представить свою жизнь без уроков танцев.

Несколько минут Соня хранила молчание: она неспешно пережевывала свой обед в кафе Гранады, капая на стол вокруг себя помидорной мякотью и роняя крошки. Она подняла глаза, и взгляд ее зацепился за серию дешевых, написанных маслом картин, изображавших женщин в длинных платьях с огромными воланами и оборками, – растиражированный образ Испании, клише, но каждый ресторан и кафе города прилежно его поддерживал.

– Ты серьезно хочешь учиться у них фламенко?

– Ну да.

– А тебе не показалось, что танец этот уж больно непростой?

– Меня интересуют только самые основы, – с уверенностью заявила Мэгги.

– Что бы это ни значило, – отозвалась Соня.

Ей казалось, что во фламенко не может быть ничего основного или второстепенного, это отдельный мир, и Соню немного задевало, что Мэгги не поняла этого.

– Да чего ты так взъелась-то? – раздраженно спросила Мэгги.

– Ничего я не взъелась, – ответила Соня. – Просто мне кажется, ты все равно что наши соотечественники, которые приезжают сюда по дешевой турпутевке и интересуются, где здесь можно поучиться на тореадора. Непохоже, чтобы все было вот так просто.

– Ну и ладно. Ты, может, и не хочешь заниматься фламенко, но меня ведь это не остановит?

Подруги редко настолько расходились во мнениях, и стоило такому случиться, это становилось неожиданностью для обеих. Соня не могла объяснить себе, почему ее так раздражало отношение Мэгги и ее самонадеянная уверенность в своей способности проникнуть в верхний слой этой чужой для нее культуры, однако чувствовала скрытое за таким отношением неуважение.

Они доедали свой обед в тишине, и Мэгги наконец не выдержала.

– Может, по кофе? – предложила она, желая разрядить обстановку.

– Кон лече[17], – улыбнулась Соня.

Подруги не могли дуться друг на друга подолгу.

Когда яркий послеполуденный свет начал сменяться мягким охристым сиянием, Соня и Мэгги вернулись к себе в гостиницу. Улицы словно вымерли; пробки исчезли без следа, магазины оставались наглухо закрытыми. Женщины тоже решили последовать заведенному в Испании распорядку дня: устроить себе сиесту и поспать пару часов. Прошлой ночью Соня едва сомкнула глаза и сейчас чувствовала себя разбитой.

Хотя занавески едва ли защищали комнату от солнца, ничто не могло помешать Соне провалиться в глубокий сон. Обычно гудки автомобилей, вой полицейских сирен или хлопанье дверей в коридоре легко могли ее разбудить, но на сей раз ее блаженное забытье продлилось несколько часов.

Когда подруги проснулись, наступили сумерки и солнечные лучи больше не заливали комнату. В этом и заключается главный недостаток сиесты: приходится вылезать из постели как раз тогда, когда меркнущий свет говорит твоему сознанию и телу, что пора укладываться спать.

Теперь глаз не разлепить было уже Соне, Мэгги же бодро спрыгнула со своей кровати.

– Соня, поднимайся, пора выходить!

– Выходить? Куда?

Полусонная, с осоловелым взглядом и спутанными мыслями, она растерянно балансировала на грани сна, не в состоянии сообразить, где сейчас находится.

– Разве мы сюда не за этим приехали? Не за танцами?

– Танцевать? Хм-м-м…

С недосыпа собственное тело казалось ей неподъемным. В висках стучало. Она слышала, как плещется в душе Мэгги, напевает что-то, насвистывает, мурлычет; довольство жизнью, которое она щедро излучала, казалось, ощущается сквозь стену. А вот самой Соне при мысли о вечерних танцах становилось дурно.

Из ванной появилась Мэгги: одно полотенце она закрутила на голове на манер высокого тюрбана, другое туго обернула вокруг себя; их белизна только подчеркнула смуглость ее обнаженных плеч и неприкрытого участка груди. Соня наблюдала за подругой. Было в ней все-таки что-то вальяжное, даже величественное. Мэгги продолжала мурлыкать себе под нос, пока надевала джинсы и белую блузку с оборками, затягивала на талии широкий кожаный ремень. Горячий душ и несколько часов, проведенных тем днем на солнце, придали ее лицу мягкое сияние. Женщина казалась погруженной в свои мысли и будто бы забыла о Сонином присутствии.

– Мэгги?

Та обернулась и присела на край кровати, вертя в руках пару серег-колец.

– Что? – отозвалась она, склонив голову набок.

– Ты не обидишься, если я не составлю тебе компанию сегодня вечером?

– Нет, конечно. Хотя немного жаль, если честно. Мы ведь сюда приехали за танцами…

– Да я знаю. Просто чувствую себя выжатой как лимон. Завтра обязательно пойду. Обещаю.

Мэгги продолжила собираться: побрызгалась духами, подвела черным глаза, подчеркнула свои длинные ресницы, нанеся на них несколько слоев туши.

– Уверена, что с тобой одной ничего не случится? – обеспокоенно уточнила Соня.

– Ну а что со мной может случиться такого уж страшного? – рассмеялась Мэгги. – Я здесь выше всех на голову. Если что, всегда смогу убежать.

Соня знала, что Мэгги не шутит: она мало кому по зубам, и за ее безопасность можно не переживать. Мэгги была самой независимой из всех Сониных знакомых.

Соня снова погрузилась в дрему. В половине десятого Мэгги была готова на выход.

– Я собираюсь перехватить что-нибудь по дороге. Точно присоединиться не хочешь?

– Нет, честно. У меня одно желание – выспаться. Увидимся утром.

Вторую ночь подряд Соня наслаждалась покоем на своей односпальной кровати. Хотя с улицы продолжали долетать кое-какие звуки, в самой комнате царило сказочное безмолвие. Ей нравилось предвкушение своего одиночества, сознание того, что никто не нарушит ее душевное умиротворение.

Все это было так не похоже на те ночи, когда она, уставшая после бесконечно долгого рабочего дня, отправлялась спать пораньше, а потом лежала в напряженном ожидании, гадая, когда Джеймс заявится домой. Раз-другой в неделю он, пошатываясь, вваливался через парадный вход часа в три или четыре ночи, и, когда захлопывал за собой дверь, ее витражные стекла сотрясались от удара. Потом он на заплетающихся ногах взбирался на второй этаж и падал, как был, полностью одетый, на кровать, выдыхая смрад вечерней неумеренности. Для нее отвратительнее всего был даже не секс – быстрый, грубый, такой, который легко можно было стереть из памяти, – случавшийся между ними изредка, когда он пребывал в таком состоянии. Ее мутило от гадкого кислого запаха его перегара. Ничто в этом мире не вызывало у нее такого омерзения, как эта вонь; Соню воротило от лежащей рядом с ней неразличимой в темноте громадной туши, сотрясающей тишину спальни своим храпом. Наутро обычно не обнаруживалось и намека на последствия его ночных возлияний. Казалось, у Джеймса имелась способность вставать в шесть часов без малейших признаков похмелья, принимать душ, облачаться в свой обычный для Сити деловой костюм и отправляться на работу с той же пунктуальностью, с какой он проделывал все эти действия в любой другой день. Как будто он не отдавал себе отчета в том, что произошедшее накануне выбивалось из общепринятого порядка вещей. Окружающие тоже ни о чем не подозревали. Со стороны они с Соней выглядели идеальной, словно сошедшей с картинки супружеской парой. Такова была их сказка для посторонних.

Сейчас, лежа в полумраке, она почувствовала, как у нее свело живот от всех этих муторных воспоминаний. Соня перекатилась на бок и вскоре щекой ощутила на подушке холодную влагу. Эта ночь должна была принести покой, дать возможность выспаться. Она не должна была стать временем самоистязаний мыслями обо всем том, что в ее жизни пошло не так. Соня то и дело проваливалась в беспокойный сон, а когда приоткрывала глаза, видела, что кровать Мэгги все пустует.

К трем часам ночи ее окончательно сморило, но тут раздался звук поворачиваемого в замочной скважине ключа.

– Не спишь? – прошептала Мэгги.

– Нет, – проворчала Соня.

Даже если бы она и спала, все равно бы проснулась от шума, с которым Мэгги ввалилась в комнату.

– У меня был просто невероятный вечер! – восторженно поделилась Мэгги, включая верхний свет и не замечая настроения подруги.

– Рада за тебя, – отозвалась Соня с плохо скрытым раздражением.

– Не злыдничай! Могла бы пойти со мной!

– Да, понятно, понятно. Не знаю даже, почему не пошла. Поспать толком все равно не удалось.

– Ты просто боишься расслабиться, – сказала Мэгги, сдергивая со своих стянутых в конский хвост волос резинку и, словно в целях наглядной демонстрации своих слов, позволяя густым волнистым локонам рассыпаться по плечам. – Мы здесь ненадолго, нельзя все время в номере сидеть. Вот почему ты все-таки не пошла?

– Могу сотни причин назвать. Для начала, я не ахти как танцую.

– Полная чушь! – заявила Мэгги. – Но даже если это и так, скоро научишься.

С этим решительным заявлением она погасила свет и, уже нагишом, упала на кровать.

Глава 5

Несмотря на то что спала она беспокойно, урывками, на следующее утро Соня поднялась рано. От духоты, царившей в комнате, у нее разболелась голова, и ей отчаянно хотелось на воздух. К тому же она проголодалась.

Их урок должен был состояться только после полудня, и, поскольку Мэгги из своего бесчувственного состояния выходить явно не спешила, Соня тихонько оделась и осторожно выскользнула из номера, оставив подруге записку.

Покинув гостиницу, она повернула направо и побрела по главной улице, тянувшейся через центр города. Женщина быстро поняла, что в Гранаде невозможно потеряться, уж больно нехитрой была ее топография. Далеко на юге высилась горная гряда, улочки в восточной части города карабкались к Альгамбре, дороги на западной стороне спускались в долину. Даже если бы она и заплутала в лабиринте узких улочек, змеившихся вокруг собора, то либо уклон под ногами, либо мелькнувшие вдали горы, либо вид этого величественного здания подсказали бы ей, куда свернуть. Такое бесцельное блуждание дарило ощущение свободы. Она могла затеряться в этих улочках и при этом ни капли не бояться, что заблудится.

Стоило Соне миновать очередную пару-тройку развилок, как она оказывалась на новой площади. На многих из них стояли монументальные, богато украшенные фонтаны, и на всех без исключения располагались кафе с горсткой посетителей в каждом. На одной просторной, обсаженной деревьями площади находилось сразу четыре магазинчика с почти одинаковым ассортиментом туристической всячины – веерами, куклами в костюмах для фламенко и пепельницами с изображением быков. На другой – рощица из дюжины стоек с открытками. Казалось, существует миллион карточек с видами Испании и все они раскупаются. Соня определилась быстро: расхожее изображение танцовщицы фламенко.

Побродив с час по улицам Гранады, Соня почувствовала, что в голове у нее прояснилось. Она оказалась теперь на площади Биб-Рамбла, радовавшей глаз в этот довольно бесцветный февральский день нарядными красками своего цветочного рынка. Часы показывали половину десятого, и, хотя в воздухе еще витало ощущение тишины и покоя, свойственных низкому туристическому сезону, людей на улицах немного прибавилось. Соня прошла мимо двух скандинавов с огромными рюкзаками, озябших и чуть смешных в своих нелепых по такой погоде шортах, и группку студентов-американцев с Восточного побережья на экскурсии, которую вел их соотечественник, чей голос заполнял собой тихую в остальном площадь. На Биб-Рамбла находилось несколько кафе на выбор, но одно из них сразу пришлось Соне по сердцу. На его столики только-только начали падать, отражаясь от крыш, первые солнечные лучи, а у входа стояла перевернутая бочка, заставленная горшками с пышной геранью, которой удалось пережить прохладную зиму. Она целенаправленно прошла к самому солнечному местечку и села. Быстро нацарапав на открытке несколько строчек отцу, Соня принялась изучать свой путеводитель. Похоже, Гранада может похвастать еще очень многим, помимо знаменитой Альгамбры и ее садов.

Казалось, пожилой официант принял ее заказ считаные секунды назад, и вот он уже вернулся с чашкой густого кафе кон лече. Ставя горячий напиток на столик, мужчина заглянул Соне через плечо. Путеводитель был открыт на странице, посвященной Федерико Гарсии Лорке, судя по книге, «величайшему из испанских поэтов». Соня как раз читала о его аресте в Гранаде в самом начале гражданской войны в Испании.

– Знаете, он останавливался по соседству.

Слова официанта оторвали Соню от внимательного изучения книги, и она подняла голову. Женщину удивило не столько то, что мужчина подсмотрел, что она читает, сколько необыкновенно серьезное выражение его красивого, испещренного морщинами лица.

– Лорка?

– Да, он обычно встречался со своими приятелями неподалеку отсюда.

Соня как-то смотрела в Национальном театре пьесу «Йерма». Пошла она, как ни странно, с Мэгги, поскольку у Джеймса в самый последний момент случился деловой ужин. Ей вспомнился вердикт подруги: «Тягостно и уныло».

Соня спросила официанта, не встречался ли он с Лоркой лично, и тот ответил, что видел поэта раз или два.

– Многие местные верят, что с ним умерла и часть города.

Заявление было сразу веским и интригующим.

Представления Сони о гражданской войне в Испании исчерпывались смутными воспоминаниями о паре книг Эрнеста Хемингуэя и Лори Ли; она знала, что оба писателя принимали в ней участие, но сверх того – почти ничего. Женщину разобрало любопытство: старик явно воспринимал утрату Лорки как личное горе.

– Что именно вы имеете в виду? – уточнила она, понимая, что от нее ждут каких-то слов.

– Когда люди поняли, что стало с Лоркой – его застрелили в спину, – все либерально настроенные испанцы уяснили, что это значит: в опасности каждый и война в Гранаде все равно что закончена.

– Простите, но я мало что знаю о вашей гражданской войне.

– И неудивительно. Многие в этой стране тоже мало о ней знают. Большинство либо забыли, либо почти ничего и не знали – так уж их воспитали.

Соня видела, что старику такой расклад был не по душе.

– А почему так произошло?

Официант, невысокий, как и многие испанцы его возраста, подался вперед и крепко схватился за спинку свободного стула, придвинутого к Сониному столу. Его темные глаза впились в красную скатерть, да так цепко, что создавалось впечатление, будто он решил в самых малейших подробностях изучить рисунок переплетения нитей. Прошло несколько минут, и Соня начала подозревать, что он, наверное, позабыл о ее вопросе. Хотя седины в волосах мужчины было немного, женщина разглядела, что кожа на его точеном лице и на руках сморщилась, словно осенний листок, и решила, что ему где-то за восемьдесят. Еще она заметила, что пальцы его левой руки были сильно скрючены. «Артрит, наверное», – подумалось ей. Ее отец тоже имел обыкновение вот так забываться, поэтому она более или менее привыкла к подобным периодам затянувшегося молчания.

– А знаете, – наконец заговорил он, – я не уверен, что смогу объяснить.

– Не переживайте, – успокоила она мужчину, заметив, что его глаза покраснели и наполнились слезами. – Это я так, из праздного любопытства поинтересовалась.

– Да как же мне не переживать, – ответил он, немного волнуясь и смотря прямо на нее.

Тут Соня осознала, что неверно поняла его слова. Во взгляде старика читалась такая ясность, что она не сомневалась – он мыслит здраво, как никогда.

Официант продолжил:

– Я переживаю, что вся эта страшная история забудется, точно как забыли Лорку и многих других.

Соня откинулась на спинку стула. Ее ошеломила страсть в голосе мужчины. Он говорил о событиях почти семидесятилетней давности так, словно они произошли не ранее чем вчера.

– Я не могу назвать какой-то одной причины, по которой развязалась война. Вначале царил жуткий сумбур. Никто не понимал толком, что происходит, и уж точно не ведал, чем все закончится и как долго продлится.

– Но что-то ведь подтолкнуло такое развитие событий? И как в них оказался замешан Лорка? Он же был поэтом, а не политиком, ведь так?

– Понимаю, вы задаете вроде бы простые вопросы. Хотел бы я дать на них простые ответы, да не могу. Годы перед гражданской войной не были совсем уж безмятежными. Какое-то время в стране происходили брожения, политическая обстановка была настолько сложной, что большинство из нас не знали даже, как к ней подступиться. Народ голодал, левое правительство, казалось, топталось на месте, и армия решила взять руководство страной на себя. Это если объяснять вкратце.

– Картина вырисовывается довольно-таки ясная.

– Это только так кажется, уверяю вас.

Соня потягивала свой кофе. В ней пробудилось любопытство, и, поскольку других посетителей у него вроде бы не наблюдалось, женщину так и подмывало порасспрашивать пожилого официанта поподробней.

Тут в кафе заявилась экскурсионная группа из двенадцати японцев, и скоро они уже с нетерпением ждали, пока у них примут заказ. Старик-официант отошел, чтобы обслужить новых гостей, и Соня наблюдала за тем, как мужчина записывает их пожелания себе в блокнот: тяжкое занятие, но его выручало терпение: японцы не владели ни испанским, ни английским; на последнем, кстати, он изъяснялся бегло, но с сильным акцентом. Теперь стало понятно, почему меню здесь так часто были проиллюстрированы кричаще-яркими снимками неаппетитно выглядевших кушаний и молочных коктейлей с пенкой; так иностранцы по крайне мере могли сделать заказ, просто ткнув пальцем в понравившееся блюдо.

Когда он вынес японцам их напитки и выпечку, у него оказалась и вторая чашка кофе для Сони; она была тронута таким к себе отношением.

Кафе стало наполняться посетителями, и Соня поняла, что то время, когда она безраздельно владела его вниманием, вышло.

– Ла куэнта, пор фавор. – Она попросила счет, почти полностью задействовав весь свой словарный запас испанского.

Хозяин кафе покачал головой:

– Не беспокойтесь.

Соня улыбнулась. Простой знак внимания, но он ее тронул. Интуиция подсказывала ей, что за ним не водилось привычки раздавать напитки направо и налево.

– Спасибо. С вами было очень интересно побеседовать. Я, пожалуй, пойду посмотрю на дом Лорки. Как мне отсюда до него добраться?

Он указал Соне на улицу и добавил, что в конце ей нужно будет повернуть направо. Десять минут, не больше, и она окажется рядом с Уэрта-де-Сан-Висенте, усадьбой в южной части города, служившей семейству Лорка летней резиденцией.

– Красивое место, – сказал он. – И там сохранилось кое-что из вещей Федерико и его семьи. Правда, немного стылое.

– Стылое?

– Сами увидите.

На этом расспросы пришлось прекратить: старик вернулся к работе и уже стоял к Соне спиной, принимая очередной заказ. Женщина поднялась, собрала свой путеводитель, сумочку и карту и стала пробираться к выходу, огибая скопившихся туристов.

Она уже начала удаляться от кафе, когда старик нагнал ее и на секунду придержал за руку. Ему не терпелось еще кое-чем поделиться.

– На кладбище тоже стоит подняться, – проговорил он. – Лорка умер не там, но на том склоне были расстреляны тысячи других.

– Тысячи? – с сомнением переспросила она.

Старик кивнул.

– Да, – уверенно подтвердил он. – Несколько тысяч.

Для города такого размера Соне эта цифра показалась огромной. Видимо, старик все-таки не совсем дружил с головой, да и отправить туристку поглядеть на муниципальное кладбище тоже было довольно странно. Она вежливо кивнула и улыбнулась. Пусть даже дом погибшего поэта и вызывал у нее некоторое любопытство, никакого желания посещать места погребений женщина не испытывала.

Следуя полученным указаниям, Соня прошла по длинной прямой улице Рекохидас, ведущей на окраину города. Магазины уже открылись, и под обрывки музыки, доносившейся изнутри, тротуары заполнялись молодыми девушками; они шли, держа друг дружку под руку и переговариваясь, а под мышкой у них болтались новенькие объемные пакеты. Эта улица была центром молодежной моды, и манящие витрины, в которых были выставлены сапоги, яркие, переливающихся оттенков ремни, манекены с невыразительными лицами в стильных пиджаках, притягивали этих девушек, как мед – пчел.

Прогуливаясь по солнечной стороне улицы и чувствуя биение жизни, прекрасной как никогда, тяжело было вообразить себе Испанию такой, какой представил ее владелец кафе, – раздираемой распрями. Пусть ее и заинтриговало то, что он рассказал о войне, Соня терялась в догадках: отчего свидетельств о ней почти не осталось? Она не заметила ни мемориальных досок, ни памятников, увековечивавших события того времени, да и в атмосфере, царившей вокруг, не было и намека на то, что молодежь здесь ощущает груз прошлого. Может, большинство туристов и приезжало в Гранаду ради исторических памятников Альгамбры, но такие улицы, как эта, демонстрировали, что существует иная Испания, устремленная в будущее, преобразовывающая здания с многовековой историей в футуристичные дворцы из стекла и стали. Толике старых магазинных фасадов удалось сохранить свой первоначальный вид – с нарядными вывесками и именем владельца золотом на черном стекле, но они были все-таки диковинками, сохраненными из соображений ностальгии, и к современной Испании отношения не имели.

В конце улицы, там, где заканчивались магазины и вырастали безликие, выстроенные словно под линейку многоквартирные дома, перед Соней открылся прекрасный вид на зеленеющие за городом долины Веги, на ее тучные пастбища. Сверившись с картой, женщина повернула вправо и, миновав ворота, вошла в парк. Он раскинулся на несколько гектаров и представлял собой нечто среднее между скучным городским сквером и садом Елизаветинской эпохи с клумбами сложных геометрических форм: его песчаные дорожки тянулись мимо выложенных ломаной линией бордюров и низко подстриженных живых изгородей. Растения недавно полили: с бархатистых пурпурных лепестков хрустальными бусинками свисали капельки воды, а влажный воздух был напоен одуряющей смесью ароматов розы и лаванды.

Насколько могла судить Соня, это место было совершенно пустынным, если не брать во внимание пару садовников да двух седовласых мужчин, которые сидели на скамейке, прислонив трости к коленям. Они были полностью увлечены разговором и даже не взглянули на Соню, когда та прошла мимо; звук трубы, пронзивший воздух, их тоже нисколько не побеспокоил, хотя и разносился по пустому парку особенно гулко. Одинокий трубач не выступал (смысла в этом, учитывая скудное число гуляющих, не было), а так – просто использовал возможность поупражняться.

Согласно путеводителю, усадьба Сан-Висенте находилась в самом центре, и сейчас сквозь густую листву деревьев Соня могла наконец разглядеть очертания белого двухэтажного здания. Рядом теснилось нескольких человек в ожидании, когда откроются двери.

Дом, связанный с именем великого Федерико Гарсии Лорки, оказался куда скромнее, чем ей представлялось. В одиннадцать часов темно-зеленая входная дверь распахнулась и выстроившимся гуськом гостям разрешили войти. Их на испанском поприветствовала хорошо одетая женщина средних лет. Соне подумалось, что манеры выдавали в ней экономку: она держалась как хозяйка, но к дому, за которым присматривала, относилась с благоговением. От гостей ожидалось, что и те будут чтить его как святыню.

Познаний Сони в испанском хватило, чтобы уловить кое-что из речи, которую женщина выдала перед началом экскурсии: Лорка любил этот дом и провел здесь много счастливых летних дней; в доме ничего не меняли с того августовского дня 1936 года, когда он уехал в центр города искать убежище у своих друзей; после смерти поэта все члены его семьи оказались в изгнании. Гостей просили не пользоваться вспышкой; на осмотр дома дается полчаса.

У Сони сложилось впечатление, будто женщина предполагала, что посетители имеют представление о поэте и его произведениях, точно как экскурсовод в соборе ожидает, что туристы знают о том, кто такой Иисус Христос.

Дом, как и выданная информация, излишествами не баловал: белые стены, высокие потолки, на полу плитка. Души в нем было не больше, чем в окружающем его теперь парке. Трудно было представить, как за этим обеденным столом из темного дерева, окруженного жесткими стульями с высокими спинками, велись оживленные разговоры или как за этим громоздким письменным столом Лорка сочинял стихи. В витрине было выставлено несколько его рукописей: строчки, выведенные изящным кудрявым почерком, рядышком – тонко выполненные цветные рисунки. На стенах висели любопытные портреты и кое-какие наброски Лорки для театральных постановок, но вот понять, что он был за человек, представлялось решительно невозможным. Дом оказался скорлупой, пустой оболочкой, и Соня почувствовала разочарование. Старик в кафе говорил о поэте с такой страстью, к тому же она была немного озадачена тем, как слабо теперь ощущалось, что в доме когда-то жила целая семья. Может статься, все здесь навевало ей мрачные мысли, потому что она пришла сюда, услышав историю убийства поэта.

Соня остановилась у стенда с открытками. Только здесь начинала появляться хоть какая-то ясность. Здесь обнаружилось несколько десятков портретов поэта. Вот он – человек, некогда наполнявший этот дом своим присутствием. Было что-то поразительно живое и современное в его лице, а карие, шоколадного оттенка глаза неотрывно смотрели не только на фотографа, но и на любого другого посетителя этого дома, взглянувшего на снимок спустя все эти годы.

У него были волнистые волосы, густые брови, угреватая, неровная кожа и оттопыренные – вероятно, больше, чем бы ему хотелось, – уши. Образов он на себя примерил немало: на одном из фото он играл роль дядюшки, а его племянница, похожая на поэта словно родная дочь, сидела у него на коленях и училась читать, водя пухлым пальчиком по странице. На другом он весело позировал вместе со своими братом и сестрой; казалось, будто все трое едва сдерживают смех, чтобы снимок получился. От теплоты, которой были проникнуты и тот день, и их чувства друг к другу, фотография буквально светилась. Остальные изображения были семейными и позволяли хоть краем глаза заглянуть в давно ушедший в небытие мир, в котором дети носили хлопчатобумажные передники, младенцев обряжали в чепцы, женщины занимались вышиванием, а мужчины восседали в полосатых шезлонгах. Много было снимков, выдававших ребячливую сторону характера Лорки: на одном поэт, стоявший за огромным нарисованным бипланом, изображал летчика, на другом его улыбающееся лицо выглядывало в прорезь ростовой ярмарочной фигуры полнотелой женщины. Сквозила в них какая-то детская дурашливость; на прочих же, где Лорка позировал с группой других интеллектуалов или с молодым человеком, он был сама серьезность.

Чем бы он ни занимался: играл на фортепиано, выступал с речью, дурачился, позировал фотографу, – поэт явно был человеком, влюбленным в жизнь; эти фотографии, от которых веяло теплом и жизнелюбием, воодушевили Соню не в пример больше, чем сам дом. Они запечатлели драгоценные мгновения беззаботной жизни, от которой скоро не останется и следа. Одним этим они уже приковывали к себе внимание.

Фотографии были разложены по порядку и выставлены в аккуратных деревянных отделениях, тянущихся вдоль прилавка. На последней в ряду был изображен Лорка, стоящий у входной двери этого самого дома летним днем; яркий солнечный свет резко обозначил отбрасываемую мужчиной густую тень. Соня задумалась: что, если этот снимок был сделан в то же лето, когда поэта арестовали и убили?

Женщина двигалась вдоль ряда фотографий, вытаскивая по одной каждого вида.

– Я могу вам чем-нибудь помочь? – спросила девушка за кассой.

Ее слегка озадачило то, как надолго посетительница задержалась у открыток. У них, бывало, подворовывали, но обычно это случалось, когда на экскурсию приводили школьников, в то время как эта женщина не вызывала даже и тени подозрения. Заприметив пачку открыток в руках Сони, девушка, перегнувшись через прилавок, потянулась к стопке книг.

– Если нужно так много, – сказала она, – лучше возьмите вот это.

Соня взяла из ее протянутых рук маленькую книжицу и пролистала страницы. Там были собраны все изображения с открыток и даже больше, снимки сопровождались подписями и цитатами. Со словарем у нее, может, и получится их перевести.

Взгляд Сони остановился на последнем снимке Лорки, где он сидит в белом костюме за столиком в кафе в компании стильно одетой дамы в берете. Перед ними на столике стоит графин с вином, сквозь густую крону деревьев пробиваются солнечные лучи. За другими столиками расположились еще посетители; они сидят, откинувшись на плетеных стульях: картина людского отдыха, мирной и спокойной Испании.

Под снимком несколько слов: «Lo que más me importa es vivir». Их Соня могла перевести и без словаря: «Для меня важнее всего – жить».

Трагическая ирония этих слов поразила ее в самое сердце. Во всех увиденных образах: в тюрбане, в аэроплане, с друзьями, с семьей – Лорка представал человеком с неуемным аппетитом к жизни. Сейчас уму было непостижимо, как поэт, любой поэт, мог стать фигурой столь важной, чтобы подвергнуться казни. Простой сельский беленый дом являл собой застывшее во времени воплощение невинности, памятник, который не трогали, хотя все находившееся от него в непосредственной близости смели с лица земли, освободив место новой прогрессивной Испании. Все равно что надгробная плита над пустой могилой.

Соня отдала девушке несколько песет за книжку и вышла.

Совсем скоро она уже была в гостинице. Стоило ей нажать кнопку вызова лифта, как двери открылись и ей навстречу шагнула лучащаяся довольством, как это бывает после десяти часов добротного сна, Мэгги.

– Соня, – накинулась она на подругу, – ты где была?

– Так, гуляла… – ответила Соня. – Я же тебе записку оставила.

– Да видела я. Просто не была уверена, когда ты вернешься.

– Я поднимусь, туфли возьму, – успела проговорить Соня в узкую щель между смыкающимися дверями лифта.

В тесной кабине на нее накатила небольшая слабость, и она поняла, что ей нужно перекусить. Женщина мельком поймала свое отражение в зеркальной стене тускло освещенного лифта. Вспомнив сияющую физиономию Мэгги, она почувствовала себя страшилищем: ввалившиеся глаза, запавшие щеки. Под глазами полумесяцами залегли темные круги, немытые волосы потеряли всякий блеск. Признаваясь самой себе, что ей нет дела до своей внешности, она тем не менее понимала, что все равно чувствует нотки давнишней обиды, когда мужчины бросают на Мэгги восхищенные взгляды, а Соня превращается в незаметное приложение к подруге. Играя эту роль многие годы, никаких новых эмоций по ее поводу она уже не испытывала.

Вернувшись к себе в номер, Соня спешно расчесалась, подвела глаза карандашом и мазнула губы блеском. Спускаясь на лифте, она немного повеселела, рассматривая свое похорошевшее отражение.

Подруги поспешили на улицу и теперь подгоняли друг дружку, с одинаковым нетерпением стремясь поскорее оказаться на уроке танцев.

Всего двадцать минут спустя Сонин энтузиазм поугас, а резкие звуки духовых, немного искаженные проигрывателем, стали действовать ей на нервы. Тело не слушалось, словно принадлежало одному из магазинных манекенов, которые попались ей на глаза тем утром. Стараясь усвоить объяснения преподавателей, она, как маленькая, отсчитывала ритм, повторяя и удерживая в уме цифры.

Фелипе вдруг заметил ее нахмуренные брови и напрягшиеся руки.

– Сеньора, – с укором проговорил он, – не так. Пожалуйста. Расслабленнее.

Соня почувствовала себя пристыженной. Здесь было грехом напрягать тело и голову, вместо того чтобы отдаваться чувствам. Она сомневалась, что у нее хоть что-нибудь сегодня выйдет.

Когда ровно в пять урок закончился, женщина почувствовала облегчение.

– Я совсем никуда не гожусь, – бормотала она себе под нос, возясь с пряжкой; в конце концов стянула туфли, не расстегивая, и в сердцах закинула их в сумку, лежавшую в нескольких шагах от нее.

– Не дури, – отозвалась Мэгги. – Просто у тебя сегодня выдался неудачный день. Вечером пойдем танцевать. По-другому никак не научишься, а иначе зачем мы тогда вообще сюда приехали?

– Зачем приехали? – раздраженно проворчала Соня, когда они вышли из здания. – Я уже и не помню.

– А еще отпраздновать мой день рождения.

– Мэгги! Прости меня! Он же сегодня! С днем рождения! Господи! Какой ужас! У меня совершенно вылетело из головы, какое сегодня число. Прости меня, ради бога.

Она раскинула руки и там, прямо на залитой солнцем улице, крепко, с чувством обняла подругу.

– Не переживай, – улыбнулась Мэгги. – Я все понимаю. Правда понимаю. Тебе о многом нужно подумать, но лучшее, что ты можешь для себя сделать, – это попробовать переключиться на что-то другое. Тебе надо хоть немного расслабиться.

При других обстоятельствах Соня не стала бы сдерживать раздражение от советов Мэгги, но только не сегодня. Сегодня у Мэгги был день рождения.

– Да. Пожалуй, ты права, – согласилась она.

– Так мы пойдем сегодня танцевать?

– Разумеется, пойдем. У тебя есть какое-то особое местечко на примете?

– Да, имеется тут одно, совсем рядом с нашей школой. Обстановка там теплая, непринужденная. Тебе понравится.

Незадолго до полуночи Соня, нагнувшись, миновала низкую каменную арку и спустилась по узкой лестнице в тускло освещенное подвальное помещение. В одном углу его разместилась небольшая барная стойка, перед которой выстроились в ряд высокие табуреты; две танцующие пары наслаждались тем, что вся танцплощадка принадлежит только им. Вечер был уже поздний, и повороты и вращения походили в их исполнении на акробатические трюки.

Соня быстро сообразила, почему ее давняя подруга настаивала на их приходе именно сюда. Не успели они одолеть последнюю ступеньку, как из полутьмы бара возник красивый коренастый мужчина и двинулся к ним навстречу. Перекрикивая пресекающую попытки разговоров музыку, Мэгги представила Пако, и, хотя все трое активно помогали себе жестами, многое осталось недопонятым. Загвоздка была не столько в гулком и неослабевающем биении музыки, сколько в скудных познаниях Пако в английском, а их – в испанском. Как бы то ни было, он угостил обеих подруг напитками: после проявления столь внимательного к себе отношения Соня не могла не поддаться его обаянию. Наконец, извинившись жестом, он повел Мэгги танцевать. Соня понимала, чем он так притягателен: то, что Мэгги возвышалась над своим новым кавалером на целую голову, не мешало тому источать какую-то чарующую сексуальность.

Соня завороженно наблюдала за тем, как, положив руку с широко разведенными пальцами, напоминающую звезду, на поясницу Мэгги, Пако уверенно, но без всякой нарочитости и ловко вел ее в танце. Соня сидела на высоком табурете с бокалом холодного пива в руке, и ее переполняло ощущение дежавю. Сколько раз она сидела в сторонке, пока Мэгги танцевала? Так происходило, когда им было по четырнадцать, так происходит и сейчас, более двадцати лет спустя.

Вот только в таких местах в зрителях не засидишься: всеобщая горячая любовь к танцам предполагала, что двигаться будут все. В клуб прибывал народ, и скоро пригласили и Соню. Была она в настроении или нет, об отказе и речи не могло идти.

Она узнала музыку. Это была одна из записей, под которую они в тот день танцевали; знакомый ритм – не слишком медленный, но и не слишком быстрый – придал ей уверенности. Последующие пять минут были пронизаны переживаниями: интимными, телесными, воодушевляющими и наполнявшими силами. Она почти сразу почувствовала, как возникло столь желанное согласие между умом и телом, и ее ноги начали двигаться словно сами по себе. Казалось, будто разорвались невидимые тросы, тянувшие ее к земле. Нежданное знакомство закончилось с последним тактом мелодии. Как было заложено в самом танце. Единственное, что осталось в памяти, – партнер вел ее так, будто танцевал с рождения, будто для него это было так же естественно, как дышать.

На третьем или четвертом танце, каждый – с новым партнером, Соня начала понемногу раскрепощаться. Ей больше не нужно было подсказывать ногам, куда повернуть, или отсчитывать в уме ритм. Ее посетило мимолетное, смутно знакомое чувство: как она, еще будучи в Лондоне, смотрела на своих преподавателей-кубинцев и видела на их лицах похожее выражение – они танцевали душой, а не телом. Соня вспомнила ощущение пробежавших по телу мурашек. Теперь она знала, каково это, когда и сама прониклась магией танца.

В перерывах она возвращалась к бару. Время от времени Мэгги с Пако покидали танцплощадку и подходили к ней. Мэгги вся блестела. Ее белая рубашка, сияющая в свете люминесцентных ламп, намокла от пота и теперь просвечивала, а капельки испарины, выступившие на лбу, сверкали, словно тиара.

– Ну ты как, Соня? – спросила она подругу. – Развлекаешься?

– Да не то слово, – ответила та совершенно искренне.

Соня не имела ни малейшего понятия, в котором часу она наконец уронила голову на подушку. Последовала очередная бессонная ночь, но на этот раз не из-за переживаний по поводу Мэгги, чья кровать в их двухместном номере так и осталась пустовать. Этой ночью Соня крутилась и вертелась до рассвета по вине эндорфина, курсирующего по ее венам.

Глава 6

Незадолго до полудня Соня переключила кран на холодную воду и ахнула, когда из лейки душа хлынули, окатывая тело жгучими волнами, ледяные струи. Прямо то, что доктор прописал, для того чтобы окончательно проснуться и быть готовой к новому дню. Следующей была мысль о чашечке кофе, и здесь раздумывать было не о чем. Она выскользнула из вестибюля, зная, что все равно уже опоздала на жалкий гостиничный завтрак, состоящий из упакованного в пленку «вечного» круассана, есть который можно было, только обмакнув его в водянистый кофе.

Следуя подсказкам какого-то внутреннего компаса, она тем же самым путем вернулась на симпатичную площадь, где оказалась вчера. Ее влек обратно не только прекрасный кафе кон лече, которым там угощали, но и ощущение, что разговор с доброжелательным официантом еще не окончен. На улице было зябко. К моменту ее прихода все столики снаружи пустовали, и она прошла внутрь. Женщина просидела там не меньше пяти минут, но к ней так никто и не вышел. Сила охватившей ее досады была совершенно несоразмерна ситуации. «Поблизости есть куча других кафе, где варят приличный кофе», – говорила она себе.

Пока она ждала, заметила, что чем больше в кафе посетителей, тем охотнее, судя по всему, в него заходят люди. Она уже была готова последовать их примеру и перейти в другое заведение, но тут услышала за спиной приветливое «Буэнос диас, сеньора».

Соня обернулась. Позади нее стоял улыбающийся хозяин кафе, явно обрадованный ее приходу.

– Я решила, у вас закрыто.

– Нет-нет. Прошу прощения, был на телефоне. Что будете заказывать?

– Кафе кон лече, пор фавор. И перекусить. Что-нибудь из выпечки?

Спустя несколько минут хозяин вернулся с заказом.

– Поздно легли? – заметил он. – Не сочтите за грубость, у вас очень усталый вид.

Соня улыбнулась. Прямота хозяина кафе была ей по душе, она знала, что с разводами вчерашней туши и следами бессонницы на лице выглядит ужасно.

– Вечер удался?

– Удался, – улыбнулась она в ответ. – Ходила танцевать.

– Вам понравилось? Может, нашли дуэнде?[18]

Соне это слово было незнакомо. Ей послышалось что-то похожее на «дуэт», – наверное, он спросил, нашла ли она себе партнера. Впервые за прошедшие сутки ее мысли обратились к Джеймсу. Понравилось бы ему здесь? Оценил бы он потрепанный антураж танцевальной школы? Неустанное напряжение сил на занятиях? Мощь децибелов в ночном клубе? Ответом на все эти вопросы было «нет». «Вот величие архитектуры, быть может, могло прийтись ему по нраву», – подумала она, бросив взгляд на верхние этажи крепких, довольно представительных зданий, которые окаймляли даже эту совсем не центральную площадь. Она почувствовала легкий укол вины, когда сообразила, что даже не подумала набрать Джеймса, хотя, с другой стороны, он ей тоже не позвонил. Наверняка безумно занят какой-нибудь банковской сделкой – в этом она практически не сомневалась! – и нисколько по ней не скучает.

– Я потрясающе провела время, – просто ответила она. – Фантастико.

– Буэно, буэно[19], – проговорил он, словно получил личное удовлетворение от того, что у его посетительницы выдался отличный вечер. – Люди всегда будут танцевать. Даже когда мы жили при тираническом режиме, люди продолжали танцевать. Немало из нас по вине священников утратило веру, но у многих просто-напросто уже было во что верить. Для некоторых танец стал новой религией, выражением протеста.

– Я, собственно, и приехала-то сюда ради уроков танцев, – призналась Соня и со смехом добавила: – Мне просто нравится танцевать, но я не думаю, что танцы станут моей религией.

– Да, я тоже так не думаю. Но сегодня все совсем по-другому. Сейчас в Гранаде танцуют повсюду – и делают это не таясь.

Как и днем раньше, свободного времени, в отличие от посетителей, у хозяина кафе было в избытке, хотя Соня догадывалась, что в сезон дела обстоят иначе. Она тоже никуда не спешила, а этот улыбчивый пожилой испанец был явно не прочь с ней побеседовать.

– А вы танцуете? – полюбопытствовала Соня.

– Я? Нет, – ответил он.

– И как давно у вас это кафе?

– О, уже много лет. Оно перешло ко мне в середине пятидесятых.

– И вы все это время прожили здесь?

– Да, все время, – тихо признался он.

Столько десятилетий просидеть на одном месте, на одной работе – такое с трудом укладывалось в Сониной голове. И как только можно терпеть монотонное однообразие столь неумолимого постоянства?

– Мир тогда перевернулся с ног на голову. Из-за гражданской войны. Она все изменила.

Соня смутилась: об истории Испании она ничего толком не знала, но почувствовала, что надо как-то ответить.

– Наверное, было ужасно… – начала она, но мужчина ее перебил.

Соня поняла, что он больше не хочет обсуждать эту тему.

– Ни к чему вам такие разговоры. Это долгая история, а вас ждут танцы.

Ее собеседник был прав. После ее прихода посетителей в кафе не прибавилось, поэтому он ее и не торопил, но ей действительно было пора на занятие по танцам. Хоть ей и нравилось проводить в этом кафе долгие часы в компании любезного хозяина, танцы пропустить она не могла. Соня бросила взгляд на часы и изумилась, как быстро пролетело время, – уже была половина второго. Урок начинался в два.

– Очень сожалею, – извинилась Соня, – но мне пора.

– Скажите, пока не ушли, вы побывали в доме Лорки?

– Побывала. И поняла, что вы имели в виду, когда назвали его стылым. Так с ходу и не поймешь, в чем там дело, верно? Только сразу чувствуется, что для его обитателей все кончилось плохо, поэтому никто в нем столько лет и не жил.

– А парк понравился?

Ему искренне хотелось узнать о ее впечатлениях и было интересно, что она скажет.

– Как по мне, слишком уж он правильный. Надо постараться, чтобы превратить сад в столь угрюмое место, но владельцам это удалось.

Соня подумала, – ее слова о родном для него городе могли прозвучать грубо, но, услышав его ответ, облегченно вздохнула.

– Полностью с вами согласен. Место малоприятное. Сам Лорка бы его возненавидел. Я точно знаю. Как раз против такой чопорности и скудости воображения он и протестовал.

Благодушие пожилого мужчины вдруг резко сменилось гневом. Она не могла не сравнить его со своим отцом – воплощением кротости и терпения. Ничто не могло вывести Джека Хейнса из состояния молчаливого смирения. Хозяин кафе, что ни говори, был человеком другой породы. Она заметила промелькнувшую в его взгляде сталь, блеск которой наталкивал на мысль, что благодушие старика имеет свои пределы. Была у него и другая сторона. Соне пришло на ум, что в стереотипном представлении о горячности испанцев все ж таки что-то есть. Этот жесткий взгляд совсем не вязался с ее представлением о нем как об образчике доброты, каким она видела его до настоящего момента. То был отголосок злости, но не на нее, а на какую-то мысль, проскользнувшую у него в голове. Резче обозначились складки у рта, погас уже знакомый Соне огонек теплой улыбки в глазах.

– Мне и правда пора, – сказала она. – Спасибо за завтрак. Или за обед? Даже не знаю, но все равно спасибо.

– Приятно было побеседовать. Желаю хорошо провести время за танцами.

– Я уезжаю домой только послезавтра. Так что, может, еще загляну на завтрак, если у вас будет открыто.

– Конечно будет. За исключением редких выходных, я выхожу на работу каждый день, сколько себя помню.

– Тогда до завтра, – обрадовалась Соня.

Она улыбнулась, отчасти потому, что увидит его снова, отчасти из-за нескрываемой гордости хозяина за свое кафе, явно детище всей его жизни. Создавалось впечатление, будто он сам со всем управляется. Не было ни жены, ни сына, который последовал бы по его стопам. Она закинула сумочку на плечо и поднялась. До начала урока оставалось менее пяти минут.

До школы Соня добралась с небольшим опозданием и вошла в класс, когда Фелипе с Корасон уже приступили к показу новых движений. Только это была не сальса. Накануне вечером норвежки сходили на одно из представлений Сакромонте и теперь горели желанием научиться чему-нибудь из увиденного. Мэгги не стала возражать, а мужская часть группы согласилась при условии, что во второй части занятия они снова займутся сальсой. Уже второй раз за два занятия преподаватели могли продемонстрировать классу то, что, по их мнению, являлось величайшим танцем на свете.

Как только демонстрация закончилась и стих бешеный, похожий на пулеметную очередь перестук ног, Корасон крикнула своим ученикам: «Вот как мы приступаем к фламенко».

Музыка, под которую они сейчас танцевали, была совсем не похожа на дерзкое звучание сальсы, с чьим ритмом все они уже успели сродниться. Поймать ее ухом, прочувствовать ее пульс было не в пример сложнее; при этом все такты имели одинаковый размер, хоть удивительным образом и казалось, что сам метр часто меняется. Звуки гитары сопровождались хлопками, отмечавшими как сильные, так и слабые доли; эти удары, перекликаясь друг с другом, создавали ритмическое полотно невообразимой сложности, но временами разрешали рассинхронизированность и сливались в унисон, в один-единственный хлопок на последней доле. Соня напряженно вслушивалась, стараясь определить в ритме устойчивую последовательность.

Теперь Корасон держала руки высоко над головой. Гибкие запястья позволяли ей выписывать в воздухе идеальные круги, пальцы в такт музыке то сжимались, то разжимались. Бедра, следуя ритму, вольно покачивались, и время от времени она подчеркивала сильные доли прищелкиванием языка.

Вскоре движения за ней с большим или с меньшим успехом стала повторять вся женская половина группы.

Так они разогревались минут десять-пятнадцать, подстраиваясь под ритм. Из полугипнотического состояния их периодически выдергивали назидания Корасон:

– Прислушайтесь! Слышите их? – спрашивала она, без особого труда умудряясь одновременно покачиваться и разговаривать. – Удары о наковальню? Звуки ковки?

Группа смотрела на нее с потерянным видом. На их тугодумие она отвечала испепеляющим взглядом и упорно не отказывалась от сравнений.

– Ну же, – вскрикивала она, теряя терпение, – прислушайтесь! Дзынь! Дзынь! Дзынь! Дзынь! Вы что, не заходили в Альбайсин? Не замечали, сколько там кованого железа? Не слышали звуки из кузниц? Разве они до сих пор не разносятся по этим узким улочкам?

Кто-то сдавленно хихикнул, но, в представлении Корасон, из-за своей бестолковости в накладе останутся только они сами. У нее ни времени, ни сил на разъяснения больше не осталось.

Соня услышала отзвуки работы в кузнице, ей даже представилось, как в короткие промежутки между ударами над наковальней заносится молот. Все-таки Корасон не безумна. Она хлопала в ладоши и раскачивалась для того, чтобы нагляднее донести до учеников нужный образ, и те из них, кто не был лишен воображения, могли расслышать звуки кузницы.

– А сейчас повторяйте за мной! Вот так!

Складывалось впечатление, что Корасон, раздающая указания как заправская командирша, вернулась наконец в родную стихию. Сальса была для нее на вторых ролях, ее сердце безоговорочно принадлежало фламенко.

Она сжала кулаки, потом постепенно, по одному, стала разгибать пальцы, начиная с мизинца и заканчивая большим, следом еще раз, потом с вариациями: начала с указательного и продвигалась к мизинцу, все это время не прекращая выписывать запястьями круг за кругом, вперед-назад.

С непривычки запястья у Сони свело, руки заломило. У Корасон в движении находились не только кисти, но и все руки целиком: изгибаясь как змеи, они то тянулись вверх, поднимаясь над головой, то опускались вниз, прижимаясь к корпусу. Ученики, кто во что горазд, старались не отставать.

– Мира! Мира! – вскликивала она со смесью досады и безграничного энтузиазма. – Смотрите!

Корасон знала, что у них может получаться гораздо лучше, но на это понадобится время. Пока они поработали над верхней частью тела, и это только начало.

– Хорошо. Хорошо. Муй бьен. Перерыв.

Группа благодарно расслабилась. Передышка, правда, продлилась недолго. На ноги подскочил Фелипе, который до этого только сидел и смотрел. Пришел его черед побыть в центре внимания.

Группа выстроилась вокруг него полукругом и приготовилась наблюдать.

– Это основной шаг, – объяснил он.

Одну ногу, слегка согнув в колене, он выдвинул вперед, потом с ударом поставил ее сначала на подушечку ступни, а потом на пятку. Проделав это движение несколько раз, он начал наращивать темп, чтобы показать, как такие простые шаги складываются в эффектное притопывание, которое ассоциируется у всех с фламенко. Теперь каждый уже сам попробовал повторить основной шаг. Если выполнять его в замедленном темпе, ничего особо сложного в нем не было.

– Планта![20] – выкрикнул он, с силой ударяя ногой об пол.

Следующее слово, которое он выкрикнул, изумительно точно имитировало резкий звук, с которым его каблук впечатался в половицу:

– Такон![21] Та-КОН! – повторил он.

Некоторое время они отрабатывали основной шаг, затем Фелипе усложнил задачу, показав переступание с пятки на носок в различных последовательностях. Кому-то из учеников удавалось за ним поспевать. Те, у кого с координацией было похуже, начали путаться. Все оказывалось не таким простым, каким выглядело поначалу. Фелипе это не останавливало. К фламенко он относился со всей серьезностью и даже не заметил, что некоторые ученики приотстали.

– Обязательно слушайте ритм, который отбиваете ногами, – объяснял он. – При помощи них вы сами создаете себе музыку. Нужно не думать, а слушать.

«А в этом что-то есть», – подумала Соня, предельно сосредотачиваясь, но стараясь следовать совету и задействовать в танце уши, а не голову. Она встретилась взглядом с Мэгги: подруга, похоже, в кои-то веки заскучала.

Теперь снова наступил черед Корасон.

– Самое важное я оставила напоследок, – торжественно объявила она. – А именно с чего все начинается.

К этой минуте большая часть группы просто стояла, потягивая воду из пластиковых бутылок. Изучение фламенко оказывалось не таким легким, как можно было ожидать.

– АктиТУД![22] – И уже по одному тому, как прозвучало это слово, было ясно, что от них требуется.

Ученики наблюдали за тем, как Корасон вскинула подбородок, вздернула нос и приняла исполненную высокомерия позу, которая напомнила Соне о тех танцовщицах фламенко, что они видели три дня назад, – вот как нужно заявлять о себе в начале выступления.

– Самое главное – правильно выйти, – растолковывала она им. – Нельзя выйти тихо и незаметно. О своем появлении нужно объявить во всеуслышание, языком тела. Показать, что теперь в зале нет никого важнее вас.

Корасон относилась к тому типу женщин, которые приковывают к себе внимание, даже просто возникнув в дверях. Она такой родилась. Раньше Соне никогда не приходило в голову, что этому можно научиться; она всегда считала, что подобные способности проявляются сами. И все же двадцать минут спустя, поймав в зеркале отражение женщины, застывшей в уверенной позе, и сообразив, что видит себя, она решила, что у нее тоже неплохо выходит. Одна рука с широко расставленными пальцами тянется вверх, талия изогнута, другая рука скручена и опущена вниз перед собой – с ходу от настоящей танцовщицы фламенко и не отличишь.

Послышалось два отрывистых хлопка: так Корасон дала понять, что эта часть занятия подошла к концу.

– Буэно, буэно. Уже завтра будете готовы выступать в Сакромонте, – улыбнулась она. – Пока отдыхайте, потом снова займемся сальсой.

– Слава тебе господи, – пробурчала Мэгги так, чтобы Соня услышала. – Похоже, фламенко – не моя история.

– Но ты же вроде так загорелась им пару дней назад, – ответила Соня, стараясь скрыть в голосе ехидные нотки. – Все оказалось труднее, чем ты думала?

Мэгги резким движением головы откинула с лица гриву волос:

– Так тут надо целую мелодраму разыгрывать, согласна? С собой в главной роли. Прямо спектакль, а не танец.

– Но разве не любой танец – своего рода мини-спектакль?

– Ну уж нет. По крайней мере, не тогда, когда ты танцуешь в паре. А если и спектакль, то только для одного зрителя – твоего партнера.

И тут Соню озарило: оказывается, в представлении ее подруги танцевать нужно для кого-то. Этот род занятий был для Мэгги частью плана по поиску неуловимого мужчины ее мечты. Вся ее жизнь была подчинена этому замыслу.

– Группа, начинаем через две минуты! – громко объявила Корасон. – Две минуты!

Соня выскользнула из класса и направилась в уборную. Через стеклянные двери главного входа она увидела двух норвежек в компании всех танцоров по найму; они тесной группой стояли на тротуаре, окутанные клубами сигаретного дыма. Неожиданно ее внимание привлек звук, идущий из-за приоткрытой двери на противоположной стороне вестибюля. Чувствуя себя шпионкой, женщина глянула в щелку и замерла от увиденного. Вдоль стен сидели люди, человек десять или около того, и слушали гитариста. Все какие-то неряшливые и бледные от усталости, с неопрятными, растрепанными волосами, они по большей части были одеты в джинсы и футболки с давно уже неразличимыми рисунками. Самый старший на вид мужчина с волнистыми и черными как смоль волосами, забранными в высокий хвост, перебирал струны, наигрывая мелодию такой щемящей нежности, что у Сони комок подступил к горлу. Как раз переливы гитары вкупе с сопровождавшими их негромкими хлопками и заинтриговали ее в первую очередь. Никто не смотрел в глаза друг другу; они держали ритм и, чтобы не сбиться, бесцельно глядели в пустоту.

Одна из девушек, с запавшими глазами, тонкая и гибкая как тростинка, в черных лайкровых лосинах и топе с глубоким круглым вырезом поднялась со своего места. В одной руке она держала объемную, похожую на шапку темно-зеленой пены юбку, расправила и надела ее, недолго повоевав со сломанной молнией. Казалось, девушке некуда было особенно спешить. Затем она застегнула пряжки на своих белесых от пыли туфлях и наконец сняла заколку, которой забирала волосы, чтобы те не лезли в лицо. По ее плечам рассыпались тугие локоны. Она аккуратно обновила прическу: теперь все прядки были надежно зафиксированы. Гитарист тем временем продолжал играть, сопровождаемый нестихающим аккомпанементом из хлопков. Звуки эти складывались в узор, похожий на тот, какой бывает у ручного кружева: сразу и не поймешь, как отдельные петли будут сочетаться между собой, но спустя какое-то время они создают изумительный и симметричный рисунок.

Теперь девушка была готова. Она тоже стала хлопать, словно для того, чтобы поймать ритм. Высоко подняв руки, без какого бы то ни было перехода начала проделывать ими чувственные движения, при этом когда бедра ее покачивались в одну сторону, руки двигались в противоположную. Она танцевала перед гитаристом, а он не сводил с нее пристального взгляда немигающих глаз, ловил малейшее ее движение, отслеживал каждое едва заметное подрагивание ее тела и отвечал, используя ритмы и ноты. Всего мгновение назад его пальцы касались струн со всей нежностью, и вот уже грубо щиплют их, извлекая мелодию, скорее предвосхищая ее, нежели диктуя. Девушка выгнулась назад, словно готовилась пройти под планкой, и, извернувшись всем телом, совершила оборот. Проявив недюжинное мастерство, она проделала все так, будто на нее не действовала сила тяжести. Соне было не по силам представить себе, как можно попытаться изобразить такое и не оказаться при этом на полу, но девушка повторила это движение четыре, пять, даже шесть раз, и стало понятно, что везение тут ни при чем, и с каждым разом изгиб ее тела становился все невероятнее.

Вернувшись в вертикальное положение, она искусно выполнила целую серию пируэтов, вращаясь с такой скоростью, что Соне чуть не показалось, будто девушка просто стоит неподвижно. Моргнешь ненароком – и все, пропустил уже все эти головокружительные вращения. Причем ноги девушки все это время выбивали на полу яростную дробь. В стороне не остался ни один член ее тела, ни одна жилка, задействованы были даже мышцы лица, отчего ее прекрасные черты искажались самым уродливым образом.

Соня застыла как вкопанная. Темперамент этой девушки, гибкость ее тела производили сильное впечатление, но что действительно поразило Соню, так это чисто физическая сила танцовщицы, которая была заключена в столь хрупкую оболочку.

Раз или два танец, казалось, подходил в своему логичному завершению: девушка замирала и, оторвав взгляд от гитариста, переводила его на пальмерос[23], но затем сама начинала хлопать и вот уже опять притопывала и покачивалась, и руки-змеи ее снова изгибались. Несколько раз до Сони доносилось негромкое, подбадривающее «Оле!», подтверждая, что девушка смогла не просто впечатлить членов своей группы, а затронуть их за живое: поддавшись эмоциям, они чуть не подпрыгивали на своих местах и раскачивались из стороны в сторону.

Когда танец на самом деле закончился, ритмичные хлопки тут же сменились бурными аплодисментами. Были те, кто встал и обнял девушку, на лице которой расцвела широкая, удивительная по красоте улыбка.

В какой-то момент Соня приоткрыла дверь чуть пошире, и сейчас в ее сторону решительным шагом направлялся один из пальмерос. Хоть он и не видел Соню, та виновато отступила от двери и, пока ее не заметили, скрылась в уборной. И вроде бы ничего предосудительного не произошло, но у нее появилось такое чувство, будто она стала свидетельницей чего-то недозволенного, какого-то действа, не предназначенного для посторонних глаз.

Тем вечером Соня сама решила вернуться в тот клуб, где танцевали сальсу. Она больше не опасалась заходить туда, где почти никого не знала. Стоило ей расслабиться и принять пару приглашений на танец, она начала получать удовольствие от вечера, не меньшее, чем испытала накануне. Сальса – танец что для ума, что для тела нетребовательный, никакого сравнения с эмоциональным и физическим напряжением фламенко. В голове то и дело всплывала картинка: девушка, которую Соня видела тем днем, со всепоглощающей страстью танцует перед своим хитано, своим цыганом.

Глава 7

Следующим утром Соня впервые поняла, почему близлежащие горы зовутся Сьерра-Невада – «снежный хребет». Хотя небо было ясным, в воздухе чувствовалась морозная свежесть, и когда она толкнула дверь гостиницы наружу, ей на секунду показалось, что дверь эта ведет в холодильник.

Сегодня был их последний полный день в Гранаде. Соня уже грустила оттого, что ее путешествие в Испанию превратилось в историю из прошлого, хотя поездка пока что даже не закончилась. Впереди у подруг был еще один урок танцев и еще одна возможность протанцевать в клубе до рассвета.

Солнце сегодня едва пробивалось из-за блеклых башенок Альгамбры: озарив редким золотым отблеском площади города, оно тут же пряталось за горами. Хозяин ее любимого кафе, «Эль Баррил», что значит «бочка», – она наконец обратила внимание на его название – знал, что редкие посетители вряд ли захотят расположиться снаружи в такой холод, и потому даже не стал в тот день выставлять на улице стулья. Соня вошла в темное нутро кафе. Глаза постепенно привыкли к скудному освещению.

Старик, сидевший за барной стойкой и протиравший бокалы, поднялся ей навстречу. Ему не было нужды спрашивать, что она будет пить: вскоре раздался визг кофемолки – он приступил к приготовлению кофе для нее со всем прилежанием взявшегося за новый эксперимент ученого.

Даже ему было непросто управляться в полумраке: он пересек зал и включил свет. Кафе мгновенно преобразилось. Оно оказалось куда просторней, чем думала Соня поначалу: большое квадратное помещение, в котором располагалось порядка тридцати круглых столиков, возле каждого – два-три стула, в глубине еще несколько десятков стульев, сваленных друг на друга в гору, возвышающуюся аж до потолка. Само пространство было с сюрпризом. Ни в мебели, ни в обстановке ничего примечательного не наблюдалось: внимание Сони привлекли стены кафе, на которых не осталось ни одного свободного сантиметра.

Одна из стен была обклеена десятками афиш с изображениями корриды. Соня уже видела подобные плакаты: они продавались в Испании повсюду, туристы могли разместить на них свое имя, чтобы почувствовать себя известными тореадорами. Однако плакаты, украшавшие эти стены, сувенирами не были: их покрывала патина времени, служившая аттестатом подлинности.

Соня встала, чтобы прочитать подписи на афишах. Бои, которые они рекламировали, происходили на аренах, раскиданных по всей стране: в Севилье, Мадриде, Малаге, Альмерии, Ронде… Список можно было продолжать до бесконечности. Города были разными, а вот имя везде стояло одно и то же: Игнасио Рамирес.

Соня медленно прошлась вдоль ряда афиш, всматриваясь в детали с тщанием художественного критика на открытии выставки. В конце обнаружился фотоколлаж из черно-белых снимков какого-то мужчины, по-видимому Игнасио Рамиреса. Для нескольких портретов он позировал, застыв в принужденной позе, каждый раз в новом костюме для корриды: в обтягивающих бриджах, украшенных вышивкой, короткой, обильно обшитой галуном куртке болеро и треугольной шапочке. В камеру этот свирепый красивый мужчина глядел сердито, обжигая высокомерием даже через фотографии. «Интересно, – думала Соня, – а быка он усмирял таким же убийственным взглядом?»

На других снимках тореадор был запечатлен в движении и, судя по всему, как раз за этим самым занятием: вот он стоит, обратившись лицом к быку, в каких-то метрах от полутонны ничем не сдерживаемой ярости. На нескольких кадрах плащ, пойманный объективом фотографа в момент взмаха, превратился в размытое пятно. На одной из фотографий было видно, что бык пронесся столь близко, что вскользь коснулся матадора, а рогами, наверное, зацепился за плащ.

К этому моменту на ближайшем к Соне столике уже стояла чашка черного-пречерного кофе в компании испускающего пар кувшинчика с белой пенкой. Она капнула молока в чашку, помешала и начала медленно, маленькими глоточками пить, почти не отрывая взгляда от фотографий. Хозяин кафе стоял рядом, похоже ожидая вопроса.

– А кто этот Игнасио Рамирес? – спросила она.

– Один из ребят, что когда-то здесь жили, и знаменитый тореро.

– Которого в итоге убил бык? – уточнила Соня. – Слишком уж он близко здесь его подпустил.

– Нет, Игнасио ждала другая смерть.

Они находились перед фотографией, на которой тореро стоял с высоко занесенной шпагой во вскинутых руках всего в нескольких футах от быка. Кадр запечатлел полное драматизма мгновение: матадор уже готов вонзить свое оружие зверю между лопаток. Человек и бык меряются взглядами.

– Это, – пояснил хозяин кафе, – ла ора де ла вердад.

– Час чего?

– Если переводить на английский, «момент истины». Тот миг, когда матадор должен нанести смертельный удар. Если он просчитается со временем или рука его дрогнет – ему конец. Терминадо. Муэрто[24].

Только теперь, когда Соня изучила каждый снимок и вгляделась в пристально следящие за ней непроницаемые темные глаза, она заметила массивные бычьи голову и грудь, украшавшие дальнюю стену бара. Бык был черным как смоль, с грудью в добрый метр шириной и видом столь свирепым, что продолжал вселять ужас даже после смерти. Чуть ниже, но все-таки довольно высоко от пола висела табличка с датой. «3 сентября 1936 г.», – с трудом прочитала Соня.

– Лучшая из его побед, – сказал старик. – Бой проходил тут, в Гранаде. Бык был сущий зверь, и толпа совершенно обезумела. Потрясающий получился день. Трибуны ликовали – не передать словами. Вы когда-нибудь бывали на корриде?

– Нет, – призналась Соня, – никогда.

– Сходить стоит, – с пылом проговорил старик, – хоть раз в жизни.

– Не уверена, что высижу там. Жестокое зрелище.

– Ну, бык обыкновенно погибает, что есть, то есть, но так ведь к этому же все не сводится. Это больше похоже на танец.

Соня осталась при своих сомнениях, но понимала, что сейчас спорить по поводу изуверского, по ее мнению, развлечения было не ко времени. Она прошла к противоположной стене, тоже сплошь завешанной десятками фотографий, большей частью девушек в костюмах фламенко. На некоторых из них встречался и мужчина.

На первый взгляд это была серия снимков разных девушек, но при ближайшем рассмотрении оказалось, что на них всех запечатлен один и тот же человек, превращающийся из ребенка в женщину, из пухленькой девчушки в платье в горошек – в чувственную красавицу с сердитым взором и в кружевах, из гадкого утенка – в изящного лебедя с веером из перьев. От снимка к снимку менялась и прическа: волосы были то собраны в затейливый узел, то заплетены в косы, то закручены в шиньон, а кое-где украшены огромным гребнем, высившимся позади головы. В нарядах тоже царило разнообразие: среди платьев с роскошными шлейфами, отделанными кружевными оборками, иногда мелькала шаль с длинными кистями или юбка до колен, а на одной фотографии вдруг обнаружились брюки в комплекте с коротким пиджаком. Наряды менялись, а вот выражение девичьего лица на всех снимках оставалось неизменным – дерзким, пылким, передававшим, как выразилась бы Корасон, актитуд.

– Это сестра Игнасио, – охотно пояснил старик.

– Как ее звали?

– Мерседес Каталина Консепсьон Рамирес, – протянул он, точно вспоминая строчку из стихотворения.

– Ничего себе имя!

– В этих краях довольно обычное. Родные звали ее Мерче.

– И такая, похоже, была красавица.

– О да, она была… – он запнулся, словно подыскивая нужные слова, – очень красивой. Родители в ней души не чаяли, а братья баловали так, что чуть беды не сотворили. Девочкой была непослушной, но все ее просто обожали. Она танцевала, видите? Танцевала фламенко – и танцовщицей была очень хорошей, очень, очень хорошей. Настоящей знаменитостью в этих местах.

Из головы Сони никак не шел образ девушки, за которой она в тот день подсмотрела. Женщина на этих снимках выглядела совсем иначе.

– И где же она выступала?

– На местных праздниках, на хуэргас, – это такие частные торжества, иногда их проводят в барах. Лет с трех она забавляла всех вокруг тем, что изображала танцовщицу фламенко, без устали, как заводная кукла, отрабатывая движения. На пятый день рождения Мерседес отвели на ее первый настоящий урок сюда, в Сакромонте, а в качестве подарка она получила свою первую пару настоящих туфель для танцев.

Соня улыбнулась. Ее тронула официальность, с которой старик изъяснялся, и то, как тщательно подбирал фразы на чужом языке. Она видела, что ему приятно вспоминать мелочи прошлого.

– Похоже, упорства ей было не занимать. А ее мать танцевала?

– Да так же, как и большинство местных жительниц, – ответил старик. – Если ты отсюда, значит вырос с фламенко. Это часть нашего города. От него не спрячешься, его танцуют на праздниках, на вечеринках, повсюду в Сакромонте, и в какой-то момент почти каждая пробует в нем свои силы, но не с таким напором, какой был у той девчушки.

– А кто ей аккомпанировал? Ее отец умел играть на гитаре?

– Немного. Но один из ее братьев оказался очень музыкальным, поэтому рядом всегда находился кто-то, готовый ей подыграть. Ее первое выступление состоялось, когда ей было лет восемь. Прямо тут, в баре. На гитаре играл ее брат Эмилио, тот, который музыкант. Успех она имела необыкновенный, и не просто потому, что выросла на глазах своих зрителей, – поверьте, никто ей не потакал. Дело было в другом. Когда эта девчушка танцевала, она становилась кем-то еще. Происходило какое-то волшебство. Даже после того, как все уже по многу раз увидели, как танцует Мерседес, каждое ее выступление все равно собирало толпу.

Старик немного помолчал, разглядывая фотографии, и Соне показалось, что в его старческих глазах появилась влага. Он закашлялся, точно прочищая горло. Она чувствовала, что ему есть что добавить.

– У нее был дуэнде.

Опять это слово. Соня помнила, как он использовал его днем ранее, и тогда не совсем поняла, что оно значит, но сегодня, когда оно встретилось ей в новом контексте, она уловила его смысл. Насколько хватало ее понимания, это что-то не от мира сего, что-то настолько мощное, что от его присутствия пробирает дрожь.

Они несколько минут постояли вместе перед стеной фотографий. Да уж, она вполне могла представить, что у той девушки тоже было дуэнде.

Соня попрощалась и пообещала хозяину кафе, что заглянет к нему, если еще когда-нибудь вернется в Гранаду. За короткий срок их знакомства Соня успела проникнуться к старику. Уходя, расцеловала хозяина в обе щеки. Какие же они с Мэгги разные! Эти отношения более всего походили в ее жизни на отпускной роман. А она даже не знала, как его зовут.

Глава 8

В тот день состоялся их последний урок танцев. К концу недели бессонные ночи давали о себе знать. Ученики маялись от недосыпа и с трудом следовали указаниям своих преподавателей.

Соня с Мэгги не были исключением: они еле переставляли ноги, точно налитые свинцом, в попытке повторить движения, которые им следовало в тот день разучить. Соне пришлось не раз извиниться перед своей парой, а обычно отличающийся терпением «партнер по найму», которому досталась Мэгги, не удержал болезненного вскрика. Терпение Корасон подходило к концу.

– Вамос, чикос![25] Давайте же, двигайтесь! – твердила она, стараясь растормошить класс. А если кому-то удавалось изобразить что-нибудь, хоть отдаленно похожее на поворот, который она показала, одобрительно восклицала: – Эсо ес! Эсо ес! Вот так! Вот так!

Даже «партнеры по найму» были в тот день какими-то заморенными. Ясное дело: если бы не деньги, они находились бы где угодно, только не в этой студии. Казалось, энергия и хорошее настроение, которыми заряжал всех этот веселый танец, испарились без следа, и как бы Фелипе с Корасон ни старались, класс на попытки вернуть их к жизни не поддавался. В конце концов они сдались.

– Вале, вале. Ладно, – сказала Корасон, – давайте попробуем кое-что еще. Сейчас перерыв, а потом мы покажем вам новый танец, с которым справились бы даже ваши бабули.

Теперь из колонок загремел совершенно иной ритм.

– Меренге! – воскликнула Корасон, хватая Фелипе. – До двух считать умеете, значит и его осилите.

Она оказалась права: танец был – проще некуда, а мерный, как тиканье часов – раз-два, раз-два, ритм не требовал от двух танцующих ничего, кроме готовности «прилепиться» друг к другу и раскачиваться из стороны в сторону. Банальнейший в своей простоте меренге сумел-таки расшевелить класс. Прошло минут десять, добавились новые повороты, и атмосфера в классе поменялась: на лицах расцвели улыбки.

– Я таким обычно в кровати занимаюсь, – тяжело переводя дыхание, проговорила Мэгги, – только без одежды.

– Удивительно, как они это вообще танцем называют, – со смехом согласилась Соня.

И подруги снова согнулись пополам от смеха. По настроению меренге донельзя отличался от тревожащего душу фламенко.

Успехов в этом танце долго дожидаться не надо, да и разучить меренге можно за один урок, а не класть на него целую жизнь. Меренге дозволял партнерам чуть ли не нечестивое единение, в то время как фламенко требовал от них предельной сосредоточенности на внутреннем мире и погружения в самих себя. Меренге являлся диаметральной противоположностью цыганскому фламенко, и лишь немногие могли устоять перед его заразительным обаянием и темпераментом; да, в нем не было ни толики присущей фламенко мрачности, но не было и его глубины.

Пришла пора расходиться, от души, словно старые друзья, расцеловаться в обе щеки, обменяться номерами мобильных, пообещать встретиться всем вместе в каком-нибудь клубе, где танцуют сальсу, и приехать друг к другу в гости. Корасон сказала, что они были просто замечательными учениками, и выразила надежду на то, что они еще вернутся за дополнительными уроками. Фелипе предоставил супруге возможность говорить от них обоих, а сам стоял рядом и улыбался. Для них двоих это был еженедельный ритуал.

Оказавшись на улице и пребывая в приподнятом настроении – окончание урока оставило после себя приятное возбуждение, – Соня и Мэгги взяли друг друга под руку.

– Пойдем-ка отпразднуем начало новой танцевальной карьеры, – прощебетала Мэгги.

– Прекрасная мысль. Куда направимся?

Праздное любопытство. Неподалеку от залитого солнцем пятачка на тротуаре, где они стояли, располагалось по меньшей мере сто и одно подходящее местечко.

– Давай просто пройдемся, что-нибудь да приглянется.

Шли они минут десять. Магазины были до сих пор закрыты, людей на улицах – всего ничего. Одна-две пожилые пары – низенькие, седовласые, нарядные – совершали послеобеденный моцион, чтобы подразмять свои артритные ноги, может статься намереваясь остановиться где-нибудь по пути и выпить кофе с коньяком. Соня с Мэгги свернули на главную улицу.

И чуть было не прошли мимо «Каса Энрике», зажатого в тесном пространстве между двумя магазинами. Никакой вывески снаружи не имелось, только старая бочка, служившая теперь столом, стояла на тротуаре, едва не загораживая вход. Двое импозантных мужчин, один в оливковом пиджаке, второй в темном костюме, тепло беседовали в лучах послеполуденного солнца, с бокалом риохи в одной руке и пузатой, как огурец, сигарой в другой – само воплощение респектабельности и достатка гранадцев.

Мэгги увлекла Соню в темную глубину, попутно одарив двух мужчин улыбкой. Бар больше походил на коридор едва ли с метр шириной там, где размещались посетители. Подруги заказали по бокалу вина и выбрали тапас из списка на доске, висевшей над входом.

– Ну что, – начала Мэгги, чокаясь с Соней, – хорошо провела время?

– Замечательно! – искренне ответила Соня. – Мне очень понравилось танцевать.

– Да, – согласилась Мэгги, едва сдерживая радость. – Я тоже чудесно провела время.

– И не только благодаря танцам, – поддразнила ее Соня.

– Нет, пожалуй, не только им…

Подруги допили вино и вышли на улицу. Проходя мимо мужчин, Мэгги привлекла внимание одного из них, и он коснулся ее руки:

– Сеньора…

Она приостановилась.

– Ну же, Мэгги. Пойдем…

Соня обняла подругу одной рукой и решительно повела ее прочь, вверх по улице. На сей раз ей показалось, что Мэгги стоит поостеречься неразборчивого и беззастенчивого интереса со стороны испанских мужчин.

Им обеим надо было поспать. Вернувшись в гостиницу, они разделись и забрались каждая в свою кровать. Заводя будильник на одиннадцать вечера, Соня подумала, что их пребывание в Испании похоже на работу в ночную смену. Им предстоял их последний вечер в Гранаде, и у них не было ни малейшего желания его пропустить.

В ту ночь Соня буквально парила по танцполу. Казалось, ее ноги не касаются земли. Все, чему она научилась за ту неделю, встало на свои места. Какая-то ее часть всегда отторгала представление о том, что женщине уготована исключительно роль ведомой. Но сегодня противоречие вдруг разрешилось: пассивность не значит покорность. Ее сила заключалась в том, насколько чутко она следовала за партнером. И не было здесь никакого подчинения. Это тонкий момент, и Соня на мгновение вспомнила Джеймса, подумав, что мужу его будет ни за что не понять.

Всю ночь ее тягали, крутили и вертели, как юлу. В четыре часа утра у нее уже не осталось сил танцевать, но, когда она благодарила своего последнего партнера, лицо ее светилось от удовольствия. Соня не отдавила ему ноги, не запнулась, и от восторга у нее кружилась голова.

Для Мэгги вечер оказался не столь приятным. Пако так и не появился, и впервые за последние несколько дней она возвращалась в гостиницу вместе с Соней.

Когда они вышли из ночного клуба, на улицах все еще кипела жизнь: в дверных проемах обнимались парочки, а подростки воровато обменивали деньги на наркотики. Почти проиграв битву дешевому бренди, Мэгги тяжело опиралась на подругу; пока женщины ковыляли по мощеным улочкам, Соня напрягала последние силы, чтобы удержать подругу в вертикальном положении. Она была куда миниатюрнее Мэгги, и несколько раз женщины едва не полетели на землю. Соне опять вспомнились их школьные годы: казалось, с тех пор почти ничего не изменилось.

Она ухитрилась уложить подругу в кровать, хорошенько подоткнула вокруг нее простыни и поставила стакан с водой на ее прикроватный столик. Проснется Мэгги с дикой жаждой.

Следующим утром похмельная голова стала для Мэгги самым незначительным поводом для расстройства. Она была безутешна оттого, что Пако оказался ничуть не надежнее всех других мужчин, которые ей когда-либо встречались.

– Но ты же все равно собиралась сегодня в обратную дорогу, – пыталась урезонить подругу Соня.

– Не в этом дело, – прогнусавила Мэгги. – Он так и не попрощался.

По пути в аэропорт Мэгги молчала: содержимое бутылочек из мини-бара, которое она предпочла завтраку посущественнее, немного туманило рассудок. Соня пыталась вытянуть ее из пучины уныния.

– Ну честное слово, как будто тебе снова шестнадцать! – поддразнила она подругу.

– Знаю.

Мэгги тихонько плакала в насквозь промокший носовой платок и, не отрываясь, глядела в окно машины. Иной раз она глотала рыдания и тогда всхлипывала, словно захлебываясь.

Соня положила руку на плечо подруги, утешая ее, и размышляла, какова ирония: веселое, как предполагалось, празднование дня рождения началось с собственных слез и заканчивается слезами Мэгги. Видать, женщины без них не могут.

Такси неслось по автостраде с ужасающей скоростью, лавируя между машинами и огромными фургонами, перевозившими продукты с теперь богатых, усеянных туннельными парниками испанских сельхозугодий на рынки Северной Европы. Следующие полчаса обе женщины молчали, и постепенно поток слез, вызванных выплеском обиды и жалости к себе, стал утихать. Сил на рыдания у нее больше не осталось.

– Надо бы прекратить так легко увлекаться, – проговорила наконец Мэгги, и ее глаза вновь наполнились слезами, – но я не уверена, что у меня получится.

– Это трудно, – утешила ее Соня. – Это очень трудно.

Их чартерный рейс до лондонского аэропорта Станстед задержался на четыре часа, и к тому времени, как они приземлились и пересекли весь город, на часах уже было восемь вечера. Они взяли одно такси на двоих от Ливерпуль-стрит до Клэпема, и, перед тем как Мэгги вышла, женщины тепло обнялись.

– Береги себя, Мэгги! – крикнула Соня в окно.

– И ты себя. Я позвоню.

Когда такси тронулось, Соня бросила взгляд в заднее стекло и увидела, что Мэгги шарит в сумке в поисках ключа. В сточных канавах кружили мусор и листья. Рядом ошивались два непонятных типа в куртках с надвинутым на голову капюшоном. Тускло освещенная улочка Клэпема выглядела совершенно запустелой.

Всего пять минут езды на такси, но Сонина чистенькая улица с подстриженными живыми изгородями, вымощенными разноцветной плиткой дорожками и начищенными до блеска дверными ручками располагалась словно на другом конце света от улицы Мэгги, где на каждом доме имелся целый ряд дверных звонков, а палисадники были заставлены мусорными контейнерами.

Несмотря на страдания Мэгги, которые, как Соня знала по опыту, вряд ли продлятся вечно, сама она твердо намеревалась сохранить то благостное состояние духа, которое подарили ей последние несколько дней. Она нажала на поблескивающий звонок, но ей никто не открыл. Женщине это показалось странным, ведь на улице стоял припаркованный автомобиль Джеймса. Выждав еще несколько секунд – ее не оставляла надежда вот-вот увидеть его неясные очертания за витражными вставками, – она начала копаться в поисках ключа.

Оказавшись внутри, Соня бросила сумки на пол в холле и захлопнула дверь ногой. Усиленный отменной акустикой, создаваемой высокими потолками холла и гладкой плиткой, этот звук прозвучал как выстрел из револьвера. Соня поморщилась. Джеймс этот звук ненавидел.

– Привет! – крикнула она. – Я вернулась.

Через приоткрытую дверь Соня увидела, что Джеймс сидит в кресле в гостиной. Он помедлил с откликом и отозвался, только когда она вошла.

– Привет, – пробурчал супруг, словно она всего лишь пришла с работы, а не вернулась после почти недельного отсутствия.

Судя по прохладце в голосе, ответная реакция его не очень-то и интересовала. В сухом однословном отклике не прозвучало даже намека на воодушевление, а продолжения явно не предполагалось.

– Привет, – в тон супругу тотчас отозвалась она и, поколебавшись, добавила: – Как ты тут?

– Спасибо, хорошо. Просто отлично.

Газета, опустившись всего на секунду, снова, как занавес, скрыла его лицо, оставив на обозрение Соне лишь верхнюю часть его головы с сияющей, только начинающей лысеть макушкой.

В его отрывистом ответе сквозило неприкрытое раздражение, и, тряхнув газетой, чтобы расправить страницы, издавшие при этом щелкающий звук, он вернулся к внимательному изучению событий минувшего дня. Соня повернулась, чтобы выйти из комнаты, – ей отчаянно хотелось пить – и услышала язвительный окрик Джеймса, брошенный ей в спину:

– Об ужине можешь не беспокоиться. Я плотно пообедал.

После этих слов от приподнятого настроения Сони не осталось и следа. Она вспомнила то ощущение безысходности, которое накрыло ее в гостиничном номере всего четырьмя днями ранее. Вся поездка в Гранаду случилась с ней будто в другой жизни.

«Я, вообще-то, и не собиралась ни о чем беспокоиться», – подумала Соня, направляясь на кухню.

– Ладно, – произнесла она вслух. – Тогда посмотрю, что можно сообразить по-быстрому.

Джеймс явно ни разу не ужинал дома, пока она была в отъезде. В холодильнике все осталось нетронутым; сыр заплесневел, помидоры покрылись гнилью. У задней стенки обнаружилась едва просроченная упаковка копченого лосося – вроде с него не отравишься – и пара яиц. На импровизированный на скорую руку ужин хватит.

Соня стояла на своей чистой до скрипа, без единого микроба кухне, и стерильность обстановки опутывала ее словно влажная простыня. У раковины стоял пустой стакан; растекшийся под ним кружок воды был единственным, что нарушало безупречность идеальной в остальном рабочей поверхности. Дубовые кухонные шкафчики со стеклянными вставками представляли собой своеобразную попытку воссоздать старый деревенский стиль, но время на них не оставит своего отпечатка, в уголках молдингов никогда не соберется даже тоненького характерного налета пыли – настолько тщательно и шустро орудовала своей влажноватой тряпкой уборщица.

Этот дом принадлежал Джеймсу еще до их свадьбы, и его хозяином она до сих пор почему-то считала своего мужа. Ко времени ее появления дом уже полностью вычистили и отделали заново; речи о том, чтобы поменять что-то по ее вкусу, никогда не было.

В эту секунду на кухне объявился Джеймс и, бросив беглый взгляд на продукты, лежащие на столешнице, сообщил:

– Я тут подумал. Пожалуй, спать пойду. У меня встреча рано утром. Спокойной!

Не успела Соня и рта раскрыть, как Джеймс уже ушел наверх. Она повернула кран, дождалась, когда вода станет ледяной, наполнила стакан и опустошила его одним долгим глотком, закидывая голову назад, пока не уставилась в потолок. Одна из лампочек перегорела. На какое-то мгновение ее вниманием завладела маленькая черная дыра в потолке.

В прежние времена, неравнодушия к домашним мелочам, она бы направилась к кладовке под лестницей, перегоревшая лампочка была бы вынута из патрона, а на ее место вставлена новая. Но не теперь. Похоже, это перестало быть важным.

Прежде она иногда стояла на этой кухне и задавалась одним-единственным по-настоящему важным вопросом: «Неужели именно этого я и ждала?» Сегодня она была в этом уверена меньше, чем когда бы то ни было.

Прохладное отношение со стороны Джеймса никуда не делось. Он допоздна задерживался на работе, она от него не отставала, улаживая разнообразные проблемы, накопившиеся за время ее отсутствия.

Прошла почти неделя, прежде чем они смогли сесть и вместе поужинать, а когда это произошло, разговор не клеился. О чем им было говорить? Соня знала, что Джеймса не заинтересуют подробности ее поездки в Гранаду и уж наверняка не тронет то, что Мэгги влюбилась.

Разговор сводился к обмену общими фразами, пока где-то на середине второй бутылки вина Джеймс не обронил:

– Я тут позаимствовал одну из твоих книжек, пока тебя не было.

– Правда? – с немалым удивлением отозвалась Соня. – Какую?

– «Конец романа», – резко проговорил Джемс. – Какого-то Грэма.

– Грина, – подсказала Соня. – Мы еще на фильм по этой книге ходили, неужели не помнишь?

Джеймс только крякнул.

– Понравилась? – спросила Соня.

– Я ее не прочел. Во всяком случае, не полностью.

– Но хотя бы начал?

– Я читал только то, что подчеркнуто. Было довольно занимательно.

Соня так и не смогла избавиться от школьной привычки делать далеко не краткие пометки и записи на полях своих книг.

– Многое узнал о тебе.

– Что ты имеешь в виду? – Соню немного задело, что Джеймс изучал метки, которые она оставила в книге. Чувствовался в этом какой-то нездоровый интерес. – Почему ты не прочел всю книгу целиком?

– Потому что хотел прочесть только те кусочки, которые ты выделила. Подумал, так будет быстрее.

Голос Джеймса зазвучал воинственно, и Соня поняла, что дело идет к ссоре. Полдюжины бокалов вина, которые он употребил в тот вечер, послужили дополнением к выпитому за обедом, и Соня почувствовала, что перепалки не избежать. Ее сердце тяжело забилось. Губы Джеймса казались синюшными от выпитого кларета, и она впервые заметила, насколько темными были его зубы, словно он ел ежевику.

– У меня и мыслишка соответствующая мелькнула: а не закрутила ли и ты роман на стороне? Уж больно тебя занимало, как та женщина, Сара Майлз, проворачивала свои дела.

– Джеймс! Что за возмутительные обвинения! И ты делаешь их из-за нескольких подчеркнутых в какой-то книге абзацев?

– Да, это бы объяснило, почему ты украдкой сбегаешь на свои так называемые уроки танцев и где ты провела прошлую неделю!

– Мы с Мэгги ездили в Испанию – на ее тридцатипятилетие! – запротестовала Соня.

– Да знаю я про вашу солнечную Испанию, – желчно заметил он. – Тебе пришла открытка от какого-то грязного даго[26].

Тут Джеймс поднялся на ноги, пошатываясь, направился к кухонному буфету, на который они всегда складывали свежую почту, и взял открытку. На ней была изображена Альгамбра.

– «Дорогая Соня, – прочел он вслух. – С вами было приятно беседовать. Если вы когда-нибудь снова окажетесь в Гранаде, – заглядывайте в гости. Мигель».

Весточка была отправлена на адрес гостиницы, а оттуда уже переслана Соне. Милый знак внимания со стороны старика. Интересно, откуда он узнал, как ее зовут.

Джеймс протянул открытку Соне так, словно она жгла ему пальцы.

– Полагаю, она от официанта, с которым я несколько раз побеседовала, – пояснила она, забирая почтовую карточку. – Видимо, его зовут Мигель.

– Да уж надо думать, – с издевкой фыркнул Джеймс.

– Я каждое утро заходила в его кафе. Он рассказал мне кое-что об истории Гранады, – оправдывалась Соня.

– Понятно, – проговорил Джеймс, откидываясь на спинку стула и выливая остатки вина из бутылки себе в бокал, а потом уничижительно добавил: – Официант, значит.

– Но тебя-то это никаким боком не должно задевать. Да он самый настоящий старик, Джеймс!

– И ты надеешься, что я в это поверю? Вправду надеешься? Ради всего святого, Соня, я же не идиот.

Он наклонился к ней и выкрикнул последние слова прямо в лицо. Она почувствовала, как капля его красной от выпитого вина слюны попала ей на губы, и ее захлестнуло отвращение. Соня не желала ввязываться в этот спор, но последнее слово должно было остаться за ней.

– А я вот в этом не уверена, – сказала она и, развернувшись на каблуках, вышла из комнаты. Их недоеденный ужин так и остался на столе.

Ту ночь, как и все последующие, Соня провела в гостевой комнате. Джеймс по-прежнему чуть свет уходил на работу, а возвращался, когда она уже легла спать. «Даже странно, – подумалось Соне, – как, оказывается, легко жить с кем-то в одном доме и никогда с ним не пересекаться. Интересно, сколько еще это может продолжаться?»

Даже если выяснения отношений между ними было не избежать, она бы никогда не подумала, что к нему подтолкнет прихрамывающий пожилой мужчина, живущий от них за тысячу миль. Это-то и стало для нее сюрпризом.

Глава 9

В следующий вторник Соня снова отправилась в Клэпем на урок танцев. После возвращения они с Мэгги пару раз разговаривали, и она рассчитывала, что увидится там со своей подругой.

После впечатляющей танцевальной школы в Гранаде с полудюжиной классов и вестибюлем, украшенным памятной символикой, студия в Южном Лондоне выглядела серенько. Однако имелось у этих двух заведений и нечто общее: сильный запах сырости, затхлый воздух, но и, несмотря на них, некая искрящаяся энергетика, под очарование которой попадало большинство тех, кто перешагивал их порог. У руководителей обеих школ были заботы поважнее, чем покраска стен и ремонт светильников. Все их мысли занимал прежде всего танец.

Соня слегка удивилась, когда подруга не пришла, но урок быстро захватил все ее внимание. После минувшей насыщенной танцами недели получаться у нее стало заметно лучше, и в конце занятия Хуан Карлос сказал ей, что она слишком далеко продвинулась, чтобы обучаться с новичками. Не хотелось бы Соне перейти в следующий по уровню класс?

– С удовольствием. А когда он проходит?

– По пятницам, в восемь, – ответил он.

Она чувствовала себя воодушевленной и польщенной, но вместе с тем сознавала, что такой поворот может стать для Джеймса последней каплей. Тяжело сглотнув, утвердительно кивнула.

– Тогда до пятницы, – улыбнулся ей учитель.

Соня с Джеймсом вот уже несколько дней не разговаривали. Она не была настолько наивной, чтобы ожидать от него извинений, в особенности если он все еще считал, что она завела курортный роман с отправителем открытки, но все-таки отчаянно надеялась на потепление в их отношениях. В его твердой уверенности в собственной правоте и нежелании принимать любую отличную от своей точку зрения не было ничего нового, однако в прошлом она всегда сама делала первый шаг к примирению. Она знала, что брак – это поиски компромиссов, но неверие Джеймса ее злило, и это внутреннее чувство придавало ей сил впервые задуматься о возможной жизни без этого мужчины, без того, кто подавлял ее на протяжении последних семи лет.

Соня понимала, что ее хождение на уроки танцев по пятницам вряд ли посодействует их примирению. Вся их светская жизнь строилась вокруг этого дня: на следующее утро Джеймсу не надо было вставать ни свет ни заря, да и на выходные народ еще не успел разъехаться. Именно в пятницу вечером устраивались званые ужины, хотя в тот момент с трудом можно было представить, как они будут дальше изображать счастливую супружескую пару, есть в чужих домах с лучших сервизов и судачить о ценах на недвижимость на юго-западе Лондона.

Удобного случая переговорить с Джеймсом так и не представилось. Когда он наконец заявился домой, она уже видела десятый сон.

На следующий день Соня позвонила Мэгги и призвала подругу к ответу:

– Тебя почему вчера на уроке не было?

– Давай не сейчас, расскажу, когда встретимся за бокальчиком, – загадочно ответила та. – В половине девятого в «Грейпс»?

В тот вечер Мэгги интересовала всего одна тема для обсуждения, и стоило подруге появиться в дверях, Соня тотчас поняла какая. Мэгги прямо-таки светилась довольством. Когда она видела подругу в последний раз, в ее глазах стояли слезы. Сегодня они сияли от радости.

– Ну так что там у тебя стряслось? – выжидающе спросила Соня.

Она уже купила бутылку вина и теперь налила бокал Мэгги, та тут же подняла его и чокнулась с Соней.

– Ну… В субботу звонил Пако. Вроде как у него в тот вечер сломалась машина, и он не смог добраться до клуба… И мобильный у него не ловил. Он так каялся, так извинялся. Сильно-сильно.

– Ну и хорошо. И правильно, учитывая, как ты тогда из-за него расстроилась.

– Только это еще не все. Он хочет, чтобы я снова приехала – и на этот раз остановилась у него.

Соня помедлила. Хоть она и знала, что Мэгги при принятии решений здравый смысл в расчет никогда не брала, все-таки чувствовала, что порою к нему воззвать не помешает, осмотрительность проявить опять же, и эта задача выпадала именно ей, Соне.

– Ты и в самом деле думаешь, что это хорошая мысль?

Мэгги посмотрела на подругу с некоторым недоумением.

– Ни одного веского довода, почему не стоит ехать, мне в голову не приходит, – сказала она. – Вообще-то говоря, я подумываю над тем, чтобы все бросить и перебраться туда насовсем. Давненько уже подумываю.

– А как же Кэнди?

– Кэнди хочет съехаться с приятелями из художественного училища, так что сильно по мне скучать не будет.

– А что с работой?

– Я – свободный художник. Могу хоть завтра все свернуть. Да и жизнь в Испании удивительно дешевая. А у меня и кое-какие накопления имеются.

– По мне, слишком быстро все происходит.

– Да, но, Соня, давай уж начистоту. Что я теряю?

Мэгги была права. Жизнь ее не имела четких границ. В то время как Соня была связана по рукам и ногам, Мэгги здесь почти ничего не держало. Финансовых обязательств она не имела, да и дочь ее уже была вполне самостоятельной.

– Даже если с Пако не сложится, – размышляла она, покручивая бокал с вином, – я хотя бы буду жить в стране, которую люблю.

С точки зрения Сони, причин отговорить Мэгги от поездки было всего две: во-первых, она будет скучать по подруге, а во-вторых, она сомневалась в искренности испанца.

Соня умолчала об обеих. К концу вечера выяснилось, что Мэгги уже забронировала билет на самолет. Это лишний раз подтвердило смутные подозрения Сони: ее мнение ровным счетом никого не интересовало.

Мэгги была настолько увлечена своими радужными планами, что Соне только к концу вечера удалось рассказать ей о своих неприятностях с Джеймсом.

– Значит, вы поругались почти сразу, как ты вернулась домой? Из-за пометок в книжке? И он решил, что ты закрутила интрижку с каким-то официантом?

– Если в двух словах, – смущенно подтвердила Соня.

– Цирк, да и только. Ну идиот же, в самом деле, не в обиду тебе будет сказано.

– Да я и не обижаюсь. Не то чтобы ты раньше скрывала, какого о нем мнения, – засмеялась Соня.

– Ну и что ты решила с занятиями по пятницам? – допытывалась Мэгги, словно только это ее и интересовало.

– С ужасом представляю, как скажу ему об этом. Но я просто не могу на них не пойти. Не отказываться же мне вообще от танцев, правда?

– Нет, конечно. Я позвоню тебе на следующей неделе и рассчитываю услышать, что ты приняла верное решение.

Подруги прикончили бутылку вина и доели скромную порцию отличных оливок, которые заказали в память о своей поездке в Испанию.

На тротуаре они обнялись.

– Береги себя, Мэгги, – сказала на прощание Соня. – Не пропадай, ладно?

– Знамо дело, не пропаду. А ты обязательно приезжай в гости. Не приедешь – сама сюда прилечу и силком увезу с собой.

Через десять дней, приведя все дела в относительный порядок, Мэгги устремилась навстречу объекту своего страстного увлечения.

Глава 10

Соня подсчитала, сколько недель уже не навещала отца. С тех пор как она в последний раз виделась с Джеком, прошло почти два месяца, и ее затопило чувство вины, которое ей, как единственному ребенку, разделить было не с кем.

Жаль, что он не живет поближе, но Джек всегда уверял ее, что всем доволен и совершенно не хочет съезжать с насиженного места, где он родился и прожил всю сознательную жизнь. Время от времени Соня задумывалась, что случилось бы, начни здоровье ему изменять; пыталась представить, как он переезжает жить к ней с Джеймсом. Вот только картинка эта никак не желала складываться. Оставив за спиной тенистые улочки Уондсворта и проезжая через Бэлем, Тутинг и Норвуд, она напомнила себе держать язык за зубами по поводу своих проблем с Джеймсом – не стоит расстраивать отца.

Кройдон, серый пригород Лондона. Если и существовала где-то полнейшая противоположность Гранаде, то этим местом был он. «Пожалуй, что и нет в западном мире второго такого уголка, напрочь лишенного даже отголоска какого-либо романтизма, волшебства или красоты», – размышляла про себя Соня. От поездки по его невзрачным улицам больно сжималось сердце. Интересно, заглядывали ли сюда архитекторы, работавшие в шестидесятых, полюбоваться на то, что с их творением сделало время? Могли ли они представить, что по тусклому бетону расползутся рваные пятна, а огромные панели из темного тонированного стекла покроются толстым, окончательно скрадывающим солнечный свет слоем пыли? Да и чего ради создателям всего этого возвращаться? Однако же ее отец любил это место и, пусть на его глазах оно изменилось до неузнаваемости, видел лишь его фантом, образ из прошлого. Вот он и владел отцовским сердцем.

Привычный церемониал приветствия был соблюден. В тот субботний день Джек Хейнс выложил на тарелочку с уже поблекшим цветочным узором печенье в сахарной обсыпке.

– Как твои танцы? – спросил он.

– Просто прекрасно, – улыбнулась Соня, – мне очень нравится.

– Это хорошо. Жаль, что мне танцы уже не по силам, – усмехнулся он. – А то я бы показал тебе кое-что из наших любимых движений. Хотя, думаю, по нынешнем временам они бы показались тебе чересчур старомодными.

– Уверена, что не показались бы, – мягко отозвалась Соня. – Танец – он и есть танец, разве нет?

– Ну, не знаю. Но я в любом случае рад, что ты не забросила танцы.

– Да я даже представить себе такого не могу!

– А в Испанию как съездила? – поинтересовался он. – Получил твою открытку. Хорошо отпраздновали день рождения Мэгги?

Соня позвонила отцу перед самым вылетом и сказала, что отправляется в поездку со своей старой школьной подругой.

– Просто волшебно, – ответила Соня, отпивая из чашки тонкого фарфора. – Пока были там, взяли несколько уроков танцев.

– Чудесно. А в каком городе остановились?

– В Гранаде…

Едва это слово слетело с ее губ, как она услышала, что отец тихонько, себе под нос повторил его:

– В Гранаде? Твоя мать родилась в Гранаде.

– Что, правда? – воскликнула Соня. – Не помню, чтобы вы мне об этом говорили. Я просто влюбилась в этот город.

После Джек засыпал ее градом вопросов. Ему хотелось узнать о городе все: как он выглядит, что и где она ела, посетила ли какие-нибудь достопримечательности. Его всегда и в лучшие времена занимала ее жизнь, но сегодня он интересовался всем особенно жадно.

Соня описала паутину мощеных улочек, дивные, засаженные деревьями площади, широкие бульвары и то, как горы с заснеженными верхушками похожи на декорации к фильму, навевая ощущение, будто находишься не в городе, а на съемочной площадке. Она восторженно восхищалась теплыми красноватыми оттенками Альгамбры и особой атмосферой расположенного прямо под ней мавританского квартала, где уже многие века все остается неизменным и где до сих пор не ездят автомобили. Джек весь обратился в слух, но больше всего ему не терпелось послушать про танцы.

Она описала школу, преподавателей и ночной клуб, где они применяли полученные знания на практике, и то, какие танцы они разучили.

– Мы танцевали сальсу, меренге и даже немного фламенко, – рассказала она ему.

Джек долил себе еще чаю. Мимо, как обычно, прогрохотал товарный поезд, и их чашки тихонько зазвякали о блюдца.

– Гранада такая красивая. И зачем только мама оттуда уехала? – спросила Соня.

Помешивая сахар в чае, Джек взглянул на дочь:

– Ее отъезд был как-то связан с гражданской войной. Как я понимаю, в то время многие уехали из страны.

– И что же, у нее ни разу не возникло желание вернуться?

– Думаю, нет. Так или иначе, она встретила меня, – улыбнулся он, и прожитые годы расчертили его немолодое уже лицо многочисленными морщинками.

– Ясное дело, встретила, – отозвалась Соня. – А я и представить себе не могу, чтобы ты переехал в Испанию.

Вообразить отца живущим где-нибудь за границей выходило с трудом. Жару он переносил плохо, еду любил только самую простую и никаким другим языком, кроме родного, не владел.

– А как же родных навестить?

– По-моему, у нее там никого не осталось.

Отец отвечал столь уклончиво, что Соня сразу поняла: напирать с вопросами будет без толку, тем не менее они погрузились в воспоминания о матери Сони. Обыкновенно Джек старался избегать долгих разговоров о Мэри. Хотя он и ухаживал за своей страдающей от тяжелого недуга супругой на протяжении пятнадцати лет, когда смерть все-таки забрала ее, это стало для него страшным ударом. Не знакомые с ситуацией люди при встрече с ним обычно считали, что ее мать умерла совсем недавно, – настолько свежей казалась его рана. Однако сегодня она почувствовала в себе смелость поговорить с ним о матери.

– Есть у меня кое-какое смутное воспоминание из детства, мне было тогда лет десять-одиннадцать, – задумчиво проговорила она.

– О чем?

– С каким неодобрением мама отнеслась к тому, что люди стали ездить в Испанию на отдых. И что, когда одна из моих школьных подружек вернулась оттуда и рассказала, как здорово съездила, мама аж до потолка взвилась.

– Да, я тоже это помню, – тихо ответил Джек.

– И как-то летом я спросила, не можем ли мы тоже туда съездить.

Джек живо вспомнил тот разговор. Пусть физически Мэри Хейнс была слаба, но на предложение дочери отреагировала бурно. Временами в ней проглядывал взрывной средиземноморский темперамент, и он накрепко запомнил ее пропитанные ядом слова.

– Да пусть мне лучше ногти повыдергают… Ноги моей не будет на той земле… пока этот фашист не сдохнет и не будет гнить в могиле, – выплюнула она.

Тогда Соня понятия не имела, кого ее мать обозвала «этим фашистом». Поначалу думала, может, с ее стороны было черствостью просить о поездке в такую даль, когда родителям едва удавалось наскрести денег хоть на какой-то отдых. Однако позже отец объяснил ей, в чем было дело.

– У власти сейчас по-прежнему Франко, – сказал он ей, пока мать не слышала. – Это он развязал гражданскую войну, из-за которой твоя мать уехала из Испании. Она его до сих пор ненавидит.

Этот разговор состоялся в 1974-м, а на следующий год Франко умер. Но даже тогда мать Сони не выказала ни малейшего желания вернуться в Испанию и никогда о ней больше не вспоминала.

Они выпили еще чаю, и Соня угостилась отцовским сахарным печеньем.

– Грустно, что она так больше и не увидела Гранаду, – размышляла Соня. – А испанский она не забыла?

– Забыла, вообще-то, со временем. Поначалу ни слова по-английски не знала, но помню, как однажды утром проснулась и поняла, что ей перестали сниться сны на родном языке. И разрыдалась.

Джек Хейнс не хотел, чтобы его дочь задумывалась о горечи, которую мать чувствовала вдали от родных мест. Он, как мог, старался, чтобы у Сони остались только самые светлые воспоминания о матери, и потому резко себя оборвал.

– Смотри. У меня сохранилось несколько снимков твоей матери с той поры, когда она еще жила в Гранаде.

Он выдвинул тяжелый ящик письменного стола и, покопавшись в бумагах, отыскал потрепанный конверт.

Пока отец усаживался обратно в кресло, несколько снимков упало ему на колени, и он передал их Соне. Там была одна фотография, на которой Мэри стоит у церкви, сделанная, верно, в день ее первого причастия, однако внимание Сони приковала другая пара фотографий. На первой ее мать была облачена в традиционный костюм танцовщицы фламенко. Смотрела игриво, задорно, кокетливо, но чуть не половину лица дразняще прикрывала веером. Не знай Соня, что на фотографии изображена Мэри Хейнс, вряд ли бы ее узнала. Но труднее всего было взять себе в голову, что женщина на этом снимке и немощное создание из ее воспоминаний могли быть одним и тем же человеком. С этой фотографии на нее взирала величавая черноволосая андалузка, в последнем не могло быть и сомнений.

Потом Соня взглянула на второй снимок и застыла изумленно. Во рту пересохло. На этой фотографии Мэри не имела ничего общего с ее матерью, но напомнила Соне кого-то другого. Она была поразительно похожа на девушку со снимков в баре Мигеля. Глупость, конечно, и Соня знала, что ее надо выкинуть из головы, но не могла.

Она видела, что эти снимки совсем замусолены. Соня всегда подозревала, что отец проводит куда больше времени, предаваясь воспоминаниям, чем когда-либо ей признается. Меньше всего ей хотелось расстроить его ненужными вопросами.

«Молодая женщина, скрытая веером, могла быть любой жительницей Гранады с типичной для этой местности внешностью», – мысленно осадила себя Соня, но стоило отцу отойти на кухню наполнить заварочный чайник, незаметно сунула парочку фотографий себе в сумочку. Задержалась, чтобы выпить еще одну чашку чая и чмокнула отца на прощание.

Холодная война с Джеймсом не могла длиться вечно. Рано или поздно им придется поговорить.

Соня понимала, что первый шаг к примирению выпадет делать ей, потому что Джеймс был еще упрямее ее. Однажды вечером, прежде чем отправиться спать, она оставила ему на кухонном столе записку, в которой предлагала на следующий день вместе поужинать. Однако утром, спустившись к завтраку, Соня увидела, что записка осталась нетронутой. Поднялась в их общую спальню. Хотя Джеймс всегда аккуратно застилал постель, она поняла, что в то утро ее не прибирали. К стопке чистых рубашек, которую домработница накануне оставила посреди кровати, тоже никто не прикасался. Джеймс не ночевал дома.

В тот вечер Соня встретила мужа в передней. Ни словом не обмолвилась о том, что предыдущую ночь он провел вне дома.

– Думаю, сегодня нам стоит поужинать вместе, – сказала она.

– Ладно. Если хочешь.

– Приготовлю пасту, – предложила она, Джеймс тем временем прошмыгнул мимо нее в ванную.

До тальятелле путанеска[27] они так и не добрались. Соня еще возилась с соусом, когда Джеймс прикончил первую бутылку вина. Запал уже тлел.

Пока Соня наливала себе бокал из второй бутылки, уже откупоренной и стоявшей на столе, она кожей осязала исходящую от Джеймса враждебность.

– Ну что, так все и пляшешь? – заплетающимся языком проговорил он.

– Да, – ответила Соня, стараясь сохранить спокойствие и некоторую отстраненность.

– Уже, поди, гребаной профессионалкой стала.

Соня села и, повертев ножкой бокала, сделала глубокий вдох. Вино и ей придало смелости.

– Теперь буду ходить на уроки по пятницам, – сообщила она.

– По пятницам… Это же вроде как начало выходных, разве нет?

Она невольно начала подливать масла в огонь.

– По пятницам занимаются группы следующего уровня. Я и вправду уже не начинающая, – продолжила она.

– Да, но твои уроки по пятницам – сплошной геморрой. Соня, они испоганят нам все пятничные вечера.

Сейчас Джеймс разговаривал с ней в манере дружеской, но слегка глумливой, и в этом странном сочетании ей чудилась некая угроза.

Джеймс опять наполнил свой бокал и с силой стукнул бутылкой по столу.

– Это ни хрена не удобно, Соня!

– В подобных выражениях нет никакой необходимости, Джеймс.

– Да что ты говоришь?! А вот я именно так и думаю, – промычал он. – Эти твои танцульки ни фига не вписываются в нашу жизнь, Соня.

«Нашу жизнь, – задумалась Соня, прокручивая пару этих слов в голове. – Нашу ли жизнь?»

Слова казались ей чужими. Она больше не могла отнести их к себе, так же как не могла представить свое существование без танца. Пьяный мужчина шести футов ростом представлял определенную опасность, даже когда просто сидел за столом на собственной кухне, облаченный в костюм в тонкую полоску. Он раскачивался на стуле и прожигал Соню взглядом. А та смотрела на то, как вино, выплеснувшись на его желтый шелковый галстук, расползалось теперь по нему пятном. Она во что бы то ни стало хотела избежать ссоры.

Паста была готова. Соня выключила газ и только подняла кастрюлю, как услышала рев Джеймса:

– Ну и? Собираешься их бросать или нет?

Оглушенная этим рыком, она едва не выронила кастрюлю. Кипяток выплеснулся на пол, и Соня, осознав, как сильно у нее трясутся руки, поставила кастрюлю на сливную полку.

– Знаешь, я что-то не голодна, – сказала она. – Пойду лягу спать пораньше.

Соня и вправду потеряла аппетит. Уходя из кухни, она чувствовала, как ее подташнивает от страха, ей было жутко осознавать, что она замужем за человеком, вселявшим в нее такой ужас.

Похоже, новый расклад, при котором они ночуют в разных спальнях, никуда не денется. Желудок сжался в тугой комок. Она и представить себе не могла, что дойдет до такого.

На следующий день на ее телефоне загорелась иконка в виде конверта. Сообщение было от Мэгги, она приглашала ее приехать к ней на несколько дней в Испанию. Соне и секунды не понадобилось, чтобы набрать ответ из двух букв. В ежедневнике – ничего срочного, да и еще одна поездка в Гранаду – чем не чудесная возможность сбежать? Ей не повредят несколько дней, за которые она сможет все хорошенько обдумать, к тому же она навестит старика в его баре. Именно то, что ей надо.

Глава 11

Аккуратные ряды оливковых деревьев, крепких виноградных лоз и поспевающих овощей расчерчивали поля, точно шахматные доски. Высоко в горах все последние мартовские и отчасти апрельские недели понемногу таял снег, превращаясь в неослабевающие потоки, несущие столь необходимую растениям влагу, и теперь на благодатных почвах густо зеленели посевы. В лучах солнца, припекавшего с каждым днем все сильнее, начали наливаться багрянцем клубника и помидоры. Скалистые горы, перекаты холмов, проглядывающие между ними размытые пятна селений с белеными домиками и просторные нивы, – Соня вглядывалась в расстилавшийся перед ней пейзаж сквозь мутное стекло иллюминатора, отмечая, как сильно тот преобразился под влиянием раннего летнего тепла.

Кондиционированный воздух в салоне самолета совершенно не подготовил женщину к жаре, раскаленной волной ударившей ей в лицо, едва открылись двери. Оказавшись в лучах послеполуденного солнца, она зажмурилась, а когда спустилась на летное поле, ее окружили струи теплого воздуха, как будто кто-то наставил на нее огромный разогретый фен. В эту секунду Соня почувствовала, что начинает оттаивать: за несколько последних месяцев, проведенных в холоднющей Англии, она продрогла до мозга костей.

Такси быстро уносило Соню к центру Гранады, за окном промелькнула Альгамбра. Водитель торопливо лавировал в плотном потоке: ему не терпелось вернуться в аэропорт за следующим туристом.

– Туда отвезти не смогу, – сварливо сообщил он, когда она показала ему нужный адрес. Судя по манере поведения, он был из тех, кто обожает отказывать в помощи. – Исключено.

Мэгги жила в Альбайсине, старом арабском квартале, на извилистых мощеных улочках которого едва могли разминуться пешеходы – что уж говорить о машинах! – и водитель, пресекая возможные споры, решительно высадил Соню на Пласа-Нуэва.

Стоя на площади, Соня осмотрелась. По одной стороне тянулся ряд кафе, переполненных сейчас людьми. В большинстве своем это были туристы, которые засели в густых зарослях разноцветных зонтиков с рекламой пива или кока-колы, чтобы освежиться прохладительными напитками и мороженым. Следуя указаниям Мэгги, она прошла к церкви в дальнем конце площади и поднялась по широким каменным ступеням сбоку.

Путь ей перегородила расположившаяся на лестнице группа бродяг с дредами: один бренчал на гитаре, другой наигрывал на флейте, а третий бросал мячик своему шелудивому псу. Неуклюже волоча тяжелую сумку, Соня опрокинула одну из банок с пивом, и ее содержимое полилось вниз по каменным ступеням. Гитарист подскочил на ноги.

Не успела она понять, что к чему, как он выхватил у нее из рук сумку и пустился бежать. Ее замутило от испуга. Она бросилась за ним, но почти сразу поняла, что парень застыл как вкопанный на самом верху ступеней.

– Пожалуйста… – произнес он с сильным акцентом и, к немалому ее облегчению и удивлению, аккуратно поставил сумку на гладкие камни.

– Грасиас[28], – сказала она, смутившись: сообразила теперь, что его намерения были исключительно благородными.

– Де нада[29], – ответил он, и его красивое бородатое лицо расплылось в улыбке.

Соня отметила, что ему вряд ли было чуть больше восемнадцати. Просто его ангельские, почти детские черты скрывала щетина.

До места назначения оставалось еще метров двадцать, колесики ее сумки грохотали по булыжникам, пока она тащила ее за собой, держась узкой полоски тени, по улице Санта-Ана. Она позвонила в восьмую квартиру в доме под номером тридцать два. За стеклом наружной входной двери, украшенной затейливой ковкой, просматривался вестибюль, выложенный от пола до потолка ярко-синей и белой плиткой. Откуда-то сверху ее окликнули. Она отошла от входа и подняла голову.

Почти ослепленная яркой лазурью неба, она все-таки разглядела силуэт: с балкона опасно свешивалась Мэгги.

– Соня! – крикнула она. – На вот! Лови!

На булыжники с громким лязгом приземлилась связка ключей.

– Тебе нужен серебряный! Пятый этаж!

Соня вошла и начала подниматься по лестнице – и ведь ни одного херувима в помощь!

Прежде чем добраться до нужного этажа, она успела основательно запыхаться. В дверях ее встретила улыбающаяся Мэгги, похожая в длинном свободном платье с ярким набивным рисунком на экзотическую бабочку. Глаза на загорелом лице буквально лучились светом.

– Соня! Как же я рада тебя видеть! – воскликнула она, забирая у подруги сумку. – Проходи.

После сверкающей яркой плиткой лестничной клетки квартира казалась погруженной во тьму. Низковольтная лампочка в прихожей света почти не давала, и Сониным глазам понадобилось какое-то время, чтобы привыкнуть к полумраку.

Гостиная Мэгги была решена в мавританском стиле, который создавали коврики и покрывала, арабские светильники и подвесы из разноцветного стекла. Они позвякивали на легком ветерке, гулявшем по квартире. Соня была очарована не только обстановкой, но и видом, открывавшимся из огромных, от пола до потолка, окон на протекавшую внизу реку Дарро, которая рассекала массу тесно сгрудившихся зданий старейшего баррио[30] Гранады.

– Просто волшебно, – восхитились Соня. – И как ты только ухитрилась отыскать такое местечко?

– Через приятеля одного потрясающего мужчины, с которым познакомилась, когда обратилась в агентство недвижимости, чтобы найти какое-нибудь жилье на съем.

– Потрясающего мужчины? – переспросила Соня, мгновенно уловив знакомые нотки в голосе Мэгги.

– Ну да, Карлоса, – слегка порозовев, ответила Мэгги. – Владельца того агентства.

– А как же Пако?

– Уверена, ты и сама можешь догадаться. Когда я прилетела, встретил меня в аэропорту. Провели пару ночей вместе. А потом начались эти бесконечные отговорки. Но, по правде, в итоге я нисколько не жалею, – философски рассудила она. – Я вроде как в долгу перед ним за то, что он подтолкнул меня сюда приехать.

– То есть все нормально, так? – осторожно уточнила Соня.

– Нормально? – У Мэгги аж дыхание перехватило. – Куда как лучше, чем просто «нормально». Все-таки умеют они тут жить по-настоящему. Хотя постоянно ложиться спать в три часа ночи, а на следующее утро вставать на работу крайне утомительно. Но мне нравится. Мне все здесь ужасно нравится.

– А что у вас с этим Карлосом? – поддразнила Соня.

– Ну, он вроде проявляет живой интерес. Мы довольно часто видимся. И он любит танцевать… – Последняя фраза прозвучала так, словно это обстоятельство было для нее самым важным.

Они несколько часов нежились на низких ярких подушках, потягивая мятный чай. Им стольким нужно было поделиться, ведь с переезда Мэгги в Гранаду они созвонились всего лишь раз. Соня упомянула, что с выпивкой у Джеймса дело обстоит все хуже и что он всячески противится ее занятиям танцами, но не призналась, насколько хрупкими стали их отношения.

К тому времени, как они выбрались в город в поисках тапас, солнце уже зашло за горизонт.

Поздним вечером, оставив Мэгги, у которой была запланирована встреча с ее новым ухажером, Соня направилась в «Эль Баррил». Она надеялась, что успеет застать Мигеля до того, как он закроется на ночь. Женщина улыбнулась про себя, вспомнив о поспешных выводах, которые сделал Джеймс, когда несколько недель назад ей пришла та открытка.

Соня добралась до кафе, когда на часах была уже почти половина двенадцатого, и она решила зайти внутрь и поискать хозяина там. По его лицу она сразу поняла, что он ее не забыл.

– Да, да! – воскликнул он. – Та самая прекрасная леди из Англии. Вы вернулись!

– Ну разумеется. И спасибо за открытку.

– Вы ее получили!

– Откуда вы узнали, как меня зовут? – поинтересовалась Соня, протягивая ему в знак приветствия руку, которую он горячо пожал.

– Мельком разглядел, когда вы подписывали открытку, – с виноватым видом признался он. – Оно и запомнилось.

– Вот как? – немало удивилась она.

Казалось, что со времени ее последнего визита он немного сдал. От столь радушного приема на сердце у нее потеплело, и Соня расположилась на высоком стуле возле барной стойки. Все остальные посетители уже разошлись.

– Приехали, чтобы еще поучиться танцам? – спросил он. – Вы ведь не прочь выпить кофе – с бренди?

Соня не успела ответить ни на один из двух вопросов, как в кувшинчике шумно забурлило взбиваемое паром молоко, и разговор пришлось ненадолго прервать.

Пока Мигель был занят, Соня встала и с нарочито невозмутимым видом прошла к фотографиям на стене. Все они висели на своих местах, там, где и прежде, – гордый матадор и рядом с ним танцовщица. Соня подошла ближе и всмотрелась девушке в глаза. Нет, она не могла быть полностью уверена. Чертами лица она напоминала женщину с той фотографии, что Соня припрятала в бумажнике, но близнецами они не выглядели. И платье на ее снимке казалось схожим с нарядами на фотографиях в рамках, но лишь отчасти.

Сзади подошел Мигель и передал ей чашку кофе.

– Нравятся вам эти фотографии, да? – спросил он.

Соня замешкалась. «Нравятся» не годилось, чтобы описать тот отклик, который они у нее вызывали, но и сказать правду Мигелю было никак нельзя. Уж больно невероятно бы она прозвучала.

– Я очарована ими, – сказала она. – Это же настоящие свидетели истории.

– Так и есть, – согласился Мигель.

– Может, оттого, что они черно-белые, – торопливо добавила Соня, – они и кажутся сувенирами из далекого прошлого. Их совершенно точно не могли сделать на прошлой неделе, так ведь?

– Все верно, не могли. На них застыло время, – отозвался Мигель. – Совершенно особый момент в истории.

Его замечание прозвучало столь глубокомысленно, что Соня почувствовала: фотографии значили для Мигеля не меньше, чем для нее. Она не могла оборвать разговор.

– Тогда уж, – обронила Соня небрежно, стараясь не выдать своего жгучего интереса, – расскажите мне, как изменилась Гранада.

Сидя за стойкой, она взяла из стеклянной чаши тоненький пакетик с сахаром и высыпала его в кофе. Мигель протирал бокалы и выстраивал их аккуратными рядами.

– Ко мне бар перешел в пятидесятых, – начал он. – Тогда в нем царило совершенное запустение, но в конце двадцатых – начале тридцатых он был популярным в городе местом встреч. Сюда заглядывали все – от работяг до университетских преподавателей. По гостям никто не ходил; все встречались в барах и кафе. В те времена туристов толком и не было, может, забредал какой лихой англичанин, наслушавшийся рассказов об Альгамбре.

– Вас послушать, прямо золотой век, – заметила Соня.

– Он и был, – сказал он, – во всей стране.

Тут Соня заметила фотографию, висящую в конце.

– Они похожи на куклуксклановцев! – воскликнула она. – Настоящая жуть!

На снимке была изображена группа из нескольких десятков человек, облаченных в белые одеяния с маленькими круглыми прорезями для глаз, в остроконечных, похожих на ведьминские шляпы наголовниках. Они торжественно вышагивали по улице, некоторые из них участвовали в несении креста.

– Это обычное для Страстной недели шествие, – пояснил Мигель, складывая на груди руки.

– Очень зрелищно, – сказала Соня.

– Именно так. Не хуже, чем в театре. Нынче развлечений навалом, но в те времена выбор у нас был небогатый, и мы эти шествия обожали. Я до сих пор их люблю. Каждый день на последней неделе перед Пасхой по городу носят эти громадные фигуры Девы Марии и Христа. Вы когда-нибудь бывали в Испании во время Страстной недели?

– Нет, не довелось, – призналась Соня.

– Задержитесь на несколько недель. Если вы никогда еще не видели пасос[31], получите незабываемые впечатления!

– Идея чудесная, – сказала Соня, – но на Пасху придется приехать как-нибудь в другой раз.

– Эти платформы со скульптурными композициями огромны, и, чтобы пронести по улицам хотя бы одну, требуется не менее дюжины мужчин. Их сопровождают другие члены церковного братства и оркестр.

Соня всмотрелась в фотографию.

– «Семана Санта, тысяча девятьсот тридцать первый год», – прочла она вслух. – Это был какой-то особенный год?

Старик помолчал.

– Да. В тот год сразу после Пасхи король отрекся от престола и наша страна избавилась от диктатуры монархии. Провозгласили Вторую республику.

– Похоже, знаменательное было событие, – заметила Соня, сейчас более чем когда-либо смущенная тем, как мало знает об истории Испании. – Много крови пролилось?

– Нет, – ответил Мигель. – Все прошло бескровно. До этого страну сильно лихорадило, но для большинства Вторая республика ознаменовала собой новое начало. Ей предшествовало восемь лет диктатуры Мигеля Примо де Риверы, при которой у нас все еще сохранялась монархия. Худший строй из возможных. Большинство, простой люд, при диктатуре ничего хорошего не видело. Все, что помню я сам, так это то, как мои родители жаловались на некоторые из принятых законов, таких как запрет собраний и раннее закрытие кафе.

– Представляю, какие это были непопулярные меры!

Вообразить Испанию без круглосуточно работающих баров и кафе было непросто.

– Так или иначе, – продолжал Мигель, – при диктатуре никто для бедняков и пальцем не пошевелил, поэтому, когда король Альфонсо Тринадцатый отрекся от престола и была учреждена Республика, миллионы людей были уверены, что жизнь их изменится к лучшему. Гуляли в тот день с размахом, в барах и кафе было не протолкнуться.

В голосе Мигеля звучало столько воодушевления, словно описываемые события происходили не ранее чем вчера, – такими яркими были его воспоминания.

Соне подумалось, что то, как он говорит об этом, было сродни поэзии.

– Невероятное время, – вспоминал Мигель. – Все, казалось, так и дышит надеждой. Даже в свои шестнадцать я чувствовал это. Мы вдыхали свежий воздух демократии: отныне гораздо больше людей смогут повлиять на то, как будут управлять страной. Власть землевладельцев, обрекавших миллионы крестьян на нищенскую жизнь, наконец-то ограничат.

– Поверить не могу, что подобные вещи все еще происходили в тридцатые годы прошлого века! – воскликнула Соня. – Звучит так допотопно – крестьяне… землевладельцы!

– Хорошее вы слово подобрали, – сказал Мигель. – Допотопно.

Он щедро плеснул бренди в два бокала, объяснив, что всегда пропускает бокальчик в конце дня и будет только рад компании.

– Одно помню необыкновенно живо: складывалось ощущение, что все вокруг улыбаются. Столько было счастья на лицах!

– Почему вам в память врезалось именно это?

– Думаю, люди пережили немало изнурительных тягот и волнений. Детьми мы, наверное, просто принимали существующий порядок вещей как должный, но, сдается мне, родители наши натерпелись в свое время.

Мигель глянул на часы и не сдержал удивления.

– Прошу прощения, – извинился он. – Я совершенно забыл о времени. Мне пора закрываться. Мне и впрямь пора закрываться.

Соня почувствовала, как в ней нарастает паника. Что, если она уже упустила момент, когда можно было расспросить о снимках на стене поподробней, и теперь ей никогда больше не представится возможность разрешить свои мучительные сомнения относительно фотографии, спрятанной у нее в сумочке? Она выпалила первое, что пришло в голову, надо было сказать хоть что-то, чтобы задержать старика еще ненадолго.

– Но вы так и не объяснили, что произошло, – быстро проговорила она. – Как случилось, что кафе перешло к вам?

– Самый короткий ответ, который я могу дать, – гражданская война. – Он поднес бокал к губам, но, прежде чем сделать глоток, снова опустил его и заглянул в глаза выжидательно смотрящей на него Сони. – Но если хотите, могу рассказать пообстоятельней.

Та просияла:

– Правда? А у вас есть время?

– Найдется, – утвердительно кивнул он.

– Спасибо. С удовольствием узнаю побольше. И расскажите еще о семье Рамирес, – попросила она.

– Ну если хотите… Мало кого интересует прошлое. Но я расскажу, что знаю. Память у меня – на зависть многим.

– Расскажете мне о танцовщице и матадоре? – спросила она, стараясь не выдать своего восторга.

– Я бы мог вас даже провести по городу, если есть такое желание. В это время года я иногда не открываюсь по средам. В моем возрасте редкий выходной лишним не будет, – усмехнулся он.

– Это очень любезно с вашей стороны, – ответила Соня, немного замявшись. – А вы точно не против?

– Нет, конечно. Иначе не стал бы и предлагать. Почему бы нам не встретиться маньяна…[32] Завтра в десять. У кафе.

Какая заманчивая возможность – посмотреть на город глазами человека, который так хорошо его знает. Она понимала, что Мэгги, несмотря на новые исчерпывающие знания о городских тапас-барах, ни к истории Гранады, ни к ее культуре интереса не питает.

Соня пожелала Мигелю спокойной ночи и направилась обратно, в квартиру Мэгги. Ей требовалось хорошо выспаться.

На следующее утро ровно в десять часов Соня ожидала Мигеля в указанном месте. Странно было видеть его в непривычной роли и без фартука. Сегодня на нем был щеголеватый пиджак оливкового цвета и начищенные до блеска кожаные туфли. Она взглянула на него немного иначе и впервые поняла, что, судя по всему, когда-то он был удивительно красив.

– Буэнос диас, – поздоровался он, целуя ее в обе щеки. – Давайте сперва выпьем кофе, а потом начнем экскурсию. Есть тут у меня любимое местечко.

В нескольких минутах ходьбы обнаружилась маленькая площадь, на которой возвышалась статуя женщины.

– Это Марьяна Пинеда, – пояснил Мигель. – Я расскажу о ней позже, если вам будет интересно. Поборница равноправия.

Соня кивнула.

Кафе, куда ее привел Мигель, было гораздо больше его собственного и куда многолюднее, но хозяин конкурирующего заведения его тепло поприветствовал и поддразнил за появление с сеньора гуапа[33]. Большая часть столиков была занята беседующими между собой хорошо одетыми пожилыми мужчинами, в то время как у барной стойки расположилось несколько бизнесменов, все как один внимательно изучающих «Эль Паис». В выстроенных в ряд пепельницах дымились крепкие сигареты. Сотрудники бара работали споро, с душой: готовили тостадас[34] с оливковым маслом, помидорами или джемом или же шумно высушивали столовые приборы. Под стеклянной крышкой-колпаком поблескивали свежие чуррос.

Когда появились Мигель с Соней, две хорошо одетые женщины лет пятидесяти пяти, с темно-русыми, тщательно уложенными волосами как раз собирались уходить, и они быстро заняли освободившиеся стулья. Кафе было набито битком, с местами – напряженка. Официант, убирая два бокала из-под бренди со следами красной губной помады, принял заказ Мигеля и выполил его буквально за несколько секунд; на проворного и сноровистого парня, двигавшегося как в танце, было приятно посмотреть.

– С чего бы начать? – спросил Мигель в воздух.

Соня выжидающе подалась вперед. Она знала, что он не ждал ответа.

– Пожалуй, расскажу-ка я вам поподробней о жизни перед гражданской войной. Как я уже говорил, между свержением диктатуры в тысяча девятьсот тридцать первом году и началом гражданской войны в тысяча девятьсот тридцать шестом году прошло пять лет. Это время известно как период Второй республики, годы относительного спокойствия для семейства Рамирес. Да, думаю, с него и начну.

Часть 2

Глава 12

Гранада, 1931 год

На площадях Гранады играли величественные фонтаны. В центре города преобладали элегантные постройки девятнадцатого века; их высокие окна и изящные кованые балкончики составляли противоположность сумбуру и обветшанию старого арабского квартала, где домишки с красными крышами, представляющими собой беспорядочное скопление треугольной и трапециевидной черепицы, ютились в тесном соседстве у подножия холма. А надо всей Гранадой возвышалась Альгамбра; ее величавые башни нависали над городом с вершины холма.

Большинство дорог были ухабистыми и каменистыми, а по весне дожди превращали их в потоки грязи. Вьючных животных использовали, чтобы развозить по городу товары, по улицам часто прогоняли скотину. Зимой в воздухе всегда ощущался душок навоза, ну а жарким летним днем им в городе разило отовсюду. Когда снега высоко в горах над Гранадой начинали таять, река Хениль иногда выходила из берегов, а к августу могла почти полностью пересохнуть. Переброшенные через нее мосты круглый год служили местом встреч для друзей и влюбленных.

Семейство Рамирес проживало над «Эль Баррил». Кафе принадлежало семье на протяжении уже трех поколений, и Пабло Рамирес родился в той же спальне, где на свет появились его дети. Пабло взял в жены Кончу восемнадцатилетней девушкой, через год у них родился первенец – Антонио. К тому времени, как ей исполнилось двадцать шесть, у них уже было четверо детей, и Конча, обладательница некогда роскошных изгибов, высохла от тревог и тяжелой работы. Ее красивое лицо не потеряло былую округлость, но выглядела она, будучи несколькими годами моложе мужа, старше своих лет. Пабло, типичный уроженец Гранады, был маленьким и смуглым.

Минуты отдыха у них выдавались редко, зато была уверенность в завтрашнем дне, а размеренная жизнь дарила чувство спокойствия, восполнявшее скудность достатка. Что в баре, что в квартире никогда не прекращалось движение, но, несмотря на почти постоянную занятость, в три часа Пабло и Конче все же удавалось собрать всю семью за столом. Совместный обед был ритуалом, на котором настаивали они оба, и дети знали, что их присутствие обязательно. В свое время отцовским тапком за опоздание схлопотал каждый. Что их всех объединяло, так это любовь и уважение к родителям.

«Эль Баррил» был точкой пересечения различных культурных миров Гранады. Живя на границе с Альбайсином, дети чувствовали себя одинаково привольно как в атмосфере арабского квартала, где воздух звенел от ударов молотов о наковальни, так и в Сакромонте, где в вырытых прямо в склоне горы пещерах обосновались цыгане. Горестные, с завываниями, их песни были столь же неотъемлемой частью повседневной жизни, как и низкие густые звуки соборных колоколов и выкрики лоточников на цветочном рынке. Из комнат на верхнем этаже детям открывался вид на зеленые луга за городом и горы Сьерра-Невады за ними.

Как и вся местная детвора, Антонио, Игнасио, Эмилио и Мерседес Рамирес росли, играя на улицах и общаясь на площадях. Обыкновенно они держались поближе к Пласа-Нуэва, где находилось кафе их родителей, и совсем малышней забавлялись орлянкой или плескались в реке Дарро внизу Альбайсина. В последнем жило много их друзей, и пусть этот баррио был одним из самых бедных, нищета не мешала ему быть также одним из самых веселых и оживленных.

Весь их мир составляли братья, сестры, родители и одноклассники. Дружили семьями, поэтому, если Кончу Рамирес интересовало местонахождение любого из ее детей, выяснить его было всегда легче легкого.

«А, – говорили ей, – Эмилио играет с Алехандро Мартинесом – его брат мне сейчас сказал». Или: «Мать Пакиты попросила передать вам, что на праздник сегодня вечером Мерседес пойдет с ними».

В этом смысле город казался очень маленьким. Они были вольны гулять, где захотят. Дети скорее рисковали попасть под копыта нервного мула, на котором в город привезли дрова, чем оказаться сбитыми одним из немногочисленных автомобилей, разъезжавших по улицам. Пока светило солнце, Пабло и Конча Рамирес даже не задумывались о том, где могут находиться их дети. Никаких опасностей город не таил, потеряться в нем было невозможно, а влияние внешнего мира строго ограничивалось его пределами. Они мало что знали, кроме своего города. Однажды, давным-давно, съездили к морю, но это случилось лишь раз. Единственным местом, куда они выбирались постоянно, была деревушка, расположенная в горах к северу от Гранады, где жила сестра Кончи, Розита.

В 1931 году, когда была провозглашена Вторая республика, Антонио было двадцать лет, Игнасио – восемнадцать, Эмилио – пятнадцать, а Мерседес – двенадцать. Пабло и Конча Рамирес всех своих детей любили одинаково, всем сердцем.

Антонио, самый старший, был крупнее отца и, как все в семье, смуглым. Карие глаза его за стеклами очков решительно поблескивали. Он был серьезным ребенком и вырос в серьезного же молодого человека. Больше всего мальчик любил слушать взрослые разговоры, благо в детстве, проведенном при кафе, недостатка в оных не имелось. Пабло и Конча вечно донимали его уговорами пойти погулять со сверстниками, но он еще в раннем возрасте утратил интерес к детским играм. Хотя два друга у него все-таки имелось, и обоих он знал с самого раннего детства.

Одним из них был Франсиско Перес, чья семья жила на углу Калле-Эльвира и Пласа-Нуэва. В этом замкнутом мирке отношения между семействами Рамирес и Перес были по-родственному близкими. Луис и Мария Перес вместе с двумя сыновьями, Хулио и Франсиско, жили над своей слесарной мастерской, передававшейся по наследству в этой семье уже на протяжении многих поколений. Если Луиса не было за прилавком у себя в мастерской, значит его всегда можно было найти в «Эль Баррил»: за четыре с лишним десятка лет дружбы у них с Пабло всегда находились темы для разговора.

Вторым близким другом Антонио был Сальвадор. Они звали его Эль Мудо, или Немтырь, и нисколько не смущались столь незатейливым прозвищей. Глухонемой мальчик. С годами друзья Сальвадора поднаторели в его языке и могли, собравшись втроем, беседовать часами напролет. Понятное дело, что Сальвадор, который ничего не слышал и не говорил с рождения, был из них троих самым красноречивым и пластичным: он ловко вырисовывал в воздухе хитро сплетенные фигуры, складывавшиеся в смешные, радостные, гневные или обеспокоенные высказывания. Иногда эмоции его были преувеличены до чрезмерности, а иногда он ограничивался едва заметным пожатием плеч или шевелением пальцев.

Когда провозгласили Вторую республику, одной из первостепенных задач нового правительства стало повсеместное обучение населения чтению и письму. Началась кампания по ликвидации безграмотности. Антонио как раз получил диплом учителя, что всегда было его мечтой, поэтому курс Второй республики на предоставление всеобщего доступа к образованию заслужил его одобрение. Ему пришлась по душе идея вкладываться в какое-то большое дело, а не просто изо дня в день корпеть в классе. Он видел, что невежество превращает людей в рабов, что с каждым из тех, кто овладел грамотой, у капиталистов становится на одного низкооплачиваемого прислужника меньше. Он знал, что просвещение – это мощная освободительная сила.

После 1931 года сеньора Рамирес пыталась убедить его не ходить на политические митинги. Она считала их опаснее корриды. Забавно, право, но не так уж она была неправа. По крайней мере, на корриде ни у одной из сторон не имелось явного превосходства: у тореро и быка были равные шансы. В политике так происходило не всегда.

Самым колоритным членом семейства был Игнасио. И хоть более самодовольного человека и представить себе трудно, многие искали его компании. Черноволосый и черноглазый, на окружающих, особенно на женщин, он действовал неотразимо. Они никак не оставляли его в покое, что частенько усложняло ему жизнь. Стоило Игнасио лишь взглянуть в их сторону, как они тут же падали к его ногам. В мужском мире тореро такое не было редкостью – их возводили на тот же пьедестал, что и кинозвезд.

Игнасио заболел корридой, еще будучи совсем ребенком. С трехлетнего возраста скатерти из кафе служили ему плащом, пока он разучивал повороты и вероники[35]. Он еще и говорить толком не научился, но уже знал, чем хочет заниматься, когда вырастет.

Игнасио часто выступал со своей игрушечной корридой в кафе перед благосклонной публикой: посетители подбадривали его и охали, когда он убивал своего воображаемого быка. Иногда ему удавалось упросить кого-то из друзей или братьев исполнить для него роль разъяренного животного. Соглашались они неохотно: знали, что, скорее всего, все закончится синяком между лопаток после удара деревянной шпагой. Для Игнасио границы между насилием настоящим и воображаемым не существовало.

«Ла ора де ла вердад!» – триумфально восклицал он с кровожадной ухмылкой на лице. Он воспроизводил «момент истины», когда матадор уже готов вонзить клинок в быка. В непосредственной близости от разъяренного зверя нет времени на колебания, и Игнасио даже ребенком понимал, что чем чище удар, тем в меньшей опасности будет матадор и в большем восторге зрители. Замерев в стойке с поднятым игрушечным кинжалом, он будто бы слышал судорожный вздох толпы и следовавшее за ним жуткое молчание застывшей в напряженном ожидании колоссальной людской массы. Кто знает, сколько раз он репетировал свое выступление до того, как много лет спустя вышел на настоящую арену? На его пятый день рождения бабушка сшила ему маленький костюм тореро, который он носил до тех пор, пока швы не начали расползаться, а потом и не разошлись окончательно.

В пятнадцать лет Игнасио бросил школу. Он с самого своего рождения рос настоящим шалопаем, и родителям непросто было с ним управиться. Классические правильные черты лица – миндалевидные глаза, породистый нос и рот, какие встречаются только на картинах, – делали его похожим на недосягаемое божество, хотя вел он себя далеко не как святой, по большей части даже и не как человек вовсе. В детстве часто проглядывало в нем что-то животное, да он и в самом деле был силен как вол и, выйдя наконец на арену, чтобы выполнить предначертание неотвратимой судьбы, стал достойным соперником быку.

Крепкого телосложения, но с узкими бедрами, Игнасио был словно создан для того, чтобы носить костюм матадора: расшитую каменьями куртку, известную как трахе де лусес[36], и узкие, туго обтягивающие ягодицы, бедра и икры короткие брюки. К девяти годам он заслужил прозвище Эль Арроганте, или Гордец, которое останется с ним на всю жизнь и с которым он будет участвовать в корридах по всей Испании. Он провел последние три года, почти неотступно следуя за одним из матадоров Гранады, посещая его бои и наблюдая за тем, как он отрабатывает свои повороты с воображаемым быком, совсем как он сам в детстве.

Если бы Эмилио когда-нибудь и заимел прозвище, его бы, наверное, прозвали Эль Калладо, или Молчун. Он был полной противоположностью своему спесивому и самодовольному старшему брату Игнасио, но, когда изредка нарушал свое затянувшееся молчание, в глубине его чувств сомневаться не приходилось. Вселенная Эмилио ограничивалась расстилавшимися неподалеку лугами Веги с одной стороны и кварталом Сакромонте с другой, и он не испытывал никакого желания узнать, что творилось за его пределами: для Эмилио весь мир был заключен в гладком стройном корпусе самого ценного его достояния – медового цвета гитары фламенко.

Эмилио был самым высоким из братьев. А еще самым бледным и щуплым. Словно деревце, что тянется к свету, Эмилио обогнал других мужчин в семье в росте, но уступил им в ширине плеч и весе.

В отличие от Игнасио, который постоянно пропадал на улице, играл в футбол и, бывало, исчезал куда-то с друзьями до поздней ночи, Эмилио обычно можно было найти на мансарде их дома. Там он просиживал часы напролет, согнувшись, как горбун, над своей гитарой, царапая о черепицу спину и наигрывая сильными пальцами что-нибудь тоскливое. В свете, чтобы считывать ноты с листа, он не нуждался совершенно: музыка целиком и полностью рождалась у него в голове. В полумраке той мансарды он крепко жмурился, так чтобы в глаза не попало ни лучика света.

Если кого-то и привлекала его игра, заставляя подниматься по узкой лестнице на самый верх, он редко замечал чужое присутствие, продолжая перебирать струны, окутанный волнами пленительных звуков, заключенный в кокон восторженного творческого вдохновения. И никто ему не был нужен. Незваные гости старались поскорее удалиться, чувствуя вину за вторжение в его личное пространство.

Эмилио не обладал честолюбием Антонио или Игнасио, что было, в общем-то, даже к лучшему, поскольку родителям в баре рано или поздно понадобится смена, и едва он дорос до барной стойки – загадал, чтобы эта работа выпала именно ему. Все, чего он хотел, – это остаться в Гранаде. Его истинной страстью была гитара. Играть его учил один из посетителей, старый цыган по имени Хосе, и, хотя старик умер, когда Эмилио не исполнилось и двенадцати, основные техники фламенко мальчик усвоить успел. Он оттачивал их, пока не сравнялся в мастерстве со звездами Сакромонте.

Он уже понемногу подыгрывал сестре, когда родители разрешили ей выступать перед зрителями. Более того, единственным человеком из числа тех, кто взбирался к нему по лестнице и чье присутствие Эмилио замечал, была его младшая сестренка. Мерседес не могла держаться в стороне, когда слышала звуки гитары брата, а он терпел интерес девчушки, чего не стал бы делать ни с кем другим.

Как и большинство маленьких девочек вокруг, Мерседес умела танцевать фламенко с пяти лет. Начинать раньше не рекомендовалось, потому что детские косточки считались слишком мягкими, чтобы выдержать мощные удары ногами. Поэтому еще в самом раннем детстве она пробиралась в мансарду и в тесной темноте под покатой крышей, поначалу сидя на полу у ног Эмилио, нащупывала ритм, отбивая его ладонями. Потом вставала и начинала энергично притопывать и кружиться. К этому моменту Эмилио мог даже открыть глаза, чтобы дать понять сестре, что не возражает против ее присутствия. Это были праздники только для двоих.

Часто можно было наблюдать, как маленькие девочки ростом всего лишь до отцовских колен выступают в частных домах на местных хуэргас, и демонстрация их не по годам зрелого мастерства быстро собирала множество зрителей. Даже если бы ее мать и переживала за мягкие косточки дочери, Мерседес никто был не указ. В той тесной мансарде она сама научилась щелкать пальцами, скручивать корпус и постукивать кастаньетами. Ее никто не учил, она просто подражала сеньоритам, которых видела, перенимала их надменные манеры, наблюдала за их шагами и как губка впитывала оглушительное неистовство их движений. Выходило это все у нее совершенно естественно, пусть и не текла в ее жилах цыганская кровь.

Конча всегда удивлялась, почему присутствие Мерседес не раздражает Эмилио, и однажды вечером, стоя внизу лестницы и слушая, она все поняла. Мерседес дополняла его музыку. Стуча каблуками по дощатому настилу и хлопая в ладоши, она брала на себя роль ударных.

До прохожих на улице иногда долетал стремительный перестук ее ног, и тогда они задирали головы, стараясь сообразить, откуда он доносится. Топот был частым и равномерным, похожим на дрожащий «р», на звук, с которым быстро вибрирует кончик приподнятого к нёбу языка.

В возрасте двенадцати лет Мерседес обладала силой и крепостью телосложения, которые через несколько лет оформятся в соблазнительные округлости. У нее было лицо сердечком, как у матери, с ямочками на щеках и подбородке и с уже обозначившейся складочкой меж бровей. Черные волосы блестящими волнами струились по спине до самых бедер.

У нее имелась лучшая подруга, Пакита Манейро, которая жила в Альбайсине. Эту парочку часто видели сидящими во дворе, где они наблюдали за тем, как прядет и ткет сеньора Манейро. Ее пальцы не останавливались с утра до самого вечера, и даже с наступлением темноты, которая ей, похоже, совсем не мешала, женщина продолжала работать над своими ковриками в подрагивающем свете свечей. Она, как виделось, тяжело зарабатывала себе на хлеб, но это был ее осознанный выбор. Пятью годами ранее у нее умер муж, и она бы запросто могла податься в попрошайки. Этим ремеслом куда быстрее добыть несколько песет, чем тем ломовым трудом, которым она теперь занималась. Пока женщина работала, две подружки танцевали перед ней, цепляясь стальными набойками за края скругленных булыжников. Пакита, как и Мерседес, любила фламенко, но она с трудом могла соревноваться с искусностью подруги.

С Мерседес, как единственной в семье девочкой, братья нянчились так, что еще немного – и вконец бы разбаловали. Казалось, она всегда добивается всего, чего захочет: портить ей настроение никто не хотел, а вспыхивала она мгновенно, самым естественным образом принимая надменный вид танцовщицы фламенко.

Семейство Рамирес вело сравнительно благополучный образ жизни, пусть в их доме не всегда царили мир и покой. Все дети росли очень разными, что родители только поощряли, но в те дни, когда хлопали двери и вспыхивали споры, это становилось поводом для расстройства. Смуту обычно вносил Игнасио, который как будто не был счастлив до тех пор, пока ему не удавалось вывести из себя одного из братьев. Ему нравилось задирать своего обычно терпеливого старшего брата Антонио, нравилось бороться с ним, чтобы продемонстрировать свою незаурядную физическую силу, но больше всего его забавляло подначивать на драку нелюдимого Эмилио. С Мерседес Игнасио никогда не ссорился. Он поддразнивал ее, танцевал и флиртовал с ней. Только она могла разрядить временами сгущавшуюся между братьями атмосферу.

Несмотря на то что в двадцатые годы они жили в довольстве, провозглашение Второй республики семейство Рамирес приветствовало с воодушевлением. Для Испании оно было все равно что ласковый весенний ветерок. Кто-то нашел ключ, отпер дверь и распахнул настежь окна. Поток свежего воздуха ворвался внутрь, поднял пыль и сдул паутину. Хотя большинство горожан питалось довольно неплохо, многие из тех, кто жил в селах неподалеку, перебивались куда более скудной пищей. Землевладельцы держали своих работников за чертой бедности, подбрасывая им жалкие крохи, ровно столько, чтобы тем хватало сил обрабатывать хозяйские поля. Некоторые из посетителей «Эль Баррил», пришлые, рассказывали истории о лишениях, которые люди терпели в сельской местности. Да и у сестры Кончи были родственники, на себе испытавшие эти жестокие порядки.

Конча пришла в восторг от новой свободы, которую Вторая республика несла всем, но особенно женщинам. Пусть Пабло никогда бы не воспользовался им, чтобы помыкать ею, отмена кодиго сивил, гражданского кодекса, дававшего мужьям власть над женами, имела огромную важность. Со многими женщинами, кому в браке повезло не так, как Конче, обращались как с рабынями.

– Мерче, ты только послушай! – восторженно проговорила Конча.

Хотя ее дочери было всего двенадцать, женщина видела, как сильно повлияют некоторые из происходящих изменений на ее будущее. Она прочла вслух из газеты:

– Вот что в нем говорилось раньше: «Муж обязан защищать жену, а жена обязана слушаться мужа… Муж является представителем своей жены. Ей запрещено появляться в суде без его на то разрешения».

Мерседес посмотрела на мать довольно равнодушным взглядом. Имея таких любящих родителей, какие были у нее, ребенок ожидаемо не понимал, что это значило. Старый закон фактически лишал женщин права на развод.

– А вот что в нем говорится сейчас, – возбужденно продолжала Конча. – «Семья находится под защитой государства. Брак основывается на принципе равенства обоих полов и может быть расторгнут по взаимному согласию или по требованию одной из сторон».

Новое законодательство не затрагивало семейство Рамирес напрямую, но провозглашенное равенство в браке символизировало происходящие после установления Республики перемены. Сейчас процветали идеи всеобщего образования и разнообразия культур, а понятие элитарности как будто бы становилось пережитком прошлого.

В 1931 году воодушевление у семейства Рамирес вызвали не только эти политические перемены, но и еще одно важное для них событие – первый выход Игнасио на арену. Он был одним из бандерильеро[37], участников квадрильи[38], которые используют свои плащи и острые копья, чтобы раздразнить быка, нанося ему раны перед тем, как появится матадор и нанесет решающий удар.

После стольких лет ребяческих игр и фантазий Игнасио пришло время ощутить на себе жаркое дыхание быка.

Бои пользовались в Гранаде популярностью; некоторое время в городе даже было две арены, старая и новая, и ни одна из них не простаивала. Семейство Рамирес не раз посещало Пласа де Торос, но увидеть на арене одного из членов семьи – событие знаменательное, и засвидетельствовать его пришли все, кроме Эмилио, которому претила сама идея убийства невинного животного на глазах ликующей толпы. Для Мерседес это было первое посещение корриды. Она едва могла сдержать волнение.

Стоял жаркий июньский день, один из тех, что дарят предощущение лета, дразня ранним дыханием лютой жары, которая установится в июле и августе. Настроение царило взволнованно-радостное, праздничное.

– Почему ты все время обмахиваешься? – спросила Мерседес. – Мы же сидим в тени.

Семейство впервые на их памяти расположилось на местах получше, не под палящим солнцем.

– А я и не заметила, – отозвалась мать, резким движением кисти то раскрывая, то захлопывая веер. – Быстрее бы уже начали. – Она явно волновалась.

Протрубили фанфары, толпа на мгновение замерла, и начался парад. Из ворот вышли три матадора в сопровождении вооруженных пиками наездников – пикадоров, – бандерильерос и мосо де эспада, оруженосцев.

– Неужто это и вправду наш сын? – прошептала Конча на ухо мужу.

От навернувшихся слез в глазах у нее защипало.

Молодые и красивые, как звезды экрана, парни горделиво прошлись вокруг залитой лучами послеполуденного солнца арены, ослепляя публику металлическим блеском украшавшей их костюмы вышивки. Вызывающая женственность отделанных стразами цветастых нарядов лиловых, розовых, фисташковых и охристых оттенков делала их еще более неотразимыми в и без того восхищенных глазах многочисленных поклонниц. Для себя в тот знаменательный день Игнасио выбрал ярко-бирюзовый оттенок, который выделял его из толпы и благодаря которому, вкупе с облегающими как вторая кожа бриджами, беззастенчиво эффектный наряд только подчеркивал его великолепную мужественность.

В правой руке молодые люди почтительно держали головные уборы, через левую были переброшены тяжелые розовые плащи. Они низко поклонились высоким гостям в почетной ложе. Душа их уже млела от преклонения толпы. Матадор с самым громким именем из выступавших в тот день ответил на приветственные возгласы своих поклонников величественным взмахом руки, и весь отряд двинулся к выходу с арены. Вторым по именитости был матадор Игнасио.

Первый бой представлял собой тоскливое зрелище. Бык еле двигался, и квадрилье даже не пришлось напрягаться. Когда лошади провозили его тушу по арене, публика реагировала вяло, немногочисленными разрозненными аплодисментами.

Спустя несколько мгновений опять грянули фанфары. Ворота распахнулись, и на арену с гулким топотом выбежал бык. Это была громадная зверюга, насыщенного шоколадно-коричневого окраса, с толстой шеей и широкими плечами, его изогнутые рога выглядели острыми, как вилы.

– Какой красавец! – выдохнул Пабло Рамирес.

– Он просто огромен! – с восторгом воскликнула Мерседес.

Обычно самого отборного из шести быков, которых собирались в тот день умертвить, приберегали на конец. Трудно было представить, что в запасе имелись еще более образцовые экземпляры, чем этот.

Вначале второй из матадоров и его бандерильерос, среди которых был и Игнасио, играли с быком, испытывая своими плащами его выдержку, сбивая с толку, гоняя туда-сюда, чтобы вымотать. На этом этапе бык и человек, казалось, были на равных. Бык пока еще не обезумел, но заигрывания не прекращались, и животное, почуяв людское презрение, начинало злиться. Стоило ему опустить голову и ринуться на обидчика, он мог нагнать любого. И вот он – король арены, хотя бы на мгновение!

В отличие от большинства своих собратьев, этот бык мог разворачиваться чуть ли не на месте и вообще казался весьма проворным для своего веса. Отмечая, куда животное инстинктивно бросается – вправо или влево, матадору требовалось продумать, как лучше нанести удар. Как только решение было принято, все ушли с арены. Конча облегченно вздохнула. Игнасио остался жив. Она ухватила Мерседес за руку, и девочка почувствовала липкую прохладную испарину, выступившую от волнения на коже матери.

Затем на арене появился пикадор верхом на лошади, круп которой прикрывали тяжелые набивные «доспехи», на глазах шоры. Всего несколько секунд – и дело сделано: во вздыбленный мускулистый бычий загривок была теперь глубоко всажена пика. Сочащаяся из раны кровь растекалась по спине животного, покрывая ее алой попоной.

Правда, бык все же отомстил. Низко опустив голову, он бросился на лошадь и поднял ее на рога, пронзая незащищенную подбрюшину, а потом подбросил, как пушинку, в воздух. Пикадор изо всех сил старался не упасть, когда лошадь под ним начала заваливаться. С перерезанными голосовыми связками, раненое животное не могло издать ни звука.

– Бедная лошадка! – в ужасе завизжала Мерседес. – Она умрет?

– Скорее всего, дорогая, – ответила ее мать.

В этом месте на вещи смотрели трезво.

Семейство Рамирес наблюдало, как на арену снова вышел Игнасио в компании других бандерильерос, чтобы отвлечь быка от умирающей лошади и оказавшегося в беспомощном положении пикадора. Конче казалось, что их работа на арене была самой опасной: глаза двадцати тысяч зрителей будут прикованы к ее сыну, пока бандерильерос останутся один на один с растерянным и разъяренным шестисоткилограммовым зверем, вооруженные лишь куском розового полотна, и ничем больше.

Как ведущий бандерильеро в своей группе, Игнасио уже избавился от накидки и был теперь готов воспользоваться долгожданной возможностью задействовать свои ножи. Он хотел продемонстрировать толпе, что сможет их развлечь получше самого матадора; уж он не пожалеет стараний, чтобы они сидели на своих местах как на иголках. Его целью было сделать все, чтобы только его имя прославляли тем вечером в барах.

Выпрямив ноги, вытянув руки с двумя клинками над головой, он не двигался с места, пока на него с другого конца арены несся бык. В тот момент, когда рога животного оказались, как представлялось, на расстоянии ладони от его грудной клетки, он высоко подпрыгнул, чтобы оказаться под нужным углом для желаемого удара. Одним отточенным движением он ловко вонзил острые наконечники бандерилий в шею и отпрыгнул в сторону, чтобы не оказаться у быка на пути. Лезвия вогнались глубоко в плечевые мышцы, и кисточки из цветной бумаги на их концах развевались в воздухе. Игнасио целился близко к ране, которую быку до этого уже нанес пикадор, и кровь теперь потекла сильнее, принимая форму блестящего красного седла.

Игнасио рассчитал время до доли секунды, и его выходку можно было принять за обычное проявление сумасбродства, но толпа зашлась теперь от восторга: люди, не переводя дыхания, и испуганно ахали, и одобрительно вскрикивали. Именно такого развлечения они и жаждали – дающего возможность испытать сильное ощущение опасности и увидеть, как проливается человеческая кровь.

Игнасио исполнил свою мечту: он поразил толпу и завоевал ее поклонение, заставив изумляться его отваге и ахать оттого, насколько близко к смерти он оказался.

Никто из тех, кто видел Игнасио, никогда бы не засомневался в том, что между корридой и ритуальными прыжками через быка, которые совершались на древнем Крите, существует связь. На миг показалось, что этот гибкий бандерильеро буквально взлетел над землей. Еще пара сантиметров, и он вполне мог перепрыгнуть через атакующее животное. Акробатика чистой воды. В тот момент он стоял на арене без плаща, без шпаги, без бандерильи – ничего не разделяло его и быка, который теперь развернулся, чтобы посмотреть на своего обидчика.

– Даже смотреть на это не могу, – сказала Конча, закрывая лицо руками: она была убеждена в неминуемой смерти сына.

Антонио нежно взял мать за руку и придержал:

– С ним все будет хорошо, мама.

Он оказался прав. Сейчас Игнасио мог пересечь арену прямо у быка перед носом и остаться невредимым. Силы быка таяли. Опасность миновала. Через мгновение он удалился в кальехон, проход за деревянным заграждением.

Быка прикончил матадор, но основную работу проделали трое бандерильеро. Возможно, даже чересчур хорошо, поскольку к тому времени, как явился матадор со своим красным плащом, бык уже, по сути дела, стоял на коленях. У животного едва хватало сил следить за взмахами алой мулеты[39] в руках одетого в золото тореро, который выполнял свои повороты. Финал, когда шпага пронзила сердце быка, никого не впечатлил.

Заключительным аккордом в жизни животного был прощальный круг по арене, по которой его волоком протащили лошади. Туша быка, словно кисть, прорисовала на песке идеальную алую окружность. Последнее унижение.

Второй за тот день выход Игнасио был столь же впечатляющим, что и первый. Карьере Эль Арроганте было положено великолепное начало. Его заметили афисионадос[40].

Потом еще много дней в меню городских ресторанов главное место занимали рагу из рабо де торо, бычьих хвостов, и нарезки из томленого мяса этих вкуснейших животных, что провели свои беспорочные жизни на изобильных пастбищах. На мясном рынке Гранады торо было полным полно, и говядину в семействе Рамирес любили все, за исключением Эмилио, который видеть ее не мог.

Конча тогда поняла, что ей всегда будет тяжело видеть своего сына на арене и что сколько бы его выступлений она ни посмотрела, ее всегда будет мучить дурное предчувствие, что ее красивого, стройного сына забодают насмерть. Она терзалась этой мыслью. Время от времени Пабло пытался приободрить ее, приводя статистику, согласно которой редкий тореро встречает свою смерь на арене, но у него не выходило развеять ее страхи.

Глава 13

Через несколько месяцев после провозглашения Республики началось некоторое отрезвление от иллюзий. В скором времени все разговоры в «Эль Баррил» сводились к обсуждению слухов о том, что в среде левых назревали расколы; раздавалось ворчание, что социалистическому большинству в республиканском парламенте не удавалось покончить с нищетой так быстро, как они это обещали. 1931 год даже еще не закончился, а уже вовсю происходили столкновения между органами правопорядка и протестующими рабочими, которые считали, что их интересы игнорируются.

Была уйма тех, кто жаждал возвращения к власти узкого круга богачей, многие ненавидели новый либерализм, виня его в волне попустительства, которое им было трудно стерпеть. В течение нескольких последующих лет они при каждой удобной возможности выступали против Республики. Новое правительство вмешивалось в дела католической церкви и накладывало ограничения на проведение религиозных процессий и празднований, благодаря чему быстро утратило расположение консервативных кругов. Такая политика воспринималась как серьезная угроза традиционному образу жизни. С открытием новых, светских школ пошатнулось и могущество Церкви, которая объединилась теперь с землевладельцами и богатеями в неприятии нового режима и сетовала с ними о потере их неоспоримой власти.

Разногласия начали возникать даже внутри самого правительства, чем не преминули воспользоваться те, кто был заинтересован в его свержении. В начале 1933 года на волне беспорядков, прокатившихся по провинции Кадис, группа анархистов осадила пост гражданской гвардии в городке Касас-Вьехас и провозгласила либертарный коммунизм, что неизбежно привело к столкновению.

– Но разве все эти люди не должны быть на одной стороне? – удивлялась Конча. – Не понимаю я этого. Если они передерутся между собой, мы вполне можем вернуться назад, к диктатуре! – Она заглядывала Антонио через плечо, читая заголовки свежих газет.

– Это в теории, – ответил он. – Не уверен, что эти работяги чувствуют, будто правительство на их стороне. Большинство из них уже с год сидит без работы.

Антонио был прав. Эти голодающие «революционеры» находились на грани отчаяния, еле-еле сводя концы с концами попрошайничеством, браконьерством и надеждами на случайную подачку. Объявление о повышении цен на хлеб наконец подтолкнуло их к решительным действиям.

С каждым следующим днем новости становились все хуже. Из Кадиса прибыли подкрепления гражданской гвардии, то есть жандармерии, и штурмовой гвардии, чтобы подавить мятеж. Они окружили дом шестипалого анархиста по прозвищу Сейсдедос, и в конце концов был отдан приказ сжечь здание. Часть анархистов погибла в огне, остальных, тех, кого уже успели арестовать, хладнокровно расстреляли.

– Какое зверство! – заметил Игнасио, увидев сообщение о том, что в ходе этой карательной операции погибла дюжина человек. – О чем только думает правительство?

Игнасио не принадлежал к тем, кто безоговорочно примкнул к крестьянам и революционерам, но для людей его толка, которые не поддерживали находившееся у власти республиканское социалистическое правительство, это происшествие послужило прекрасным поводом выступить с критикой премьер-министра Мануэля Асаньи. Оно потрясло страну, и правые тут же сообразили, как сложившуюся ситуацию можно повернуть себе на пользу, и быстро обвинили правительство в варварской жестокости.

– Думается, дни коалиции сочтены, – сказал Игнасио тоном человека простодушного, но сведущего, зная, что это вызовет раздражение у старшего брата.

– Это мы еще посмотрим, так ведь? – откликнулся Антонио, полный решимости не выйти из себя.

Братья нередко сталкивались лбами, и предметом их разногласий все чаще становилась политика. С точки зрения Антонио, Игнасио не имел твердых убеждений, он просто любил беспорядки. Иногда с ним не было смысла спорить.

Во время выборов, состоявшихся в конце 1933 года, Антонио отчаянно надеялся на то, что либералы удержатся у власти. К его огорчению, большинство в правительстве получили консерваторы, и теперь все проводимые левыми реформы оказались под угрозой. Раздраженные роптания вылились во взрывы недовольства. Устраивались забастовки и протесты. В среде как социалистов, так и фашистов зарождались молодежные движения, и высоко политизированные ровесники Антонио находились в авангарде как с одной стороны, так и с другой.

В следующем году ситуация ухудшилась, и в октябре 1934 года левые предприняли неудачную попытку устроить всеобщую забастовку. Попытка провалилась, но вооруженное восстание в Астурии, угледобывающем регионе на севере страны, продлилось две недели и имело далеко идущие последствия. Деревни подверглись бомбардировкам, прибрежные городки – артобстрелу.

Центр событий находился далеко от Гранады, но семейство Рамирес внимательно следило за их развитием.

– Вы только послушайте, – возмущенно воскликнул Антонио, читая свежую газету. – Они казнили нескольких зачинщиков!

– Почему это тебя удивляет? – отозвался Игнасио. – Нельзя допускать подобные вещи.

Антонио решил пропустить это мимо ушей.

– Так этим левым и надо за то, что палили церкви! – продолжал Игнасио, вознамерившись все-таки добиться от брата какой-нибудь реакции.

Иностранные легионеры, которых призвали в Испанию, чтобы разобраться с ситуацией, были ответственны не только за казнь нескольких зачинщиков, но и за убийства невинных женщин и детей. Большие площади важнейших городов региона, Хихона и Овьедо, подверглись бомбардировке и были выжжены.

– Мама, посмотри на эти снимки!

– Знаю, знаю, уже видела. Тут и без слов все ясно…

Уничтожением зданий все не ограничилось. Теперь жестоким репрессиям подверглись люди. Тридцать тысяч рабочих оказались за решеткой, и пытки в тюрьмах стали обычным явлением. Социалистическая пресса молчала.

Атмосфера в стране переменилась. Даже в «Эль Баррил», где Пабло с Кончей делали все возможное, чтобы не выказать ненароком симпатий одной из политических партий, начинало проявляться недоверие, зарождавшееся между людьми. Некоторые посетители открыто поддерживали социалистов, другие всячески приветствовали приход в правительство консерваторов, и вражда между ними время от времени вспыхивала с новой силой. Обстановка в баре претерпела едва заметные изменения. Было похоже, что золотым денькам Республики приходит конец.

Какие бы перемены и потрясения ни происходили в политической жизни страны, Конча беспокоилась лишь о том, как бы обычные люди не потеряли свои недавно завоеванные привилегии. Больше всего ее волновала свобода женщин. Впервые за всю историю Испании представительницы прекрасного пола стали работать на общественных должностях и участвовать в политической жизни страны. Тысячи девушек учились в университетах, занимались профессиональным спортом и даже корридой.

Конча и ее подруги непочтительно окрестили новые женские права «свободой и лифчиками» из-за волнующих воображение новомодных предметов нижнего дамского белья, рекламу которого они теперь видели в газетах. Будучи родом из нищей сельской местности, откуда она уехала, выйдя замуж за Пабло, Конча хотела, чтобы жизнь Мерседес тоже изменилась к лучшему; ей нравилось, что ее дочь сможет вырасти в обществе возможностей. Женщины теперь овладевали профессиями и добивались высоких и влиятельных постов, вот Конча и надеялась, что жизнь Мерседес не будет посвящена одному лишь протиранию бокалов и аккуратному выставлению их на барной стойке. Хотя в голове у Мерседес, похоже, не было ничего, кроме танцев, которые для ее матери были чем-то вроде детского увлечения.

За сыновей она не переживала. Они уже вступили каждый на свою профессиональную стезю, и их будущее выглядело многообещающим.

– В Гранаде есть куча возможностей, – говорила она Мерседес, – ты только представь, сколько их во всей остальной Испании!

У Мерседес имелось весьма ограниченное представление о том, как обстоят дела в других регионах страны, но она согласно кивала. Как правило, матери лучше было не перечить. Девочка знала, что Конча не воспринимает всерьез ее увлечение танцами. Шли месяцы, годы. Мерседес всем сердцем знала, что ничем другим заниматься не хочет, но родителей трудно было убедить в этом. Братья прониклись этой ее мечтой. Она танцевала на их глазах с того дня, как надела свои первые крохотные, меньше не бывает, туфельки для фламенко, по сегодняшний, когда она не уступала в мастерстве ни одной танцовщице Гранады. Мерседес знала, что братья понимают ее страсть.

Когда от сельских родственников стали доходить слухи о том, что безземельных крестьян опять кабалят, Конча разражалась перед семьей речами о творящейся несправедливости.

– Не для этого провозгласили Республику! – возмущалась она. – Скажете – нет?

Она ожидала хоть какого-нибудь ответа от детей, раз уж муж намеренно избегал высказывать свое мнение. Пабло полагал, что такая линия поведения на данный момент самая выгодная, так как, чтобы его заведение преуспевало, ему приходилось любезно приветствовать всякого, кто появлялся в дверях. Он не хотел, чтобы «Эль Баррил» слишком тесно ассоциировался с какой-либо политической силой, как это произошло с несколькими барами в Гранаде, которые стали местом встреч групп весьма определенного толка.

Антонио пробормотал что-то в знак согласия. Старший сын острее других в семье осознавал, какие перемены происходят на политической арене. Антонио пристально следил за событиями в испанском парламенте, в кортесах, жадно и внимательно читал газеты. Хотя Гранада являлась оплотом консерваторов, Антонио, как и его мать, естественным образом тяготел к левым взглядам. Семья вполне могла бы об этом так никогда и не узнать, если бы не его бесконечные стычки с Игнасио. Эти двое постоянно пребывали на грани ссоры.

Детьми они соперничали практически из-за всего, начиная с игрушек и книг и заканчивая тем, кому достанется последний кусочек хлеба в корзинке. Игнасио никогда не признавал того, что первенство по возрасту дает какие-то преимущества. Теперь у них возникли разногласия и в куда более серьезной области интересов – политике, и пусть синяков и царапин поуменьшилось, ссорились они все так же яростно.

Эмилио всегда хранил молчание, когда братья ругались. Он не хотел оказаться втянутым в перепалку, зная, что Игнасио только и ждет повода, чтобы его позадирать. Мерседес же, бывало, вмешивалась, расстраиваясь из-за запальчивости, с которой они спорили. Она хотела, чтобы братья любили друг друга, а испытывать подобную неприязнь к родному человеку было все равно что идти против природы.

Еще одной причиной их нынешнего противостояния стало то, что Игнасио примкнул к толпе рьяных поклонников корриды. Люди, которых притягивал этот спорт – или, по мнению многих, скорее искусство, – являлись в большинстве своем самыми ярыми консерваторами из всех живущих в городе. Это были землевладельцы и богатеи, и Игнасио с радостью встал на их сторону. Пабло с Кончей приняли такое предрасположение сына и надеялись, что с возрастом тот поймет – истина лежит где-то посередине. Пока же Антонио тошнило от самодовольства Игнасио, и он даже не удосуживался это скрывать.

Казалось, в доме воцарялось спокойствие, только когда Игнасио уезжал на корриду. Его дни в качестве бандерильеро остались теперь в прошлом, и он, закончив ученичество, в течение которого ему дозволялось работать только с молодыми быками, был произведен из новильеро[41] в полноправного матадор де торос[42]. На альтернативе, церемонии официального посвящения в матадоры, эксперты обратили внимание на его не по годам выдающийся талант. Где бы он ни появлялся, не только в Гранаде, но также и в Севилье, Малаге и Кордове, с каждым выступлением известность Игнасио становилась все более широкой.

По мере взросления у Эмилио начало обнаруживаться такое неприятие брата, которое превосходило даже антипатию Антонио. Они по самой своей природе были полнейшими противоположностями. У Игнасио имелось несколько поводов поддевать Эмилио: страсть того к гитаре, отсутствие интереса к девушкам и то, что он не был, по выражению среднего брата, «настоящим мужиком». В отличие от Антонио, который в словесных поединках мог переиграть даже Игнасио, Эмилио отгораживался от мира, погружаясь сначала в тишину, а потом в музыку. Его нежелание сводить счеты и поквитаться с Игнасио одним из понятных тому способов – кулаками или метким словцом – приводило его брата в еще большее бешенство.

Хоть Мерседес была не в пример общительнее Эмилио, она тоже жила в своем собственном мире – мире музыки и танца. Для нее с пяти лет до пятнадцати ничего, в общем-то, не изменилось. Она все так же проводила большую часть своего времени либо в мансарде, слушая игру брата, либо в своем любимом магазинчике за площадью Биб-Рамбла, где шились лучшие во всем городе платья для фламенко: там она беседовала с хозяйкой и перебирала ткани, ощупывая их складочки и пропуская сквозь пальцы пышные оборки, словно готовилась в невесты и выбирала себе приданое.

Лавка, которой заправляла сеньора Руис, стала для Мерседес ее личным раем. С потолка свисали вешалки с платьями как взрослых, так и детских размеров; там были даже крохотные костюмчики для младенцев, которые и ходить-то еще не умели, не то что танцевать. Все наряды были выполнены с одинаковой скрупулезностью, ярусы оборок, окантованных лентой или кружевом, тщательно накрахмалены, но ни один из них не повторялся, ни одна ткань не использовалась дважды. Имелись там и незатейливые юбки для занятий, и самые простые белые блузы, и расшитые шали с шелковыми кистями, и гребни для волос, и ряды блестящих кастаньет. Не забыли и про юношей: тут можно было найти костюм любого размера, как на совсем кроху, так и на взрослого, и подобрать к нему черную шляпу, чтобы завершить образ.

Любимыми у Мерседес были платья со вшитой в подол проволокой, – она создавала идеальную волну, когда танцовщица кружилась. Мерседес просто жаждала заполучить себе такое, но они стоили многие тысячи песет, и ей оставалось довольствоваться лишь мечтами. Несмотря на то что у нее имелось три наряда, пошитых матерью, ей все еще хотелось иметь то, что она называла «настоящим» платьем, и хозяйка магазинчика без устали обсуждала с ней качество и стоимость тканей. На шестнадцатилетие девушки родители пообещали исполнить ее заветное желание.

Люди восторгались ее танцами с тех пор, как ей исполнилось восемь. В этом возрасте девочки обычно и начинали выступать перед зрителями, что никогда не считалось неподобающим или несоответствующим их юным годам. Она с одиннадцати лет таскалась вверх по холму в Сакромонте, где в сырых домах, выкопанных прямо в склоне, жили цыгане. Хотя у нее там имелось несколько подруг, на самом деле она ходила в Сакромонте повидаться со старой байлаора[43], известной под именем Ла Марипоса, или Бабочка.

Большинство считало ее ополоумевшей старой ведьмой. Разумом Мария Родригес и впрямь немного оскудела, но вот воспоминаний о своем великом танцевальном прошлом не растеряла. Помнила все живо, словно речь шла о вчерашнем дне. Мерседес неуловимо напоминала ей себя в юности, потому, быть может, ее старческий мозг переставал видеть между ними разницу, и тогда благодаря этой девчушке она снова чувствовала, что танцует.

У Мерседес имелись друзья одного с ней возраста, но мать всегда начинала разыскивать ее именно с сыплющегося дома этой женщины. Это было ее убежище и место, где крепла ее одержимость.

Сеньора Рамирес переживала за учебу Мерседес: табели успеваемости не радовали. Ей хотелось удостовериться, что дочь не упустит возможностей, которые может предложить меняющийся мир.

– Мерче, когда ты уже наконец останешься дома и сядешь за уроки? – допытывалась она. – Ты же не можешь всю жизнь крутиться да вертеться. Танцами не прокормишься.

Мать старалась говорить шутливо, но настроена была серьезно, и Мерседес об этом знала. Девушка прикусывала язык, чтобы удержаться от ответа.

– С матерью спорить без толку, – говорил ей Эмилио. – Ей тебя никогда не понять. Как и меня она совсем не понимает.

По мнению Кончи, без цыганской крови Мерседес никогда не стать «настоящей» танцовщицей. Сеньора Рамирес верила, что только хитанос умели танцевать и, если уж на то пошло, играть на гитаре фламенко.

Ее мнения не разделял даже Пабло.

– Да она ничуть не хуже ни одной из них, – говорил он жене, заступаясь за дочь, пока они смотрели, как Мерседес танцует на праздниках.

– Пусть даже и так, – отвечала Конча, – но, по мне, было бы лучше, если бы она занялась чем-нибудь другим. Я так чувствую.

– А вот она «чувствует», что танцы – это ее, – смело вмешался в разговор Эмилио.

– Не твоего ума дело, Эмилио. Ты бы лучше поменьше ее подзадоривал, – отрезала Конча.

Отец всегда поощрял любовь Мерседес к танцам, но сейчас ее увлечение стало вызывать у него беспокойство, хотя и по иным, чем у его жены, причинам. Победа на выборах досталась консерваторам, волнения на севере страны не утихали, и жандармы принялись закручивать гайки, преследуя всех, кто уже по виду не вписывался в установленные рамки. Любой, кто якшался, например, с цыганами, теперь приравнивался к лицам, ведущим подрывную деятельность. То, сколько времени Мерседес проводила в Сакромонте, стало тревожить даже его.

Однажды днем Мерседес, прибежав от своей наставницы, буквально влетела в двери «Эль Баррил». В баре не было никого, кроме Эмилио, который вытирал за стойкой чашки с блюдцами. Теперь он почти все время работал в кафе. Родители отдыхали в квартире, Антонио находился в школе, – у него был последний урок семестра, а Игнасио уехал в Севилью на корриду.

– Эмилио! – выдохнула она. – Отпросись сегодня на вечер. Ты должен пойти со мной!

Она приблизилась к стойке, и он увидел капельки испарины у нее на лбу. Должно быть, она бежала изо всех сил: ее грудь тяжело вздымалась, а длинные волосы, которые она иногда, собираясь в школу, заплетала в аккуратную косу, сейчас растрепались и лежали свободно на плечах.

– Пожалуйста!

– С чего вдруг? – спросил он, продолжая вытирать блюдце.

– Будет хуэрга. Мария Родригес мне только что сказала: приезжает сын Рауля Монтеро, будет там играть. Сегодня вечером. Нас всех пригласили, но ты же знаешь, одна я пойти не могу…

– Во сколько?

– Где-то в десять. Эмилио, ну пожалуйста! Очень прошу, сходи со мной!

Вцепившись в край барной стойки, Мерседес умоляюще глядела на брата широко распахнутыми глазами.

– Ладно. Спрошу у родителей.

– Спасибо, Эмилио. Говорят, Хавьер Монтеро играет почти так же блестяще, как его отец.

Он понимал, отчего сестра так разволновалась. Старуха сказала ей, что, если Хавьеру Монтеро досталась от отца хотя бы сотая доля его привлекательности и десятая доля его таланта гитариста, тогда на него стоит сходить посмотреть.

Не сказать, чтобы Хавьер Монтеро был личностью совсем уж неизвестной, о нем знали многие из хитанос. По их приглашению он и приехал из своего дома в Малаге. Музыканты со стороны не были редкостью, но этого гостя местные ждали с особым нетерпением. Его отец и дядя считались знаменитостями среди исполнителей фламенко, и в тот летний вечер 1935 года Эль Ниньо, или Малыш, – так его прозвали – должен был выступить в Гранаде.

Когда они вошли в длинное помещение без окон, сидевший на стуле человек уже негромко наигрывал фальсету, вариацию партии, которой он позднее откроет свое выступление. Им была видна лишь его макушка да копна блестящих черных волос; свешиваясь, они полностью скрывали его лицо. Любовно склонившись над гитарой, он, казалось, прислушивался, словно верил, что инструмент сам подскажет ему мелодию. Поблизости кто-то ненавязчиво выстукивал ритм по крышке стола.

За все те десять минут, пока люди продолжали заполнять помещение, вверх он так и не посмотрел. Потом поднял голову и уставился в пространство перед собой, обратив взгляд куда-то в сторону только ему одному видимой точки. Его лицо выражало крайнюю степень сосредоточенности, зрачки темных глаз едва различали очертания тех немногих, кто уже занял свои места. Свет падал на них сзади: лица зрителей оставались в тени, а их силуэты окружало сияние.

Молодой Монтеро находился в пятне света, и каждый мог его хорошенько рассмотреть. Он выглядел моложе своих двадцати лет, да и ямочка на подбородке придавала ему неожиданно невинный вид. В его внешности присутствовало что-то почти женственное: волосы ниспадали густыми, блестящими прядями, а черты лица были тоньше и изящнее, чем у большинства цыган.

Едва его увидев, Мерседес ошеломленно замерла. Ей подумалось, что он необычайно красив для мужчины, и, когда его лицо снова скрылось за ниспадавшими плотным занавесом роскошными волосами, она вдруг ощутила непонятное чувство утраты. Пока девушка мысленно упрашивала молодого человека поднять голову, чтобы она смогла получше его разглядеть, он продолжал лениво перебирать пальцами струны: молодой гитарист был достаточно тщеславен и хотел дождаться, когда соберется побольше народу; он явно не планировал переходить к выступлению, пока помещение не заполнится до отказа.

Спустя чуть более получаса, без какого-либо видимого предупреждения, он все же начал.

Его музыка оказала на Мерседес прямо-таки физическое воздействие. В тот самый миг девушке показалось, будто ее сердце вдруг увеличилось в размерах и совершенно помимо ее воли заколотилось так, что его мощные удары отдавались в ушах громким барабанным боем. Сидя, как и все присутствующие, на низеньком неудобном табурете, она обхватила себя руками, пытаясь унять сотрясающую ее тело дрожь. За всю свою жизнь ей не довелось еще слышать такой игры. Даже мужчины постарше, те, кто уже с полвека не выпускал из рук гитару, не добивались от своего инструмента столь восхитительного звучания.

Этот исполнитель фламенко был со своей гитарой единым целым; ритмы и мелодии, которые он мог из нее извлечь, пронзали публику разрядами электрического тока. Гармонии и мелодии изливались из его инструмента под сопровождение ритмичного постукивания по гольпеадору[44] – создавалось ощущение, будто он задействует третью, невидимую руку. Его уверенная техника и музыкальная самобытность потрясли всех. Стало ощутимо жарче, а по помещению эстафетой прокатывалось еле слышное «Оле!».

По лицу Хавьера Монтеро то и дело стекали бисеринки испарины; он запрокинул голову, и зрители смогли впервые увидеть, что его черты искажены гримасой сосредоточенности. По шее струились ручейки пота. На несколько минут внимание на себя переключил барабанщик, давая Хавьеру возможность передохнуть, и тот снова уставился невидящим взглядом куда-то поверх зрительских голов. Они ни на миг его не заинтересовали. С того места, где он сидел, все присутствующие сливались в единую бесформенную массу.

Еще одна интерлюдия, и вот, спустя двадцать минут после начала выступления, он коротко кивнул головой, поднялся с места и стал пробираться боком, огибая аплодирующую публику.

Мерседес почувствовала, как, проходя мимо, он слегка коснулся ее лица краешком своего пиджака, и уловила кисловато-сладкий запах его тела. И тут девушку охватило нечто сродни панике, нечто столь же сильное, что и боль, и сердце в ее груди снова заколотилось с неистовой силой. В голове словно кто-то оглушительно хлопнул в ладоши, и в этот миг отработанные движения, символизирующие любовь и печаль, которые она многие годы заимствовала у других танцовщиц фламенко, наполнились реальным и ощутимым смыслом. Весь тот наигрыш был лишь генеральной репетицией этого мгновения.

Тоска и отчаяние оттого, что она, может, никогда больше не увидит этого мужчину, едва не заставили ее забыться и громко прокричать: «Постой, не уходи!» Ни доводам рассудка, ни природной сдержанности усмирить ее было не под силу; она поднялась и юркнула к выходу, оставив Эмилио обсуждать с другими присутствовавшими в «пещере» то, зрителями чего они все только что явились.

Атмосфера накалилась, что, впрочем, не было редкостью для подобных выступлений, но все же сегодняшний исполнитель оказался на голову выше самых лучших из них – с этим были согласны все, – и их зависть к его таланту, пробужденная отчасти духом соперничества, уступила место восхищению.

Оказавшись на свежем воздухе, Мерседес чуть не растеряла всю свою смелость. Прямо за дверью, в тени, угадывались очертания гитариста. Его присутствие выдавал огненно-красный огонек на кончике сигареты.

Неожиданно собственная решимость показалась Мерседес чем-то едва ли не постыдным.

– Сеньор, – прошептала она.

Монтеро был привычен к подобным знакам внимания. Притягательность искусно владеющего своим инструментом исполнителя неизменно оказывалась для кого-нибудь из публики совершенно неодолимой.

– Си[45], – отозвался он на удивление весьма обычным, лишенным особой глубины голосом.

Мерседес уже настроилась и, несмотря на весьма обоснованные опасения получить отказ, продолжила. Словно очутившись на тонком льду, она вынуждена была двигаться: либо вперед, либо назад. Раз уже зашла так далеко, придется произнести слова, которые она повторяла у себя в голове.

– Вы не сыграете мне?

Ошеломленная собственной дерзостью, она приготовилась услышать отказ.

– Я же только что вам играл…

В его голосе слышалась усталость. Он впервые удосужился взглянуть на нее. Разглядел ее черты, выхваченные из темноты светом фонаря. Как же много женщин подходило к нему вот так, соблазнительных, доступных, распаленных его игрой, но когда он видел их при ярком освещении – сразу же понимал, что они годятся ему в матери. Иногда, правда, взбудораженный после выступления, он не отказывался провести в их объятиях с часок или около того. Роль объекта поклонения никогда не теряла определенной привлекательности.

Вот только эта девушка была совсем юной. Может, она и впрямь хотела станцевать. Это будет что-то новенькое.

– Придется тебе подождать, – грубовато бросил он. – Не хочу толпы.

Выступлений на тот день ему было достаточно, но уж очень заманчивой была мысль поглядеть, что же этой девчонке все-таки от него надо. Даже не имей она симпатичной мордашки, чтобы убедить его, ей хватило бы и одного лишь нахальства. Так и оставаясь в тени, он закурил еще одну сигарету. Текли минуты. Публика расходилась.

Мерседес, прячась от чужих глаз, проследила за гибкой фигурой брата: он спустился по узкой мощеной улочке вниз по склону и исчез из виду. Наверняка решил, что она уже дома. Задержался только хозяин «пещеры», которому не терпелось поскорее запереть двери на ночь.

– Можно мы зайдем еще на минутку? – спросил у него Хавьер.

– Ладно, – ответил тот, узнав Мерседес. – Если уж так хотите. Но через десять минут мне нужно будет уйти. Так что десять минут, не больше.

Мерседес снова включила свет. Хавьер сел в привычную позу, склонил голову, проверил строй, подкрутил два колка и только потом посмотрел на Мерседес. Теперь он был готов сыграть для этой сеньориты.

До того момента он толком ее и не разглядел, лишь обратил внимание на ее молодость, но сейчас, когда она замерла, готовая начать танцевать, он увидел, что девчушка не робкого десятка. От нее веяло надменностью зрелой женщины: она выражалась и в позе, и в подаче себя, и в ощущении драматизма.

– Ну и что мне сыграть? Алегриа? [46]Булериа?[47]

Наряд на ней был для танцев совсем неподходящий – простое летнее платье с широким подолом и туфли на плоской подошве, но это ее не остановило.

– Солеа[48].

Забавляла его эта девчушка. Он улыбнулся той уверенности в себе, с которой она себя при нем держала. Незнакомка излучала ее, не прикладывая к тому ни малейших усилий.

Сейчас все его внимание, словно луч прожектора, было направлено исключительно на нее. Она стала легко похлопывать в ладоши, подстраиваясь под пульсацию его музыки, и, как только почувствовала, что ритмы их идеально совпадают, начала двигаться. Девушка танцевала, сотрясая пол тяжелыми ритмичными ударами, поначалу совсем медленно, но затем подняла над головой руки и изогнула их, вывернув кисти так, что их тыльная часть едва не касалась запястий.

Потом она принялась перебирать ногами все быстрее и быстрее, пока звуки их ударов не слились в единый ровный гул. Шаги следовали один за другим со скоростью пулеметной очереди. Вообще-то, танцевала Мерседес довольно робко, выдерживая между собой и аккомпаниатором почтительное расстояние. А он внимательно наблюдал за ней, мастерски вторя своей игрой ее движениям, совсем как это всегда делал Эмилио.

Выступление длилось минут пять-шесть: она кружилась и громко притоптывала, неизменно возвращаясь на одно и то же место. Сквозь тонкий хлопок платья Хавьер мог без труда разглядеть очертания ее крепкого тела. Танцовщицы во время выступлений нередко расправляли складки на одежде, вписывая это движение в хореографию танца, но их платья часто были тяжелыми, и Мерседес поняла, что чувствует себя куда свободнее в своем почти невесомом наряде. С последним ударом девушка остановилась, с трудом переводя дыхание. Она так выложилась, что ее пошатывало.

– Муй бьен, – впервые улыбнулся он. – Очень хорошо. Очень, очень хорошо.

Пока Мерседес танцевала, она даже мельком на него не взглянула, а вот он глаз с нее не сводил. Ему показалось, что между первым и последним тактом она совершила некое перевоплощение.

Он и забыл, какое это удовольствие – аккомпанировать танцу. Уже несколько лет этим не занимался. Слишком редко встречалась танцовщица, с которой ему хотелось бы выступить. Достойных его почти не было.

Пришел черед цыгана выбирать музыку.

– Теперь булериа, – объявил он.

Этот танец давался Мерседес куда тяжелее, но она без труда подхватила заданный ритм. Стоило ему заиграть, девушка мгновенно восприняла биение и темп мелодии, и ее ноги ожили будто по собственной воле. На этот раз танец рождался только для него, а ведомой теперь стала она. Мерседес медленно проделывала полные обороты, тянула к нему свои бледные пальцы, но так его и не касалась.

Этот номер получился длиннее, на сей раз она отдавала себя всю без остатка. Другого случая не представится. Когда она повернулась, ее черные кудри разлетелись вокруг головы, а заколка со стуком упала на пол. Казалось, руки девушки одновременно обеспечивали ее вращения и следовали им, пока она, раскрутившись как юла, не замедлилась и не завершила танец, тяжело топнув ногой под его финальный аккорд.

Девушка запыхалась и взмокла от пота, на лицо свешивались пряди влажных волос. Она выглядела так, словно бегала под дождем.

Мерседес подтянула к себе стул и села. Тишина, воцарившаяся после всего того шума, что они устроили, давила и заставляла нервничать. Чтобы немного разрядить обстановку, она решила занять себя поисками заколки и нагнулась к полу.

Прошло несколько минут. Хавьер изучающе разглядывал эту барышню, которая в танце превращалась в кого-то другого. Вопреки всем ожиданиям она его проняла. Пожалуй, за всю его жизнь лишь однажды байлаора смогла разжечь в нем такие эмоции; чаще всего в паре с танцовщицей он чувствовал себя ломовой лошадью, навьюченной тяжеленным грузом. Он уже давно принял решение никому не аккомпанировать. А с этой девушкой у них получился равноценный дуэт.

– Ну и… – неопределенно протянул он, наблюдая за тем, как она убирает назад волосы.

Ей было неуютно под его цепким взглядом. Она пыталась усмирить свое все еще тяжелое и прерывистое дыхание – надо же было расслышать, что он скажет дальше, – и оттого чувствовала, что вот-вот взорвется.

– …этого ты хотела?

Такого вопроса она никак не ожидала, но ответить на него все-таки придется.

– Я и надеяться на такое не могла. – Это было единственное, что пришло ей в голову.

Вернувшийся хозяин «пещеры» позвякивал ключами. Может, в других местах вокруг этого музыканта и разводят церемонии, а ему хотелось лишь запереть поскорее двери и пойти домой.

Хавьер положил гитару обратно в чехол и щелкнул крышкой.

Оказавшись на улице, он повернулся к Мерседес. Температура упала, и девушка в своем промокшем от пота платье ежилась от холода. Хавьер увидел, что она дрожит, и ему показалось естественным снять пиджак и накинуть его на девичьи плечи.

– Вот, оставь пока себе. А я зайду и заберу его утром перед отъездом, – мягко сказал он. – Как мне тебя найти?

– В отцовском кафе. «Эль Баррил». Сразу за Пласа-Нуэва. Там любой подскажет.

В мерцающем свете газового фонаря он окинул это создание долгим взглядом, озадаченный собственной реакцией на нее. Она представляла собой любопытное сочетание: сразу и девочка, и женщина, подросток на пороге взросления, наивная, но искушенная. Он видел много юных танцовщиц фламенко, похожих на нее, еще нетронутых, но уже далеко не невинных. Обычно их вызывающая сексуальность исчезала, как только они завершали танец, но с этой девушкой все было по-другому. Она источала такую чувственность, что воспоминания о ней не дадут ему той ночью и глаз сомкнуть.

Зайдя домой, Мерседес тут же поняла – быть беде. Эмилио вернулся час назад, рассчитывая, что сестра пришла раньше него, и сейчас вместе с родителями дожидался ее за одним из столиков в их баре. Девушкам ни при каких условиях не разрешалось гулять поздними вечерами без сопровождения. Конча с Пабло были в ярости: злились и на сына – за то, что тот оставил сестру без присмотра, – и на дочь. Мерседес знала, что оправдываться, объяснять, мол, танцевала, бесполезно, только напросится на очередную лекцию о том, что танцы когда-нибудь доведут ее до беды. А вот этого ей слышать совершенно не хотелось.

– Ну и что это на тебе? – требовательно спросил Пабло. – Это же не твое, так?

Мерседес рассеяно погладила лацканы пиджака Хавьера.

– И что это ты себе такое удумала? Разгуливать в мужском пиджаке с чужого плеча? – В отцовском голосе звучало негодование.

Она поплотнее закуталась в пиджак: он пропитался запахом фламенко, и она глубоко дышала, наполняя легкие этим пьянящим ароматом. Отец протянул руки, ожидая, что Мерседес избавится от оскорбительного предмета одежды, но девушка проскочила мимо него и убежала к себе в комнату.

– Мерче! Сейчас же выходи!

Конча последовала за дочерью вверх по лестнице и теперь гневно колотила в ее дверь.

Девушка знала, что смело может пропустить требования матери мимо ушей. Все устали и скоро разойдутся по кроватям. Споры могут подождать до утра.

Хотя ночь была теплой, Мерседес спала, завернувшись в пиджак, глубоко вдыхая память о его владельце. Даже если она больше никогда его не увидит, у нее останется хотя бы эта вещь. Она вовек его никому не отдаст.

Хавьер вошел в кафе на следующее утро. Была суббота, свободный от школы день, и Мерседес, сразу как проснулась, принялась свешиваться из окна спальни в надежде, что он придет.

Цыган почти всю ночь глаз не сомкнул: никак не мог перестать думать о молоденькой танцовщице. Он закрывал глаза и видел ее, открывал – она никуда не исчезала. Бессонница с ним приключалась редко. Почти каждую ночь он валился на кровать без сил, накачавшись виски и обкурившись сигаретами.

Не находясь в непосредственной близости от женщин, он о них особо и не думал. Но вот эта девчушка никак не шла из его головы. И он был рад предлогу пойти и разыскать ее на следующий день.

Хавьер отчасти надеялся, что при дневном свете она окажется не такой, какой он ее запомнил. Немного злился на себя. Вот только любви ему в жизни не хватало! Может, нафантазировал себе всякого в полумраке прошлого вечера. В любом случае пиджак следовало вернуть. Он был лучшим в его гардеробе.

Когда цыган вошел, молодой человек за стойкой готовил кофе. Это был Эмилио. Не успел Хавьер с ним и парой слов переброситься, как в зал влетела Мерседес. В руках она держала его пиджак. При дневном свете девушка казалась несравнимо прелестнее. Ни малейшего следа вчерашней робости, вместо нее самая открытая и чарующая улыбка из всех, которые он когда-либо видел.

Эмилио внимательно наблюдал за ними. Он уже узнал Хавьера.

– Спасибо, что мне его одолжили, – поблагодарила Мерседес, протягивая пиджак.

Как бы ей удержать его здесь чуточку подольше? Хоть какая бы идея пришла в голову!

– Я неплохо танцевала? – выпалила она.

– Ты – лучшая из тех, кто не цыганских кровей, лучшая пайо[49], какую я когда-либо видел, – искренне ответил он.

Такое громкое признание, в него трудно было поверить. Она вспыхнула, не зная, поддразнивает ли он ее или говорит правду.

– Если я как-нибудь вернусь сюда, станцуешь для меня еще раз?

Слова встали у нее в горле комом. Ответа и не требовалось.

Они стояли в каком-то метре друг от друга, дыша одним воздухом.

– Мне пора.

Пусть ему и хотелось, но он не мог ни легонько поцеловать ее в щечку, ни коснуться ее руки. Знал, что такие проявления внимания недопустимы, да и в любом случае понимал, что с них из-за барной стойки не спускает настороженного глаза Эмилио, шумно составлявший за баром тарелки в стопки.

Еще минута, и Хавьер ушел. К своему удивлению, Мерседес поняла, что не расстроилась. Она совершенно точно знала, что увидит его снова.

Проходили недели. Девушка ждала, не думая ни о чем другом, стараясь удержать в памяти его запах.

Наконец пришло письмо. Хавьер обращался к Мерседес через ее наставницу, Ла Марипоса: он возвращается в Гранаду и хочет, чтобы она с ним выступила. Они могут репетировать в доме старой байлаора.

Мерседес истерзалась. Этот мужчина был для ее семьи совершеннейшим чужаком, старше нее на пять лет и, что уж совсем недопустимо, еще и хитано, цыганом. Она знала, что скажут родители, спроси она их дозволения. Ей оставалось только одно – действовать за их спинами. Девушка была готова пойти на любой риск, лишь бы еще разок станцевать с Хавьером.

Мерседес доверилась Эмилио, уверенная, что он ее не предаст. Тот продолжал играть, пока она, сидя на его кровати и бурля от восторга, рассказывала ему о приглашении цыгана.

– Я обязательно поделюсь с родителями, – пообещала она. – Только не прямо сейчас. Знаю, они тут же меня остановят.

Эмилио изо всех сил постарался скрыть свое раздражение. Он понимал, что его в расчет не берут.

Мерседес, безразличная к положению, в которое поставила брата, возбужденно продолжала:

– Ты ведь придешь посмотреть на наше выступление, а? Даже если мать с отцом позвать не получится, без тебя все будет совсем не то…

В первый день, когда она, прихватив свои танцевальные туфли, направилась вверх по склону к дому Марии Родригес, чтобы встретиться там с Хавьером, ее ноги дрожали так, что она едва могла идти. Как же ей танцевать, если она и ноги-то с трудом переставляет?

Девушка добралась до дома старухи и, привычно не постучавшись, сама подняла щеколду. Внутри, как всегда, было темно: глазам потребуется несколько минут, чтобы привыкнуть к полумраку. Мария обычно появлялась несколько мгновений спустя, заслышав, как открылась дверь.

Мерседес опустилась на старый стул у двери и принялась переобуваться. Из темноты послышался голос:

– Здравствуй, Мерседес.

У нее чуть сердце из груди не выпрыгнуло. Предположив, что пришла первой, она совершенно не заметила, что в комнате уже находится Хавьер.

Мерседес даже не знала, как к нему обращаться. «Хавьер» звучало слишком фамильярно, «господин Монтеро» – как-то нелепо.

– Ой, здравствуйте… – тихо отозвалась она. – Как добрались?

Она много раз слышала, как взрослые ведут вот такие ничего не значащие разговоры.

– Хорошо, спасибо, – ответил он.

В то самое мгновение, как будто для того, чтобы разрядить неловкость момента, в комнату вошла Мария.

– А, Мерседес, – сказала она, – ты уже здесь. Ну что ж, поглядим на твои танцы. Похоже, ты здорово впечатлила Хавьера, когда он в прошлый раз приезжал в Гранаду.

Они повторили солеа и булериа с вечера их знакомства, потом Хавьер сыграл для Мерседес целый ряд композиций к другим танцам. Прошел час, она танцевала почти без перерыва и расслабилась. Они чуть совсем не забыли про присутствие Марии Родригес. Время от времени она присоединялась, и раздавались негромкие пальмас, но ей не хотелось отвлекать их.

По прошествии некоторого времени Хавьер остановился.

– Думаю, на сегодня, пожалуй, достаточно, согласны? – спросила старуха.

Они оба как воды в рот набрали.

– Ну, тогда следующую репетицию устроим на будущей неделе в это же время, так вы успеете подготовиться, чтобы выступить вместе. А мы с Мерседес пока отработаем несколько вещей. Спасибо, – обратилась она к Хавьеру с улыбкой. – Увидимся на следующей неделе.

– Да… – отозвалась Мерседес. – Увидимся на следующей неделе.

Она бросила взгляд на Хавьера, который убирал в футляр гитару. Тот встретился с ней глазами и вроде бы замялся. Ему определенно хотелось что-то сказать, но он передумал.

И тут же ушел. Несколько минут спустя, переобувшись, Мерседес тоже оказалась на мощеной улочке перед домом, но Хавьера и след простыл. Они общались так тесно, но оставались далеки друг от друга…

От беспокойства и смешения чувств у Мерседес крутило в животе. Ни о ком, кроме как о Хавьере, она и думать не могла; не то что часы – минуты считала до их следующей встречи. Доверилась только своей подруге Паките.

– Разумеется, у него такого и в мыслях нет, – заверила ее Пакита. – Он же на пять лет тебя старше! Почти ровесник Игнасио!

– Ну а я вот о нем думаю не как о брате, – возразила Мерседес.

– Просто будь поосторожнее. Ты же знаешь, какая об этих хитанос слава идет…

– Ты его совсем не знаешь, – встала на защиту Хавьера Мерседес.

– Да и ты, по правде говоря, тоже. Ведь так? – поддразнила подругу Пакита.

– Так. Но я знаю, что чувствую, когда танцую рядом с ним, – наисерьезнейшим тоном ответила она. – Как будто весь мир сжимается до размеров домишки Марии. Все, что снаружи, – пшик или бессмыслица.

– И когда вы снова увидитесь?

– Он приезжает через неделю. Я ни спать не могу, ни есть, ни о чем другом думать. Да и нет для меня ничего другого.

– Он тебя поцеловал? – пытливо поинтересовалась Пакита.

– Нет! – воскликнула уязвленная таким предположением Мерседес. – Разумеется, нет!

Они сидели во внутреннем дворике дома Пакиты. Немного помолчали. Пакита нисколько не сомневалась в искренности подруги. Она никогда не слышала от нее таких речей. Они обе провели немало часов, слоняясь по городским площадям и перекидываясь с мальчишками-ровесниками где игривым словцом, где взглядом, но чувства, которые Мерседес испытывала к Хавьеру, похоже, не имели ничего общего с теми детскими романтическими переживаниями.

Для Мерседес дни до следующей репетиции тянулись с мучительной медлительностью. Конча заметила темные круги под глазами дочери и ее вялость. Вызывала беспокойство нетронутая еда на тарелке.

– Что с тобой, керида миа? – спросила мать. – Ты такая бледная!

– Все нормально, мама, – ответила она. – Уроки вчера допоздна делала.

Такое объяснение Конча приняла. Как-никак она сама постоянно ворчала, чтобы Мерседес серьезнее относилась к учебе.

Наступил день второй репетиции. Мерседес с самого утра страшно мутило. В пять вечера она отправилась к дому, где жила Ла Марипоса. Ее там ждали только к шести, но на этот раз ей хотелось прийти первой.

Мерседес надела туфли и принялась разминать кисти, вращая ими сначала по часовой стрелке, затем против, и постукивать ногами по полу, задавая ритм: раз-два, раз-два, раз-два, раз-два-три, раз-два-три, раз-два…

Марии все не было. Мерседес встала, ее ноги снова начали отбивать ритм сигирийи[50]. Она начала совершать повороты, и ее стальные набойки загрохотали по половицам этого малюсенького домишки. Там было так тесно, что ее вытянутые руки едва не касались потолка, а стены дрожали от шума, который она подняла. Девушка кружилась, воображая, что слышит игру Хавьера.

Хотя Мерседес не замечала создаваемого ею грохота, он был слышен даже на улице. Несколько минут Хавьер наблюдал за ней через окно. Все, что он видел, так это девушку, целиком и полностью пребывающую в своем мире, почти загипнотизированную ритмом движений собственного тела. Цыган не мог знать, что это его образ совершенно завладел воображением Мерседес.

В ее мысленном представлении он был с ней в той комнатенке, сидел на низком стуле и играл с таким пылом, что чуть не рвал струны, раня пальцы.

Прошло, может, минут пять-шесть, пока она исполняла свой личный, проникнутый торжественностью танец. Его зачаровала не только непосредственность эмоций, которые она так откровенно и безудержно демонстрировала, но и отсутствие какого бы то ни было стеснения, что возможно, только когда танцуешь в совершеннейшем одиночестве. Его внимание приковало также сочетание виртуозной техники с чем-то сродни исступлению. Она кружилась опять, и опять, и опять, словно одержимая. Хавьер знал: сделать так, чтобы эти выверенные, идеально отработанные шаги казались чистой импровизацией, – задача почти невыполнимая, а у этой девушки получалось. Ее исполнение взволновало его до глубины души. Такое дуэнде было большой редкостью. Казалось, будто его сотряс разряд тока.

За секунду до того, как Мерседес остановилась, он ощутил легкое похлопывание по плечу. Мария Родригес. Он понятия не имел, как долго она там простояла и заметила ли, что он наблюдал за Мерседес. Интересоваться не стал. И так почувствовал себя любителем подглядывать в чужие окна.

– Давайте помогу, – сказал он, забирая у нее корзинку с покупками, чтобы скрыть смущение. – Похоже, тяжелая.

– Вот спасибо, – поблагодарила старуха за любезность. – Уж не знаю, откуда в ней столько буйства. Так внутри все и клокочет. А она это потом танцем выплескивает. Сам видишь – клад, а не девчушка.

Хавьер кивнул. Ее слова не оставили сомнений: Мария знала, что он наблюдал за ее юной протеже.

Когда Мария открыла дверь, Мерседес не успела еще отдышаться после танца. От нее чуть пар не шел. Хавьеру показалось, что робость ее улыбки странно сочетается с той откровенной сексуальностью, свидетелем которой он оказался благодаря подсматриванию в окна.

Всю прошлую неделю Мерседес неотступно думала лишь об этом гитаристе, и то, что он вернулся и сидел сейчас на низеньком стуле, настраивая гитару, казалось ей в порядке вещей. Словно ни один из них и не покидал эту самую комнатку в течение последних семи дней.

Они обменялись короткими приветствиями, и Мария Родригес заняла свое место в углу, готовая внимать и смотреть.

– Что мне сыграть? – спросил Хавьер.

– Сигирийю, – твердо ответила она.

Хавьер низко склонил голову над гитарой и улыбнулся про себя.

Мерседес с первых аккордов подхватила ритм, и скоро уже ее увлек танец.

Когда бы Мерседес ни бросала взгляд на Хавьера, он был целиком поглощен игрой, а когда он поднимал глаза на нее, она, казалось, витала мыслями где-то очень далеко. Они и не подозревали, что их интерес друг к другу взаимен.

Подняв в очередной раз глаза на девушку, Хавьер заметил ее ставшие чеканными движения и безупречное тактирование. Ее сапатеадо, быстрая работа носком, подошвой и пяткой, оставалась столь же безукоризненной, какой была ранее, но сейчас Мерседес будто что-то сдерживало. Она казалась более скованной, робкой, под стать своей улыбке. Бросив взгляд туда, где должна была сидеть Мария, Хавьер обнаружил, что она исчезла из комнаты. Он прекратил играть, отсутствие дуэньи придало ему смелости.

– Подойди, присядь, – мягко распорядился он, указывая на пустующий стул по соседству.

Мерседес удивилась как неожиданной паузе, так и его приглашению подойти. Настолько близко друг к другу они еще не сидели. Она не колебалась ни секунды. Пусть она не всегда поступала так, как ей велят, выслушивать указания старших она привыкла.

Как только девушка села, он потянулся и взял ее за руку, которая отчаянно дрожала. Тут он понял, что ему нечего сказать и что он прервал танец исключительно для того, чтобы подержать ее за руку.

– Ты очень красиво танцуешь, Мерче.

Ничего другого ему на ум не пришло.

Он крепко сжал ее руку, а потом, точно потеряв на миг голову – сам готов был это признать, – поднес ее к губам и поцеловал, но не тыльную сторону ладони, а внутреннюю. Он переспал не с одной дюжиной женщин, но даже для него этот жест получился удивительно интимным.

Мерседес непроизвольно протянула ему и вторую руку, и теперь Хавьер сжимал их обе в своих ладонях. Они посидели так с минуту, впервые смотря друг другу в глаза, и любые слова были бы лишними.

Стоило Марии вернуться в комнату, Мерседес поднялась на ноги. Хавьер снова взял в руки гитару, и уже через час они снова разошлись в разные стороны. Несмотря на свою цыганскую кровь, Хавьер знал, где проходят границы дозволенного.

Их первое совместное выступление должно было состояться на следующей неделе, а пока у Мерседес намечалось еще одно важное событие. За три дня до означенной встречи с Хавьером ей исполнялось шестнадцать. В праздновании участвовала вся семья, и, как ей было давно обещано, в тот день за завтраком на столике в кафе ее ожидал объемный мягкий сверток.

Она разорвала бумагу, и из свертка показалось бесподобное платье танцовщицы фламенко. Классическая модель: черный горох на красном фоне, в точности о таком Мерседес всегда и мечтала. Девушка приложила его к себе и крутанулась. Она уже остановилась, а воланы с вшитой в них проволокой еще с секунду жили своей жизнью – раскачивались из стороны в сторону, подпрыгивали вверх и вниз.

– Спасибо, спасибо! – благодарно восклицала она, обнимая разом и мать, и платье.

Наблюдать и чувствовать восторг дочери было приятно, но про себя Конча увлечение Мерседес танцами считала поводом для расстройства. Она заметила, что дочь стала проводить с Марией Родригес куда больше времени, чем раньше.

Перед первым выступлением Мерседес и Хавьер должны были встретиться у дома Марии, всего в нескольких шагах от «пещеры», где уже собиралась толпа. Большинство привлекла сюда его репутация, но нашлись и те, кого заинтриговало творческое содружество великого токаора[51] из Малаги и местной девушки.

Когда прибыл Хавьер, из задней комнатки Марии, уже переодевшись, вышла Мерседес.

Платье село идеально, обтянув каждый изгиб ее тела, подчеркнув линии груди и бедер. Разительное вышло преображение, и она прекрасно осознавала, какое впечатление произведет на Хавьера, когда вошла в комнату в алом наряде, с горящими от возбуждения щеками.

– Ты выглядишь… чудесно, – проговорил он.

– Спасибо, – ответил она, зная, что так оно и есть.

Тогда она подошла к нему поближе, исполненная решимости и жгучего нетерпения в преддверии их выступления.

Он не раздумывал: протянул руку и погладил ее по волосам. Она шагнула еще ближе и почувствовала, как его пальцы касаются подбородка. Безотчетно слегка откинула голову назад.

Поцелуй Хавьера своей силой и накалом совершенно потряс ее. До этого у Мерседес лишь раз был поцелуй в губы, и он оказался разочарованием; этот же полностью захватил ее, завладев телом, разумом и душой. Длился он долгие минуты или считаные секунды – значения не имело. Ощущения были столь яркими, что жизнь ее теперь разделилась надвое: до и после прикосновения его мягких губ к ее губам.

Им было пора выходить. Мария Родригес, вперед них знавшая, что` между ними непременно произойдет, сопровождала их к «пещере».

Разочарованным не остался никто. Мерседес танцевала с небывалой самоотдачей. Гитарист и танцовщица идеально друг друга дополняли.

Во время их второго выступления «пещера» оказалась переполнена. На этот раз среди зрителей затерялся Эмилио, и даже он со всей своей предвзятостью по отношению к этому парню, нагло занявшему его место, увидел, что союз у этих двоих сложился необыкновенный. Временами между Мерседес и Хавьером искрило так, что и до пожара было недалеко. Эмилио скользнул к выходу еще до того, как стихли аплодисменты. Ему совсем не хотелось попасться на глаза сестре, а уж позволить ей заметить его реакцию – и того меньше.

Пока Пабло и Конча пребывали в уверенности, что их дочь находится у себя в комнате и, взявшись за ум, наконец занимается учебой, она танцевала в Сакромонте в компании Хавьера Монтеро. То, что кто-нибудь проговорится им о случившемся, было лишь вопросом времени. Так оно и вышло.

– Да тебе всего шестнадцать на днях исполнилось! – кричал отец, когда Мерседес пришла домой поздно вечером.

Она-то понадеялась, что родители уже будут спать, а те сидели и ждали ее. Зрелище отцовского гнева пугало еще и потому, что Пабло редко выходил из себя.

– Это всего лишь танцы! – оправдывалась девушка.

– А сколько этому твоему лет? Он-то должен соображать, что творит, – не унимался Пабло.

– Как не стыдно было так нас обманывать, – выговаривала ей Конча.

– Ну и позор! – подхватил только что вернувшийся домой Игнасио. – Танцуешь с чертовым цыганом!

Мерседес знала, что защищаться бессмысленно. Ее обложили со всех сторон.

Единственным человеком, понимавшим ее непреодолимую тягу к танцам, был Эмилио, но он почувствовал, что грядет, и ушел к себе. С тех пор как его променяли на какого-то чужака, в нем копилась обида. Сестринская любовь так легко уступила место романтическому наваждению, не отпускавшему теперь Мерседес ни на секунду.

– Ступай к себе в комнату. И не смей выходить оттуда, – приказал Пабло.

Мерседес не спорила: сделала точно то, что было наказано. Хавьер тем вечером уже уехал обратно в Малагу, так что свою спальню ей было покидать незачем.

Она два дня просидела у себя в комнате. Еду для нее Конча оставляла за дверью. Через час возвращалась – и находила тарелки нетронутыми.

Есть Мерседес не хотелось совершенно. Девушка лежала на кровати и рыдала до полного изнеможения. Одним махом родители лишили ее двух вещей, составлявших смысл ее существования: танцев и Хавьера. Если она не может танцевать со своим хитано, то вообще не будет танцевать. А если она не может танцевать, – ей и жизни не будет.

Как-то ближе к вечеру в ее дверь постучали. В комнату вошел Эмилио. Увидев его, Мерседес села на кровати. Глаза ее опухли от слез.

Он стоял у изножья кровати, скрестив на груди руки.

– Послушай, я знаю, каково тебе.

Мерседес недоуменно моргнула.

– Знаешь? – тихо переспросила она.

– Да, – подтвердил он. – И я поговорю с родителями. Я видел, как ты танцевала, выступая с Хавьером. Это было редкое зрелище.

– В каком смысле?

– Это было… э-э-э… – безуспешно силился он.

Эмилио вдруг почувствовал неловкость перед сестрой.

– Это было что?

– Это было… само совершенство. Или что-то очень похожее. То, что есть между тобой и… Хавьером.

Мерседес не имела представления, как ей реагировать на неуклюжий комплимент брата. Она видела, как непросто тот ему дался.

Эмилио сдержал свое слово. Он побеседовал с отцом наедине, зная, что из двоих родителей Пабло менее рьяно, чем Конча, противился занятиям Мерседес танцами.

– Вы не можете просто взять и запретить что-то подобное, – объяснил он отцу. – Ничего не выйдет.

Заступничество Эмилио заставило Пабло пересмотреть свое отношение. Одно уже описание того, как Мерседес танцевала, наполнило отца гордостью. Прошло несколько дней, и Конча, пусть и скрепя сердце, согласилась встретиться с Хавьером.

Глава 14

За те несколько недель, пока продолжались переговоры, одержимость Мерседес танцами лишь усилилась. Ничем другим в жизни она заниматься не хотела.

Произошел обмен письмами, и в один прекрасный день Хавьер приехал в «Эль Баррил». Они с Пабло проговорили целый час.

Сеньор Рамирес все-таки переступил через себя и проникся к этому молодому человеку. Он, несомненно, имел серьезный вес среди исполнителей фламенко, и отношение Пабло к сложившейся ситуации стало меняться. Хавьер Монтеро играл не только в Гранаде и Малаге, но и в Кордове, Севилье и Мадриде. Он даже получил приглашение выступить в Бильбао, где жил его прославленный дядя-гитарист.

Наконец появилась Конча, и знакомство состоялось. Она не была расположена к Хавьеру, но молодой человек просто не мог не вызвать ее симпатии. Он буквально излучал искренность. Потом, когда Конча услышала его игру, она поняла, что как раз эта особенность и придает его исполнению такую проникновенность.

На время визита Хавьера Мерседес запретили покидать свою комнату. Материнский гнев остудить не так просто.

Хавьер не тушевался. Он ясно дал понять, что хотел бы и дальше выступать с Мерседес в Гранаде, но мечтал о куда большем – о том, чтобы ездить с ней в другие города. В последнем он родителям Мерседес не признался, однако чувствовал, что вся его жизнь повисла теперь на волоске. В представлении Хавьера они держали в руках его будущее – от них зависело, продолжит ли Мерседес для него танцевать, а он для нее играть.

Спустя час или около того их встреча подошла к концу. От имени себя и жены Пабло согласился рассмотреть просьбу Монтеро.

Конча сильно переживала. Отпустить Мерседес выступать с Эмилио можно было без опасений, ну а с Хавьером – совсем другое дело.

– Откуда нам знать, чем это все кончится? – спрашивала она Пабло. – Ей всего шестнадцать, он почти на пять лет ее старше!

Познакомившись с Хавьером лично, Пабло переменил свое мнение.

– Ну-ка напомни, какая у нас с тобой разница в возрасте, – криво усмехнулся он.

Конча промолчала. Муж был старше ее лет на десять.

– О чем весь этот разговор? – спросил ее Пабло. – Мы с тобой только танцы обсуждаем? Или ты думаешь, что ими все не ограничивается?

Конча вспомнила запавшие глаза дочери и нетронутые тарелки. Как она ни старалась, – не могла объяснить происходящее запретом на танцы. Она не была бездушной, сама когда-то познала, какой может быть пылкая, всепоглощающая любовь, пусть даже страсть с годами и поутихла.

– Что тебя больше беспокоит? – уточнил Пабло. – Любовь нашей дочери к танцам или то, что она могла втрескаться в этого парня?

– Ну, у нее такое не спросишь, – без выражения ответила Конча.

– Да и вообще, может, одно другому только способствует, – размышлял Пабло.

– Ты же знаешь, мне хотелось, чтобы перед ней открылись новые горизонты, – убивалась Конча, – но не так же.

– А что, у нас есть какой-то выбор? Не разрешим ей выступать с Хавьером, чем, думаешь, она займется? Засядет у себя в комнате и будет заниматься, как прилежная ученица?

Вошел Антонио.

– А ты что думаешь? – спросила его Конча.

– Мама, ты точно хочешь знать мое мнение?

Конча кивнула. Он помедлил, не желая принимать чью-либо сторону в споре между родителями, но здесь явно требовался третий, решающий голос.

– Я думаю вот что: зрителей так трогают ее танцы еще и потому, что они видят в ней эту ее необыкновенную решимость, – сказал он. – Ту самую решимость, которая никогда не допустит, чтобы хоть что-нибудь стояло между ней и фламенко. Попытаетесь ее остановить – заведомо окажетесь в проигрыше.

Мать помолчала недолго, размышляя над словами Антонио.

– Ладно, если ты, Пабло, будешь за ней приглядывать, придется, наверное, мне с этим смириться.

Немного погодя в бар к родителям спустилась Мерседес. Девушка была бледна, она понимала, что в тот день решалось ее будущее.

– Сегодня мы встречались с Хавьером, – сообщил Пабло то, что она и так уже знала. – И он нам понравился.

– Так я могу и дальше с ним танцевать? – нетерпеливо уточнила она.

Это единственное, что ее интересовало.

Мерседес была вне себя от радости, когда услышала решение родителей.

Неделю спустя она уже собирала сумку, в которую никак не желала умещаться ее накрахмаленная обновка – еще одно платье для фламенко. Деньги на него дал Антонио.

– Решил, тебе не помешает иметь запасное, – сказал он, целуя ее в лоб.

Мерседес с отцом добирались в Малагу на автобусе. Уехали на три дня. Она еще никогда не путешествовала так далеко, не проводила столько времени наедине с отцом и не танцевала где-то, кроме родного города. Даже если бы она не направлялась на встречу к Хавьеру, эта поездка в суматошную и гостеприимную Малагу все равно стала бы для нее приключением. Они сняли комнатку неподалеку от дома Хавьера. На следующее утро он зашел за ними, чтобы проводить на репетицию, которая должна была состояться в задней комнате кафе, где им предстояло выступать тем вечером.

Пабло поразился, насколько иначе теперь танцевала его дочь. Он сидел как завороженный, пока они повторяли свой репертуар: танго, фанданго, алегриас и солеарес. Перед ним была другая Мерседес, не та, которую он видел танцующей на празднике всего несколькими месяцами ранее. Маленькая девочка превратилась в молодую женщину.

Пара выступала на устроенной в кафе сцене, публика была настроена благожелательно. Хавьера они знали, как знали и его отца Рауля, который выступил в начале вечера.

Мерседес нервничала больше, чем когда-либо в Гранаде.

Все было непривычно, и она пребывала в уверенности, что не понравится зрителям, тем не менее представление прошло хорошо, ни в чем не уступив репетиции: не остались незамеченными ни ее запал, ни пластичность движений, ни изящество жестов, ни та палитра чувств – любовь, страх и гнев, – которые она выражала, танцуя.

С лиц обоих артистов не сходили улыбки, что совсем не сочеталось с общим настроем музыки и танцев. Они ничего не могли с собой поделать. Мерседес переполняло ощущение необыкновенной радости, и она, увидев гордость на отцовском лице, не побоялась выказать его перед зрителями.

В конце вечера их пригласили сфотографироваться, вместе и по отдельности. На следующее утро, когда Хавьер пришел за Мерседес, он принес с собой пачку снимков.

– Сможешь показать их маме. Ты на них просто красавица!

– А где все твои? – возмутилась она. – Хочу снимок с тобой!

– Уверен, твоей маме он ни к чему, – поддразнил он.

– А я и не для мамы прошу.

– Давай обменяемся. Я тоже хочу иметь твою фотографию.

На каждом фото они широко, во весь рот, улыбались.

Их второе выступление состоялось в кинотеатре Малаги. Места здесь было куда больше, да и сцена повыше. Пока Мерседес ожидала своего выхода за плотными красными кулисами, почувствовала, что не в силах совладать с нервами.

Хавьер нежно взял ее руку и поднес к губам:

– Ты справишься, милая, справишься. Не переживай. Они тебя полюбят.

Его трогательная забота придала ей смелости. Пробыв на сцене минуту-другую, она услышала негромкое «Оле!» и поняла, что смогла завладеть вниманием зрителей. Эмоции в ее танце были неподдельными. Стоило ей вспомнить, как она мучилась в разлуке с Хавьером, и необходимая для танца страсть так и хлынула из нее потоком.

Это было еще одно великолепное выступление. Местная газета окрестила его «триумфальным» и разместила фотографии артистов на своей первой странице.

Пабло убедили, что нужно будет сопровождать дочь и на последующие выступления. Успех и известность Мерседес росли, как и ее привязанность к гитаристу. Их любовь была взаимна, любовь равных, какими они казались в свете прожектора, выступая на одной сцене на двоих. Когда они расставались, оба подсчитывали оставшиеся дни до следующей встречи.

Эмилио пытался скрыть ощущение собственной ненужности. Не имея теперь сестринской поддержки, он проводил гораздо меньше времени дома за игрой на гитаре. Когда он не работал, в «Эль Баррил» болтаться не хотел, особенно если рядом находился Игнасио.

Его любимым местом стало кафе «Аламеда»[52] на Пласа-Кампильо, куда часто заглядывали художники, писатели и музыканты. Так и не набравшись смелости подсесть к его столу, Эмилио со своим другом Алехандро сидели совсем близко от возглавляемой Лоркой компании, тесного круга единомышленников, известного как «Эль Ринконсильо»[53], просто потому, что обычно занимали «угол» комнаты.

Лорка часто бывал в Гранаде. Он старался проводить как можно больше времени со своей семьей в городском предместье, а его приезд считался настолько значимым событием, что о нем упоминалось в местных газетах. Влекомый сюда флером страдания и таинственности, присущих андалусской культуре, Лорка воспринимал фламенко как воплощение самой сути этого края. Среди его друзей были танцоры фламенко и гитаристы-аккомпаниаторы из хитанос, которые научили его перебирать струны на цыганский манер. Тут Лорка чувствовал себя как дома, а здешний уклад жизни служил ему источником творческого вдохновения.

Восхищение Эмилио Лоркой было сродни слепому обожанию. Он был счастлив находиться в тени, отбрасываемой тенью этого великого человека, и в тех редких случаях, когда Лорка посылал Эмилио ослепительную улыбку, сердце у последнего пекло так, будто вот-вот прожжет в его груди дыру. Ему нравилось все, чем занимался Лорка, – от поэзии и пьес до музыки и рисования. Но, возможно, больше всего он восхищался его открытостью в отношении своих сексуальных предпочтений.

«Может, и у меня когда-нибудь хватит на это смелости», – думал он про себя.

Для Игнасио любовь брата к кафе «Аламеда» стала еще одним поводом для придирок. Долгими зимними месяцами, когда коррид не устраивали и у Игнасио не было нужды уезжать в другие города, он допоздна пил со своими приятелями-бандерильеро и возвращался домой в изрядном подпитии и воинственно настроенным. В это время, когда заняться толком было нечем, некоторые из этих ребят маялись от безделья. Как и несколько других тореро, Игнасио только и делал, что ждал следующей возможности показать себя на арене.

Эмилио привычно поморщился, услышав характерный звук хлопнувшей двери; «Эль Баррил» давно уже закрылся на ночь. Если слышалось еще и насвистывание, это было плохим знаком. Таким образом брат изображал беззаботность, прежде чем выкинуть что-нибудь пакостное; в тот вечер у Игнасио выдалось как раз такое настроение.

– Как сегодня дела у Эль Марикон?[54] – спросил Игнасио, дав Лорке крайне уничижительную характеристику.

Вопрос прозвучал так язвительно, будто брата он тоже подспудно ухитрился обозвать «педиком», зная, что тот все проглотит.

Из-за таких поддевок Эмилио Антонио ненавидел Игнасио пуще прежнего.

– Почему ты просто не оставишь его в покое? – выкрикнул Антонио.

Он злился не только из-за того, что Эмилио подвергался вечным нападкам. Ненависть Игнасио по отношению к гомосексуалистам служила примером неприятия любого инакомыслия, так часто встречающегося среди сторонников правого крыла – узколобых, нетерпимых, кичащихся своей мужественностью.

В стране продолжались политические брожения, и Антонио обрадовался, когда услышал, что в рядах левых ходят разговоры о коалиции. Ужасные события, которые имели место в Астурии полутора годами ранее, заставили левых осознать, что, если они хотят вернуться к власти, им придется объединиться. Они решили начать все заново и, чтобы привлечь на свою сторону простых избирателей, главным пунктом своей программы провозгласили социальную справедливость. Так что эти несколько месяцев в семействе Рамирес оказались весьма напряженными: теперь грызню между братьями вызывали не только столкновения характеров, но и расхождения в политических взглядах.

Выборы состоялись в феврале 1936 года, и в целом по стране большинство голосов получили социалисты. В Гранаде дела обстояли не так просто. Победу одержала партия правых, но после предъявления им обвинений в запугивании и нарушении закона результаты выборов были аннулированы. За этим последовали столкновения между сторонниками правых и членами профсоюзов, противостояние между партиями усилилось. В Гранаде грабили церкви, громили издательства, сожгли театр. По реакции Игнасио можно было подумать, что спичку Эмилио бросил лично.

Конча пыталась усмирить бурю, разразившуюся под ее собственной крышей, но ситуация что внутри дома, что за его пределами и не думала исправляться. Тем летом череда некоторых событий привела к всплеску насилия по всей стране. После того как четверо фашистов застрелили лейтенанта полиции у его дома в Мадриде, в отместку был убит лидер правых, монархист Кальво Сотело. У столичного кладбища, где их похороны проходили одновременно, завязалась перестрелка между фашистами и полицейскими силами безопасности в лице штурмовых гвардейцев, в ходе которой четверо человек погибло. Политическая обстановка накалялась, напряжение росло.

Все мысли Мерседес были поглощены ее следующим выступлением, она считала дни до ближайшей встречи с Хавьером. Теперь, когда она закончила школу, они могли выступать чаще, особенно если учесть, сколько они получали приглашений, но Пабло был не готов оставлять «Эль Баррил» дольше чем на несколько дней в месяц. Она перестала замечать все увеличивающуюся пропасть между братьями, не имела ни малейшего представления об охвативших всю страну волнениях. В июле ее ждала череда выступлений в Кадисе, и Мерседес была занята разучиванием новых шагов: она каждый день проводила долгие часы в тесной компании Марии Родригес, охваченная греющим душу предвкушением новой встречи с Хавьером где-то через неделю.

Оставаясь у себя в комнате одна, Мерседес разглядывала фотографию своего гитариста, прислоненную к прикроватной лампе. Его крепкие скулы и копна прямых блестящих волос – тонкая прядка упала на глаз – с каждым разом казались ей все красивее. Камера так точно поймала его прямой взгляд, что сила, сквозившая в этих улыбающихся глазах, проникала в самую глубину ее существа.

Тем временем остальные члены ее семьи наблюдали, как собирается буря. Они слышали раскаты грома, но ни один из них и представить не мог масштабы надвигающегося бедствия.

Глава 15

Семнадцатое июля в Гранаде выдалось обычным летним днем. Стояла палящая жара. Ставни были опущены, отрезая доступ в помещения зною, свету и пыли. В воздухе чувствовалось оцепенение. Никто не знал, куда себя деть.

Конча с Мерседес сидели в тени под навесом кафе.

– На улице даже жарче, чем внутри, – заметила сеньора Рамирес. – Этот ветерок совсем не освежает.

– Жара такая, что даже рукой пошевелить сил нет, – отозвалась Мерседес. – Пойду прилягу.

Мерседес встала, и ее мать заметила, что платье дочери пропиталось потом и теперь просвечивает. Она тоже поднялась и составила их стаканы на поднос. Посетителей не было. Площадь словно вымерла; даже листва на деревьях, волнуемая ветерком, потрескивала как-то вяло – раскаленный воздух так ее высушил, что она уже начала опадать.

Город погрузился в сиесту, словно в кому. В тот вечер Мерседес пребывала в полубессознательном состоянии часу до седьмого вечера, когда столбик термометра упал впервые с полудня. Даже для местных жителей жара оказалась запредельной. В душном забытье ей привиделся явственный сон, в котором они с Хавьером танцевали внизу, в баре. Проснувшись, она с горечью вспомнила, что он находится за сотню километров от нее, в Малаге.

На следующий день каждый посетитель, заглянувший в «Эль Баррил», приносил с собой свою версию слухов о том, что через пролив, в Северной Африке, происходили какие-то военные действия. Возникла некоторая путаница со временем: в одной радиопередаче говорилось одно, в другой – совершенно иное, но вскоре открылась вся правда. Группа армейских генералов восстала против правительства и готовит государственный переворот.

Под командованием генерала Франсиско Франко силы африканской армии, состоящей из иностранных легионеров и подразделений марокканских наемников, была переброшена через Гибралтар из испанского Марокко на территорию Испании. Как только они высадились, генералы армейских гарнизонов по всей стране должны были поднять мятеж и объявить в своих городах военное положение.

Гранада плавилась в сорокаградусной жаре; булыжники мостовых обжигали ступни даже через кожаные подошвы, а горы растворились в мерцающей дымке. В то утро местная газета «Эль Идеаль» разместила на своей передовице сообщение, гласящее, что редакция не в состоянии осветить новости общего характера «по причинам, от нас не зависящим».

Пабло находился в кафе и был крайне взбудоражен.

– Дела плохи, Конча, как пить дать плохи, – сказал он, кивнув на заголовок.

– Не выдумывай на пустом месте, чего нет, Пабло. Наверное, забастовка какая-нибудь случилась или что-то вроде того. Правительство устоит. Не переживай ты так, – увещевала она мужа, но его было не переубедить.

Беспокойство Пабло имело под собой основания, и они оба это отлично понимали. Заверениям правительства в том, что на материке, несмотря на военный пронунсиаменто[55] в Марокко, все останется без изменений, супруги не верили.

Такие утверждения вроде как противоречили слухам о том, что некий генерал Кейпо де Льяно взял на себя командование гарнизоном в Севилье и всего лишь с сотней солдат быстро захватил город.

– Ну и как они могут нам говорить, что все в порядке? – вопрошал Пабло окружающих, ни к кому конкретно не адресуясь.

Как это происходило и во многих других городах, жители Гранады чувствовали себя незащищенными. Люди требовали от правительства раздать им оружие, но, ко всеобщему беспокойству, премьер-министр Касарес Кирога запретил выдачу оружия населению и твердо стоял на том, что произошедшее в Севилье никак не отразится на других регионах страны. Он утверждал, что повсюду, кроме Севильи, армия остается преданной правительству.

На другой радиоволне генерал Кейпо де Льяно выкрикивал победные лозунги. «Если не считать Мадрид и Барселону, – восторженно сообщал он, – вся Испания находится сейчас в руках националистических войск». Ни одно из этих противоречащих друг другу уверений не соответствовало истине, и население Испании пребывало в совершеннейшей растерянности.

Гранаду охватила серьезная тревога. Ходили слухи, что в Севилье с теми, кто выступал против власти военных, расправлялись с особой жестокостью; тысячи других подвергались незаконным задержаниям. Неожиданно оказалось, что соседи, которые вроде бы поддерживали Республику, ополчились на нее. Уже утром восемнадцатого июля Пабло с Кончей почувствовали это по изменившейся обстановке в кафе. Посетители не знали, можно ли доверять друг другу, да и Пабло с Кончей тоже. Они потеряли твердую почву под ногами.

Складывалось ощущение, что судьба отдельных городов зависела от того, сохранит ли местный армейский гарнизон преданность республиканскому правительству. В Гранаду новый командующий прибыл всего шесть дней назад. Генерал Кампинс был предан Республике всей душой и твердо, пусть и наивно, верил в то, что его офицеры мятежа не поднимут и на сторону Франко не переметнутся. Рабочий люд такой уверенности не испытывал, и, когда они захотели вооружиться на случай военного бунта, гражданский губернатор Гранады Торрес Мартинес исполнил распоряжения правительства и отказался раздавать им оружие.

К двум часам ночи большая часть семейства Рамирес все еще была на ногах. Даже окажись жара не столь удушающей, спать никто не собирался.

– Почему они отказываются выдать нам хоть какое-то оружие? Кто может поручиться, что эти солдаты не повернут против нас? – допытывался у отца Антонио.

– Да ладно тебе, Антонио! – уговаривал его Пабло. – В этом как раз все и дело. Что хорошего выйдет из того, что вы, молодежь, будете бегать по городу, потрясая ружьями, которыми и пользоваться-то не умеете? А? Скажи мне, что из этого выйдет хорошего?

– Постарайся не волноваться так, – убеждала его мать. – Надо успокоиться и подождать, как оно там само дальше повернется.

– Да вы послушайте! – возопил Антонио, бросаясь к радиоприемнику, который стоял у них в комнатушке за баром. – Вы это только послушайте!

По бару разнесся голос Кейпо де Льяно, который громко выкрикивал названия городов, где националисты уже праздновали победу.

– Мы не можем просто сидеть сложа руки и ни во что не вмешиваться, ведь не можем же?

Антонио взывал к родителям, надеясь уловить с их стороны хотя бы намек на понимание или поддержку, и его глаза наполнялись слезами бессилия.

– Наверное, мама права, – высказала свое мнение Мерседес. – Может, не надо так уж переживать. Здесь у нас пока вроде бы все благополучно, ведь так?

Отклик Антонио на все происходящее был вызван не только юношеским желанием заиметь в своих руках оружие. Он слышал, что беспокойство у Мартинеса должны были вызывать не только военные. В разворачивающейся драме имелось два других ключевых игрока: штурмовые гвардейцы в синей униформе и жандармы в зеленой.

Несмотря на то что в теории оба эти формирования подчинялись гражданским властям, их преданность Республике тоже оказалась под вопросом. Гражданская гвардия или жандармерия, предав правительство в большинстве городов, не удивила никого, но вот от штурмовой гвардии, учрежденной и сформированной во время правления Республики, вроде бы можно было ожидать преданности. Антонио слышал, что в Гранаде заговор против Республики зреет в рядах как тех, так и других. Среди жандармов мятеж готовил лейтенант Пелайо, среди штурмовых гвардейцев – капитан Альварес.

Пусть Мартинес и Кампинс не до конца представляли себе реальное положение вещей, рабочий люд чувствовал: что-то назревает. В тот вечер на одной из центральных площадей города, Пласа-дель-Кармен, собралась большая толпа народа. Гранада напоминала скороварку, которая вот-вот закипит. Казалось, с минуты на минуту случится взрыв, крышку сорвет – и она улетит высоко-высоко в небо.

На площадь пришли в основном те, кто занимался физическим трудом, и, если бы не одуряющая жара, возмущение выгнало бы их на улицы куда раньше. Люди жаждали заполучить в свои руки оружие. Каким бы оно ни было. Чтобы хоть как-то вооружиться, не гнушались даже самыми древними, заросшими пылью пистолетами. Вскоре улицы заполнились готовыми ввязаться в бой молодыми и зрелыми уже мужчинами, и даже те, кто никогда в жизни не интересовался политикой, оказались захваченными неистовой волной сочувствия к республиканцам.

Антонио в компании двух своих друзей, Сальвадора и Франсиско, отправился на Пласа-дель-Кармен, чтобы взглянуть на то, что там происходит. Куда бы они ни смотрели, повсюду, даже на крышах, видели мужчин, размахивающих оружием. На тот момент войска все еще оставались в казармах. Никто не знал, в чьих руках находится власть и что будет дальше, но город был охвачен напряжением и страхом.

Ранним утром двадцатого июля план восстания в Гранаде был окончательно согласован. Капитан Альварес пообещал лидеру повстанцев в армейском гарнизоне поддержку штурмовой гвардии.

До самого полудня члены гражданского правительства даже не подозревали о готовившихся событиях. Мартинес встречался с несколькими своими сторонниками, включая секретаря комитета Народного фронта Антонио Рус Ромеро, который являлся также главой жандармерии. В какой-то момент Ромеро получил сообщение о том, что во дворе казарм выстраиваются войска, что они готовятся выступать. Кампинсу позвонили по телефону и описали ситуацию, однако верить в нее он отказался. Генерал утверждал, что военные поклялись ему в верности, но он тотчас выедет в казармы, чтоб удостовериться во всем самому. Прибыв на место, военачальник с ужасом увидел, что взбунтовался не только артиллерийский взвод: пехотный полк, жандармерия и штурмовая гвардия тоже примкнули к мятежу против Республики.

Кампинса арестовали, хуже того – вынудили подписать заранее подготовленный приказ о введении военного положения. В документе описывалось, какое наказание понесут несогласные с новым режимом; преступные действия варьировались от владения огнестрельным оружием до сбора в группы по трое человек и более.

Жители Гранады ничего не знали об истинном положении дел, но ближе к вечеру, когда в городе воцарилась тишина, а магазинчики еще не открылись после сиесты, по сонным улицам прогромыхало несколько грузовиков, в которых сидели смотрящие строго вперед военные с суровыми лицами. За ними следовала артиллерия. Некоторые жители неверно поняли причину вывода войск на улицы, решив, что солдаты покинули казармы, чтобы дать отпор фашистам, несколько человек по наивности даже поприветствовали их.

Грохот этих грузовиков и скрежет сцеплений потревожил послеполуденный отдых Кончи. Она очнулась от дремы в своей затемненной спальне, выходившей окнами на улицу, и тут же разбудила Пабло. Они приоткрыли одну из ставень ровно настолько, чтобы можно было понаблюдать, что происходит у них под окном. Супруги стояли так близко, что в темноте комнаты чувствовали горячее дыхание друг друга. Если бы солдаты глянули вверх, то наверняка бы их заметили, несмотря на то что голос Кончи утонул бы в реве двигателей.

– Святая Дева Мария! – прошептала она, впиваясь пальцами в предплечье мужа. – Это все-таки происходит. На самом деле происходит.

Перед ними разворачивалось то, о чем уже много дней ходило столько слухов. Конча почувствовала, как ее охватывает паника.

– Где наши дети? Где они? Нужно их найти.

Первое, о чем подумала Конча, – это то, что надо собрать всю семью вместе; ее захлестнула паника. Появление этих вооруженных бригад, кого бы они ни поддерживали и какие бы приказы ни выполняли, значило, что никто не был в безопасности.

– Антонио где-то гуляет. Игнасио, наверное, тоже. Но остальные, по-моему, у себя в комнатах, – ответил Пабло, выбегая на лестничную площадку, чтобы проверить все спальни.

Хотя их дети были сильнее и крепче своих родителей, потребность знать местонахождение своего потомства диктовалась инстинктом, и Пабло с Кончей ничего не могли с собой поделать. Они забегали в комнату за комнатой, разбудили Мерседес и Эмилио, потом обнаружили, что кровать Игнасио пустует.

– Могу сказать, где он… – сонно пробормотал Эмилио, спускаясь на непослушных ногах из своей мансарды.

– Где? Да где же он, по-твоему? – встревоженно спросила мать.

– Наверное, у этой своей, у Эльвиры.

– Слышать этого не хочу, Эмилио. Сейчас не время говорить про брата всякие глупости.

Эльвира была женой одного из самых прославленных матадоров Гранады, Педро Дельгадо, и их совместный с Игнасио долгий послеполуденный отдых превратился в предмет оживленных пересудов. Если послушать Игнасио, пожилой супруг не хуже других знал о сложившемся раскладе и, уезжая из города, в известной степени поручал заботу о ней своему протеже, молодому Рамиресу. Это не делало сложившееся положение вещей менее предосудительным. До замужества Эльвира работала проституткой, хоть и высокого класса. Что бы еще Конча Рамирес ни думала о поведении своего сына, это обстоятельство ужасало ее больше всего.

– Как знаешь, – бросил Эмилио. – Но если захотите найти, он там.

Даже с появлением на улицах фашистских войск Эмилио не мог упустить возможности ославить брата.

Антонио тоже не было дома. Его весь день никто не видел.

Они все сгрудились в родительской спальне возле узкой щели между высоких ставней. Мерседес стояла на кровати, опершись руками на отцовские плечи, чтобы не упасть, горя желанием хоть мельком взглянуть на происходящее на площади. Последние военные скрылись из виду, и повисла пугающая тишина.

– Ну что, Эмилио? Они еще там? – Голос Мерседес в наступившем затишье прозвучал слишком громко. – Я же совсем ничего не вижу. Ничегошеньки!

– Тсс, Мерче! – одернул ее отец, показывая жестом, чтобы она вела себя тихо.

Он различил приглушенные голоса, доносившиеся от одного из домов по соседству, а потом все они услышали безошибочные звуки стрельбы.

Раз-два-три.

Считали они про себя, отслеживая мерный, монотонный ритм выстрелов. С этого мига их мир перестал быть прежним. Теперь еще долго их дни и ночи будут сопровождаться звуками стрельбы.

Голоса переместились и теперь доносились снизу, прямо от кафе, но, чтобы понять, кому они принадлежали, Рамиресам пришлось бы высунуться в окно. Очень скоро их любопытство было удовлетворено. Через площадь провели двоих мужчин с поднятыми руками.

– Они вышли из дома Пересов. Это Луис с одним из своих мальчишек! Это Луис и Хулио! – потрясенно проговорила Конча. – Бог ты мой! Только поглядите, их забирают. Их и в самом деле забирают…

Ее голос слабел, пока не затих вовсе. Им всем было тяжело поверить собственным глазам: невиновных арестовывают и уводят прочь под конвоем. Они не до конца могли уяснить себе знаковость этого момента.

– Военные все-таки сделали это, да? Захватили власть, – ровным голосом сказал Эмилио.

Случилось то, на что так долго надеялись те, кому республиканское правительство пришлось не по нраву, вот только сторонникам демократически избранной партии происходящее виделось почти немыслимым: законность попиралась прямо на их глазах.

Семейство Рамирес с ужасом наблюдало за тем, как их друзей уводят. Когда они скрылись из виду, Рамиресы отошли от окна и, встав кругом, замерли в полумраке.

Конча затворила ставни и тяжело опустилась на кровать.

– Что будем делать? – спросила она, оглядывая силуэты мужа и детей.

Вопрос был риторическим. Что они по здравом размышлении могли предпринять? Только сидеть дома и ждать, что будет дальше.

Вскоре вернулся Антонио. Он недоверчиво выслушал их рассказ о том, как арестовали Луиса Переса с сыном.

– Но почему их забрали? На каких основаниях?

– Да кто его знает? – ответил отец. – Надо будет сходить проведать Марию с Франсиско.

– Уверен, что это благоразумно? – уточнила Конча слегка опасливо, из чувства самосохранения.

Антонио рассказал семье, что повидал в тот день на улицах, особенно о том мгновении, когда сообразил, что армия подняла мятеж.

Он был в толпе, собравшейся на Пласа-дель-Кармен, вместе с Франсиско и Сальвадором. Описал их секундное замешательство, когда стало известно о том, что войска выдвинулись из своих казарм в направлении площади.

– Мы подумали, что солдаты идут сюда, чтобы обеспечить порядок в городе и защитить Республику. Но быстро поняли, что ошиблись.

В намерениях военных сомнений больше не было. Они установили пушку и пулеметы перед зданием городского совета, и теперь люди стояли перед выбором: разойтись или быть обстрелянными.

– Мы просто оказались не готовы к такому повороту, – продолжал Антонио. – Франсиско назвал нас кучкой трусов за то, что сбежали, но нам не оставалось ничего другого!

– И что случилось? – спросила Мерседес.

– Мы нырнули в боковую улочку, а потом услышали звуки выстрелов, больше ничего.

– Сдается мне, мы тоже их слышали, – добавил Эмилио.

– А сейчас, – подвел итог Антонио, – артиллерийские батареи занимают все стратегические точки в городе: Пласа-дель-Кармен, Пуэрта-Реаль и Пласа-де-ла-Тринидад. А ты, отец, сегодня утром мне не поверил! Раздали бы нам оружие – мы бы смогли не допустить всего этого!

Родители покачали головами.

– Это ужас, ужас, – повторял Пабло, глядя в пол. – Мы просто не думали, что такое и вправду может случиться.

Антонио рассказал им и другие новости. Торрес Мартинес, по всей видимости, находился под домашним арестом. «Если бы он лучше владел ситуацией, – проворчал Антонио, – может, мы бы не оказались посреди всего этого безобразия». Пост гражданского губернатора занял Вальдес. Казалось, всего этого мятежники добились, не встретив ни малейшего сопротивления. До Антонио дошли слухи о том, что здание городского совета было захвачено и что алькальд Мануэль Фернандес-Монтесинос, шурин Лорки, был арестован прямо во время встречи с другими членами городского совета и брошен в тюрьму.

Они сидели и ломали голову, что же общего было у скромного слесаря Луиса Переса и его сына с влиятельным алькальдом-социалистом, но представителей всех слоев населения забирали из дома без уважительных на то причин. Среди шести тысяч арестованных за первую неделю имелись и представители интеллигенции, и художники, и рабочие, и франкмасоны. Если становилось известно, что человек разделяет левые взгляды или является членом профсоюза, его жизнь оказывалась в опасности. Антонио решил умолчать о политических убеждениях старшего брата Франсиско, Хулио. Наверное, даже сам Луис и тот не знал о членстве своего сына в коммунистической организации.

– Хуже всего, – заявил Пабло, – что и жандармерия, и штурмовая гвардия выступают теперь на стороне мятежников.

– Ты все твердишь об этом, Пабло, но мне в это не верится, – возразила Конча.

– Боюсь, мама, отец прав. Я видел, как некоторые из них разговаривали на улице с отрядами солдат. Было определенно непохоже, что они находятся по разную сторону баррикад, – подтвердил Антонио.

Теперь он постарался приободрить мать: больше всего ее беспокоило, что Игнасио грозила опасность.

– Скоро явится, – заверял он все семейство. – Иначе и быть не может.

Около полуночи, когда все, кроме Кончи, забылись беспокойным сном, обещание Антонио исполнилось: Игнасио пришел домой.

– Ты дома, – обрадовалась мать, возникнув в дверях своей спальни. – Мы так за тебя переживали! Не поверишь, что сегодня творилось – прямо тут, на нашей улице.

– Все будет хорошо, – беспечно отмахнулся Игнасио, приобняв мать и целуя ее в лоб. – Непременно будет.

Он не мог заметить это в темноте, но на ее лице появилось выражение некоторой растерянности. Неужели Игнасио был так поглощен своей любовницей, что события этого дня прошли мимо него? Спросить его она не успела. Сын взбежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, и закрыл за собой дверь. «Утро вечера мудренее», – решила она про себя. Расспросы подождут.

Глава 16

Следующим утром на улицах было безлюдно. Магазинчики и кафе свои двери держали закрытыми; напряжение, растущее в каждом доме, пугающим образом просачивалось на пустые улицы.

Захватив радио Гранады, националисты заполучили в свои руки идеальный канал для передачи собственной версии событий минувшего дня. «Эль Идеаль» публиковала те же самые подправленные новости и злорадствовала по поводу легкой победы повстанческих войск и того факта, что так много представителей среднего класса в Гранаде вышли на улицы поддержать Франко.

Семейство Рамирес отсиживалось дома, накрепко заперев двери кафе и закрыв деревянные ставни. Они по очереди выглядывали в окна первого этажа. День начался с проезжающих мимо грузовиков с военными и постоянных выкриков: «Да здравствует Испания! Смерть Республике!»

Эмилио сидел на кровати, поигрывая на гитаре. Внешне казалось, что он безразличен к происходящему на улицах, однако желудок у него сводило от страха. Он играл до тех пор, пока не заныли пальцы, – старался заглушить звуки выстрелов страстными сигирийями и солеарес.

Даже обычно снисходительного к брату Антонио потрясло столь демонстративное отсутствие у Эмилио интереса к военному перевороту.

– Он что, не понимает, что это значит? – взывал он к отцу, ковыряясь в тарелке со скудным в тот день обедом – сыром и оливками.

Они решили не идти на неоправданно высокий риск и не выбираться из дома за хлебом. Эмилио есть не хотел и сидел у себя в комнате.

– Какое там понимает, – язвительно заметил Игнасио. – Как обычно, витает в своих голубых мечтах.

Все члены семьи, кроме Игнасио, делали вид, что не замечают за Эмилио склонности к мужчинам, поэтому предпочли пропустить этот выпад мимо ушей. Лишь однажды, несколькими месяцами ранее, Конча с Пабло наконец поделились друг с другом своими опасениями. Даже в атмосфере относительного свободомыслия, установившейся после недавнего провозглашения Республики, в Гранаде отношение к гомосексуализму осталось прежним.

– Будем надеяться, что он это перерастет, – сказал тогда Пабло.

Конча кивнула, как решил ее муж, в знак согласия. Больше эта тема не поднималась.

Как и все жители города, выступавшие на стороне Республики, они утратили вкус к еде, но не к новостям. По радио они услышали, что аэродром Армилья захвачен и что крупный завод взрывчатых веществ, стоящий на дороге в Мурсию, находится теперь в руках националистов. Считалось, что оба объекта имеют важнейшее стратегическое значение, и те, кому хотелось вернуться теперь к нормальной жизни, начали смиряться с мыслью о том, что в городе установился новый режим.

Когда вечером того дня опустились сумерки, Мерседес открыла окно у себя в комнате и высунулась наружу вдохнуть свежего воздуха. На ее глазах небо рассекали стрижи, сновали туда-сюда летучие мыши. События прошлого вечера – звуки выстрелов и арест соседей – еще не стерлись из ее памяти, но мыслями она была не здесь.

«Хавьер, Хавьер, Хавьер», – шептала она в темноту. В ярко вспыхнувшем желтом свете газового фонаря под ее окном, подрагивающего от легких порывов теплого ветра, закружил мотылек. Она тосковала по танцам и думать не могла ни о чем другом, кроме как о том, когда снова сможет повидаться со своим гитаристом. «Быстрей бы уже все улеглось и мы бы могли быть вместе», – думала она.

Девушка услышала едва различимые звуки гитары Эмилио: они просачивались сквозь черепицу крыши и растворялись в вязком полумраке. Влекомая знакомыми переборами, она впервые за некоторое время поднялась в мансарду. Лишь сейчас ей пришло в голову, что, когда она начала танцевать с Хавьером, брат мог почувствовать себя ненужным, и не была уверена, обрадуется ли он ее вторжению.

Когда она вошла в комнату, он ничего не сказал, просто продолжал играть, как делал всегда с тех пор, когда она совсем маленькой еще девчушкой впервые нарушила его уединение. Шли часы. Начало светать. Мерседес проснулась и обнаружила, что лежит на кровати Эмилио. Брат спал в кресле, так и не выпустив из рук гитару.

На следующий день Конча открыла кафе. После целого дня, проведенного за наглухо закрытыми дверями и ставнями, она почувствовала облегчение, когда распахнула их, чтобы избавиться от спертого воздуха.

Казалось, не было никаких особых причин не открываться. Бар стал местом горячих прений – что же будет дальше? Ходили многочисленные истории о том, как людей истязают, чтобы заставить их пойти на предательство друзей и соседей, и каждый уже побывал свидетелем ареста. Поводом для того, чтобы схватить человека, служил разнообразный список выдуманных преступлений. Не хватало достоверной информации и понимания того, что происходит в масштабе всей страны. Неуверенность смешивалась со страхом.

В Гранаде остался только один район, до сих пор стойко держащий оборону против войск Франко, – Альбайсин. У семьи Рамирес, чье кафе располагалось на краю этого старого квартала, теперь появилась веская причина опасаться за свой дом и источник средств к существованию.

В теории этот баррио вполне мог выдержать осаду. Он располагался на крутом склоне холма, вдоль нижней границы которого, выполняя роль рва, протекала река Дарро.

Чтобы заблокировать входы в Альбайсин, возвели баррикады. Но, находясь на командной высоте, жители квартала занимали весьма выигрышную позицию, позволявшую им без труда оборонять свой «замок» от атакующих войск. Бои велись несколько дней без перерыва, и члены семейства Рамирес видели, как уносили раненых: пострадали многие из рядов жандармерии и несколько человек из штурмовой гвардии.

Радио Гранады бесперебойно выпускало в эфир предупреждение: по любому, кто окажет сопротивление штурмовой гвардии, будет открыт огонь – но осада все равно держалась. Ни у кого не возникало сомнений в том, что упорство осажденных в Альбайсине одержит верх.

У них было бы больше шансов, не займи армия Альгамбру, которая возвышалась над Альбайсином. Однажды днем Конче, выглянувшей из окна, показалось, будто прямо с небес на землю падают мины. Снаряды градом сыпались на Альбайсин, взрывая крыши и стены. Когда солдаты-мятежники закончили это массированное изничтожение, пыль улеглась быстро, но ненадолго. Через несколько секунд послышался низкий гул аэроплана, и началась воздушная бомбардировка. Жители Альбайсина стали легкой целью.

Сопротивление длилось еще несколько часов, но потом Конча увидела, как из облака еще не осевшей пыли вереницей потянулись люди. Женщины, дети, старики, таща тюки с одеждой и жалкими пожитками, которые им удалось вынести из своих домов, начали спускаться по холму. Трудно было расслышать хоть что-то поверх пулеметных очередей, сыпавшихся по крышам, и грохота артиллерийских залпов, но то и дело вдруг наступившую тишину нарушали плач детей и тихий стон женщин, которые спешили к баррикадам.

Несколько мужчин, последние, кто оставался в осажденном квартале, забрались на крыши и стали размахивать белыми простынями, показывая, что сдаются: когда у них закончились снаряды, они поняли, что потерпели окончательное поражение. Они отважно сражались, но знали, что боеприпасов у фашистов столько, что они могут сровнять с землей все дома в их баррио до единого.

Некоторым счастливчикам удалось сбежать к республиканцам, но большинство оказалось в руках мятежников.

В тот день Антонио пришел домой бледный от волнения, волосы его были припорошены пылью, которая, казалось, так и осталась висеть в неподвижном воздухе.

– Их расстреливают, – сообщил он родителям, – всех, кто попадает к ним из Альбайсина, – просто берут и расстреливают. Не моргнув глазом.

В это мгновение их всех посетило страшное озарение: они осознали собственное бессилие.

– Они ни перед чем не остановятся, – едва слышно проговорила Конча.

– По-моему, они это доказали более чем убедительно, – согласился с ней муж.

Хотя на первых порах захват власти происходил практически незаметно, бескровно, но результативно, в последующие дни он встретил сопротивление, поднялась волна насилия. Всю ночь раздавалась стрельба, с рассвета до заката строчили пулеметы.

Спустя пять дней после взятия гарнизона и прекращения бомбардировки Альбайсина наступило относительное затишье. Рабочие устроили забастовку: теперь это был единственный безопасный способ выразить протест против происходящего.

Хлеба и молока хватало, никто не голодал, и «Эль Баррил» мог работать в более или менее привычном распорядке. Все члены семейства Рамирес держались к кафе поближе, один только Игнасио то пропадал, то появлялся с улыбкой на лице.

Когда Гранаду захватили военные, супруг Эльвиры Дельгадо находился в Севилье. Из-за своих твердых правых убеждений он побоялся пересекать разделяющие два этих города территории, которые все еще удерживались Республикой. Его отсутствие в Гранаде стало для Игнасио, с восторгом воспринявшего военный переворот, дополнительным поводом для радости. Он купил номер «Эль Идеаль», который лежал теперь на столе в баре. В газете неоднократно упоминался «блистательный генерал Франко» – сомнений в политической линии издания не возникало. Поздним утром спустился Эмилио и увидел газету, оскорблявшую своими издевательскими заголовками любого, кто поддерживал Республику.

– Фашистский ублюдок! – выкрикнул он, швыряя газету через всю комнату; страницы разлетелись по полу, покрывая его наподобие ковра.

– Прошу, Эмилио, не надо! – воскликнула мать. – Ты только хуже делаешь.

– Хуже, чем есть, уже некуда, так ведь?

– Но когда все поуляжется, возможно, окажется, что генерал Франко – не самое страшное, что могло с нами случиться, – ответила она.

Эмилио, как и она, знал, что ни один из них в это не верит.

– Мама, я не о Франко, я о своем брате говорю. – Он подобрал одну из газетных страниц и помахал ею перед лицом Кончи. – Как он посмел принести в дом эту погань?

– Это всего лишь газета.

Пусть даже в отношении всей страны в целом такое желание казалось несбыточным, она очень хотела, чтобы хотя бы в ее семье воцарились мир и покой, и оттого попыталась говорить в примирительном тоне. Эмилио знал, что его мать не меньше него ненавидит все то, что творит Франко.

– Это не просто газета. Это пропаганда. Неужели ты сама этого не понимаешь?

– Но, насколько я знаю, других газет сейчас не купить.

– Мам, послушай, пора тебе уже посмотреть правде в глаза и узнать кое-что об Игнасио.

– Эмилио! – одернул его Пабло, привлеченный разговором на повышенных тонах. – Довольно. Мы не хотим больше ничего слышать…

– Твой отец прав. Достаточно того, что на улицах воюют, нечего еще и дома друг перед другом горло надрывать.

Вот и Антонио подошел. Он знал, что старая неприязнь между двумя его младшими братьями усилилась и связано это было с противостоянием, от которого, будто от землетрясения, содрогалась вся страна. Политические разногласия проникли в их дом. Жесткие консервативные взгляды тех, кто хотел подмять под себя страну, представляли угрозу лично для Эмилио. Эти двое юношей ненавидели друг друга с искренностью, не уступавшей той, что горела между республиканцами и фашистскими войсками, патрулировавшими улицы Гранады.

Эмилио бросился вон из комнаты. Никто не произнес ни слова, пока не стихли звуки его тяжелых шагов на лестнице, ведущей в мансарду.

Новости из радиопередач и газет часто оказывались не правдивее случайных слухов, но общая картина вырисовывалась такая: войска Франко не имели того успеха, на который рассчитывали, и хотя кое-какие города сдались на их милость, многие оказывали ожесточенное сопротивление и смогли остаться преданными правительству. Страна жила в состоянии неопределенности.

В Гранаде, словно для того, чтобы вынудить жителей признаться, на чьей они стороне, националисты теперь призывали население вступать в ряды караульной службы. Такие волонтеры носили синие рубахи и становились пособниками тиранического режима. Существовало множество других способов заявить о своих взглядах, цвет рубашки – синий, зеленый или белый – указывал на то, какую именно фракцию правых ты поддерживаешь. Правые обожали дисциплину и порядок, привносимые ношением униформы.

К концу июля Антонио понял, что для Гранады все уже решено. Забастовка закончилась, и на какое-то время возникло ощущение, будто ничего из ряда вон выходящего и не произошло. Стояли в своих обычных местах ожидания такси, открылись магазины, развернули свои навесы кафе. Солнце все так же светило, но жара в сравнении с предыдущей неделей была уже не такой беспощадной.

Все выглядело по-прежнему, – но на самом деле все изменилось. Пусть даже большая часть страны продолжала сопротивляться, Гранада, бесспорно, находилась теперь на военном положении. Гражданским запретили водить автомобили, отменили право на забастовку и хранение огнестрельного оружия.

Одним утром, когда Конча еще в ночной сорочке попивала свой утренний кофе, через переднюю дверь в кафе вошел Игнасио.

– Доброе утро, дорогой, – поприветствовала она его, почувствовав облегчение при виде сына и, как обычно, воздерживаясь от вопроса, где он провел ночь.

Игнасио наклонился, поцеловал мать во взъерошенную макушку и обнял за шею. Ей чуть дурно не стало от удушливого запаха явно женских духов. Ландыш или дамасская роза? Она не могла разобрать: парфюмерный дух смешался с таким знакомым, естественным запахом сына и, похоже, ароматом сигары-двух, что тот выкурил накануне.

Он выдвинул стул, сел рядом с матерью и взял ее руки в свои. Много лет сын оттачивал на Конче свое теперь уже прославленное обаяние. У нее не было любимчика среди сыновей, но был один, способный отыскать путь к ее сердцу куда лучше двух других.

Тем летом Игнасио должен был участвовать в целой серии боев; выступления вроде как ненадолго приостановили, а это значило, что он наслаждался ничегонеделанием. Он был решительно доволен жизнью и самим собой.

– Теперь же все будет не так ужасно, да? – спросил он. – Что я тебе говорил?

– Хотелось бы в это верить, Игнасио, – сказала она, немного отстраняя сына и заглядывая ему в глаза. В его черных притягательных зрачках плескалась нежность.

Недели, в течение которой длился этот конфликт, было более чем достаточно, чтобы совершенно истрепать ей нервы; она подпрыгивала даже от хлопка двери. У нее до сих пор перед глазами стояло то, как ее соседей вытащили прямо из их дома. Вчера они узнали, что и Луиса, и Хулио расстреляли; в ту же ночь дом Пересов был разграблен. Мария, бедняжка, теперь жила в страхе за свою жизнь и отказывалась выходить на улицу. Конча проведывала ее каждый день с тех пор, как арестовали ее мужа и сына, и в то утро женщина была безутешна. Франсиско кипел от ярости и не мог успокоить мать. Антонио провел с ним целый день, стараясь уберечь друга от необдуманных поступков. А сейчас Игнасио пытался ей сказать, что все будет «не так ужасно».

Однако в некотором смысле им еще предстояло проверить свои нервы на прочность. Утро 29 июля началось с воздушных ударов по Гранаде, бомбардировки будут длиться в общей сложности до конца августа. Хуже всего было даже не варварское уничтожение их города, а то, что многие жители находились на стороне республиканцев, чьи самолеты их теперь бомбили.

Случалось и так, что выбор целей бомбардировщиков встречал одобрение тех, кто до сих пор поддерживал законное правительство.

Однажды утром Антонио оказался с отцом на улице и увидел над головой самолеты республиканцев. Они открыли пулеметный огонь по башне собора. Хотя Гранадский собор был выдающимся по своей красоте сооружением и знаменитой святыней, ущерб, наносимый грандиозной постройке и усыпальнице Изабеллы и Фердинанда, не тронул ни отца, ни сына. Как и большинство тех, кто поддерживал законное республиканское правительство, они уже давным-давно перестали преклонять колени перед алтарями: им претило, что священники пошли на сговор с повстанцами. Католическая церковь с самого начала путча выступала на стороне армии.

Газеты продолжали осложнять взаимоотношения в семействе Рамирес.

– Снова здесь эта фашистская газетенка, – заметил Эмилио, бросая презрительный взгляд на лежащее на стойке издание. – И зачем он все ее сюда тащит?

В том утреннем выпуске подробно освещалась победа националистических войск. Республиканцы посадили несколько своих самолетов в Армилье, не зная, что авиабаза уже находится в руках военных. Когда экипажи спустились на летное поле, их тут же схватили, и фашисты теперь радостно праздновали «доставку» великолепных новых самолетов.

– Прямо подарок для Франко, – едва слышно заметил Антонио.

Подобные истории никак не способствовали укреплению боевого духа среди сторонников Республики. Хотя они продолжали сражаться, чтобы удержать имеющиеся позиции, исход, казалось, до сих пор оставался непредсказуемым.

Следующие несколько дней Гранаду продолжали бомбить с воздуха, – опять гибли невинные люди, обрушивались дома. Выли сирены, подавая сигнал тревоги, но притом что жителей предупреждали о налете, укрыться им на самом деле было негде. Иногда под обломками мог оказаться кто-то из жандармов, но чаще всего жертвами ежедневных бомбежек, которые, казалось, с каждым разом только прибавляли в своей разрушительной силе, становились ни в чем не повинные жители Гранады.

Шестого августа бомба упала на Пласа-Нуэва, рядом с кафе. Одно из окон на втором этаже разлетелось вдребезги, засыпав комнату осколками, а сам дом основательно тряхнуло: с полок в баре слетели бокалы, бутылки попадали и разбились, по полу темной рекой растеклось бренди.

Конча начала прибирать весь этот беспорядок, ей помогали Эмилио и Мерседес. Они впервые в жизни увидели мать рыдающей и смешались при виде ее отчаяния.

– Ненавижу, – проговорила она со слезами на глазах.

Брат с сестрой переглянулись. Они почувствовали, что она вот-вот разразится очередной из своих речей.

– В стране разгром! В городе разгром! А теперь вот и в нашем кафе… Только поглядите на это! – причитала она навзрыд.

В том, что эти бедствия связаны друг с другом, сомнений не было, но единственное, с чем они могли справиться своими силами, так это с беспорядком в кафе.

– Послушай, мы все вместе поможем здесь прибраться, – пообещал Эмилио, сидя на корточках и подбирая щербатые осколки десятка бутылок. – Все не так плохо, как кажется.

Мерседес отправилась на поиски метлы. Впервые за несколько недель она отвлеклась от дум о Хавьере. Он занимал все ее мысли с тех пор, как случился переворот, но близость разорвавшейся бомбы ее отрезвила.

Впрочем, пока девушка подметала пол, мелодичное позвякивание осколков стекла опять заставило ее вспомнить о любимом. И чем только были заняты ее мысли до встречи с ним? Она ненавидела эту дрянную войну за то, что та встала между ними.

Появился Антонио. Он усадил мать на стул и сейчас наливал ей выпить из единственной уцелевшей бутылки.

– Не знаю, сколько мы еще протянем…

– В смысле? – уточнил Антонио, ему очень хотелось успокоить мать.

– …с нашим кафе. Все так…

Антонио видел, что мать устала, но им всем надо было держаться. Люди каждый день искали вокруг себя признаки того, что жизнь в городе идет на лад, и Антонио был решительно настроен сделать все возможное, чтобы хоть что-то в их мире оставалось по-прежнему. Пока что продовольствия в городе хватало, и накормить посетителей сложности не представляло; единственное, чего стало невозможно достать, так это рыбы – город был теперь отрезан от побережья, – но мясо, хлеб и фрукты продавались свободно.

– Знаешь, нам надо постараться вести нашу привычную жизнь, иначе получится, что они и вправду победили, согласна? – увещевал он мать.

Она кивнула с усталой обреченностью.

Бомбы упали на Пласа-Кристо и на отель «Вашингтон», неподалеку от Альгамбры, где люди прятались от пулеметного огня. В тот день в городе погибло девять человек, в основном женщины, было много тяжело раненных. Пока одни ни в чем не повинные люди гибли, другие, ничуть не более виноватые, шли под суд. Рокот республиканских бомбардировщиков над головами только укреплял фашистов в решимости выносить обвинительные приговоры всем, кто до сих пор поддерживал правительство. Еще и чернила не успевали высыхать на решениях о применении смертной казни, как приговоры уже приводились в исполнение.

Первыми перед судом оказались гражданский губернатор Гранады Мартинес, председатель местного совета и адвокат Энрике Марин Фореро и два профсоюзных активиста: Антонио Рус Ромеро и Хосе Алькантара. Между их появлением перед присяжными 31 июля до передачи военно-полевому суду приговора и расстрела у кладбищенской стены прошло каких-то четыре дня. Для этих людей, для их семей и друзей эти дни были наполнены страхом и неверием в то, что подобное беззаконие могло твориться именем закона.

В последующие дни перед расстрельной командой предстало много других значимых в Гранаде фигур – политиков, врачей, журналистов. Известия об их гибели привели семейство Рамирес в ужас.

– Значит, мы все в опасности, – сказал Пабло. – Все до одного.

– Если они могут оправдать их убийства, то ты прав, – согласился Антонио, который раньше всегда старался приободрить родителей.

Даже он теперь потерял всякую надежду на то, что это противостояние скоро разрешится, несмотря на то что отдельные армейские части, верные республиканскому правительству, приняли контрмеры и вернули себе контроль над утраченными территориями. Безжалостность, с которой войска исполняли приказы Франко, была просто невероятной и абсолютно непоколебимой. Идеалисты, такие как Антонио, только сейчас начинали осознавать, с каким врагом столкнулись.

Ко второй неделе августа и жара, и бомбардировки усилились, но погода перестала быть темой для разговоров. Так странно – сегодня могло обрушиться целое здание, а все чудесным образом остаются целы, ни царапины, а на следующий день один-единственный взрыв на улице мог унести с полдюжины жизней. Вот такое злосчастье ожидало женщин, погибших при обстреле улицы Реаль-Картуха: умереть по воле случая.

Уже больше двух недель Гранада являлась островком фашизма в море верных сторонников республиканизма. Еще недавно Антонио цеплялся за надежду, что этот довольно маленький участок суши могут отвоевать, но вера его потихоньку гасла. Стали появляться известия об успехах националистов и в других местах, включая Антекеру и Марбелью.

Военные подразделения националистов организовали оборону Гранады от воздушных налетов. Немецкие пушки были размещены на стратегически важных позициях, чтобы устрашить противника, и авиаудары республиканцев прекратились.

Как только перестали падать бомбы, улицы Гранады снова наполнились жизнью. Народу повсюду было больше, чем обычно в это время года. Многие, как правило, уезжали из города на все лето, но сейчас побоялись из-за непредсказуемой политической ситуации. Учитывая еще и приток людей из окрестных деревень, население города изрядно выросло.

Обстановка явно была далека от праздничной, но в определенные часы многолюдные улицы и площади пробуждали воспоминания о днях торжеств. Кафе были забиты посетителями, которые сидели тесно, чтобы уместиться в драгоценной тени, а между столиками ходили молодые женщины, собирая скудные пожертвования на лазареты Красного Креста, открывшиеся по всему городу для лечения раненых.

Кинотеатры работали как обычно, но были вынуждены бесконечно показывать те немногие фильмы, которые имелись у них в запасниках. Изголодавшейся по развлечениям публике ничего не оставалось, кроме как терпеть такое однообразие и смотреть кинохронику, вызывавшую тревогу у всех вне зависимости от их политической ориентации.

Своей реакцией на происходящие события Игнасио продолжал подпитывать неприязнь к себе со стороны семьи. Он не удосуживался скрывать свое ликование по поводу того, что и сама Гранада, и близлежащие селения находились в полной власти фашистов, а со временем даже принялся разоряться о тех зверствах, которые, как передавали, совершались вставшими на защиту Республики в таких городках, как Мотриль и Салобренья.

– Они затащили женщин в море, – кричал он Антонио с Эмилио, молча слушавшим брата, – и убили их детей!

Им было неизвестно, правда это была или фашистская пропаганда, но идти на поводу у Игнасио и реагировать на его крики братья не собирались.

– А еще, надо думать, вы и сами знаете: уничтожили весь урожай – и забили скот! – продолжал он.

Их молчание вывело Игнасио из себя. Он подошел к братьям вплотную и гневно – Антонио прямо-таки обдало жаркой волной – выплюнул брату в лицо:

– Если мы все подохнем с голоду, виноват в этом будет не Франко! – кричал он, стоя нос к носу с Антонио. – Виновата будет ваша республиканская братия! Как вы не поймете, что все кончено! Нет больше Республики!

По всей Гранаде люди грудились у радиоприемников. Пальцы их были желтыми от никотина, ногти обгрызены до мяса. Из-за тревоги, напряжения, жары городской воздух пропитался запахом пота. Слухи о массовых расстрелах в других районах страны внушали ужас.

Люди боялись своих соседей, тех, кто жил с ними на одной улице, и даже тех, с кем делили крышу. По всей стране рушились семьи.

Глава 17

В рассказах Игнасио о том, что войска республиканцев бросают свое оружие и бегут с позиций, которые занимали в горных деревушках, правды было больше, чем хотелось признать всем остальным членам семьи. Как внутри, так и вокруг Гранады войска Франко показывали впечатляющие результаты, действуя быстро и решительно.

– Поверить в это не могу! – воскликнула Конча как-то утром с плохо скрытым отвращением в голосе. – Вы выходили сегодня?

Вопрос адресовался Антонио и Эмилио.

– Спуститесь по улице и поглядите! Прогуляйтесь до собора! Глазам своим не поверите!

Эмилио не пошевелился, Антонио же поднялся и вышел из кафе. Свернув направо на Рейес-Католикос, он сразу же увидел, что так рассердило его мать. Улицы, примыкающие к собору, были расцвечены красно-желтыми флагами. Скорее всего, их развесили рано утром, и сейчас город выглядел по-праздничному нарядно.

Было пятнадцатое августа. В любой другой год эта дата могла бы что-то для него значить, но сейчас никакой важности не несла. Сегодня было Успение Пресвятой Богородицы, церковный праздник, чествующий вознесение Девы Марии на небеса, и для сотен верующих, собравшихся у дверей собора и пытающихся услышать звуки мессы, которую служили внутри, это был один из наиболее почитаемых праздников в церковном календаре. В соборе просто не хватило места для всех желающих.

Внутри послышались рукоплескания, затем они зазвучали на площади, и вскоре в ладоши уже хлопала вся толпа. Появление в дверях портала процессии во главе с архиепископом было встречено разом грянувшими военными фанфарами.

Окруженный сбившейся в плотную толпу паствой, Антонио изо всех сил пытался вырваться. Его коробило от столь откровенной демонстрации единодушия между армией и церковью. С трудом выбравшись с площади, Антонио свернул назад на главную улицу. Двигаясь к Пласа-Нуэва, он едва не столкнулся с отрядом легионеров, шагавших в направлении собора; по их суровым, точно высеченным из камня лицам струился пот. Парень прибавил шагу, едва не перейдя на бег. Он спешил домой и вряд ли замечал группки нарядно одетых людей, стоящих на своих украшенных флагами балконах, а вот некоторые из них обратили внимание на единственную фигуру, двигающуюся против равномерного солдатского потока.

Когда он зашел в кафе, его родители сидели вместе за столиком. Пабло курил, уставившись в одну точку.

– Антонио, – улыбнулась своему старшему сыну Конча, – ты вернулся. Ну что там сейчас происходит?

– Народ празднует, вот что происходит, – ответил он, едва не задыхаясь от отвращения. – Католики вместе с фашистами. С души воротит. Ненавижу. Эта самодовольная жирная задница архиепископ… Боже, вот бы заколоть его, как свинью!

– Тише, Антонио, – осадила его мать, заметив на входе в кафе несколько человек. Месса закончилась, и люди скоро потянутся в бары. – Сбавь тон.

– С чего бы, мам? – прошипел он. – И как только человек, являющийся главой местной церкви, может закрывать глаза на все это кровопролитие… на убийства? Где его сострадание?

Антонио был прав. Монсеньор Агустин Паррадо-и-Гарсиа, кардинал и архиепископ Гранады, являлся одним из многочисленных высокопоставленных в иерархии католической церкви лиц, безоговорочно поддержавших Франко. Эти люди считали мятеж армейских генералов священным крестовым походом и уже по этой причине не вмешивались и не пытались спасти жизни тех, кого по ложным обвинениям арестовывали и приговаривали националисты.

Конча повязала фартук и встала за стойку бара, к ней быстро присоединился Пабло, и к тому времени, как они приняли заказы, Антонио уже скрылся за дверью.

Возможно, это стало слабым утешением для Антонио, но Франко вскоре принялся взимать со своих сторонников сборы в десятки тысяч песет. Отчисления шли в пользу армии и Красного Креста, направлялись на покупку самолетов, а некоторым семьям даже приходилось брать на постой старшие армейские чины. Война всех била по карману, банки и те переживали трудные времена. Вклады совсем не пополнялись, только снимались, и банковские хранилища пустели.

Пабло с Кончей прислушивались к ворчанию своих немногочисленных состоятельных посетителей. В кафе захаживали люди с разным достатком, и Рамиресы прикладывали немало усилий, чтобы поддерживать репутацию своего бара как совершенно аполитичного заведения. Любая другая позиция при царящих настроениях и в сложившейся обстановке была бы сродни самоубийству.

– На прошлой неделе они забрали «крайслер» моего мужа, – пожаловалась дама лет пятидесяти пяти с тщательно уложенными волосами.

– Какой ужас! – посочувствовала ей подруга. – А когда, думаешь, вам его вернут?

– Не уверена, что он мне теперь нужен, – не скрывая брезгливости, ответила дама. – Видела его сегодня утром – битком набитый штурмовыми гвардейцами. Можешь себе представить, как они его изгадят. Уже огромную вмятину сбоку поставили!

Противостояние дорого обходилось обеим сторонам. У многих в других городах жили родственники, а с некоторых пор сообщение между Гранадой и внешним миром было ограниченно. Никакое количество выпитого в кафе бренди не могло до конца справиться с волнением сидящих там людей, тревожащихся о сыновьях и дочерях, дядях и родителях в Кордове, Мадриде или далекой Барселоне, от которых они не получали никаких известий. Мерседес отчаянно ждала новостей из Малаги.

Теперь, когда Гранада целиком и полностью находилась у них в руках, националисты начали посылать войска и в другие города. Антонио и его друзья приободрились, услышав, что многие из них оказывают решительное сопротивление. Несмотря на то что узкий коридор между Севильей и Гранадой удерживался националистами и усиленно охранялся, большая часть региона все еще оказывала сопротивление войскам Франко. Ожесточенные сражения велись даже в маленьких городках, которые, по мнению националистов, можно было взять без боя.

Страшный труд – следить за жителями Гранады – с военными разделили теперь члены фашисткой молодежной партии фалангистов, которые с радостью участвовали в доносительствах и преследовании всех тех, кого подозревали в приверженности республиканизму. К преступлениям против нового режима могло относиться что угодно, начиная от обнаружения на стенах чьего-то дома коммунистической пропаганды, которая могла появиться там силами самих старающихся посеять смуту фалангистов, заканчивая решением проголосовать за социалистическую партию на предыдущих выборах. Людей охватил жуткий страх произвольного ареста и тюремного заключения.

Для Эмилио следующий день после праздника Успения Богородицы, шестнадцатое августа, стал худшим с начала военных действий. В течение суток арестовали его близкого друга Алехандро и его кумира Лорку. Поэт приехал в Гранаду накануне переворота, намереваясь побыть с семьей, но, осознав, какая опасность могла ему грозить из-за его социалистических симпатий, оставил дом и укрылся у своего друга-фалангиста. Даже покровительство того, кто поддерживал правых, не уберегло поэта. Лорку схватили в тот же день, когда его шурина, алькальда Монтесиноса, расстреляли у кладбищенской стены.

Новость об аресте Лорки быстро разнеслась по городу, и три дня его семья и все, кто его любил, провели в тревожном ожидании. Он не принадлежал ни к одной политической партии, поэтому обоснования его задержания были довольно шаткими.

Эмилио работал в кафе, когда случайно услышал разговор двух посетителей. Сначала он подумал, что наверняка ошибся, но потом точно понял, кого они обсуждают.

– Так, значит, в спину ему выстрелили, да? – спросил один.

– Нет, в задницу… – пробормотал другой. – За то, что гомосексуалист.

Они не подозревали, что Эмилио ловит каждое их слово.

За секунду до этого сверху спустился Игнасио. Услышав последние слова, он не смог удержаться и присоединился к разговору.

– Да, точно так все и произошло – ему выстрелили в задницу за то, что педик, марикон! Слишком много в нашем городе такого сброда.

В кафе повисла полная тишина. Даже часы затикали как-то смущенно, но Игнасио не удержался от еще одного укола. Уж больно соблазнительно было покрасоваться перед невольными зрителями.

– Стране нужны настоящие мужчины, – с вызовом произнес он. – Испания никогда не станет сильной, пока в ней полно гомиков.

С этими словами он пересек бар и исчез за входной дверью. Его настрой разделяли многие в рядах правых. Мужественность являлась обязательной чертой истинного гражданина.

Некоторое время все хранили молчание. Эмилио стоял, застыв на месте, по его лицу текли слезы. В какой-то момент он вытер их своей тряпицей, но они все равно лились. Появилась Конча. Она взяла сына за руку, отвела его в комнату за баром и закрыла туда дверь. Посетители вернулись к своим разговорам, и их голоса перекрыли звук приглушенных рыданий. Подошедший Пабло занял место за стойкой. Новостей об Алехандро все не было, и Эмилио казалось, что хуже быть уже не может.

Смерть Лорки стала переломным событием в ходе войны. Были растоптаны даже остатки веры в справедливость и закон. Людей по всей Испании обуял ужас.

В конце августа, когда жители Гранады только-только начали чувствовать себя в безопасности после прекращения воздушных ударов, в небе снова появились самолеты республиканской армии. На город сбросили порядка тридцати бомб, и зенитные пушки никак не смогли этому помешать. Хотя действия республиканцев всколыхнули новую волну страха и ужаса среди населения, включая ту его часть, что их поддерживала, возвращение бомбардировщиков демонстрировало, что идеалы и дело Республики еще можно спасти.

– Вот видите, – воскликнул Антонио на следующий день, взывая к родителям, – мы все еще можем побороться и восстановить Республику!

– Мы все это понимаем, – перебил его Эмилио, – ну, кроме Игнасио, конечно.

Конча вздохнула. Эта неприязнь между сыновьями, копившаяся годами, ее окончательно доняла. Она так билась, чтобы не принять ненароком ничью сторону, сохранить сдержанность и беспристрастность.

Когда авианалеты прекратились, город снова вернулся к видимости нормальной жизни.

В последних числах месяца Игнасио вернулся домой, донельзя довольный жизнью.

– На следующую неделю назначен бой быков, – объявил он семье. – Это будет мой первый выход здесь в качестве матадор де торос.

Антонио не смог удержаться от едкого замечания:

– Неплохо будет, если арену начнут использовать по прямому назначению.

Им всем было ясно, на что он намекает.

Чуть ранее, в августе, песок на огромной арене для боя быков в Бадахосе, городе к юго-западу от Гранады, вместо бычьей крови пропитался кровью тысяч республиканцев, социалистов и коммунистов. Их согнали к аккуратной белой пласа де торос[56] и через ворота, в которые обычно входят участники парада, вывели на манеж. Пулеметы уже были выстроены, ударили очереди, скосившие восемнадцать сотен мужчин и женщин. Некоторые тела пролежали там несколько дней, прежде чем их убрали. Кровь на песке запеклась и почернела. Поговаривали, что прохожих мутило от тошнотворного запаха и что единственное, от чего милосердно были избавлены жертвы этой бойни, – это от вида того, как их город переворачивают вверх дном и разграбляют.

– Что бы там в Бадахосе ни произошло, – парировал Игнасио, – наверно, так этим рохос[57] и надо.

Он оттеснил Антонио и положил руки матери на плечи.

– Ты ведь придешь, правда? – умоляюще спросил он.

– Разумеется, приду, – успокоила она его. – Ни за что не пропущу. Но не уверена, что твои братья тоже там будут.

– А я на них и не рассчитываю, – ответил он и, обернувшись, кинул взгляд на Антонио, – особенного на того, кто наверху.

На следующей неделе на арене царило необыкновенное воодушевление. Трибуны гудели от возбуждения: зрители, облаченные в свои лучшие наряды, оживленно переговаривались и махали друзьям, стоящим далеко в толпе. Для в большинстве своем консервативных по складу характера афисионадос этого вида спорта открытие сезона корриды знаменовало собой возвращение к некоторому подобию нормальной жизни, и они наслаждались моментом.

Пабло с Кончей пришли посмотреть на своего сына. Антонио, Эмилио и Мерседес предпочли остаться дома.

С мест, где на склоне того дня расположились зрители, надежно отгородившись от внешнего мира идеальным кругом Пласа-де-Торос, было не видно разрухи, воцарившейся в отдельных районах города. Главным для большего числа собравшихся там тогда людей было то, что они могли насладиться возвращением к своему привычному укладу, чувством привилегированности, восстановлением старых традиций и иерархии. Даже выбор места – на солнце или в тени, соль о сомбра, – отражал социальное положение человека в городе.

– Что бы ни случилось в ближайшие несколько месяцев, – донеслось до Кончи, – мы хотя бы избавились от тех отвратных леваков в городском совете.

После этого она старалась не прислушиваться к беседе двух сидящих по соседству пожилых мужчин, которые явно не представляли себе, насколько жестоким и обстоятельным образом были изжиты социалистически настроенные члены городского совета, но до нее продолжали долетать обрывки разговора, и пропускать их мимо ушей оказалось непросто.

– Помолимся, чтобы народ наконец прозрел и признал власть за генералом Франко, – сказал один из них.

– Будем надеяться, – отозвался другой. – Так было бы лучше для всех. И чем скорее это произойдет, тем лучше.

– Не слушай их, – посоветовал Пабло, до которого тоже кое-что доносилось. – Каждый волен думать, как хочет. Гляди! Вот-вот начнется парад…

Торжественная церемония казалась пышной, как никогда, мужчины красивее, костюмы – ярче. Весь предыдущий час Игнасио готовился к выходу в своей раздевалке. Ему затянули шнурки на брюках, уложили и закололи волосы, прежде чем он надел на голову плоскую шапку из буклированной нити – монтеру. Он полюбовался на себя в зеркало и вздернул подбородок. Сверкающая белизна костюма привлекала внимание к его темным волосам и загорелой коже.

Выйдя на арену с другими участниками парада и поклонившись распорядителю корриды и местным знаменитостям в ложе, он удивлялся про себя: «Неужели в жизни что-то может быть лучше этого?»

«Все только начинается», – подумал он, наслаждаясь сладостным предвкушением.

Игнасио был последним из трех матадоров, выступавших в тот день на арене. Публика, хоть и проявляла уважение, его предшественниками впечатлена не была. Второй матадор неудачно начал: первый бык влетел в деревянное заграждение и сломал рога.

Благодаря своей оплошности зверь получил свободу и возвращение на тучное пастбище, где он вырос. Со своим следующим зверем этот матадор управлялся искусно, пока не нанес ему быстрый и чистый удар, но его выступлению не хватило зрелищности, чего-нибудь эдакого, что взбудоражило бы толпу.

От Игнасио они ожидали большего драматизма. Многие уже видели его выступления раньше, а о манере подпускать быка почти вплотную часто говорилось на страницах местных газет.

Зрители были готовы к зрелищу, которое потрясет их воображение, и всегда надеялись на то, что лучшее организаторы оставили напоследок. То количество смерти и насилия, свидетелями которых они стали за последний месяц, многим лишь раздразнило аппетит. Крови в тот день было пролито немало, но двойного удовольствия в виде страха и облегчения они так и не испытали. Увиденные быки никакой настоящей опасности для этих юношей не представляли.

Жестокость толпы была осязаема. Им не хотелось, чтобы жертва умирала чересчур быстро: перед последним решающим ударом быка требовалось унизить, медленно и методично, а его мучения – растянуть.

Большая часть арены находилась теперь в тени, в воздухе наконец-то разливалась прохлада. Сноп лучей низкого вечернего солнца упал на сверкающую золотом вышивку на куртке Игнасио. Наступило лучшее время для боя.

Бык бросился на него. В тот момент, когда зверь коснулся рогами плаща, его передние ноги оторвались от земли. Несмотря на нанесенные пикадором и бандерильерос раны, сил у него еще имелось в избытке. Игнасио выполнил быстрый пас, скользнув мулетой по спине быка.

Проделав несколько простых поворотов, Игнасио осмелел. Он поразил публику изяществом своей «бабочки», заведя плащ за спину и взмахивая то одной, то другой его стороной, а потом, ко всеобщему изумлению, опустился на колени.

– Какая дерзость! – ахнули зрители. – Какая самоуверенность! Какая выдержка!

Бык склонил голову. Удастся ли Игнасио осуществить такой отчаянный маневр? Несколько секунд – и публика получила ответ на свой вопрос.

Игнасио поднялся на ноги и поблагодарил ее за аплодисменты. Сейчас он стоял к быку спиной, продолжая демонстрировать свое превосходство над животным. Было в этой его позе что-то почти пренебрежительное. Если бы бык мог, то вонзил бы рога в эти округлые, идеальной формы ягодицы, так дерзко обтянутые тканью, но воля зверя уже ослабевала.

Фаэна[58] близилась к завершению. Игнасио проделал еще несколько вероник; когда он совершал разворот, то проводил плащом над головой быка. На последней фигуре раненое животное пробежало настолько близко к Игнасио, что его белоснежная куртка заалела от крови.

– Теперь понятно, почему он выбрал этот цвет, – пробормотала Конча про себя.

Когда бык пронесся мимо него, задев по касательной, Игнасио дотронулся до его левого рога, причем сделал это почти ласково, как будто гладил, благодаря зверя за возможность проявить себя.

В подготовительном этапе присутствовали грация и изящество танца, воспроизводимого в замедленной съемке. И вот сейчас бык предстал перед ним, полный почтения, чуть не преклоняя колени. Игнасио поднял шпагу и вонзил ее глубоко в плоть быка, поражая сердце животного. Наблюдая за последними судорожными подергиваниями поверженного зверя, зрители поднялись на ноги, размахивая своими платками. Противоборство Игнасио с быком было примером практически идеальной корриды.

Весь бой родители Игнасио просидели молча, разве что ахнули несколько раз тогда же, когда и вся публика обмирала от восторга. Раз или два Конча судорожно схватила мужа за руку. Матери было тяжело видеть, как на ее сына несется разъяренный бык, и не испытать при этом, хотя бы на долю секунды, ощущение чистейшего ужаса. Дышать полной грудью она смогла лишь после того, как лошади сделали последний круг по арене, волоча за собой тушу животного. Затем Пабло, как и другие восторженные зрители, поднялся с места. Он был переполнен гордостью за сына, упивающегося поклонением толпы.

Прозвучали фанфары. Снова выйдя на арену, Игнасио прошествовал вдоль трибун с поднятыми руками под одобрительные выкрики толпы. Эти чувственные и дерзкие узкобедрые юноши с самодовольным видом сделали круг по арене, ослепляя зрителей своими нарядами: лиловым, розовым и обагренным кровью белым.

Конча поднялась на ноги. Она тоже гордилась Игнасио, но место это ненавидела, ее мутило от самой его атмосферы, и потому была рада, что отсюда можно наконец уйти.

Казалось, коррида поспособствовала недолгому возрождению былой Гранады: все хлынули на улицы, которые остались многолюдными даже далеко за полночь; в барах было не протолкнуться. Жандармы настороженно следили за происходящим, намереваясь не допустить беспорядков, но все, кому витающее в воздухе ликование по поводу победы правых было не по душе, остались в тот вечер дома.

Героем дня стал Игнасио. Победу он праздновал неподалеку от арены в самом шикарном баре города, принимая поздравления от своих приятелей, не одного десятка состоятельных землевладельцев и афисионадос, выстроившихся в очередь, чтобы пожать ему руку. Были там и десятки женщин, отчаянно старающихся привлечь его внимание, так что веселье продолжалось до поздней ночи. Все в этом тесном кругу относились к текущим событиям в Испании примерно одинаково, что было заметно по их пьяным тостам и песенкам.

Хорош нудеть, красавчик Лорка,

Поди-ка полыхает жопка!

Красавчик Лорка, хоть и тягомот,

Дождался: взяли жопу в оборот!

Они распевали куплет опять и опять, в восторге от получившегося каламбура.

– Видели бы вы моего братца, когда он услышал, что стало с Лоркой, – со смехом рассказывал Игнасио своей компании. – Он был безутешен!

– Так он тоже педик, что ли? – спросил один из присутствующих там пошляков сквозь густое облако сигаретного дыма.

– Скажем так, – заговорщицки шепнул Игнасио, – он не разделяет моих симпатий к девушкам…

Во время этого разговора одна из самых роскошных женщин в баре незаметно подобралась к Игнасио; он не прерывал беседы со своими приятелями-мужчинами, но его рука скользнула вокруг женской талии, можно сказать, по собственной воле. В три часа ночи, когда бар наконец закроется, они направятся вместе в близлежащую гостиницу «Мажестик», где всегда придерживали несколько номеров для звезд корриды.

В последующие дни Игнасио не знал удержу. Его переполняло ликование. Семье отдали голову быка, которого он так блистательно лишил жизни. В одном из темных углов кафе она провисела потом немало лет, взирая ничего не выражающими глазами на посетителей кафе «Эль Баррил».

Но даже пока Игнасио праздновал, кровопролитие продолжалось. Лорка был всего лишь одним из сотен пропавших без вести.

Где-то месяц спустя, в три часа ночи, раздался жуткий грохот – колотили в стеклянную панель в двери «Эль Баррил», да с такой силой, что стекло едва не разбилось.

– Кто там? – выкрикнул старший Рамирес из окна своей комнаты на третьем этаже. – Кто, черт вас побери, там так буянит?

– Открывай, Рамирес! Сию же минуту! – Голос прозвучал резко, и, судя по тому, что к Пабло обратились по фамилии, дело явно было нешуточным.

Все жители их улицы к этому моменту уже проснулись. Ставни пооткрывались, женщины и дети высунулись из окон, а несколько храбрецов даже вышли на улицу и оказались лицом к лицу с дюжиной или около того солдат. Забрехали собаки, пронзительные звуки их лая рикошетили от стен домов, сливаясь на узких улочках в оглушительную какофонию. Уже начали отодвигаться засовы, но удары все равно продолжали сыпаться на стекло. И только когда Пабло открыл дверь, наступила тишина, даже собаки замолчали. Пятеро солдат протиснулись мимо него в кафе, громко хлопнув за собой дверью. Их товарищи остались на улице: прохаживались из стороны в сторону и курили, не обращая никакого внимания на возмущенные взгляды окруживших их гражданских лиц. На улице стало тихо. Прошло минуты две, а может, двадцать. Никто не смог бы сказать.

Наконец дверь распахнулась. Тишина взорвалась воплями. Кричала сеньора Рамирес.

– Вы не можете его забрать! Не можете забрать! – голосила она. – Он не сделал ничего плохого! Вы не можете его забрать!

В ее голосе чувствовались отчаяние и беспомощность. Она знала, что никакими ее уверениями солдат не остановить. То, что у них не было законного ордера на арест, роли не играло.

Фонарей у дома не имелось, поэтому рассмотреть, что именно происходило в полумраке, было затруднительно, но все увидели, что на улице стоял Эмилио. Он так и был в ночной сорочке, от которой в темноте исходило нездешнее белое сияние, руки были связаны за спиной, голова опущена. Он замер, как изваяние. Один из людей в форме ткнул его прикладом в живот.

– Пошевеливайся! – приказал он. – Живее!

После этого Эмилио как будто бы ожил. Запинаясь о камни, точно пьяный, он побрел прочь от дома, едва не теряя равновесие на неровной мостовой.

Послышался голос сеньора Рамиреса, пытающегося успокоить супругу:

– Мы выручим его, дорогая. Обязательно выручим. Они не имели права его забирать.

Позади Эмилио строем шло полдюжины солдат, двое из которых наносили ему ощутимые тычки между лопаток, подталкивая в нужном направлении. Вскоре они скрылись за углом дома, и металлический лязг, меривший их строевой шаг, стих. Из домов высыпали соседи, заполонив улицу: поднялась суматоха, женщины утешали Кончу, мужчины были одновременно разгневанными и напуганными.

Антонио и Игнасио подошли вплотную друг к другу.

– Пошли, – сказал Антонио. – Надо проследить за ними. Быстро.

Игнасио уже давно перестал прислушиваться к наставлениям брата, но на этот раз у них была общая цель. Тревога за родных, особенно за мать, ненадолго их объединила.

Через минуту-другую они нагнали группу военных и, крадучись, последовали за ними. Прошли так с полмили, прячась в темных арках и дверных нишах всякий раз, когда отряд останавливался. Если бы их заметили, плохо бы пришлось всем, и в первую очередь Эмилио. К неподдельному удивлению Антонио, путь их, как выяснилось, лежал к правительственному зданию. Еще меньше месяца назад именно отсюда управляли Гранадой – на благо горожан.

Эмилио получил очередной тычок в спину, перелетел через порог, и дверь за ним с шумом захлопнулась. Уже начинало светать, и братьям опасно было и дальше околачиваться на улице – их могли заметить. Они устроились на корточках в дверной нише, не смея даже прикурить сигарету, чтобы не привлечь к себе внимания зажженной спичкой. Просидели так минут десять, споря о том, как поступить дальше. Остаться? Уйти? Постучать в двери?

Решение приняли за них. Очень скоро к боковой двери подъехал автомобиль, из которого вышло двое солдат. Кто-то невидимый впустил их в здание, но уже через минуту они показались снова. На этот раз между ними был кто-то еще. Они поддерживали его под руки, потому что сам он идти был не в состоянии, но делали это отнюдь не из-за милосердия. Человек не мог разогнуться от боли, и когда они открыли дверцу автомобиля и затолкнули его вовнутрь, стало очевидно, что добрым отношением там и не пахло. С ним обращались как с неодушевленным грузом. Когда человек повалился в машину, Антонио с Игнасио краем глаза заметили все еще сияющую белым сорочку, и у них разом отпали все сомнения: человек, которого они видели, – Эмилио.

Автомобиль с ревом унесся в ночь, и им пришлось смириться с тем, что дальше проследить за братом не получится.

У Антонио было тяжело на душе. «Мужчины не плачут», – повторял он себе. Мужчины не плачут. На его лице застыла гримаса скорби и неверия, рука зажимала рот, чтобы заглушить рыдания, но в глазах стояли слезы. Братья еще какое-то время просидели на корточках в дверной нише дома неизвестного им владельца, который даже теперь крепко спал в своей кровати.

Игнасио начало одолевать беспокойство. Уже почти рассвело, им надо было поскорее убраться с этого места и вернуться домой. Родители наверняка ждали известий.

– Что мы им скажем? – сдавленно прошептал Антонио.

– Что он находится под арестом, – резко ответил Игнасио. – Какой смысл говорить им что-то другое?

Они молча брели по пустым улицам. Антонио очень хотелось услышать от младшего брата слов поддержки, но тот не спешил с утешениями. Хладнокровное отношение Игнасио к происходящему вызвало у него секундное замешательство. Он знал, что Игнасио терпеть не может Эмилио, но не мог и на секунду заподозрить его в том, что он причастен к задержанию собственного брата.

Он старший, и рассказывать родителям о том, что случилось, придется ему. Игнасио же будет стоять в стороне, и его мнение о текущих событиях останется неясным, как очертания улиц в предрассветном сумраке.

Прошло уже больше месяца с тех пор, как националисты захватили власть в Гранаде, но с каждым днем число людей, которых арестовывали и грузовиками отвозили к кладбищу на расстрел, продолжало расти. Представлялось невероятным, что подобное вообще может иметь место и уж тем более коснуться кого-то из близких.

– Может, они просто хотят расспросить Эмилио об Алехандро? – с надеждой предположила Мерседес, отчаянно хватаясь за соломинку.

С того времени, как лучшего друга Эмилио арестовали, о нем ничего не было слышно.

Конча Рамирес была сама не своя от горя. Она ничего не могла с собой поделать. Живое воображение и ужас перед неведомым рисовали перед ней картинки того, что могло происходить с ее сыном.

А вот Пабло отказывался допустить мысль о том, что может больше никогда не увидеть Эмилио, и даже в разговорах упоминал сына так, как будто он вот-вот вернется.

Соня и Мигель уже давно осушили свою вторую и третью чашку кофе. Время от времени к ним подходил официант, интересуясь, не нужно ли чего-то еще. Прошло два часа с тех пор, как пара села за столик.

– Они, наверное, места себе не находили от переживаний, – заметила Соня.

– Думаю, так и было, – пробормотал Мигель. – Это означало, что кошмарные вещи происходили теперь не только с какими-то посторонними людьми, но и с их семьей. Арест одного означал, что все они находятся в опасности.

Соня огляделась.

– Что-то тут слишком накурено. Вы не против прогуляться и подышать свежим воздухом? – предложила она.

Они оплатили счет и неторопливо вышли из кафе. Мигель продолжил свой рассказ, пока они прохаживались по площади.

Глава 18

Конча целыми днями молилась за возвращение сына. Опустившись на колени у изголовья его кровати, она сжимала руки в молитвенном жесте и просила Деву Марию о милости. Она мало верила, что ее мольбам хоть кто-нибудь внимает. Националисты заявляли, что Бог с ними, а Конча была убеждена, что Всевышний не станет откликаться на молитвы по обе стороны баррикад.

С той самой ночи, когда Эмилио вытащили из постели, его комната оставалось нетронутой. Мать не хотела ничего в ней менять. Скомканные, скрученные простыни были похожи на шапку сбитых сливок на кофе, одежда, которую он надевал в день ареста, была небрежно наброшена на спинку старого стула. На другой стороне кровати лежала его гитара; соблазнительные изгибы ее прелестного корпуса напоминали округлости женского тела. Сеньоре Рамирес с иронией подумалось, что, пожалуй, ничего более женственного и чувственного в постели Эмилио никогда еще не водилось.

На следующее утро после ареста брата Мерседес обнаружила мать плачущей в его комнате. Впервые за последние несколько недель она подумала о ком-то еще, кроме Хавьера, и, возможно, впервые за всю жизнь начала освобождаться от своей детской еще сосредоточенности исключительно на себе и на своих собственных переживаниях.

В последний раз Мерседес виделась с Хавьером более двух месяцев назад, и с того дня она совсем не улыбалась. Насколько ей было известно, когда военные подняли мятеж и захватили власть в Гранаде, Хавьер находился у себя дома в Малаге. Не стоило ему сюда возвращаться, рискуя жизнью. Даже ради нее. Поэтому она разрывалась между тревогой – как бы с ним не приключилось ничего страшного – и растущим раздражением из-за того, что он до сих пор с ней не связался. Она не знала, что и думать. Если он жив-здоров, почему не пришлет ей весточку? Почему тогда не приехал? Для Мерседес такое состояние неопределенности оказалось в диковинку, и на нее накатывала грусть пополам с досадой, но вид материнских слез отрезвил ее: она вдруг осознала, что окружающие могли страдать не меньше.

– Мама! – воскликнула она, обвивая руками Кончу.

Не привыкшая к таким проявлениям чувств со стороны дочери, Конча зарыдала еще пуще.

– Он вернется, – прошептала девушка ей на ухо. – Обязательно вернется.

Чувствуя, как мать содрогается в ее объятиях, Мерседес неожиданно испугалась. А что, если ее милый, кроткий брат, с которым ее столько связывало, все-таки не появится больше дома?

Несколько дней прошли в неизвестности. Пабло с головой ушел в работу в кафе. Посетителей, как обычно, хватало, но сейчас, в отсутствие Эмилио, помощи ждать было неоткуда. Хотя его снедала жестокая тревога за сына, он мог провести целый день, занимая ум другими вещами. Время от времени его как ножом резала отчетливая мысль: сына нет рядом. Когда это случалось, он чувствовал, как у него комок встает в горле, а на глаза наворачиваются слезы; если жена могла лить их сплошным потоком, то ему приходилось сдерживаться.

На четвертое утро после ареста Эмилио Конча решила, что нельзя больше жить в подвешенном состоянии. Она должна была узнать правду. Может, у жандармов найдутся какие-нибудь записи.

Она всегда относилась к этим мрачным субъектам в уродливых головных уборах из лаковой кожи с большим подозрением, и с начала военных столкновений ее неприязнь к ним только усилилась. В Гранаде они вечно скользили по тонкой грани, едва не скатываясь к неприкрытому предательству и измене.

В жандармерию она отправилась одна. Дрожа от волнения, назвала имя сына. Дежурный открыл на конторке журнал учета, чтобы взглянуть на записи о регистрации за последние несколько дней. Он вел пальцем по списку, перелистывая страницу за страницей. У Кончи отлегло от сердца. Имени сына там не было. Может, это значило, что его уже освободили. Она повернулась, чтобы уйти.

– Сеньора! – окликнул он ее вроде бы вполне доброжелательно. – Как, вы сказали, его фамилия?

– Рамирес.

– А мне показалось, Родригес…

В эту секунду мир вокруг Кончи Рамирес замер. Она уже поверила было в счастливый исход, а сейчас по тону его голоса поняла, что поспешила. Все это было проявлением почти осознанной жестокости – подать надежду, чтобы растоптать ее, словно букашку.

– Есть запись о некоем Рамиресе. Сделана прошлым утром. Приговор уже вынесен. Тридцать лет.

– Где он? – спросила она шепотом. – В какой тюрьме?

– Такой информации я вам предоставить пока не могу. Приходите на следующей неделе.

Пребывая в совершеннейшем смятении, она с трудом добралась до двери, где все же рухнула на колени. Новость пришлась ей как удар под дых. Она ловила ртом воздух и не сразу поняла, что звериным воем, который стоял у нее в ушах, были ее собственные рыдания. В гулком вестибюле жандармского отделения исполненные боли и тоски звуки отражались от высоких потолков. В прикрытых очками глазах дежурного, который наблюдал за ней из-за своей конторки, не было ни капли участия. За то утро через него прошло уже несколько рыдающих матерей, и никакого особого сочувствия к их горю он не испытывал. Они вообще не вызывали в нем ничего, кроме раздражения. Он не любил «сцен» и надеялся, что эта женщина, как и те, что приходили до нее, быстро уберется восвояси.

Оказавшись на улице, Конча задалась одной-единственной целью: вернуться домой, с тем чтобы поделиться с родными полученной новостью. Она, спотыкаясь, брела по улицам, при каждом неловком шаге полагаясь на столь необходимую ей сейчас поддержку знакомых зданий. Прохожие принимали женщину за пьяную и старались обходить ее стороной, пока она, пошатываясь, переходила от двери одного магазина до двери другого. Сеньора Рамирес едва ли узнавала дороги своего собственного города, но, ведомая шестым чувством, пусть глаза у нее затянули пеленой слезы, все-таки добралась до знакомой вывески «Эль Баррил».

Пабло можно было бы и не посвящать в подробности произошедшего. Уже по выражению лица жены, с которым она, толкнув дверь, вошла в кафе, он понял, что вести были дурными.

Они девять ночей не смыкали глаз. Каждый день Конча пыталась получить документ, удостоверяющий, куда направили Эмилио. В отделении ее теперь все узнавали в лицо. Получив наконец подтверждение о том, что ее сын находится в тюрьме под Кадисом, она испытала странное чувство облегчения. Тюрьма располагалась от них более чем в двухстах километрах, но теперь они хоть что-то знали наверняка.

Первой мыслью Кончи было поехать проведать Эмилио. Если бы у нее получилось передать ему хоть какой-то еды, он, по крайней мере, не мучился бы там от голода.

– Вот уж вздорная это затея – тащиться в такую даль, – не смолчал Игнасио. – Тем более одной.

– Мне не остается ничего другого, – возразила Конча.

– Конечно остается! – стоял на своем Игнасио.

– Когда-нибудь сам все поймешь, – терпеливо ответила она, – когда свои дети появятся.

– Ну что ж, Бог в помощь. Что тут еще скажешь.

Добиралась она два дня. Несмотря на то что у Кончи имелись все необходимые бумаги, которые должны были послужить ей охранной грамотой, проверки были частыми и выполнялись они агрессивно настроенными солдатами и жандармами; несколько раз женщина была уверена, что ей придется повернуть обратно в Гранаду.

Когда Конча наконец добралась до места, в свидании с сыном ей отказали.

– Он в одиночке, – гаркнул дежурный. – Пока лишен всех привилегий.

Она даже представить себе не могла, что за «привилегии» раздавали в этом ужасном месте.

– И долго он там пробудет? – спросила Конча, цепенея от горького разочарования.

– Может, два дня, а может, и две недели. Посмотрим еще.

У нее не хватило духу спросить, на что они будут смотреть. Все равно она бы им не поверила.

Корзину с продуктами Конча все-таки оставила, хотя и не знала, дойдет ли она до сына. В один из грецких орехов, заложенных в передачу, спрятала записку. Это было всего лишь письмо матери сыну с какими-то пустяковыми семейными новостями и со словами искренней любви и поддержки, но, когда его нашли, срок пребывания Эмилио в одиночном заключении продлили еще на неделю.

Рассказы об условиях содержания в тюрьмах доходили до Пабло и Кончи из разных источников. Случалось, кому-то удавалось сбежать, но по большей части рассказывали о ежедневных расстрелах и огульном составлении списков смертников.

Пока Конча не могла думать ни о чем другом, кроме как об аресте Эмилио – ее личной трагедии, по всей стране матери теряли своих сыновей навсегда. А сыновья – матерей.

По осени на беззащитных жителей Мадрида обрушились, сея ужас, бомбы националистов. Опасность грозила всем и каждому. Даже матери, стоявшие в очередях за молоком для детей, взлетали на воздух кровавым месивом. Франко хотел заполучить столицу, и войска националистов уже достигли городских предместий. Авиация сбрасывала листовки, в которых говорилось, что если жители не сдадут город, то он будет стерт с лица земли. Непрекращающиеся бомбардировки подтачивали решимость населения. Люди представляли собой легкие мишени – прятаться было негде.

Все – и республиканцы, и франкисты – следили за происходящим в Мадриде. Итоги противостояния в столице могли определить его исход для всей страны.

В начале ноября прибыли первые русские самолеты, и республиканцы перешли в контратаку. Хотя сейчас в воздухе перевес был на стороне Республики, на земле успех сопутствовал националистам. В тот месяц они захватили один из пригородов Мадрида, Хетафе, что внушило им надежду на скорую и окончательную победу.

Антонио штудировал газеты тщательнее прежнего и часто вслух зачитывал выдержки из них матери, пока та вытирала по утрам бокалы.

– «Несмотря на бомбовые удары республиканцев, войска националистов заняли Карабанчель и мосты, имеющие важное стратегическое значение, что может открыть им доступ в центральную часть города, – читал Антонио. – На улицах бои ведутся врукопашную, потери с обеих сторон исчисляются тысячами. Войска Франко пробили брешь в республиканской обороне и вошли в Университетский городок».

Антонио не знал, что мать уже была в курсе событий: рано утром она слушала запрещенную радиостанцию, которая вещала из Малаги.

– Может, этим все и кончится, – сказал Антонио. – Похоже, Франко вот-вот добьется своего.

Игнасио, который как раз вошел в кафе и услышал слова Антонио, не упустил возможности как-то утешить мать.

– Ну вот, мама, – сказал он, – как только Франко провозгласит победу, получишь обратно своего Эмилио.

– Хорошо бы, – произнесла она, улыбаясь этой мысли. – Но разве все не будет зависеть от того, в чем его обвиняют?

– Будет, наверное. Но я уверен, что обвинения там несерьезные.

Иногда Игнасио нравилось выглядеть в глазах матери эдаким миротворцем. Так он унимал редкие приступы вины: ведь его опрометчивые высказывания о гомосексуальности Эмилио, возможно, и привели к аресту брата. Если бы он мог предугадать, насколько суровым будет его приговор и сколько горя он причинит родным, он мог бы вести себя поосмотрительней, как ни претили ему пристрастия брата.

Взятие Мадрида войсками Франко было не столь неотвратимым, как полагал Игнасио. Измотанные жители столицы увидели проходящих мимо них солдат в военной форме и решили, что это батальоны националистической армии. С некоторым изумлением и огромной радостью они быстро сообразили, что ошиблись. Обрывки революционных песен и узнаваемая мелодия «Интернационала» подсказали им, что перед ними бригадистас, члены интернациональных бригад, которые, как по волшебству, пришли к ним на выручку. Среди них были немцы, поляки, итальянцы и англичане; говорили, что все они как один бесстрашно отправлялись на передовую.

Прибывали также и члены анархистского движения, истовые борцы за свободу, пусть и с далекой от идеала дисциплиной, чтобы встать в ряды защищающих Мадрид от Франко. Бои в Университетском городке продолжались, была предпринята попытка отбить больницу, которую удерживали националисты. Вскоре вся эта территория вернулась в руки республиканцев, и линия фронта снова сдвинулась.

Как-то раз, ближе к концу ноября 1936 года, Игнасио просматривал свежую газету правого направления, знакомясь с последними сводками событий в Мадриде. В отличие от остальных членов своей семьи, которые на дух не переносили однобоких репортажей правой прессы, Игнасио их демонстративно читал, и когда парень пробормотал себе под нос, мол, жаль, что Франко, зайдя так далеко, отказался от борьбы за Мадрид, чаша терпения его обычно флегматичного отца переполнилась.

– Игнасио, – наконец не выдержал отец, – ты и в самом деле считаешь, что это правое дело для солдат – убивать невинных людей?

– Каких невинных людей? – не скрывал своего презрения Игнасио. – Кого ты называешь невинными?

– Простых жителей Мадрида, разумеется! Женщин и детей, которых снаряды разрывают на куски. В чем они провинились?

– А что ты тогда скажешь о пленных? Едва ли они свою смерть заслужили, согласен? Так что не рассказывай мне о невиновности! Нет ее на свете!

Игнасио стукнул по столу кулаком. Он имел в виду казни тысяч заключенных в тюрьмы националистов, которые состоялись в первой половине ноября. Мадрид был городом, где смешивались различные политические симпатии: жили там и республиканцы, и националисты, и когда произошел военный переворот, многие националисты оказались в ловушке городских стен и были вынуждены скрываться. Но их все равно находили и бросали за решетку. Когда в начале ноября все указывало на то, что националистская армия вот-вот займет Мадрид, появилась серьезная обеспокоенность тем, что армейские офицеры, сидевшие в тюрьмах, смогут пополнить войска противника. Чтобы не допустить этого, несколько тысяч заключенных вывезли за город и хладнокровно расстреляли охранники-республиканцы, которые рвались присоединиться к защитникам столицы.

Пабло нечего было возразить. Даже самые ярые сторонники Республики стыдились произошедшего. Он вышел из комнаты. Иногда проще уйти, чем спорить с сыном. Пусть они совершенно расходились во мнениях, последние слова Игнасио были не так уж далеки от правды. В этом противостоянии подчас тяжело было найти того, на ком не лежало бы совсем никакой вины.

Всепоглощающий страх и не думал оставлять Гранаду. В один декабрьский день, когда темнеть на улицах начинало немногим позже полудня, а булыжники мостовой в свете уличных фонарей поблескивали точно металл, в бар вошли двое солдат-националистов. На этот раз им не пришлось колотить по стеклу в двери. Бар был открыт и все еще полон посетителей, зашедших выпить кофе после обеда.

– Мы бы хотели осмотреться, – известил один из солдат Пабло слишком уж приветливо.

Хозяин кафе не стал им препятствовать, зная, что любое вмешательство только вызовет у них ненужную агрессию.

За стойкой располагалась крохотная кухонька, а немного в стороне – кабинетик размером с кладовку, где Пабло составлял заказы и вел сумбурные записи учета прихода и расхода продуктов. Помимо письменного стола, там стоял старый деревянный комод, из которого еще до того, как его принялись потрошить фашистские вандалы, сыпались во все стороны бумаги. Солдаты вывернули все ящики, вываливая на пол все содержимое комода, но не удосуживаясь при этом прочитать хотя бы один листочек. Они вели себя как дети: ухмылялись друг другу, ввергая комнату во все больший беспорядок, и подбрасывали в воздух бумаги, ловя удовольствие от того, как они, кружа будто снежинки в метель, планировали на пол. Словно в игру играли. Счета за хлеб и ветчину их ни в малейшей степени не интересовали.

Пабло стоял за стойкой, продолжая обслуживать клиентов.

– Не беспокойся, – храбрясь, сказал он жене. – Потом приберемся. Скрывать нам нечего. Уверен, они скоро уйдут.

Конча с видом занятым и непринужденным аккуратно нарезала огромный кусок сыра манчего[59] тонкими ломтиками, раскладывая их с куда большей тщательностью, чем обычно. Однако внутри у нее все сжималось от страха. Она мысленно согласилась с Пабло: лучше всего держаться с полнейшим простодушием.

Посетители продолжали пить и негромко разговаривать, но в воздухе повисло ощутимое напряжение. Жители Гранады уже привыкли к подобным вторжениям, и пусть раскованные беседы в такой обстановке давались им с трудом, они упорно цеплялись за привычные действия, из которых складывалась их жизнь, – старались, например, хотя бы раз в день зайти в кафе или бар.

На самом деле незваные гости заявились сюда вовсе не с обыском. Как только все поверхности в служившем кабинетом закутке покрылись белыми листами, они сосредоточили свое внимание на истинной цели своего прихода. А интересовал их радиоприемник. Все остальное было для отвода глаз. С торжествующим лицом тот из двоих, кто был повыше, потянулся к ручке регулировки звука, повернул его и сделал шаг назад. Приемник даже не пришлось настраивать. Он уже поймал волну, и комнатка наполнилась голосом. Это, вне всякого сомнения, была частота коммунистической радиостанции, которая регулярно выходила в эфир с последними сводками событий, происходящих по всей стране. Он увеличил громкость, и звук распространился за пределы комнатенки. В кафе тот из них, кто был помоложе, вернулся с явной ухмылкой на лице. Теперь радио вопило на всю мощь. Пабло с Кончей тотчас же бросили свои дела и, будучи под прикрытием барной стойки, переплели руки. Все взгляды устремились на фашистов, которые стояли совершенно спокойно, скрестив на груди руки.

Конча всегда слушала радио глубокой ночью, когда Пабло заканчивал вытряхивать оставшиеся пепельницы и мыть стаканы и все в семье, кроме нее, спали.

Старший по званию прочистил горло. Ему придется постараться, чтобы перекрыть звук радио. Конча прекратила судорожно сжимать руку мужа и слегка подалась вперед. Она испортит этой парочке удовольствие и не даст им учинить здесь допрос. Сейчас сама во всем признается, нечего у людей время отнимать. Однако поступить таким образом оказалось не так просто. Она почувствовала, как муж обхватил ее предплечье. Спустя мгновение он почти грубо оттолкнул ее в сторону и вышел вперед, практически заслонив ее от солдат.

У нее была какая-то доля секунды, чтобы помешать ему, но тот момент Конча уже упустила. Пабло протянул запястья, на них защелкнулись наручники, и его тут же вывели на улицу. Поймав взгляд мужа, она не посмела и рта раскрыть. Все по нему поняла. Начни она защищать Пабло, заберут не только его, но и ее в придачу. А так арестуют только одного.

Ее терзало чувство вины, но, благодаря тому что Конча впала после пережитого потрясения в какое-то полусонное состояние, она смогла-таки справиться со всеми своими дневными заботами.

Мерседес вошла в кафе где-то через час после того, как ее отца увели солдаты. Все утро она провела с Пакитой и ее матерью, помогая им разложить вещи в новой квартире. Дом ее подруги в Альбайсине пострадал во время летних бомбежек, и оставаться в нем было небезопасно, поэтому им пришлось подыскать себе другое жилье. Впервые за долгое время Мерседес хотелось танцевать, и она надеялась застать дома Антонио. Он худо-бедно мог вывести какую-нибудь мелодию на гитаре, а ее желание было настолько сильным, что она закроет глаза на то, что он – скверная замена Хавьеру или Эмилио.

Конча была в кабинете, где заканчивала собирать разбросанные повсюду бумаги, когда пришла дочь. Мерседес сразу поняла: произошло что-то худое. Она не видела мать такой бледной с той самой ночи, когда арестовали Эмилио. Тут подошел вернувшийся из школы Антонио, и Конча спокойным голосом рассказала детям о том, что произошло. Те совершенно растерялись, но сделать ничего не могли.

Игнасио тем вечером пришел поздно, не подозревая, что случилось что-то неладное. Конча как раз запирала бар на ночь. Узнав об аресте отца, он разъярился. Но не на тех, кто его арестовал, а на свою семью, особенно на мать.

– С чего ему вообще приспичило слушать это радио? – возмущался он. – Зачем ты ему разрешила?

– Я ему и не разрешала, – тихо оправдывалась она. – Это не он его слушал.

– Значит, Антонио! – аж взвизгнул Игнасио, голос его ломался от бешенства. – Этот рохо братец! Дурной ублюдок – он ведь нас всех в гроб загонит. Ему ни до кого дела нет – ты это понимаешь, а? Ему на всех плевать!

Он кричал ей прямо в лицо. Она физически ощущала исходящую от него ненависть.

– Это не Антонио, – тихо призналась она. – Это я.

– Ты? – притихшим голосом переспросил он.

Конча объяснила, что на самом деле это она совершила преступление, за которое арестовали Пабло.

Игнасио злился на обоих своих родителей. Отцу следовало запретить ей слушать подрывные радиостанции, а ей не нужно было навлекать на себя подозрения своими попытками вызволить Эмилио из тюрьмы.

– Вам нужно было сидеть молча и не высовываться, – накинулся он на нее. – Это место и так уже зовут кафе де лос рохос, даже если отцу этого не говорили!

Но что тут можно было поделать? Несколько дней спустя они узнали, что Пабло Рамирес находится в тюрьме недалеко от Севильи.

Сразу после ареста Пабло вместе с сотнями других заключенных заперли в здании кинотеатра, расположенного в соседнем городке. Многие места заключения, появившиеся в ту пору, были импровизированными. Националисты арестовывали людей многими тысячами, и обычные тюрьмы переполнились. Арены для боя быков, театры, школы, церкви – все их превратили в узилища для невинных, и республиканцы не могли не заметить иронии в том, что места, предназначенные для приятного времяпрепровождения, развлечений, учебы и даже молитв, стали теперь площадками для пыток и убийств.

В кинотеатре, где оказался Пабло, напуганный и сбитый с толку, круглые сутки было темно, а люди спали в фойе, в проходах или, неуклюже ссутулившись, на неудобных деревянных сиденьях. Там он провел несколько дней, перед тем как группу арестованных перевели в тюрьму в двухстах километрах к северу. Никто не удосужился сообщить им ее название.

Помещение было рассчитано на три сотни заключенных; сейчас в нем содержалось две тысячи человек. По ночам они лежали тесными рядами, так плотно, что и повернуться было нельзя, прямо на голом бетонном полу. Ад, только холодный. Стоило кому-то закашляться, просыпалась вся камера. Скученность их содержания значила, что, если хотя бы один из них подхватит туберкулез, зараза распространится по всей тюрьме со скоростью лесного пожара.

За то время Пабло несколько раз переводили в разные тюрьмы, но распорядок везде был один и тот же. День начинался еще до восхода солнца, сигналом тому служили зловещее бряцание ключей и громыхание, с которым отодвигались, выпуская заключенных из их клеток, металлические засовы. За этим следовал завтрак из каши-размазни, принудительное посещение церковной службы, распевание фашистских патриотических песен и долгие часы беспросветной скуки и невыносимого нахождения в ледяной и кишащей вшами камере. Ужин почти не отличался от завтрака, только в овсяную жижу им бросали еще и горсть чечевицы. Тогда-то в их животах начинал ворочаться страх.

Поев, некоторые принимались бормотать молитвы, взывая к Богу, в которого едва ли верили. На висках выступал пот, бешено колотились сердца, отбивая неровный ритм. Приближалось время, когда начальник тюрьмы уныло и монотонно зачитывал расстрельные списки. Заключенные обязаны были его слушать, содрогаясь от ужаса, когда звучала фамилия, начинавшаяся так же, как их собственная. К ночи приговоренных заберут, а уже на рассвете расстреляют. Казалось, списки составлялись совершенно произвольно, и попадание в один из них могло быть делом случая, словно надзиратели в ожидании ужина сидели и убивали время, устраивая жеребьевку.

Большинство испытывали смешанные чувства тошноты и облегчения, когда понимали, что проживут еще день. Всегда был кто-то один, а может, двое, кто, услышав свое имя, терял самообладание, и его неудержимое бессильное горе отрезвляло уже успокоившихся остальных. Завтра на его месте легко мог оказаться любой из них.

Время от времени Конча навещала Пабло. Она выезжала рано утром, а возвращалась в полночь, снедаемая тревогой за мужа, жившего в жутких условиях, и страхом за Эмилио, который столкнулся с таким же ужасом. Сеньора Рамирес до сих пор не повидалась со своим сыном.

За исключением этих поездок, каждую минуту своего времени теперь Конча проводила в кафе. Видя, как мать не выдерживает напряжения, Мерседес предложила свою помощь и поняла, что труд – один из способов отвлечься от мыслей о том, сколь многих любимых ею людей нет рядом.

Их уведомили, что Эмилио перевели в тюрьму рядом с Уэльвой. Туда добраться было еще труднее, чем до Кадиса, но в следующем месяце Конча наконец смогла приехать на свидание с сыном. Она упаковала корзину с едой и припасами и испытывала теперь смешанные чувства: была там и радость, что увидит сына, и страх – в каком состоянии он может оказаться?

Когда Конча приехала в тюрьму, офицер бросил на нее полный пренебрежения взгляд.

– Паек Рамиресу не понадобится, – ледяным тоном сказал он.

Ей вручили свидетельство о смерти. В нем говорилось, что Эмилио скончался от туберкулеза. Она так долго цеплялась за последнюю соломинку надежды, а теперь осталась только с неопровержимым подтверждением кончины.

Свою обратную поездку мать не помнила. Так и не приходя в себя от потрясения, все действия она выполняла машинально, но благодаря этому и смогла продержаться долгие часы в дороге, пока добиралась к себе в Гранаду.

Игнасио бывал дома все реже. То, что происходило с семьей, вроде бы должно было беспокоить, но на деле больше всего Игнасио интересовало собственное благополучие, поэтому, когда мать вернулась, дома, как обычно, были только Антонио и Мерседес. По ее бледной коже и бескровным губам дети все поняли без слов. Они уложили ее в кровать и тихонько просидели рядом всю ночь. На следующий день она молча показала им свидетельство о смерти. Оно лишь подтвердило то, что они и так уже знали.

Когда мать уезжала на свидание к отцу, Мерседес управлялась с кафе в одиночку, но в остальные дни, когда у нее появлялось время, она бегала в Сакромонте. Танцы были единственным, что имело в ее теперешней жизни хоть какой-то смысл. Она шла на риск, учитывая новые постановления, накладывающие на поведение жителей Гранады определенные ограничения. Женщин обязали одеваться скромно: прикрывать руки и носить высокие воротники, более того, запретили диверсионную музыку, равно как и танцы. Жесткие рамки, установленные новым режимом, вызывали у Мерседес еще большее желание танцевать. Это искусство было проявлением свободы, и она ни за что от него не откажется.

Мария Родригес обладала безграничным терпением и неисчерпаемым знанием последовательностей шагов, которые и показывала Мерседес. Она первой оценила, насколько сложнее стала манера исполнения девушки. Отсутствие Хавьера рядом, смерть Эмилио и атмосфера горя, царящая у нее дома, значили, что ей не было нужды задействовать воображение для того, чтобы выразить в своих движениях надрыв и чувство потери. Они и так были ее реальностью, такой же, как и пол под ногами.

В Антонио, задумчивом и отстраненном, не осталось и следа от улыбчивого старшего брата, каким Мерседес его помнила. Теперь он исполнял роль главы семьи и всегда переживал, как бы с Мерседес чего не случилось, особенно когда она поздно возвращалась из Сакромонте. Сейчас их город стал местом, где танцы не приветствовались.

Тишину комнаты, погруженной за прикрытыми ставнями в ночной полумрак, нарушил щелчок осторожно закрываемой двери. Мало того что Мерседес преступно опоздала, она совершила еще одно прегрешение – попыталась пробраться домой незаметно.

– Мерседес! Где, во имя всего святого, тебя носило? – раздался громкий шепот.

Из сумрака в переднюю шагнул Антонио, и Мерседес застыла перед ним, склонив голову и спрятав за спину руки.

– Почему так поздно? Зачем ты так с нами?

Он замялся, растерявшись от смешения чувств – совершенного отчаяния и безусловной любви к сестре.

– Ну и что у тебя там? Как будто я сам не догадаюсь.

Она вытянула вперед руки. На распрямленных ладошках неуверенно покоилась пара поношенных черных туфель, кожа их была мягкой, словно человеческой, а подошвы – протертыми чуть не насквозь.

Он с нежностью обхватил ее запястья и, удерживая их в своих руках, взмолился:

– Ну пожалуйста, в последний раз тебя прошу…

– Прости, Антонио, – тихо ответила она, встретившись наконец с ним взглядом. – Я не в силах остановиться. Ничего не могу с собой поделать.

– Это опасно, керида миа, опасно.

Глава 19

Антонио и Игнасио определенно находились сейчас по разные стороны баррикад. Франсиско Перес, близкий друг Антонио, заронил в того подозрение, что Игнасио мог быть причастен к аресту его отца и брата, Луиса и Хулио. Тогда это обвинение показалось Антонио возмутительным, но он так и не смог окончательно выбросить его из головы. Тесные связи Игнасио с правыми, которые держали сейчас в своих руках власть в Гранаде, уж точно не оставляли ни у кого сомнений в том, что он принадлежал к лагерю сторонников Франко. Будучи местной знаменитостью, Игнасио стал визитной карточкой всех тех, кто с особым рвением вершил в городе несправедливость и насилие.

Антонио понимал, что ему следует проявлять крайнюю осторожность. Несмотря на их с Игнасио кровное родство, он ясно сознавал, что брат легко сможет использовать его взгляды и дружбу с ярыми социалистами ему во вред.

Хотя Гранада находилась в руках националистов, в городе оставалось немало тех, кто тайно поддерживал законное республиканское правительство; многие с готовностью сопротивлялись навязанной им тирании, а это значило, что ужасы войны сеяли не только франкисты. Расхожим явлением стали убийства тех, кого подозревали в содействии войскам Франко, и на их телах часто обнаруживались следы пыток.

В некоторых случаях все начиналось с уличной потасовки, с обзывательств, тычков и пинков. В считаные мгновения обычная драка могла перерасти в настоящий бой между молодыми людьми, которые зачастую вместе выросли и вместе гоняли мяч. В том же лабиринте узких улочек с такими ласкающими слух названиями, как Силенсио, Эскуэлас или Дукеса, служившем когда-то площадкой для нескончаемых детских игр в прятки, разворачивались теперь жуткие погони. Дверные ниши, где можно было в ходе игры на секунду укрыться в те счастливые времена, могли превратиться сейчас в настоящее убежище, спасти жизнь или даровать смерть.

Поздним вечером в конце января 1937 года Игнасио с тремя своими друзьями выпивал в баре возле новой арены для боя быков. В том квартале нередко собирались сторонники нового режима, а сам бар был частым местом встреч любителей корриды, так что, если сюда заглядывал кто-то из сочувствующих республиканцам, беды, скорее всего, было не миновать. В углу расположилась группка мужчин, незнакомых большинству завсегдатаев, и в воздухе запахло грозой. Пусть на них не глазели, никто в баре не выпускал из внимания четверку этих слегка неряшливо одетых парней, а бармен обслуживал их подчеркнуто вежливо, не желая вступать с ними в разговор.

Около полуночи незнакомая компания поднялась и направилась к выходу. Проходя мимо, один из них с силой толкнул в плечо сидящего Игнасио. При любых других обстоятельствах это действие можно было бы принять за дружеский жест, но не в ту пору и не в том баре. Это был Энрике Гарсиа. Они с Игнасио ходили в одну школу, но даже тогда близкой дружбы не водили.

– Как жизнь, Игнасио? – спросил Энрике. – Как поживает лучший убийца быков во всей Гранаде?

В последней фразе сквозила издевка, и Игнасио быстро распознал завуалированный выпад в свою сторону. Намек Гарсии на то, что он причастен к происходившим в городе казням, привел его в ярость. Для Игнасио существовало различие между тем, чтобы быть, в его собственном представлении, негласным осведомителем и настоящим убийцей. Свою жажду крови он приберегал для арены.

Игнасио знал, что лучше смолчать. Если Гарсиа пришел сюда, чтобы затеять драку, не стоит давать ему удобного повода.

Гарсиа возвышался над Игнасио. В таком положении у него было явное преимущество, все равно как у конного пикадора. Игнасио редко чувствовал себя настолько уязвимым, он ненавидел то, как близко к нему стоял недоброжелатель, и то, с каким угрожающим видом тот нависал над ним, словно готовясь вонзить ему в бок пику. Если Игнасио не хотел давать волю своему горячему нраву, лучше бы ему убраться оттуда. Да поскорее.

– Ладно, – сказал он спокойно, оглядывая круг своих приятелей. – Пожалуй, мне пора.

По компании пробежал шепоток. Им уходить еще было довольно рано, но они видели, что Игнасио и вправду было пора. Приятели без слов понимали, что, если выйдут с ним на улицу, это может быть воспринято как угроза. Вне всякого сомнения, Игнасио желательно было бы ускользнуть незаметно. В этом случае существовала вероятность того, что ситуация может просто сойти на нет.

Несколько секунд спустя он уже оказался на улице. Несмотря на не очень уж поздний час, вокруг не было ни души. Сунув руки в карманы, он неспешной походкой зашагал по Сан-Херонимо в направлении собора. Ночь была влажной, в тусклом свете газовых фонарей блестели булыжники мостовой. Он не собирался торопиться. Ему показалось, что он услышал чьи-то шаги, обернулся, но, никого не увидев, продолжил свой путь, упрямо решив не ускорять шаг. Почти дойдя до конца улицы, он резко свернул направо, в сторону одной из самых многолюдных городских улиц.

Там, на углу, он почувствовал, как его шею пронзает острая боль. Кто бы ни нанес этот удар, он поджидал Игнасио в глубоком дверном проеме, зная, что его жертва пойдет домой именно этой дорогой. От боли и внезапности нападения парень чуть было не полетел в сточную канаву. Он согнулся от боли, глаза заволокло туманом, желудок сжался, и к горлу подступила тошнота. Второй удар пришелся между лопаток. С беспредельным страхом – больше всего он боялся, что пострадает его прекрасное лицо, – он поднял голову и увидел, как к нему приближаются еще трое мужчин. Они появились с улицы Санта-Паула, параллельной Сан-Херонимо, и он сообразил, что угодил в тщательно подготовленную ловушку.

Ему теперь оставалось только одно – попытаться убежать. Выброс адреналина придал ему сил, и Игнасио пустился бегом. Его натренированность для выступлений на арене оказалась как нельзя кстати. Он бежал, не разбирая дороги, поворачивал налево, направо, путаясь в этих хорошо знакомых с детства улочках. Туман перед глазами еще не рассеялся, но он не отрывал взгляда от земли, смотря себе под ноги, чтобы не споткнуться. Несмотря на прохладную ночь, тело его взмокло.

Он, скрючившись, присел на корточки в дверном проеме, пытаясь отдышаться. Увидел, что рубашку пропитал не пот, а кровь. Много-много алой крови. У него имелся нож с костяной ручкой, который он всегда носил с собой, и, хотя у Игнасио еще не подвернулось случая им воспользоваться, он запустил руку в карман куртки, чтобы удостовериться, что оружие на месте. Его единственной мыслью было добраться до дома, но едва он попытался подняться, как ноги ему изменили.

Игнасио понимал, что был сейчас зверем, на которого открыли охоту, и у него мало шансов уйти целым и невредимым от своих преследователей с лезвиями наверняка куда более острыми, чем у него. Может, ему удастся схорониться здесь, пока они не свернут погоню?

В редком приливе великодушия распорядитель корриды мог дать быку небольшую передышку, если считал, что тот проявил незаурядную отвагу. Игнасио молился, чтобы эти рохос решили, будто ему удалось от них оторваться, и оставили его в покое. Вероятно, в нем говорила такая же вера в лучший исход, какую испытывает бык во время схватки с матадором: вдруг в самый последний момент у него появится шанс на спасение?

Когда тем вечером Игнасио зашел в бар, он не имел представления о том, что ждет его дальше, точно бык, выбегающий на арену. Сейчас-то он понимал: эти левые все спланировали заранее и думали, что знают, каким будет итог, все равно как продавцы билетов на корриде. За весь этот вечер он пережил все существующие этапы боя с быком и теперь, скрючившись в этом темном дверном проеме и напрягшись всем телом, ждал решающего и неминуемого удара. Перед ним пронеслись «моменты истины» из боев с теми быками, которых он заставил упасть перед ним на колени, и Игнасио осознал тогда неизбежность собственного конца. Никогда не существовало и тени сомнения в финале этого ритуала. Его загнали в ловушку, как быка на арену, и все, начиная с толчка Гарсии и заканчивая ранением, следовало установленному в корриде распорядку.

Возможно, это были последние связные мысли Игнасио перед тем, как он начал проваливаться в небытие, а тело его – оседать. Сейчас случайный прохожий легко мог бы принять его за спящего попрошайку. Мутным взглядом он увидел, как к нему приближаются двое. В расплывающейся картинке его быстро меркнувшего мира их головы в свете фонарей казались увенчанными нимбами. Наверное, это ангелы пришли к нему на помощь.

На улице под названием Пас[60] Гарсиа схватил его за куртку и быстро нанес ножом последний удар. В этом уже не было надобности. Мертвого нельзя убить дважды.

Ухватив Игнасио за ноги, они вытащили его на середину дороги, так чтобы тело обнаружили чуть свет; такое убийство было важным, оно представляло ценность для пропаганды и как частный акт возмездия. Из ниши в стене соседней церкви на тело Игнасио взирал какой-то святой. Широкий кровавый след тянулся от дверного проема, где он прятался. Ручеек крови отыскал себе путь между булыжниками и теперь змейкой струился по мостовой. К утру все следы смоет дождь.

В церкви из аккуратных проколов на боку скульптурного изображения Христа каплями сочилась нарисованная кровь, рядом на улице через уродливую резаную рану на шее быстро утекала жизнь реального человека.

Когда начало светать, в «Эль Баррил» принесли дурные вести. Заслышав тяжелые удары в дверь, Конча тут же с ужасом вспомнила арест Эмилио. Она уже почти шесть месяцев, с той самой ночи, не спала толком, а если у нее и получалось заснуть, просыпалась от малейшего шума: стука ставни на соседней улице, шороха постели, в которой ворочался один из оставшихся у нее детей, скрипа лестницы, приглушенного кашля.

На опознание отправили Антонио. Не то чтобы у кого-то были сомнения. Хотя тело Игнасио было изуродовано колотыми ранами, его лицо осталось безупречно прекрасным.

Облаченного в свой лучший трахе де лусес Игнасио забрали из морга и на повозке, запряженной лошадью, повезли к кладбищу на холме, откуда открывался вид на весь город. Во главе похоронного кортежа шел Антонио. Его сестра изо всех своих скудных сил поддерживала их безутешную мать, прижимая к себе ее ссохшуюся фигурку.

Конче Рамирес каждый шаг давался с трудом, словно она сама тянула на себе гроб сына. По приближении к кладбищенским воротам ее вдруг с оглушительной силой накрыло осознание неоспоримой реальности: двое ее сыновей мертвы. До этой минуты она цеплялась за зыбкую надежду, что все происходит с ней не по-настоящему. Не здесь ей следовало находиться. За ними молча следовали друзья, склонив головы, глядя на грязные туфли, шагающие по мокрой дороге.

На эти похороны явилось внушительное количество народа. Помимо родных, пришли все преданные поклонники корриды, жившие на расстоянии до сотни миль от Гранады и из еще более удаленных мест. Может, карьера Игнасио оказалась недолгой, но она была яркой, и за короткое время у его таланта появилось много почитателей. Значительную их часть составляли женщины; некоторые были просто безымянными воздыхательницами из толпы, но не меньше было и тех, кого он любил, может, несколько дней, может, всего одну ночь. Его любовница Эльвира тоже была там, вместе со своим мужем Педро Дельгадо, который пришел, чтобы отдать дань уважения одному из самых искусных молодых тореро Андалусии. Он старался не обращать внимания на слезы, которые обильными ручейками катились по щекам жены, но потом заметил, что если бы она не плакала, то была бы тогда единственной из всего сонма присутствующих там женщин, у кого были сухие глаза.

Место погребения обозначал камень. «Tu familia no te olvida»[61]. Хоронили одного, но их скорби с лихвой хватило бы на двоих. Рамиресы лили горючие слезы. Конча оплакивала потерю не одного, а сразу двух своих прекрасных сыновей и в равной степени тяжко скорбела о них обоих. И Игнасио, и Эмилио испытывали границы родительского терпения, но это все виделось сейчас таким незначительным.

Горечь от потери Эмилио в этот холодный январский день была столь же жгучей, как и в ту ночь, когда его забрали из дома. Казалось, трауру Кончи не будет конца: тело сына ей так и не выдали. Сегодня она прощалась с двумя сыновьями – средним и младшим.

Хотя потеря братьев потрясла Антонио с Мерседес, главным образом их подкосила глубина горя матери. Целыми днями она не ела, не разговаривала, не спала. Складывалось впечатление, что ничто не сможет вывести ее из этого ступора. Они долгое время не могли до нее достучаться.

Потеря родных, находившихся по разные стороны этого конфликта, стала для семейства Рамирес двойным ударом судьбы, и они чувствовали себя совершенно растерянными. Последующие недели они пребывали в состоянии оцепенелого неверия, оставаясь слепыми к тому, что подобное творится теперь по всей стране. Сейчас то, что их семья была не единственной, где переживали такой же непредвиденный кошмар, едва ли служило им утешением.

Глава 20

Морозный январь сменился слякотным февралем, затянувшим небо над городом серым покрывалом. Солнечные лучи с трудом пробивались сквозь тучи, хребет Сьерра-Невада растворился в дымке. Казалось, Гранада потеряла всякую связь с внешним миром.

Со временем острая боль утраты в семействе Рамирес поутихла, и ежедневные труды и старания выжить в охваченной гражданской войной стране понемногу отвлекали их от переживаний. В кафе начали появляться первые следы запустения. Все попытки Кончи содержать заведение в чистоте и порядке, как ни прискорбно, оказывались недостаточными. Даже если бы она и могла управиться со всем одна, ее изводила тревога за мужа, ноющая боль от потери Игнасио и Эмилио продолжала подтачивать силы сеньоры Рамирес.

Перебои с продуктами случались все чаще, и раздобыть продовольствие для семьи и кафе превратилось в проблему, которую приходилось решать ежедневно. «Эль Баррил» достанется в наследство ее детям, и его сохранение стало теперь ее единственной заботой. Конча старалась не сердиться на пузатых владельцев роскошных домов на Пасео-дель-Салон, у которых еды всегда имелось в избытке, тогда как для многих это было время очередей и недоедания.

За последние несколько месяцев Мерседес подрастеряла свой эгоизм и теперь помогала матери безо всяких напоминаний. И все же ее переполняло ощущение тщетности всех этих усилий. Подносить посетителям кофе или маленькие стопки жгучего коньяка казалось иногда занятием совершенно бессмысленным, и временами она не могла не признаться в этом своей матери.

– Я согласна с тобой, Мерче, – сказала Конча. – Но это позволяет людям хоть ненадолго вернуться к подобию нормальной жизни. Может, этого пока и достаточно.

Общение урывками в заполненном кафе было единственной ниточкой, связывающей их с прежними, мирными временами, которые скоро окрестят «былыми деньками». Мерседес жизнь виделась в сером цвете. Голые деревья на улицах и площадях напоминали скелеты. Город одного за другим лишался всех, кого она любила. И от Хавьера до сих пор ничего не было слышно.

Однажды утром Конча смотрела, как дочь подметает пол в кафе, медленно и методично сгоняя крошки, пепел и клочки бумажных салфеток к центру зала. Наблюдала, как, работая, она вырисовывает идеальные невидимые дуги на полу и как выписывает бедрами круги. Рукава ее вязаной кофты были подвернуты, обнажая напряженные мышцы сильных рук, сжимавших метлу. Конча не сомневалась в том, что в своем воображении Мерседес находилась сейчас далеко отсюда. И танцевала. И слышала музыку Хавьера.

Мерседес с самого детства жила в мире грез, и теперь только фантазии делали ее жизнь сносной. Иногда она задавалась вопросом: неужто так и будет продолжаться до самой смерти? Определенно, только так и можно пережить эти окаянные времена. Ощутив на себе взгляд матери, Мерседес подняла голову.

– Чего ты на меня так пристально смотришь? – хмуро справилась она. – Что, подметаю плохо?

– Конечно хорошо, – ответила мать, чувствуя явное раздражение дочери. – Просто прекрасно. Ты ведь знаешь, я очень признательна тебе за помощь.

– А я вот это все ненавижу. Ненавижу каждую секунду каждой минуты каждого часа каждого дня! – сердито воскликнула она, отшвыривая прочь метлу, которая со стуком полетела через весь зал.

Она дернула на себя один из деревянных стульев от ближайшего стола, мать даже отпрянула на мгновение, подумав, что дочь сейчас и стул вслед за метлой отправит.

Вместо этого обессилившая Мерседес тяжело опустилась на деревянное сиденье. Положила локти на стол и обхватила руками голову. Хотя последние несколько месяцев Мерседес стойко переживала постигшие ее потери, способность держать все в себе внезапно ей изменила.

На долю молодой женщины выпало немало горя. Двое любимых братьев на том свете, отец в тюрьме, Хавьер, мужчина, пробудивший в ее душе такую любовь, какую она себе раньше и не представляла, неизвестно где. Даже Конча не могла ожидать от дочери, что та не будет думать о том, чего лишилась. Пришло время оплакать потери. А поблагодарить судьбу за милость и порадоваться тому, что есть, можно и потом.

В дверях появился один из постоянных посетителей, однако тут же удалился: увидел, что время для своей ежедневной порции кафе кон лече выбрал неподходящее.

Конча придвинула стул поближе к дочери и обняла ее одной рукой.

– Бедная Мерче, – прошептала она. – Моя бедная, бедная Мерче.

Мерседес едва ли слышала мать поверх своего надрывного плача.

Пусть Конча была не виновата в свалившихся на них событиях, она все-таки испытывала глубокое чувство вины за то, как разворачивается жизнь дочери. Казалось, Мерседес грубо лишили самого смысла ее существования, и мать сочувствовала унынию и тоске девушки. Хотя жители Гранады сохраняли по возможности привычный ход жизни, напряжение оставило свою печать на их лицах. Горожан неустанно преследовал страх перед жандармами, солдатами-националистами и даже перед болтливыми языками соседей. Накаленная обстановка в городе сказывалась на каждом.

Материнский инстинкт подсказывал Конче посадить дочь под замок и оградить ее от всего, что находится за пределами этого темного, отделанного деревянными панелями зала. Теперь, после того как ее мужа и сына схватили прямо в этих стенах, дом больше не казался им таким уж надежным пристанищем, каким они его когда-то уверенно считали. Обе женщины знали, что тепло и безопасность, которые он им вроде бы предлагал, были не больше чем иллюзией. Именно поэтому Конча услышала, как произносит слова, идущие вразрез с самой ее материнской природой:

– Ты должна его отыскать.

Мерседес подняла на мать глаза, в которых плескались удивление и признательность.

– Хавьера, – решительно подтвердила Конча, как будто могли быть какие-то сомнения относительно того, кого она имела в виду. – Ты должна попробовать отыскать его. У меня есть подозрения, что он тебя дожидается.

Мерседес мигом собралась. Несколько минут, и она уже была готова к выходу. Ее страстное желание снова увидеть Хавьера пересилило все колебания относительно того, разумно ли пускаться в путь в одиночку. Наверху, в своей комнате, схватила пальто и шарф. Сунула фотографию своего токаора в сумку и в последний момент заметила танцевальные туфли, едва выглядывающие из-под кровати. «Куда я без них?» – подумала она, нагибаясь за ними. После того как она найдет Хавьера, они ей, вернее всего, понадобятся.

Когда Мерседес спустилась, Конча заканчивала убирать в баре.

– Послушай, знаю, твой отец не одобрил бы того, что я тебя отпускаю… да я и не уверена, что правильно поступаю…

– Только не передумай, пожалуйста, – взмолилась Мерседес. – Я скоро вернусь. Просто… пожелай мне удачи.

Конча сглотнула комок в горле. Не надо было показывать Мерседес своих переживаний. Она порывисто обняла ее, дала немного денег, большой кусок хлеба и сыра, завернутого в вощеную бумагу. Конча знала, что дочь сегодня еще не ела. Ни одна из них не могла заставить себя попрощаться первой.

Когда колокола на соседней церкви Санта-Ана отбивали двенадцать, Мерседес выскочила из кафе.

Конча продолжила заниматься своими делами. Пусть думают, что все идет как обычно.

Сеньора Рамирес была настолько поглощена ежедневными заботами, стараясь удерживать кафе на плаву, что перестала замечать, когда приходит и уходит Антонио. На нее столько всего свалилось; ее первенец казался одним из немногих, о ком ей можно было не волноваться. Школа снова работала, и Конча полагала, что он задерживается допоздна там, готовится к занятиям. На самом деле все свое свободное время ее сын проводил с Сальвадором и Франсиско, с которыми тесно дружил с самого детства.

Для Эль Мудо окружавшая его тишина никогда не подразумевала одиночества. Выразительные глаза и правильные черты лица этого юноши привлекали к нему людей. Девушки, оказавшиеся в его объятиях, никогда не оставались разочарованными его ласками, а глухота и немота только добавляли ему чуткости к уже заложенному природой нежному и внимательному отношению к женским потребностям. Особое обожание дам он заслужил тем, что, когда те покидали его спальню, в их ушах не отдавались эхом признания в любви, а в душах не теплилось тщетных надежд после жаркой ночи. Двое друзей пребывали в благоговейном восхищении от его успехов среди слабого пола.

Часто случалось, что объектом любопытства становилась вся троица сразу. Посторонние завороженно наблюдали за их порой бурной жестикуляцией. Большей частью думая, что ни слышать, ни говорить не могут все трое, они находили ребят занятными, вроде актеров пантомимы, и проникались интересом к безмолвному миру, в котором они обитали. Для местных же вид Антонио, Франсиско и Сальвадора, сотрясающихся в углу кафе в приступе беззвучного смеха, стал обычной приметой будничной жизни. Когда юношей было только двое, они всегда играли в шахматы.

Чаще всего друзья встречались в том же кафе, где еще совсем мальчишками вместе ели мороженое и где выросли с верой в схожие идеалы. Общие социалистические убеждения связали их еще сильнее. Они свято хранили скрепленную кровью клятву преданности, которую дали друг другу, когда им было по восемь лет, а для всех троих социализм был единственным возможным путем к справедливому обществу. Они знали некоторых живущих в городе радикалов, адвокатов левого толка и кое-каких политиков и взяли за привычку захаживать в бары, где те часто бывали. Друзья старались держаться поближе к любой компании, в которой обсуждалась политика.

В тот вечер они снова перетирали свои старые темы, в сотый раз обсуждая, что происходит в Гранаде, где до сих пор продолжались выборочные аресты сторонников Республики. Вдруг Сальвадор жестом показал друзьям – мол, стоит поостеречься двух мужчин в углу бара. Будучи глухим, он мог считывать больше других по самому незначительному изменению в выражении лица, отчего некоторые подозревали его в сверхъестественной способности к чтению чужих мыслей. В действительности он делал то, что было под силу любому: подмечал малейшие нюансы мимики и научился улавливать даже намек на беспокойство. И никогда не ошибался.

– Будьте осторожны, – жестикулировал он. – Не все здесь разделяют наши взгляды.

Обыкновенно они могли общаться так, словно рядом не было посторонних, но временами Сальвадор ощущал направленный на них пристальный неприязненный взгляд, как, например, сейчас. Если уж на то пошло, он был не единственным сордомудо[62] в Гранаде, языком жестов могли владеть и другие.

– Пошли, – сказал Антонио.

Им придется продолжить строительство планов где-нибудь в другом месте. Все трое встали и, подсунув под пепельницу несколько песет за пиво, вышли.

Уже через несколько минут они вернулись в квартиру Сальвадора. Даже самый решительно настроенный любитель подслушивать, прижав ухо к тяжелой двери, вряд ли разобрал бы что-то, кроме случайного шороха. На данный момент Сальвадор жил один. Его мать и бабушка, когда случился путч, гостили у тетки на ферме, кортихо, и так до сих пор и не вернулись. Отец Сальвадора умер, когда тому было одиннадцать.

Хозяин убрал со стола всякие чашки и тарелки, и друзья расселись по местам. Сальвадор поставил на газовую плиту кастрюльку с водой и отыскал маленький мешочек с кофе. Франсиско уже приспособил одну из грязных тарелок под пепельницу, и дым кольцами вился к потолку, цепляясь за желтеющие стены.

Они собрались за столом, чтобы вместе обсудить свои планы, но испытывали сейчас чувство неловкости, и не только из-за соседа, сухолицего счетовода, который через приоткрытую дверь испытующе поглядел на них, когда они проходили мимо его квартиры, – в них тлело недовольство друг другом. Пора было поговорить начистоту.

Как и все, кто находился в оппозиции к Франко, трое друзей смирились с тем, что никаких ма– ло-мальски действенных средств, чтобы оказать сопротивление военному перевороту в Гранаде, у них и в помине не имелось. Националистические войска здесь, в вотчине консерваторов, встретили практически с распростертыми объятиями, и сейчас уже поздно было что-то предпринимать по этому поводу – показать себя врагом нового режима было равносильно самоубийству.

Хотя Гранада целиком и полностью находилась в руках франкистов, это вовсе не означало, что противники альсамьенто – восстания – сидели сложа руки. Франсиско уж точно не бездействовал. Теперь он знал, что обвинения против его отца и брата сводились лишь к их владению профсоюзными билетами, и не терял времени, стараясь отомстить за их смерть. Как – значения не имело. Все, чего он жаждал, так это вдохнуть кисловатый аромат пролитой националистской крови. Хотя саму Гранаду фашисты держали железной хваткой, их власть на прилегающих сельских территориях все еще была неустойчивой. Франсиско стал участником кампании по Сопротивлению и подрывной работе. В некоторых местах с жандармскими гарнизонами, предавшими Республику, справились легко, и как только эту помеху устранили, появилось множество молодых людей, таких как Франсиско, переполненных гневом и готовых излить его на поддерживающих Франко землевладельцев и священников.

Батраки и тред-юнионисты принялись тогда коллективизировать некоторые крупные усадьбы и взламывать склады землевладельцев. Голодающие крестьяне ждали снаружи, отчаянно нуждаясь хоть в какой-то пище для своих семей. Породистых быков, которые паслись на лучших пастбищах, забивали и съедали. Многие впервые за долгие годы полакомились мясом.

Франсиско пускал кровь не только быкам. Расправы чинились и над людьми. Священники, землевладельцы и их семьи получали, как считали многие сторонники Республики, по заслугам.

Антонио, цеплявшийся за идеалы законности и справедливости, противился участию в таких беспорядочных и рассогласованных действиях.

– От них больше вреда, чем пользы, – без обиняков заявил он. В нем боролись отвращение и восхищение поступками, на которые оказался способен его друг. – Ты понимаешь, что значат для фашистов ваши эти убийства священников и сожжения монахинь, а?

– Да. Понимаю, – ответил Франсиско. – Я прекрасно понимаю, что они для них значат. А именно то, что мы настроены серьезно. Что собираемся выгнать их взашей из страны, а не стоять и молча смотреть, как они вытирают о нас ноги.

– Да фашистам плевать на этих стариков-священников и горстку монахинь. А знаешь, на что им не плевать? – спросил Антонио.

На мгновение Антонио перешел на обычную речь. Иногда ему было тяжело выражать свои мысли языком жестов. Сальвадор приложил палец к губам, призывая друга сбавить тон. Вполне вероятно, существовала опасность, что под дверью подслушивают.

– На что? – воскликнул Франсиско, не в силах сдержаться и говорить шепотом.

– Им нужна поддержка извне, и они используют ваши действия в своей пропаганде. Ты что, дурак и сам этого не видишь? За каждого мертвого священника они, наверное, получают с дюжину иностранных солдат. Вы этого добиваетесь?

Эмоции отдавались звоном в ушах и в голосе. Он осознавал, что говорит как школьный учитель, назидательно, даже немного снисходительно, и все же, как и во время урока, ни на йоту не сомневался в собственной правоте. Теперь ему надо было убедить в ней своего друга. Он с пониманием относился к страстному желанию Франсиско проливать кровь и действовать решительно, но хотел, чтобы тот использовал весь свой пыл с умом, не во вред себе. Антонио считал, что правильным было бы приберечь силы для стремительного наступления на врага единым фронтом. Только так они могли бы рассчитывать на победу.

Франсиско сидел молча, а Антонио продолжал свои речи, не обращая внимания на призывы Сальвадора оставить друга в покое, но все-таки переходя снова на язык жестов.

– Ну и как, ты думаешь, это воспринимается в Италии? Что говорит папа римский, когда ему докладывают, что здесь творится со священниками? Неудивительно, что Муссолини высылает войска в помощь Франко! Ваши действия только уменьшают наши шансы на победу в этой войне, а не увеличивают! Вряд ли они могут снискать симпатии к Республике.

Франсиско, в свою очередь, ни о чем не жалел. Даже если его друг Антонио прав и за всем этим последует расплата, он сохранял рассудок только благодаря секундным сбросам напряжения, которые ощущал, когда нажимал на курок. Удовлетворение от вида того, как после его меткого выстрела жертва сгибается пополам и медленно оседает на землю, он получал безмерное. Ему нужно было испытать десяток таких мгновений, чтобы почувствовать, что отец с братом наконец отомщены.

Несмотря на все увещевания своего давнишнего друга, сам Антонио отчасти презирал себя за бездействие. Его семья разваливалась, братьев убили, отец сидел в тюрьме, а что он? Пусть он не одобрял методы Франсиско, но втайне ему завидовал: друг обагрил-таки руки кровью врагов.

Сальвадор поддержал Антонио.

– А еще и эти расправы над заключенными, – посетовал он на языке жестов. – Навряд ли они пошли на пользу нашему делу, а?

С этим пришлось согласиться даже Франсиско. Казни заключенных-националистов в Мадриде были сущим зверством, и он признавал, что гордиться там нечем. Главным образом доводы Антонио подкреплял тот факт, что эти казни использовались националистами в качестве доказательств варварства левых и дорого обошлись республиканцам, лишившимся поддержки, в которой они так отчаянно нуждались.

Какие бы разногласия между друзьями ни существовали, всех троих сейчас объединяло одно: их готовность вырваться из тюрьмы, в которую превратилась Гранада, и не просто участвовать в разрозненных актах насилия, а присоединиться к более скоординированной борьбе.

– Не важно, есть у нас о чем поспорить или нет, мы же не можем попусту здесь ошиваться, согласны? – настаивал Франсиско. – В Гранаде время уже упущено, но это еще не вся Испания. Поглядите на Барселону!

– Знаю. Ты прав. И Валенсия, и Бильбао, и Куэнка… И все остальные. Они сопротивляются. Мы не можем сидеть сложа руки.

Несмотря ни на что, на республиканских территориях, захваченных фашистами, поднималась волна оптимизма: люди верили, что восстание можно подавить. Сопротивление, с которым столкнулись войска Франко, было только цветочками. Дайте время, и народ организуется.

Сальвадор, внимательно ко всему прислушиваясь и выражая жестами свое согласие, сейчас показал слово, которое еще не прозвучало: «Мадрид».

Антонио не включил его в свой список. Туда они просто обязаны были отправиться. Отвоевать столицу – сердце Испании – надо было любой ценой.

В четырех сотнях километров к северу от квартиры Сальвадора, где они сидели сейчас в полумраке, петля осады душила Мадрид, и если где и нужно было оказать сопротивление фашистам, так это в столице Испании. Прошлой осенью была организована Народная армия, которая объединила в вооруженные силы под единым командованием армейские части, оставшиеся преданными Республике, и добровольческие отряды народной милиции. Всем троим не терпелось ринуться в бой и стать частью общей борьбы. Если они не отправятся туда в самое ближайшее время, то может быть слишком поздно.

Уже несколько месяцев, уменьшив громкость настолько, что ему приходилось прижимать ухо к колонке, Антонио слушал радио в квартире Сальвадора, чтобы знать о положении дел в Мадриде. Войска Франко бомбили столицу с ноября, но на помощь осажденным прибыли русские танки, и Мадрид выстоял. Город продолжал оказывать более ожесточенное сопротивление, чем ожидали фашисты, но сейчас появились слухи, что близится еще одно большое сражение.

Может, Антонио и его друзья стояли и смотрели, как Франко наложил руку на их собственный город, но все они понимали, насколько важно было не допустить, чтобы Мадрид постигла та же судьба. Подошло их время, и желание уехать стало теперь неодолимым. Франко нужно было остановить. Они слышали, что в Испанию со всей Европы – Англии, Франции и даже Германии – съезжаются молодые люди, чтобы помочь их делу. Мысль о том, что за них эту войну ведут чужеземцы, подталкивала их к решительным действиям.

Предшествующие несколько дней Антонио размышлял только о том, что влияние Франко в Испании усиливается, а его войска, кажется, безостановочно распространяются по региону все дальше и дальше. То, что они встречали упорное сопротивление на севере страны, давало сторонникам Республики хоть какую-то надежду. Если они с друзьями не вступят в борьбу против фашизма, то могут всю жизнь потом сожалеть о своем бездействии.

– Надо ехать, – сказал Антонио. – Пришло время.

Преисполнившись решимости, он отправился домой готовиться к отъезду.

Глава 21

Когда Антонио пришел к матери сообщить, что уезжает, Мерседес пробыла в пути уже несколько часов. Покинув Гранаду, она свернула на горную дорогу, предпочтя ее главной, шедшей в южном направлении, решив, что так ей встретится меньше людей. Хотя стоял февраль и на окружавших ее горных вершинах еще толстым слоем лежал снег, она скинула свое толстое шерстяное пальто. Она прошла в тот день пять часов, но, за исключением кончиков пальцев, замерзших без перчаток, ей было скорее жарко, чем холодно.

Короткое расстояние от Вентаса и Альгамы она преодолела на телеге – ее подвез случайный фермер. Он как раз продал на рынке две дюжины цыплят, и у него в телеге освободилось место. От фермера разило скотом, и Мерседес изо всех сил старалась не показать, насколько ей отвратителен этот запах и шелудивый пес, что сидел между ними. Было в поездке рядом с этим стариком с обветренным лицом и загрубевшими от холода, исцарапанными, израненными руками что-то привычно умиротворяющее.

Мерседес обыкновенно проводила несколько недель лета за городом, и от поездок к тете с дядей, живущим в сьерре, у нее осталось много счастливых детских воспоминаний. С горными пейзажами той поры, когда деревья покрыты листвой, а луга усыпаны кокетливо покачивающимися дикими цветами, она была знакома неплохо, но зимой все здесь выглядело холодным и голым. Поля серовато-коричневого оттенка ждали посева яровых, дороги были каменистыми и разъезженными. Копыта мула постоянно скользили по битому сланцу, отчего его и без того неспешный шаг замедлялся еще больше. Слабые лучи послеполуденного солнца нисколько не грели.

Мерседес знала, что доверять нельзя никому, и в разговор почти не вступала, односложно отвечая на вопросы старика. Едет она из Гранады, направляется в гости к своей тетке, в деревушку в окрестностях Малаги. Вот и все, чем она поделилась.

Он, понятное дело, не доверял ей точно так же и про себя почти ничего не рассказывал.

Один раз их остановил жандармский патруль.

– Цель поездки? – требовательно спросили у них.

Мерседес затаила дыхание. Она готовила себя к таким расспросам, но вот оказалась перед жандармом – и во рту у нее пересохло.

– Мы с дочкой возвращаемся на нашу ферму в Периане. Ездили в Вентас на рынок, – весело ответил фермер. – Сегодня хорошую цену за цыплят выручили.

Сомневаться в его ответе повода не было: пустая клетка, запашок куриного помета, девушка. Махнули ему рукой – мол, проезжай.

– Грасиас, – тихо поблагодарила попутчика Мерседес, когда они отъехали подальше от патруля.

Она посмотрела вниз, на рисунок ухабов на полотне тряской дороги, как он исчезал под большими деревянными колесами. Повторила себе, что ей нельзя доверять этому человеку и что лучше придерживаться своей выдуманной истории, даже если сейчас он казался другом и понял, что ей понадобилось заступничество.

Они ехали еще около часа, потом старику надо было свернуть к себе на ферму. Она у него находилась высоко в холмах: он ткнул пальцем куда-то в сторону лесистого участка, видневшегося на горизонте.

– Хочешь – можешь у нас переночевать. Поспишь в теплой постели, а моя жена сообразит чего-нибудь на ужин.

Она так вымоталась, что у нее на мгновение возникло искушение согласиться. Но что крылось за этим приглашением? Пусть он был добр к ней, но она понятия не имела, что он за человек и женат ли вообще. Девушка вдруг осознала всю уязвимость своего положения. Она должна продолжать свой путь в Малагу.

– Спасибо. Но мне нужно поторопиться.

– Ну хоть это, вот, возьми, – сказал он, протягивая руку за сиденье. – Я-то через час или около того буду женкину стряпню лопать. Мне это ни к чему.

Мерседес уже стояла на дороге у телеги, и ей пришлось протянуть руку вверх, чтобы забрать небольшой джутовый мешок. Она с удовлетворением нащупала внутри маленькую буханку и поняла, что завтра будет благодарна за такой подарок. Припасы, которые девушка рассовала по карманам, подходили к концу, и она была признательна за их пополнение.

Фермер на ее отказ явно не обиделся, но она знала, что лучше бы с ним не откровенничать. Прошли те дни, когда можно было быть полностью уверенным в знакомых тебе людях, что уж говорить о незнакомцах. Они пожелали друг другу всего наилучшего, и пару мгновений спустя он скрылся из виду.

Она снова осталась одна. Фермер сказал, что она где-то в пяти километрах от главной дороги, которая приведет ее в Малагу, поэтому Мерседес решила продолжать идти, пока не достигнет ее, и передохнуть уже там. Если не ставить перед собой цели вроде этих, она никогда не доберется до места.

Когда девушка добрела до скрещения дорог, было около шести и уже стемнело. Живот начало сводить от голода. Она присела на обочине, привалившись к большому камню, и запустила руку в холщовый мешочек. Кроме буханки, в нем обнаружился еще кусок лепешки и апельсин.

Мерседес оторвала горбушку от уже подсохшего и крошащегося хлеба и стала медленно жевать ее, запивая большими глотками воды. Полностью занятая утолением голода, она на какое-то время перестала замечать все вокруг.

Не зная точно, далеко ли до ближайшей деревни и сможет ли она купить там что-нибудь из еды, девушка решила приберечь лепешку и апельсин про запас. Укрывшись за камнем от ветра, она закрыла глаза. На внутренней стороне век, как на темном экране, возник образ Хавьера. Он сидит, приткнувшись на краешек низкого стула, спина согнута над гитарой, взгляд из-под густой темной челки направлен вверх, на нее. В своем воображении она ощущала тепло его дыхания и представляла, будто он рядом – всего в нескольких ярдах – и ждет, пока она начнет танцевать. Ее так и манило искушение погрузиться в этот сон. Невзирая на то что девушка знала: надо идти дальше, с каждым часом шансов отыскать мужчину, которого она любила без меры, становилось все меньше, – Мерседес опустилась на землю и заснула.

Когда Антонио вернулся в «Эль Баррил», за стойкой все еще горела одинокая тусклая лампочка. Только он потянулся к выключателю, как раздавшийся за спиной голос заставил его вздрогнуть.

– Антонио.

В глубине кафе, почти растворяясь в чернильной тени, угадывалась знакомая фигура. За столом в полном одиночестве сидела его мать. Проникавшего с улицы света газового фонаря было достаточно, чтобы он пересек зал, не натыкаясь по пути на столы и стулья. Он увидел, как Конча сидит здесь одна-одинешенька, и сердце в его груди заколотилось от страха и жалости при мысли о том, что он должен был ей сказать. Сможет ли он обрушить на нее такой удар?

– Мама! Что ты делаешь здесь так поздно?

Теперь, подойдя поближе, он увидел стоящий перед ней на столе большой бокал. Это было совсем на нее не похоже. После закрытия в баре всегда прибирался отец, и Антонио знал, что перед сном Пабло всегда пропускал бокальчик и обычно выкуривал пару-тройку сигарет. Но только не мать. Она всегда так выматывалась к ночи, что ее хватало только запереть на засов дверь. Даже оставшиеся на столах бокалы не трогала, знала, что Мерседес утром первым делом их уберет.

Конча молчала.

– Мама, почему ты еще не легла?

Наверняка у матери найдется какое-нибудь безобидное объяснение, почему она вдруг отошла от своего привычного распорядка, но он все-таки испугался. Все в этом городе ходили по лезвию бритвы.

– Мам?

Хотя ее было не видно толком, он рассмотрел сейчас, что Конча обхватила себя руками и тихонько раскачивается из стороны в сторону. Как будто ребенка укачивает.

И вот Антонио, опустившись перед ней на корточки и положив руки ей на плечи, осторожно потряхивает ее. Глаза матери закрыты.

– Ну что? Что случилось? – настойчиво допытывался он.

Конча попыталась было ответить, но из-за коньяка и слез речь ее выходила невразумительной. От усилий объясниться она только еще сильней разрыдалась. Мысли ее путались от горя. Антонио тесно прижал мать к себе, и в крепких объятиях сына Конча начала успокаиваться, а ее судорожные рыдания – утихать. Наконец он отпустил ее. Женщина потянула к лицу край своего фартука в цветочек и шумно высморкалась.

– Я сказала ей: ступай, – запинаясь, выдавила она.

– О чем ты говоришь? Кому сказала?

– Мерседес. Я сказала ей: ступай и отыщи Хавьера. Она никогда не узнает счастья, если сейчас не найдет его.

– То есть ты отправила ее в Малагу? – с ноткой недоверия в голосе уточнил Антонио.

– Но если у нее получится разыскать Хавьера, они смогут вместе куда-нибудь уехать. Нельзя ей было больше оставаться здесь и вот так чахнуть. Я смотрела на нее изо дня в день и видела, как горе делает ее слишком взрослой. Эта война – кошмар для нас всех, но хоть у Мерседес есть шанс быть счастливой.

В темноте Конча не увидела, что от лица сына отлила кровь.

– Но Малагу же бомбят, – сухим от волнения ртом произнес он. – Я вот только узнал.

Конча как будто не слышала сына.

Он держал ее руку в своих ладонях. Бранить ее сейчас было бессмысленно, хотя он знал, что отец колебаться бы не стал.

– Здесь мы вынуждены жить бок о бок с врагом, – продолжила она. – Она хотя бы получит возможность убраться от них подальше.

Антонио не мог не согласиться с матерью. Он и сам думал похоже, если не точно так же. Антонио знал, что мать права, говоря о чувстве бессилия, царившем в Гранаде. Хотя первые дни после переворота оказались отмечены немалым кровопролитием и разгромом, город захватили относительно легко, и многие жители жалели, что не были готовы оказать сопротивление. Другие города и городишки оборонялись куда более отчаянно.

– Так когда она ушла?

– Собрала кое-что из вещей сегодня утром. Ушла еще до обеда.

– А если ей начнут задавать вопросы, что она ответит?

– Скажет, что идет к тете в Малагу…

– Ну, не так уж и соврет, правда?

– …и что тетя заболела, поэтому она хочет забрать ее в Гранаду, чтобы ухаживать за ней здесь.

– По-моему, звучит довольно правдоподобно, – отметил Антонио, стараясь приободрить мать – мол, она верно поступила, отправив сестру на поиски счастья, – хоть и понимал, насколько рискованной была вся эта затея.

Являясь в данное время главой семьи, он чувствовал, что должен выказать больше беспокойства, а то и гнев по поводу безответственного поведения своей сестры. Они некоторое время посидели в молчании, потом Антонио прошел к бару и щедро плеснул себе в бокал бренди. Закинул голову и выпил одним глотком. Бокал опустился на стойку со стуком, который выдернул мать из задумчивости.

– Она ведь вернется, если не сможет его найти? Она пообещала?

Глаза матери расширились от удивления.

– Разумеется, вернется!

Вот бы ему ее оптимизм, но сейчас было неподходящее время сеять в ней сомнения.

Он оберегающим жестом обнял мать и сглотнул комок в горле. Делиться своими планами сейчас тоже было некстати, но долго о них он молчать не мог. Уезжать надо под покровом темноты, и сегодняшняя ночь с ее затянутым тучами небом и только нарождающимся месяцем подходила друзьям как нельзя лучше.

Ранним утром следующего дня, разбуженная холодным рассветом, Мерседес зашагала вперед по главной дороге. Она казалась открытой и незащищенной, зато отсюда до Малаги она шла по прямой.

Где-то после полудня далеко впереди, на горизонте, она заметила облачко пыли. Оно двигалось словно маленький медленный смерч. По дороге уже несколько часов никто не проезжал, и все, что ей попадалось на глаза, – это редкие голые деревья вдоль обочины.

Расстояние между ней и облаком понемногу уменьшалось, и Мерседес смогла разглядеть в нем людские фигуры. Их сопровождали ослики, некоторые из которых тянули телеги. Двигалась вся эта процессия мучительно медленно, не быстрее самой громоздкой платформы в шествии на Страстной неделе.

Тем не менее они неумолимо приближались, и Мерседес начала задумываться, как бы ей с ними разминуться. Эта людская волна превратилась в преграду между ней и целью ее путешествия. Почти через час, когда расстояние между ними сократилось до нескольких сотен метров и стало понятно, что шествуют они в сверхъестественной, пугающей тишине, Мерседес задалась вопросом: «Почему?» Почему все эти люди оказались на дороге холодным февральским днем? И почему они так тихо себя ведут?

Стало ясно, что это был целый караван – вереница людей и телег. И он был окружен ореолом таинственности, словно процессия, свернувшая не туда на ферии, или группа пилигримов, шедших с драгоценной иконой по пути паломничества из одного города в другой. И даже когда они подошли совсем близко, Мерседес никак не могла уяснить себе, что же она видела. Казалось, будто целая деревня, до последней семьи, снялась с места, вся разом, и тащила на себе все свои пожитки: стулья, матрасы, кастрюли, чемоданы, игрушки. Вся эта увесистая и объемная поклажа почти скрывала под собой груженных ею мулов.

Оказавшись лицом к лицу с идущими во главе колонны людьми, она мгновенно ощутила, насколько ужасающим было их безмолвие. Все до одного как воды в рот набрали. Смотрели прямо сквозь нее, словно ее и не существовало вовсе. Все равно что сомнамбулы. Она посторонилась, уступая им дорогу. Они шли мимо нее один за одним: старые, молодые, хромые, раненые, дети, беременные женщины, смотря перед собой или уставившись себе под ноги. Единственным, что их объединяло, кроме застывшего на лицах страха, было исходящее от этих людей ощущение покорной обреченности. Глаза зияли пустотой, словно из них выжгли все эмоции.

Какое-то время Мерседес наблюдала за их шествием. Было странно, что ее совершенно не замечают, и ей не пришло в голову остановить кого-нибудь и спросить, куда они направляются. Потом она обратила внимание на женщину, присевшую на корточки у обочины, чтобы немного передохнуть. Рядом с ней сидел ребенок, бездумно чертивший палочкой круги в дорожной пыли. Мерседес ухватилась за представившуюся возможность.

– Прошу прощения… вы не подскажете, куда все идут? – мягко спросила она.

– Идут? Куда идут?

Голос женщины, хотя и совсем слабый, прозвучал недоверчиво: неужели кому-то взбрело в голову спрашивать об этом?

Тогда Мерседес зашла с другой стороны:

– Откуда вы все идете?

Женщина ответила без промедления:

– Из Малаги… Малаги… Малаги.

С каждым повтором голос ее звучал все тише и тише, пока не сошел под конец на шепот.

– Из Малаги, – повторила Мерседес. В животе у нее заныло. Она опустилась рядом с женщиной на колени. – А что случилось в Малаге? Почему вы все оттуда ушли?

Теперь их лица оказались на одном уровне, и женщина впервые взглянула на Мерседес. Мимо продолжала тянуться молчаливая толпа. Никто даже не посмотрел в сторону двух женщин с чумазым ребенком.

– Ты не знаешь?

– Нет, я иду из Гранады. Держу путь в Малагу. Что там происходит?

Мерседес силилась унять свою тревогу и нетерпение.

– Ужас. Просто ужас.

У женщины перехватило голос, словно она даже вспоминать об этом боялась.

Мерседес разрывалась между желанием узнать правду и страхом того же. Ее первая мысль была о Хавьере. Он все еще остается в Малаге? Или он в этой огромной толпе, уходит все дальше из своего города? Ей нужно было узнать больше, и, посидев в молчании еще несколько минут, она решилась на следующий вопрос. Эта женщина могла стать для нее единственным источником сведений, поскольку никто другой, похоже, останавливаться не собирался.

– Расскажите. Что случилось?

– У тебя есть какая-нибудь еда?

Мерседес вдруг сообразила, что женщину занимало только одно. Ее не интересовали ни события последних дней, ни неизвестность впереди. Все ее мысли занимало сводящее желудок болью чувство голода и бесконечное хныканье ее маленького сына, отчаянно хотевшего есть.

– Еда? Есть. Когда вы в последний раз ели?

Мерседес уже полезла в свой мешок за лепешкой и апельсином.

– Хави!

Мальчонка мазнул по ним взглядом и уже через секунду оказался рядом, цапая лепешку из рук матери.

– Прекрати! – одернула она его. – Не все сразу! Не хватай!

– Ничего страшного, – спокойно проговорила Мерседес. – Мне не хочется есть.

– А мне хочется, – слабым голосом призналась женщина. – Я такая голодная. Хави, будь добр, оставь и мне немного.

Ее просьба запоздала. Отчаянно голодный ребенок сунул в рот все до последней крошечки, и теперь щеки его раздулись так, что чуть не лопались, – ответить он ничего не мог.

– Ему тяжело понять, почему мы уже несколько недель голодаем, – со слезами сказала мать. – Ему ведь всего три годика.

Жадность мальчишки раздосадовала Мерседес. Сжав апельсин в руке, она протянула его женщине.

– Вот, – сказала она. – Возьмите.

Женщина неспешно очистила фрукт. Каждую дольку она предлагала сначала сыну, потом Мерседес и, только когда они отказывались, клала ее себе в рот. Ей хватало внутренней дисциплины жевать каждый кусочек медленно, вдумчиво, наслаждаясь каждой каплей сока, тонкой струйкой стекавшего в ее пересохшее горло.

Больше никто не остановился. Толпа все так и шла мимо. Женщина заметно приободрилась.

– Теперь, думаю, нам пора двигаться дальше, – сказала она, ни к кому вроде бы не обращаясь.

Мерседес замялась:

– Боюсь, нам не по пути.

– В какую же сторону ты идешь? Не в Малагу же!

Мерседес передернула плечами:

– Таков был мой план.

– Что ж, если я расскажу, что там произошло, ты, скорее всего, передумаешь.

Они стояли лицом к лицу на обочине дороги.

– Так расскажите, – сказала Мерседес, пытаясь не показать свое собственное смятение.

– У Малаги не было ни единого шанса, – начала свой рассказ женщина, приблизив свое лицо к лицу Мерседес. – Все бомбили порт, но это было не самое страшное. Самое страшное случилось, когда они вошли в город: их были тысячи. Наверное, тысяч двадцать, так они сказали.

– Кто? Кто вошел?

– Арабы, итальянцы, фашисты, а с ними столько грузовиков и оружия, сколько у нас во всей Малаге-то и не было. По городу били отовсюду – с моря, с воздуха, с земли… А что мы? Беззащитны, как котята. Никто даже об окопах не озаботился! Они насиловали женщин, отрубали им груди, они убивали даже наших детей!

Ужас пережитого был так силен, что почти не поддавался описанию. Прибывшие легионеры ото всех прочих войск Франко отличались особой жестокостью, они презирали саму смерть. Большинство из них потеряли всякий человеческий облик, воюя в Африке.

– Людей схватывали тысячами, – продолжала она. – Казнили невинных, таких как мой муж, тела так и бросали непогребенными. Глумились над останками. Выбора не было. Надо было выбираться.

Женщина говорила вполголоса, выстреливая фразы быстрыми очередями. Ни к чему было посвящать в свои воспоминания проходящих мимо людей. Они это все и сами пережили, как и ее сын, которому не стоило напоминать об ужасах последних дней.

Список зверств этим не ограничивался, и как только женщина начала свой рассказ, она, казалось, решилась выложить Мерседес все до конца. Она говорила отрешенно, безучастно излагая факты, оглушенная пережитым кошмаром.

Многие легионеры, еще до начала службы скрывавшиеся от правосудия или бывшие закоренелыми преступниками, окончательно превратились в нелюдей, пестуя в себе необходимую для поля боя свирепость, и обращались со своими жертвами как звери. «Вива ла муэрте!» – выкрикивали они. «Да здравствует смерть!» Даже тех, кто сражался с ними на одной стороне, они наполняли страхом и отвращением.

– Город объят пламенем. Полыхнуть может где угодно, кроме домов фашистов, конечно. Люди потеряли все, что имели. Многие из этих женщин овдовели. Посмотри на них! Посмотри на нас! У нас нет ничего, кроме одежды на себе – и шанса на спасение.

Мерседес оглядела эту жалкую, тянущуюся мимо нее толпу. С обочины, где они сидела, просматривалась только бесконечная череда переступающих ног. Она и не смотрела на лица, только на ряды ботинок, таких заношенных и разбитых, как будто в них прошагали не меньше тысячи миль. Разваливающаяся кожа старых подошв служила слабой защитой для сбитых до волдырей ног. Из ошметок, бывших когда-то тонкими туфлями на веревочной подошве, выглядывали голые пальцы. Мерседес показалось, будто одна из женщин была обута в алые туфли, но, присмотревшись получше, девушка поняла, что они попросту окрасились в цвет крови, пропитавшей парусину.

Мерседес смотрела, не отводя глаз. Словно зачарованная. Икры стариков багрово вздувались варикозными венами, ноги молодых были чудовищно обезображены отеками и волдырями, сквозь туго перетягивающие культи повязки сочилась кровь. Десятки людей ковыляли с трудом, опираясь на палки или костыли.

Во рту у нее пересохло. Если она останется с этими людьми, то ей, вероятно, удастся избежать опасности. Девушка снова задумалась – вдруг Хавьер все-таки где-то здесь, в этой огромной движущейся массе народа? – и убедила себя, что сможет отыскать любимого, если поспрашивает вокруг и покажет каждому, кого встретит по пути, его фотографию. А если она пойдет дальше в Малагу, то, похоже, ее вполне могут убить. Решение было принято. Глубоко вздохнув, Мерседес повернула на восток.

Начала опускаться ночь, но наступление темноты не остановило людей. Они боялись, что фашисты не успокоятся, выгнав их из города, и даже теперь будут их неотступно преследовать.

Лунный свет выхватывал из темноты уходящую вперед дорогу. До Альмерии, куда они направлялись, было сто пятьдесят километров, и даже самым молодым и здоровым предстояло прошагать еще много дней, прежде чем они увидят город хотя бы издалека.

Мерседес шла с уже знакомой женщиной, которая, похоже, была рада компании.

– Меня зовут Мануэла, – наконец представилась она. – А моего сыночка – Хави.

Уменьшительной формы того же имени, что носил ее возлюбленный, было достаточно, чтобы расположить ее к мальчонке. Перекусив, он перестал капризничать, и мать ненадолго посадила его к себе на плечи. Сила женщины поразила Мерседес, которая видела, что одежда мешком висит на ее изможденном теле, а скулы обозначились так резко, что едва не прорывали тусклую кожу. Спустя некоторое время, заметив, что Мануэла совсем выдохлась, Мерседес посадила мальчонку к себе на плечи. Мать стащила с Хави стертые ботиночки, и мягкие ножки ребенка подпрыгивали теперь на груди девушки при каждом ее шаге. Вспомнив, как это делал с ней отец, она придерживала ребенка, чтобы он не свалился. Касаясь его теплых маленьких ступней, она испытывала чувство громадного умиротворения. Она была счастлива, когда поняла, что он уронил ей на макушку свою голову. Мальчонка заснул.

Конча за тот день тоже выбилась из сил, и ей уже отчаянно хотелось прилечь. Прошедшие сутки совершенно вымотали ее. Последние посетители только что ушли домой, и она ненадолго подперла дверь, чтобы та не захлопнулась и густое облако дыма, висевшее в зале, смогло выветриться. Температура к ночи резко упала, и ее дыхание вырывалось изо рта клубами белого пара, пока она протирала быстрыми круговыми движениями столик за столиком.

Поскольку дверь оставалась открытой, она не заметила прихода сына, и ему пришлось кашлянуть, чтобы не испугать мать.

– Антонио! Ты рано… – Она осеклась, заметив серьезное выражение его лица.

Он сразу перешел к делу:

– Послушай, мам, мне надо уехать. Надеюсь, что ненадолго.

Все крутившиеся в голове разъяснения – мол, это ради отца – так и остались невысказанными.

– Раз надо – значит надо, – согласилась Конча, обезоруживая сына немедленным и взвешенным ответом. – Я рада, что ты мне сказал. Мне всегда думалось, – с тебя станется просто исчезнуть в ночи.

Антонио на миг потерял дар речи. Сила материнского характера поразила и воодушевила его.

– Я бы никогда так не поступил. Как бы ты узнала, что со мной случилось?

– Но так ведь все и поступают, разве нет? – ответила Конча. – Чтобы, когда к родителям приходят жандармы и начинают задавать вопросы, они могли с невинным видом сказать: «Уехал? Разве? А я и знать не знаю куда…»

Конча, как и другие сторонники Республики, чувствовала, что наступил переломный момент противостояния и что Франко необходимо остановить.

Антонио изумился, с каким пониманием мать отнеслась к его известию, но может, все дело в том, что рассудок ее притупился страхом потерять еще одного сына. Могла ли она провести грань между отъездом и смертью, или они просто сливались для нее в единую бездну утраты?

– Я не хочу слышать от тебя никаких подробностей, – взмолилась она. – Не хочу ничего знать – тогда из меня не смогут ничего выбить. Нельзя, чтобы меня заставили предать собственного ребенка.

– Да я все равно не знаю, где мы в конечном счете окажемся.

– Мы?

– Со мной еще едут Франсиско и Сальвадор.

– Это хорошо. Наша сила – в количестве.

Оба задумались о двусмысленности сказанного Кончей. Они знали, что людей-то республиканцам хватало, а вот оружия – нет. В то время как войска Франко получали от Германии и Италии значительные поставки вооружения, защитникам Республики недоставало боеприпасов, а не добровольцев.

Повисло секундное молчание.

– Когда отправляетесь?

– Сегодня ночью, – чуть не шепотом ответил он.

Конча слабо охнула и часто задышала: ей не хотелось превращать отъезд сына в трагедию.

– Собрать тебе поесть?

Об этом любая мать думает в первую очередь.

Через полчаса его уже не было. Воздух в баре стал теперь чистым, свежим, и Конча захлопнула наконец дверь. Она поежилась от холода и страха. Хоть Антонио и умолчал об этом, его мать неплохо представляла, куда он направляется. Но она скорее пойдет на то, чтобы ей медленно вырвали все ногти, прежде чем признается в этом.

Глава 22

Тонкий серп полумесяца своим скупым светом едва выхватывал из темноты троих друзей, покидавших город, позволяя им не привлекать к себе внимания бдительных жандармов. Для того чтобы выбраться из города незамеченными, требовалась глухая ночь и некоторая доля удачи. С собой у них была только еда – ровно столько, чтобы ее хватило до вечера следующего дня, – и никаких памятных мелочей, которые могли бы заставить хоть кого-нибудь усомниться в том, что они не батраки в поисках работы. На случай обыска друзья озаботились тем, чтобы к их истории нельзя было подкопаться, ведь их могла выдать даже сущая безделица – сувенир, к примеру, или фотография. Запасная одежда наверняка бы вызвала подозрения и могла послужить достаточным основанием для ареста.

Добрую часть ночи они шли не останавливаясь, желая к рассвету оказаться как можно дальше от Гранады; везде, где была такая возможность, друзья сворачивали на узкие безлюдные дороги, где вероятность натолкнуться на националистические войска сводилась к минимуму.

Ближе к утру их подвез грузовик с ополченцами; сидящие в нем люди были полны воодушевления и уверенности в грядущей победе над Франко. По пути эта потрепанная компания развлекалась тем, что распевала республиканские песни и приветствовала прохожих поднятой рукой со сжатым кулаком. Спустя несколько часов к Антонио, Франсиско и Сальвадору стали относится как к братьям, а те наконец явственно почувствовали, что вот теперь Гранада точно остается далеко за спиной.

Как и сбежавшая троица, ополченцы планировали присоединиться к защитникам Мадрида. Они слышали, что сейчас бои ведутся к юго-востоку от столицы, на реке Харама.

– Там наше место, – проворчал Франсиско, – в самой гуще событий, а не здесь, в этом грузовике.

– Скоро там будем, – пробормотал Антонио, пытаясь вытянуть ноги.

Они тряслись в тесноте, пересекая километр за километром открытый пустынный ландшафт. Местами почти ничего не напоминало о том, что в стране идет война, тем паче гражданская. Открытые пространства сьерры казались нетронутыми. Кое-где фермеры, совершенно не замечая свирепствующей вокруг политической бури, уже посадили яровые, но попадались поля, чьи владельцы решили не утруждаться, и они так и лежали голыми, невозделанными, не рождающими ничего, кроме голода, который рано или поздно все равно придется пожинать.

Сальвадор, зажатый между Антонио и Франсиско, читал по губам разговоры вокруг, но сам участия в них не принимал. Его молчание как будто осталось незамеченным. Некоторые из сидевших в грузовике ополченцев были полумертвыми от усталости. Они возвращались из близлежащих к Севилье городков, где были заняты в многомесячной кампании по Сопротивлению, массированной, но бесплодной, и даже не заметили его присутствия, не говоря уже о том, что он чем-то отличается от остальных. На это Антонио с Франсиско и рассчитывали; если бы кто-то заподозрил, что Сальвадор глухонемой, его бы не допустили к военным действиям, а они знали, как много это для него значило.

Большинство остальных ополченцев – двадцать один человек – были охвачены ощутимым воодушевлением при мысли, что теперь в их жизни имеется цель. Они направлялись в Мадрид, чтобы прорвать его блокаду, и преждевременно распевали победные песни.

Каждую ночь они на несколько часов выбирались из грузовика, с онемевшими без движения руками и ногами, с болью во всем теле от неудобного сидения и постоянной тряски на бесконечной неровной дороге. После того как бутылка прошла по кругу и стихли песни, можно было на несколько часов забыться беспокойным сном прямо на голой каменистой земле, положив под голову сложенные, как для молитвы, руки. Они не могли позволить себе роскоши использовать вместо подушки свернутую куртку – каждый натягивал на себя все, что мог, если не хотел околеть ночью.

Франсиско во сне беспрестанно кашлял, но это никого не тревожило. В половине пятого Антонио, скрутив сигарету, лежал в темноте, наблюдая, как завитки дыма растворяются во влажном воздухе. Спящих разбудило звяканье жестяных кружек да слабый, едва ощутимый аромат, напоминающий кофейный. Шеи их затекли, под ложечкой сосало от голода; не отдохнув ни душой, ни телом, ополченцы разминали члены. Кто-то вставал и направлялся в ближайшие кусты справить нужду. Самое паршивое время: блеклый рассвет, колючий морозец, который продержится до полудня, и понимание того, что впереди их ждет еще один голодный и утомительный день. Лишь позже, когда их тела согрелись в тесноте грузовика, они воспряли духом и снова затянули свои песни.

Антонио с друзьями уже продвинулись далеко на север, когда для Мерседес начался второй день ее пешего похода в колонне с беженцами из Малаги. Хотя люди шли в основной своей массе молча, время от времени раздавался истошный крик матери, ищущей ребенка. В такой большой толпе потеряться было нетрудно, и несколько детей брели как неприкаянные, их лица блестели от соплей, слез и испуга. Детские мучения всегда брали Мерседес за живое, и она еще крепче хватала Хави за руку. Лишние страдания были никому не нужны, потому прикладывались все усилия, чтобы соединить тех, кто разлучился.

Хотя по большей части люди продолжали идти и ночью, усталость и голод все-таки вынуждали некоторых хотя бы часок отдохнуть. Вдоль обочины по всей дороге тянулись маленькие холмики: сбившись потеснее и накрывшись одеялом для тепла и защиты, семьи при помощи матрасов, которые тащили еще из дому, сооружали для себя что-то вроде шатров, эдаких домиков в миниатюре.

Ночной холод составлял противоположность нежданным полуденным проблескам палящего солнца. Ощущение тепла никогда не задерживалось, но дети хотя бы недолго могли побегать с голыми руками, словно оказавшись на летнем пикнике.

В авангарде процессии шли в основном женщины, дети и старики; к ним и прибилась Мерседес. Они первыми покинули Малагу в отчаянной попытке скрыться от захватчиков родного города. Ближе к концу процессии плелись выжившие мужчины и обессилевшие, потерпевшие поражение ополченцы, которые оставались в городе, чтобы дать последний отпор. Даже если бы они шли день и ночь, переход до Альмерии занял бы дней пять, а у старых, больных и раненых и того больше.

В самом начале исхода в колонне были еще и немногочисленные легковые машины с грузовиками, но теперь почти все они оказались брошенными вдоль дороги. Там же валялся раскиданный кое-как скарб. Пожитки, которые наспех вытаскивали из кухонных шкафов, чтобы захватить с собой в новую жизнь, теперь усеивали обочины. Обнаруживались там и другие, довольно неожиданные вещи: швейная машинка; богато украшенная, но битая обеденная тарелка; большие фамильные часы, теперь брошенные и никуда не годные, так же как и надежды, с которыми их выносили из домов.

Первую половину пути в колонне были еще и ослы, тяжело груженные постельным бельем, ведрами и даже мебелью, но большинство из них рано или поздно не выдерживали веса своей ноши, и тела мертвых животных в сточных канавах стали обычным зрелищем. Поначалу редкие мухи слетались только к их глазам, но стоило на трупах появиться первым следам разложения, как насекомые начинали вокруг них кружить целым роем.

Хотя в основном люди двигались в тишине, которую нарушали лишь звуки их собственных шагов и тихое бряцание скарба, время от времени Мерседес рассказывала Хави историю. Большую часть дня она несла его на плечах, и они оба посасывали найденный в полях сахарный тростник. Еда закончилась, и теперь это был единственный доступный им способ пополнить силы; когда же усталость окончательно брала над ними верх, они могли прикорнуть ненадолго на обочине.

Как-то раз Мерседес заметила раскрытый посреди дороги сундук, из которого вывалилось все содержимое. Несколько носильных вещей унесло ветром к соседним кустам, где они и застряли в колючках: ослепительно-белое платье для первого причастия, вышитая детская сорочка, свадебная мантилья. Распяленные по кусту наряды, словно рекламные афиши, дразнили всех, кто их видел, напоминанием о временах, когда эти вещи в последний раз надевались, о мирной жизни, в которой было место и свадьбам, и крестинам. Всех, кто проходил мимо, посещала одна и та же мысль: какой давно забытой роскошью кажутся теперь все эти обрядовые церемонии!

Порой они проходили через небольшой городок или деревеньку, брошенную жителями. Уходя, те ничего после себя не оставляли. Несколько человек обшаривали пустые дома – искали не ценности, а что-нибудь действительно полезное вроде мешка риса, который позволил бы им продержаться лишние несколько дней.

Хотя Мерседес и Мануэла изредка переговаривались, беседы в стопятидесятитысячной колонне в основном были редкостью. Слышался только скрип туфель, ступающих по сыпкой дороге, да редкое хныканье детей, некоторые из которых появились на свет совсем недавно, где-то на обочине.

Когда женщины, миновав уже почти половину пути, подходили к Мотрилю, они услышали низкий раскатистый звук. Время было ближе к вечеру. Мерседес решила, что это натужно ревут грузовики, но Мануэла мгновенно узнала знакомый гул и, остановившись, посмотрела вверх. Низко над их головами пролетали самолеты националистов – грузные, шумные и неуклюжие.

Люди удивленно провожали их глазами. Никто не произносил ни звука. Потом началась бомбардировка.

За все те месяцы, что шла война, Мерседес ни разу не испытывала еще такого безграничного ужаса, какой охватил ее сейчас. Во рту металлический привкус страха, и на мгновение тяжелые удары собственного сердца заглушили тревожные выкрики вокруг нее. Чутье подсказывало девушке, что нужно бежать, бежать изо всех сил и как можно дальше, вот только спрятаться было негде: поблизости не наблюдалось ни подвалов, ни мостов, ни станций метро. Ни-че-го. Как бы то ни было, следовало позаботиться о Хави и его матери. Она стояла как вкопанная, зажимая уши руками, чтобы отгородиться от оглушительного рева проносящихся прямо над головой самолетов.

Мерседес схватила Мануэлу, которая прижала к себе Хави. Так они и стояли, замерев в объятиях друг друга и закрыв глаза на мир и ужасающую сцену, которая вокруг них разворачивалась. Мерседес через одежду ощущала, как остро выпирают кости Мануэлы. Казалось, она вот-вот сломается. Защититься им было нечем, а Мануэла, как и большинство жителей Малаги, совсем недавно переживших ужасы бомбежки и пулеметных обстрелов в родном городе, на мгновение беспомощно застыла перед новой атакой фашистских агрессоров.

– Давайте сойдем с дороги, – прокричала Мерседес. – Это наша единственная надежда.

Горькая ирония заключалась в том, что единственным местом, где можно было спрятаться вдоль этого бесприветного участка дороги, были воронки, которые оставили разорвавшиеся ранее в полях бомбы. Многие, цепенея от ужаса, в них и забились. По крайней мере, бомбардировщики уже позаботились о каком-никаком убежище для своих запуганных жертв.

Скоро все вокруг было усеяно похожими на сломанные куклы телами.

К ужасу и ошеломлению всех, кто был в тот день на дороге, впереди их ждало еще более страшное нападение. Когда бомбардировщики выполнили свою задачу, пришел черед второй смертоносной волны: в небе показались истребители. Чтобы посеять еще больше страха, они атаковали с бреющего полета, обстреливая сначала дороги, а потом и самих людей. Вокруг полыхали ослепительные вспышки: пули двумя линиями пылающего пунктира прорезали кричащую толпу. Пилоты особо не напрягались; они бы легко смогли изрикошетить свои цели даже с закрытыми глазами.

Матери лепетали, точно младенцы, видя, что их кровиночки падают как подкошенные. У некоторых было четверо или пятеро детей, и их никак нельзя было защитить. Так или иначе, одной прицельной очередью можно было уложить несколько человек.

Один раз двухместный самолет пролетел настолько низко, что Мерседес смогла разглядеть и пилота, и сидящего за ним стрелка. Люди бросились врассыпную в надежде убежать от пуль, но это был бесполезный труд: стрелок легко разворачивал пулемет так, чтобы площадь поражения была максимальной. Кося путников пулеметными очередями, пилот довольно улыбался, отчего на его щеках появлялись ямочки.

Потом все стихло. Проходили минуты, а самолеты все не возвращались.

– Кажется, все, – проговорила Мерседес, стараясь обнадежить Мануэлу. – Надо идти. Неизвестно, когда они могут вернуться.

Воздух наполнился стонами раненых и тех, кто лишился близких. Многим теперь предстоял нелегкий выбор – то ли попытаться похоронить своих мертвых, то ли продолжить путь к предлагающей убежище Альмерии. Земля была твердой, и рытье могил давалось непросто, но кое-кто все же пытался. Остальные просто накрывали тело последним одеялом и шли дальше, забирая с собой вину и скорбь. Если погибала мать, то ее детей тут же забирали к себе другие семьи и уводили вперед, подальше от жуткого для них зрелища.

Последние двое суток Мерседес только и делала, что думала о Хавьере. Не было ни секунды, чтобы на уме у нее был кто-то, кроме любимого. И лишь когда вокруг нее загрохотали бомбы, она очнулась от этого своего забытья. В тот миг мысли о Хавьере впервые перестали быть единственными. Даже вероятность того, что любимый мужчина может оказаться где-нибудь посреди этой редеющей толпы, будто бы потеряла для нее ненадолго всякое значение. Сейчас ее главной заботой стала необходимость довести это хрупкое создание – Мануэлу – и ее сына до безопасного места.

Многие хоть и выжили, но оказались покалечены, и к тем, кто хромал из самой Малаги, прибавилась новая волна еле бредущих раненых. Поход должен был продолжаться, заданное направление не изменилось. Назад пути не было, оставаться на месте они тоже не могли.

Мануэла не произнесла ни слова. На мгновение показалось, что она окаменела от страха, но твердое плечо Мерседес и ощущение ладошки сына в ее руке привели женщину в чувство. Они продолжили идти дальше.

Когда дорога вильнула к морю, до них донесся шум бьющихся о скалы волн. Мерные звуки природы дарили забвение. Раз или два Мерседес видела лежащих на пляже людей и не смогла понять, живые они или мертвые. Как бы то ни было, если они не пошевелятся, их рано или поздно унесут волны. Рядом с людьми лежали ослы, те тоже умирали. Из их пасти торчали распухшие языки.

На пятый день пути настал момент, когда ненадолго выглянуло солнце и вода заискрилась. Мерседес почувствовала, как Хави дергает ее за юбку, стараясь утянуть к морю. Ему казалось, что не иначе как пришло время для игр: побросать камешки в волны, помочить пальчики в воде.

Он еще сможет насладиться детством, но не сейчас. Слишком жуткая бы вышла игра среди трупов.

– Нет, Хави, не сейчас, – раздраженно бросила Мануэла, беря сына на руки.

– Мы еще вернемся на море и поиграем, – сказала Мерседес. – Обещаю.

В тот день, когда даже маячивший вдалеке силуэт птицы вызывал в ней только ужас, будоража воспоминания о самолетах, перестрелявших так многих из их колонны, у нее была только одна цель – добраться до Альмерии. Она снова задумалась о Хавьере. Мысли о любимом поддерживали ее все эти последние километры, но, чтобы отыскать его, ей требовался новый план.

Некоторые так и не дошли до Альмерии: частью это были раненые, упавшие замертво прямо на дороге, а частью те, кто сам наложил на себя руки. На глаза тем, кто, как и Мерседес, постепенно сместился к концу колонны, то и дело попадались тела застрелившихся и повесившихся на деревьях. Они прошли уже так много, но отчаяние их все-таки нагнало. Мануэле не единожды приходилось прикрывать Хави глаза.

Добравшись до Альмерии и завидев ее здания, обещавшие пристанище, Мерседес едва не зарыдала от облегчения. Они все проделали длинный путь, и это стоило отпраздновать, поэтому первым делом она подумала, чего бы поесть. Девушка грезила о свежем хлебе.

На многих накатила неимоверная усталость. Спать на улицах Альмерии казалось куда безопаснее, чем на открытой, ничем не защищенной дороге, а тротуары рисовались мягкими матрасами после недели, проведенной на неровной каменистой почве. Большинство, исполнившись благодарности, целыми семьями так и оседали на землю, кто-то дремал прямо среди бела дня под защитой окружающих их зданий, словно в уютной комнате.

Как только они вошли в город, Мерседес с Мануэлой тут же встали в очередь за хлебом.

– Почему ты не вернешься в Гранаду к своей семье? – спросила Мануэла, пока они стояли вместе в очереди. – Мы с Хави не хотели бы с тобой расставаться, но, если бы нам было куда податься, мы бы не раздумывали. Ты не обязана здесь оставаться.

Мерседес не хотела возвращаться в Гранаду. Там ей грозила куда большая опасность. Ее семья сейчас была все равно что меченой. Да и Хавьера в Гранаде не было – последний довод оказался решающим. Ее единственным шансом выжить было держаться вдали от родного города, а единственным шансом стать счастливой – отыскать любимого. Все указывало на то, что он вполне мог остаться в живых. Хавьер был моложе и выносливее большинства окружавших ее людей. Если они смогли сбежать из Малаги, неужто ему не удалось?

– Половины моей семьи уже нет в Гранаде, – напомнила Мануэле Мерседес, – а мне нельзя бросать поиски Хавьера. Если я сейчас перестану его разыскивать, потом уже ни за что не отыщу, верно?

Хави царапал землю прутиком, вычерчивая в пыли зигзаги и не обращая никакого внимания на ведущийся между двумя женщинами разговор. Мерседес опустила взгляд на темную макушку мальчонки и погладила его по волосам. Сверху она могла разглядеть только его длинные ресницы и носик-пуговку. Девушка подняла ребенка на руки и погладила по мягкой щечке. Даже после стольких дней без купания детская кожа оставалась приятной на ощупь. Держать его на руках было для нее ни с чем не сравнимым удовольствием.

– Ты ведь знаешь, что мы всегда будем тебе рады, знаешь?

– Знаю, знаю…

Ей не хотелось показаться грубой, но ее единственным желанием сейчас было найти Хавьера. Женщине, чье бездыханное тело свисало с дерева у дороги в нескольких милях от Альмерии, не к чему было больше стремиться. А Мерседес – было к чему.

Как только девушка помогла Мануэле и Хави устроиться в безопасности глубокой дверной ниши заколоченного магазина, где они все смогут провести хотя бы ближайшую ночь, она отправилась на разведку.

Мерседес то и дело останавливала прохожих и интересовалась, не встречался ли им Хавьер: его фотография доставалась из кармана, наверное, раз сто. Она наткнулась на пару человек, которым показалось, будто они его видели. Гитарист был хорошо известен в Малаге и нашлись те, кто был уверен, что видели его мельком перед тем, как сбежать, но с тех пор он им на глаза не попадался. На какое-то мгновение ее окрылила надежда: кто-то любезно сообщил, что только что видел мужчину с гитарой. Мерседес поспешила в указанном направлении и вскоре увидела спину человека, которого ей описали. У нее екнуло сердце. Заметив стройную фигуру мужчины с потрепанным гитарным футляром, она ускорила шаг. Мерседес окликнула его, он обернулся. Тогда она поняла, что этот мужчина не имеет ни малейшего сходства с Хавьером. Она стояла лицом к лицу с мужчиной за пятьдесят. Девушка извинилась, и он пошел дальше. Ее душили слезы разочарования.

Мерседес вернулась к своим спутникам той же дорогой. Из имеющихся скудных пожитков они обустроили себе уютный, открытый спереди домик. Хави уже спал, растянувшись на коленях у матери. Мануэла дремала, откинув голову на деревянную дверную раму. Они выглядели такими безмятежными.

Мерседес побрела дальше – посмотреть, не удастся ли все-таки раздобыть им какой-нибудь еды. Встала в две очереди сразу, но, когда их отстояла, ее постигло разочарование: продукты закончились. Третья попытка увенчалась победой в виде нескольких граммов чечевицы.

Когда-то Альмерия была красивым городом, но в тот день Мерседес слишком устала, чтобы глазеть по сторонам, и совершенно не разбирала, какой дорогой шла. К тому времени, как она отстояла во всех очередях, девушка потеряла счет времени: пасмурное послеполуденное небо – скверный подсказчик. Она отсутствовала, может, с пару часов.

Пустившись в обратный путь в сторону центра, Мерседес услышала далекий вой сирены, вскоре после этого глухой удар взрыва, а потом еще один, на этот раз ближе. Над головой пролетел, блестя серебром, самолет. Неужели здесь будет твориться то же самое? Их безопасная гавань пробыла таковой всего ничего.

Приблизившись к главной площади, она почувствовала запах гари и царившее в толпе смятение, а повернув за угол, поняла, что движется против потока, точно как в тот день, когда повстречала покинувшую Малагу процессию. На этот раз ей придется продираться через людскую массу. Ее охватила паника. Она не испытывала такого страха с тех пор, как покинула Гранаду. Ей было даже страшнее, чем во время бомбежки. Бегущие люди отпихивали девушку назад, но она пробивала себе дорогу, двигаясь к краю улицы, где можно было встать и дождаться, пока не схлынет давка.

Наконец первая волна миновала, и показались пострадавшие. Одних поддерживали под руки, других несли, многие уже не дышали. Парад был безмолвным и жутким. В конце концов прошли все, за исключением нескольких безнадежно отставших, бредущих с потерянным видом и припорошенных каменной пылью и крошкой; на улицах снова стало тихо. Мерседес заколотило от ужаса. Хотя она уже представила себе, что увидит, когда повернет за угол, боль, которую принесла реальность, не уступила той, что она уже испытала в своем воображении.

С одной стороны площадь была полностью разбомблена, обрушились все без исключения здания. Ни одной стены или колонны не устояло. От домов осталась только груда искореженного металла вперемешку с вывернутыми рамами и почерневшим деревом. Все либо обуглилось, либо сравнялось с землей. Мерседес вспомнила, что магазин, недолго прослуживший Мануэле пристанищем, располагался в дальнем углу площади; теперь от него осталось лишь пустое место.

– Пресвятая Дева Мария, Матерь Божья… Пресвятая Дева Мария, Матерь Божья… – бормотала она сквозь слезы.

Девушка быстро пересекла площадь и в обуглившихся обломках признала элементы темно-зеленого фасада магазина, у которого в последний раз видела своих друзей. Сейчас от него остались только обваливавшаяся кладка да перекрученные металлические балки.

Мерседес замерла на месте. Потеря двух человек, которых она знала совсем недолго, но к которым успела прикипеть всей душой, оставила внутри нее зияющую рану.

Кто-то приблизился к ней сзади и похлопал ее по руке.

Она вздрогнула и обернулась. Мануэла!

Но это была не она, а какая-то незнакомая старуха.

– Я их видела. Мне очень жаль. На них обрушилась балка. Спастись не было никаких шансов.

Если бы их укрытие располагалось ближе к месту падения снаряда – на него указывала воронка рядом, – они бы погибли мгновенно. Это первое, о чем подумала Мерседес. По крайней мере, Хави, наверное, крепко спал. Она отчаянно надеялась, что именно так все и было.

– Твоя семья?

Мерседес покачала головой. Девушка совершенно потеряла дар речи. Сказать ей было нечего, даже если бы она смогла протолкнуть слова через сжавшееся горло. Она просто стояла там и оцепенело смотрела на место, где не стало ее друзей.

Во время того одного-единственного налета погибло более десятка людей. Среди них почти не было жителей Альмерии; большинство жертв, как и Мануэла с Хави, преодолели пешком две сотни километров только ради того, чтобы в итоге сгинуть в чужом городе. Фашисты действовали умело. Они знали, что улицы будут запружены беженцами, которые стали для них легкими, беззащитными мишенями.

Мерседес огляделась. Посреди развалин собственного дома стояла женщина. Она видела, как он обрушился, и теперь безуспешно пыталась отыскать свои пожитки, роясь в обломках обуглившегося дерева и балясин, выломанных из перил лестницы, ведущей когда-то на второй этаж. Со всем, что она сейчас оттуда не заберет, можно было сразу распрощаться: вокруг была масса доведенных до крайней нужды и отчаяния людей, готовых даже с риском для жизни покопаться в бесхозном имуществе.

Мерседес считала себя везучей: за время долгого пути ей повезло не попасть под пулеметные очереди, снаряды и авиационные бомбы. Удивительно, как так случилось, что и этой бойни ей удалось избежать.

В карманах пальто лежали все ее пожитки: в одном – мешочек чечевицы и полбуханки хлеба, в другом – танцевальные туфли.

Глава 23

Через несколько дней после того, как они покинули Гранаду, Антонио с друзьями достигли окрестностей Мадрида. К городу подобрались с востока, где территорию контролировали ополченцы-республиканцы. Их потрясло то, во что превратилась столица, а при виде разрушенных бомбами зданий с пустыми глазницами в душе каждого заклокотал гнев. Когда они проезжали мимо в своем грузовике, маленькие дети смотрели на них, задрав головы, и махали ручками, а женщины вскидывали в воздух сжатый кулак – «пуньо» в республиканском жесте солидарности. Прибытие каждого нового защитника Республики питало надежды на то, что фашисты все-таки не возьмут их город.

Стоя вместе со своими попутчиками в очереди, чтобы записаться в ряды ополчения, они знакомились с ситуацией, сложившейся в столице.

– Хотя бы паек обещают, если запишемся, – сказал один из попутчиков. – Мечтаю наконец пожрать по-человечески.

– Ты губу-то закатал бы, – откликнулся другой. – Тут, поди, с продовольствием туго…

С сентября в Мадрид хлынули беженцы. Многие городки в округе захватили фашисты, и объятые ужасом жители подались в столицу, увеличив ее население больше чем вдвое. Мадрид находился во вражеском окружении, но кольцо осады вышло не настолько плотным, чтобы в город было совсем уж невозможно прорваться, и эта мысль поддерживала веру его жителей в освобождение. Горожане и тысячи беженцев со своими собранными в узлы пожитками надеялись, что эта жуткая ситуация скоро переменится. Они не могли до скончания века жить на одном только хлебе и бобах.

В ноябре оптимизма в Мадриде поубавилось. Более двадцати пяти тысяч солдат националистической армии утвердились на позициях в западных и южных пригородах Мадрида, а в течение нескольких недель к ним прибыло подкрепление из Германии. В Мадриде голодающие люди почувствовали, как тиски вокруг города сжимаются все туже, а еды день ото дня становится все меньше, и, в свою очередь, тоже затянули пояса.

Потом пошли слухи, что республиканское правительство эвакуировалось из Мадрида в Валенсию. В оставленных правительственных кабинетах бумаги перелетали с одного пустого стола на другой, а портреты следили за порядком в обезлюдевших коридорах. Через приоткрытые окна в помещения влетали птицы, и темные кожаные стулья были теперь забрызганы бледным пометом. Переезд считался временным. Каталожные шкафы оставались заполненными наполовину, а аккуратные ряды книг – нетронутыми, только на их корешках с затейливым тиснением, как и на мелких элементах панелей, облицовывающих стены, уже начала собираться пыль. Высокие окна не давали жителям заглянуть внутрь этих молчаливых помещений, но они легко могли представить, как те выглядят, и впадали в совершенное отчаяние.

В то же время большинство людей в Мадриде понимали, что отъезд правительства вовсе не означает, что город теперь неминуемо окажется в руках Франко, и преисполнились новой решимости. На защиту города поднялись все: мужчины, женщины и дети, причем с самого начала; малышей отправляли с мелкими поручениями на линию фронта, а некоторые отважные женщины поменяли метлы на ружья.

Опасения находившегося в отъезде правительства, что фашисты вот-вот зайдут в Мадрид, пока не оправдывались. Франко задержали в Толедо, а тем временем наконец подоспела помощь из Советского Союза, со всего мира подтянулись добровольцы-антифашисты. Вместе с коммунистами, которые в отсутствие правительства были готовы взять руководство защитой города на себя, эти интернациональные бригады помогали удерживать оборону Мадрида.

– Салюд! – кричали они.

– Салюд! – звучало в ответ.

Защитники города, может, и не говорили на одном языке, но жест солидарности и это слово были понятны всем и каждому.

У Антонио завязался разговор с отцом семерых детей.

– До недавнего времени дети могли спокойно играть на улицах. Иногда жизнь на пару часов как будто становится прежней, – с горечью сказал он. – Все теперь по-другому.

Антонио огляделся и посмотрел на здания, испещренные после налетов шрамами от снарядов и оспинами от пуль. Непрекращающийся треск ружейного огня и тяжкое буханье фугасов вселяли панику и смятение. Антонио ясно видел, что безмятежность обычной мирной жизни, где многого не ценили, была уничтожена, а ее место заняло постоянное муторное ощущение страха. Пропагандистские плакаты, призванные повышать боевой дух, отставали от стен; они были такими же потрепанными, как и их надежды.

– Можешь себе представить, как радовались дети первые несколько дней, когда их не пускали в школу, – продолжал многодетный отец.

Дети, как и их матери, уже истосковались по прежнему режиму. Их когда-то упорядоченные жизни перевернулись теперь с ног на голову, словно тележки, что, опрокинувшись, высыпали аккуратно разложенные на них фрукты в сточную канаву.

Стоя на улице, Антонио, раздираемый желанием сражаться за этих людей, видел, насколько значимой стала для них обманчивая видимость привычной жизни. Между авианалетами мальчишки – чистильщики обуви все еще могли заработать хоть какие-то гроши, чтобы прокормиться. Матери и бабушки прогуливались по улицам в своих лучших зимних нарядах, дети в пальто с бархатными воротниками либо тащились где-то далеко позади, либо, нервируя взрослых, неслись впереди. Мужчины, надев фетровую шляпу и повязав вокруг шеи шарф, чтобы защититься от порывов февральского ветра, все еще выходили на вечерние променады. Могло показаться, что в самый обычный мирный день наступил час пасео.

При звуке сирены женщины крепко хватали за руку детей, а если тех было слишком много, на помощь матерям приходили прохожие. Велико было искушение задрать голову к небу, чтобы увидеть самолеты или даже понаблюдать за сражением, что разворачивалось прямо над их головами. Так непроизвольно поступали дети, причем многие упирались, когда их затаскивали в темноту метро, чтобы укрыться там до того, когда вокруг начнут с визгом падать бомбы. В прежние времена подземка служила для того, чтобы перебраться с одного конца города в другой. Сейчас для одних платформы метро превратились в места, где можно переждать бомбежку, а для других даже и в постоянные жилища.

Рано или поздно, все еще напуганные происходящим наверху, но опасающиеся задерживаться внизу слишком долго, люди поднимались к свету, выходили на улицу, дома на которой напоминали аккуратно нарезанные разделочным ножом куски торта. Идеально рассеченные поперек роскошные здания являли на всеобщее обозрение свои бесценные интерьеры. Упрямо уцелевшая посуда ждала, когда ее снова используют, хотя владельцев уже могло не быть в живых.

Глаза сами выхватывали детали чужой жизни, вторгаясь в чье-то личное пространство: колышущуюся от дуновений воздуха одежду, застеленные кровати, растрепанные ветром, опасно покачивающийся на самом краю обрушившегося пола обеденный стол, застеленный клетчатой скатертью, которую все еще удерживала на месте ваза с искусственными цветами; покосившиеся картины, опустевшие книжные шкафы, рассыпавшие свое содержимое по полу; тикающие часы, отмеряющие время до того, как взорвется следующая бомба или из соображений безопасности будет снесен весь этот дом. На задней стене часто висело зеркало, в котором отражался весь масштаб разрушений. Иногда выстоять могли только фасады зданий, став хрупкими, словно дешевые декорации.

В свой первый день в городе трое друзей из Гранады попали в хаос, учиненный такой же бомбардировкой, и едва не задохнулись от пыли обвалившейся кладки, которая еще долго не оседала даже после того, как они вылезли из замкнутого душного подземного убежища.

Когда они прибыли в Мадрид, самые студеные зимние дни уже миновали, но голод не отступал. Для некоторых мужчин, у которых постоянно сосало под ложечкой, это ощущение стало достаточным основанием для вступления в ряды ополченцев, поскольку там хотя бы обещали выдавать паек. И, стоя с друзьями в очереди на запись в ополчение, Антонио понял, что тоже с нетерпением ждет возможности как следует поесть. Они уже много дней не видели ничего, кроме скудных порций водянистой чечевичной похлебки.

Настроение здесь, в Мадриде, было совсем иным, нежели в Гранаде, где появилось так много новых ограничений. Если сравнивать с их родным городом, атмосфера здесь витала чуть ли не революционная, расслабленная, непринужденная, даже где-то чувственная. В гостиницах расквартировали солдат, многие из которых такой пышной отделки и изысканной позолоты в глаза никогда не видели. Сами здания покрылись трещинами, как старый фарфор.

Иностранцы были друзьям из Гранады в новинку. Им нравилось чувство локтя, объединившее их с чужаками из стран, которые они даже представить себе не могли, но казалось удивительным, что их внутренний конфликт разыгрывался теперь на общемировой сцене.

– Как думаете, зачем они сюда приехали? – спросил друзей Франсиско, озадаченный присутствием иностранцев. – Они же не хуже нас знают, что будет, если Франко войдет в город.

– Они, так же как и мы, ненавидят фашизм, – ответил Антонио.

– И если они не остановят его здесь, у нас, он перекинется и на их страны, – добавил Сальвадор.

– Как заразная болезнь, – подтвердил Антонио.

Международные бригады рвались в бой и по большей части не переживали о том, что может с ними случиться. Жителям Мадрида лучших друзей и пожелать было трудно.

Наступила первая ночь Антонио и его собратьев в залепленном плакатами городе, более крупном и светском, чем их родная Гранада. Они сидели в баре одной из старых гостиниц, и Антонио поймал свое отражение в тусклых старинных зеркалах, тянувшихся вдоль стен за стойкой. Хотя отражение было мутным, лица друзей казались счастливыми и расслабленными, точно принадлежали трем не знающим забот приятелям, пришедшим сюда, чтобы хорошо провести время: они выглядели как обычные, немного потрепанные парни в слегка измятых рубашках, с заглаженными назад волосами. Им льстило приглушенное, смягчающее контраст освещение в баре, которое скрадывало черные провалы вокруг глаз, резко обозначившиеся из-за голода и усталости.

Антонио быстро потерял интерес к своему отражению. Его внимание привлекла группка девушек, стоявших у двери и занятых разговором. Пока он просто наблюдал за ними в зеркало, они держались естественно, но он знал: стоит им заметить, что их разглядывают, все тут же изменится.

Он слегка подтолкнул локтем Сальвадора и понял, что тот тоже не может оторвать от них глаз. После стольких дней тряски в тесноте грузовика и мыслей о предстоящем сражении эти девушки казались почти невозможно притягательными.

Для таких, как они, жизнь с началом войны стала только лучше. С тех пор как прибыл первый полк ополченцев, да и теперь, когда в Мадрид подтянулось еще множество молодых мужчин из разных стран, дела у них пошли в гору. Спрос значительно превышал предложение, и хотя многие женщины в мирные времена скорее бы умерли, чем согласились торговать своим телом, некоторые из них оголодали настолько, что шли-таки на сделку с совестью.

Когда три девушки не спеша направились к бару, Франсиско обернулся и расплылся в улыбке. Он тоже наблюдал за ними. Девушек окружал приторный запах дешевых духов, который пьянил этих молодых мужчин куда сильнее лучших парижских парфюмов, предпочитаемых гранадскими модницами. Завязался разговор, женщины представились танцовщицами. Может, когда-то они ими и были. Компания заказала выпивку, знакомство продолжилось; им приходилось перекрикивать сотню чужих голосов и навязчивого аккордеониста, ходившего между столиками. Впрочем, на уме у всех них было одно и то же, и в течение часа они переместились в обшарпанный бордель, расположенный в паре кварталов от бара, где, накачавшись дешевым бренди, занимались сексом. Что могло быть лучше этого мощного обезболивающего?

На следующее утро хорошенько выспавшихся и почувствовавших себя новыми людьми друзей из Гранады отправили на передовую. Битва при Хараме, к юго-востоку от Мадрида, шла уже десять дней. Именно сюда эти молодые мужчины и рвались, ради этого и приехали. Антонио не страшила ни трескотня выстрелов, ни уханье падающих рядом снарядов, ни глухие стоны рушащихся зданий. Друзья теперь официально состояли в добровольческом отряде ополченцев, с которым приехали с юга. Республика понесла настолько большие потери среди обученных солдат, что теперь приветствовала любых желающих. Их воодушевление и наивность затуманивали саму мысль о смерти – едва ли та их вообще посещала, – и они беззаботно позировали с другими солдатами для фотографий, которые их близкие вряд ли получат.

Шестого февраля националистические войска напали на республиканцев в районе реки Харамы, где намеревались перерезать единственное шоссе, соединявшее Мадрид с Валенсией. Пользуясь поддержкой немецких танков и самолетов, сорокатысячная армия Франко, включающая отличавшихся особой жестокостью иностранных легионеров, перешла в наступление. Пока республиканцы сообразили, что к чему, имеющие стратегическое значение высоты и мосты оказались захвачены. Советские танки немного замедлили темп наступления, но националисты упорно продвигались вперед, и к тому времени, как прибыли трое друзей из Гранады, потери уже были огромными.

Добравшись до места сражения, они думали, что их тут же бросят в бой. Стоя у грузовика, на котором приехали, друзья оглядывали окружающий ландшафт. Места эти мало походили на поле битвы. Они видели ухоженные виноградники, ряды оливковых деревьев, низкие холмы и заросли утесника и ползучего тимьяна.

– Не шибко и спрячешься… – заметил Франсиско.

Он был прав, и еще до того, как им представилась возможность пустить в ход оружие, они оказались в числе тех, кого отправили на рытье окопов. Сваленные грудой старые двери, вывезенные из превратившейся в развалины соседней деревушки, использовались, чтобы укрепить стены траншей. Франсиско и Антонио работали вместе, стоя в траншее, а остальные передавали им вниз двери. На многих до сих пор сохранились гладкие латунные ручки, на некоторых читались выведенные уже выцветшей краской номера квартир.

– Интересно, что случилось с теми, кто жил вот за этой? – задумчиво проговорил Антонио. Когда-то эта дверь оберегала неприкосновенность чьего-то жилища; сейчас оно, должно быть, открыто всем ветрам.

Окопавшись в оливковых рощах на склоне над рекой Харама, они ждали, когда уже смогут наконец изведать вкус битвы. Пока львиную долю их времени занимало укрепление окопов, так что эта война не вызывала ничего, кроме скуки. Земля оставалась сырой круглые сутки, но тяжелее всего приходилось ночью, когда сон упрямо не шел, вдобавок здесь они впервые подхватили вшей, которые будут одолевать их потом еще многие месяцы. Постоянный, неотступный зуд, не ослабевающий ни днем ни ночью, был сущей пыткой.

– Как думаешь, долго это еще продлится? – пробормотал Франсиско.

– Что именно?

– Вот это. Просиживание штанов. Ожидание. Ничегонеделание.

– Бог его знает… от нас все равно мало что зависит.

– Но мы здесь уже кучу времени впустую потратили. Я этого не вынесу. В Гранаде от меня побольше пользы было. Не уверен, что хочу и дальше тут болтаться.

– А придется. Попробуешь бежать, так тебя свои же и пристрелят. Поэтому даже не думай об этом.

Какое-то время они занимали себя игрой в шахматы и написанием писем родным.

– Какой толк писать письма, – пробурчал Антонио с несвойственной ему угрюмостью, – если, пока оно дойдет, того, кому ты его пишешь, может уже и в живых не быть.

Собственные письма Антонио отправлял своей тетке Розите в надежде, что та сохранит их для Кончи. Писать матери напрямую было бы чересчур рискованно. Он надеялся, что она жива-здорова, и гадал, удалось ли ей навестить отца. Антонио молился, чтобы Мерседес отыскала Хавьера или же благополучно вернулась домой. Шестнадцатилетней девушке небезопасно оставаться без присмотра.

– Не знаю даже, жива ли мать, – сказал Франсиско, складывая пополам готовое к отправке послание, – к тому времени, как она его получит, может, и я умру. От скуки.

Антонио попытался подбодрить друга, хотя и сам досадовал не меньше. Томительное ожидание всех их сводило с ума.

Пусть периоды затишья на фронте и тянутся бесконечно, рано или поздно им приходит конец, и действительно, в скором времени сражение разгорелось снова. В течение суток они оказались на передовой, где непрекращающиеся пулеметные очереди, грохот орудий и выкрики «Огонь!» быстро разогнали всю скуку.

Внезапно им приказали предпринять попытку занять соседний кряж. Пока они окапывались у подножия холма, несколько батальонов националистов перемахнули через его вершину и пошли на них в атаку. В ту секунду, когда защитники Мадрида уже почти могли разглядеть белки их глаз, был отдан приказ открыть огонь. Некоторые развернулись и понеслись к укрытию, другие падали как подкошенные. Пока перезаряжали ленты, пулеметы ненадолго замолчали, но националисты не прекращали сыпать залпами еще несколько минут. Нескольким десяткам республиканских солдат, включая Антонио, был отдан приказ занять высоту, чтобы оттуда вести огонь по националистам, но их отбросила назад тяжелая артиллерия. Солдата рядом с Антонио разорвало на куски. Его кровью забрызгало всех в радиусе нескольких метров; все вокруг застилал дым, и Антонио споткнулся о еще одно тело, распростертое у него на пути. Не зная, жив солдат или мертв, Антонио отнес его назад на позицию. В тот день от их отряда осталась только половина. Такое вот жуткое знакомство с реальностью войны. Антонио всю ночь преследовали видения изломанных тел.

Националисты, твердо намеренные выдавить противника с занимаемой территории, продолжили свое наступление на оставшиеся ключевые позиции республиканцев. Потери были огромными, в том числе и среди идеалистически настроенных членов интернациональных бригад; некоторые из них даже винтовки до этого в руках не держали. Их оружие часто оказывалось ненадежным, старым и допотопным, с заедающими предохранителями и негодными патронами. Тысячи из них уже никогда не научатся с ним обращаться – их убьют буквально за пару часов. Однажды днем Антонио насчитал десятки солдат, убитых во время атаки неподалеку от их позиции. Эти жертвы казались совершенно напрасными.

Ход битвы переломился, когда в нее вступили советские самолеты, мешавшие националистам прикрывать свои войска. Националистских бомбардировщиков потеснили в небе советские истребители.

В конце февраля сражение окончилось. Обе стороны понесли тяжелые потери, но националисты продвинулись всего на несколько километров. Каждый сантиметр отвоеванной пыльной земли стоил им множества жизней. С точки зрения математики эта битва оказалась совершенно бессмысленной, но с точки зрения морального духа она укрепила веру республиканцев в собственные силы. Ситуация сложилась патовая, но они считали, что победа осталась за ними.

Франсиско не видел в исходе сражения повода к торжеству.

– Мы потеряли тысячи людей, они тоже. Но они-то нас еще и оттеснили, – заметил он.

– Так ведь ненамного, – вздохнул Сальвадор.

– Мне это все просто кажется бессмысленной бойней, вот и все, – сердито бросил Франсиско.

Никто и не подумал с ним спорить. Его определение «бессмысленная бойня» точно описывало пережитое.

Друзья ненадолго вернулись в Мадрид. Там они все еще могли подстричься, побриться, разжиться чистой одеждой и даже поспать в удобной кровати. Несмотря на угрозу налетов, жизнь здесь текла своим чередом. Раз или два до них доходили слухи, что по соседству будет выступать легендарный лидер коммунистов – Долорес Ибаррури, и присоседились к уже начавшейся собираться толпе желающих ее послушать. Неутомимую, одетую во все черное Ибаррури, которую все знали под именем Ла Пассионария, Страстная или Цветок Страстоцвета, часто можно было повстречать на улицах Мадрида. Ей всегда удавалось воспламенить сердца тех, кто упал духом.

Когда Антонио впервые увидел ее словно выточенное из камня лицо, ему показалось, будто он глотнул свежего воздуха. Все они часто слышали ее голос по радио или из передвижных громкоговорителей, которые возили по передовой, но в ней настоящей было величие, которое одному только голосу выразить не под силу. Ощущение от присутствия этой женщины было необыкновенным, а ее безмерную мощь и обаяние личности ощущали все собравшиеся на площади.

Бессознательным жестом, таким естественным для любой испанки, она сцепила перед собой руки. Прежде всего Долорес обратилась к женщинам, напомнив им о жертвах, которые те обязаны принести.

– Лучше быть вдовой героя, чем женой труса! – наставляла она, и ее глубокий голос разносился над головами притихшей толпы.

Самой своей плотью и кровью эта женщина воодушевляла массы. Они все – все как один – должны стать сильными, под стать ей.

– Но пасаран! – выкрикнула она. – Они не пройдут!

– Но пасаран! – вторила ей толпа. – Но пасаран! Но пасаран!

Ее искренняя убежденность их окрыляла. Пока они стоят, готовые сопротивляться вот с таким вот пылом, фашистам ни за что не войти в их город. Стиснутый кулак Пассионарии резал воздух, укрепляя их в вере, что этому никогда не бывать. Многие из этих мужчин и женщин были вымотаны до предела, полны недоверия и страха, но она смогла их уверить в том, что борьбу стоило продолжать.

Сальвадор чувствовал ее магнетическую притягательность и теплый прием толпы. Ибаррури стояла слишком далеко, и он не мог прочесть ее слова по губам, но она все равно удерживала на себе все его внимание.

– Лучше умереть стоя, чем жить на коленях! – убеждала она.

Ни один мужчина, женщина или ребенок не остались равнодушными к ее призывам.

Когда она закончила свою речь, толпа разошлась.

– Умеет она воодушевить, согласны? – сказал Антонио.

– Да, – ответил Франсиско, – необыкновенная женщина. Она и в самом деле заставляет поверить в то, что мы можем победить.

– И она права, – проговорил Антонио. – И об этом никак нельзя забывать.

Глава 24

Несколько дней Мерседес слонялась как неприкаянная по улицам Альмерии. Теперь в этом городе она осталась совсем одна. Время от времени перед ней мелькало полузнакомое лицо, но это все были те, кого она видела в колонне по пути из Малаги. Они не были ей друзьями, просто такие же люди, как она, оказавшиеся не в том месте, все еще держащиеся на ногах, которые они с трудом таскали от одной очереди к другой.

У семейных не было другого выбора, кроме как осесть в Альмерии: найти силы на то, чтобы перебраться еще в какой-то город, было за гранью возможного. Мерседес же меньше всего хотелось здесь оставаться. Она находилась на улице, где околачивалось много других беженцев, чужих как друг другу, так и этому городу. Девушка и представить себе не могла, чтобы здесь задержаться. Это единственное, что она знала точно.

Итак, перед ней стоял выбор. Проще всего было бы вернуться домой, в Гранаду. Она сильно переживала за мать и испытывала растущее чувство вины за то, что находится не там, с ней. Еще она скучала по Антонио, знала, что брат сделает все от него зависящее, чтобы утешить мать. Может статься, и отца уже отпустили. Как жаль, что у нее не было никакой возможности это узнать!

Она безумно тосковала по их кафе и по уютной квартирке над ним, где родной была каждая темная ступенька, каждый подоконник. Мерседес позволила себе роскошь ненадолго окунуться в воспоминания о том, что было так мило ее сердцу дома: неуловимый сладковатый запах матери, тусклый свет, заливающий лестницу слабым желтым сиянием, мускусный дух ее спальни, толстый слой коричневой краски на дверях и оконных рамах, своя старенькая деревянная кровать, накрытая плотным одеялом зеленой шерсти, которое дарило ей тепло, сколько она себя помнила. Ее накрыла волна острой тоски. Все эти отрадные мелочи казались такими далекими в этом чужом разрушенном месте. Быть может, именно такие пустяки имели в жизни наиглавнейшее значение.

Потом она задумалась о Хавьере. Вспомнила, как увидела его в первый раз и как вся ее жизнь перевернулась в то мгновение. Ей так живо вспомнился тот миг, когда он оторвал взгляд от своей гитары и пристально посмотрел из всех именно на нее своими ясными, обрамленными темными ресницами глазами. Он не видел ее тогда, но она помнила, как подействовал на нее его взгляд. Казалось, его глаза излучали жар, и она плавилась в нем. После ее первого танца для Хавьера их последующие встречи походили на камешки, по которым можно перебраться через реку на другой берег, туда, где они уже никогда не расстанутся. Их желание быть вместе было взаимным, страстным и всепоглощающим. Разлука с Хавьером ощущалась как тупая ноющая боль, которая никогда не отступит. Как болезнь.

В один из дней, спустя примерно неделю после гибели Мануэлы, внимание Мерседес привлек неброский церковный портал, располагающийся через дорогу. Может, Дева Мария направит ее по верному пути?

За видавшими виды дверями открывался вид на внутреннее убранство, исполненное барочного великолепия, но не это удивило ее, поскольку у многих церквей имелись почти незаметные входы с боковых улочек, умело прячущие за собой грандиозное нутро. Что действительно поразило ее, так это скопление людей внутри. И не сказать, что они пришли сюда в поисках безопасного укрытия. В эти смутные времена ни одно церковное строение не могло рассчитывать на защиту высших сил. В Божьих домах находиться было не безопаснее, чем где бы то ни было еще: их тоже либо обстреливали с воздуха националисты, либо сжигали дотла сторонники Республики. Проходы и нефы были теперь открыты всем ветрам, а на кафедре и хорах гнездились птицы.

Несмотря на утрату веры, мужчины и женщины искали укрытия и тепла в этой открытой церкви. К Мерседес вернулись кое-какие воспоминания о том, что` религия прежде для нее значила, и все же, казалось, минула вечность с тех пор, как она каждую неделю ходила исповедовать свои грехи, и не один десяток лет с тех пор, как она приняла свое первое причастие. Перед иконой Девы Марии задрожали свечи, и Святая Дева встретилась взглядом с Мерседес. Когда-то слова молитвы «Аве Мария» сами лились с языка. Сейчас же девушка противилась искушению произнести ее целиком. Это было бы лицемерием: она не верила. Глаза, взгляд которых она поймала, были всего лишь маслом на холсте, химическим соединением. Мерседес отвернулась, в носу свербело от запаха воска. Она почти завидовала тем, кто мог обрести покой в подобном месте.

Ряды херувимов в изгибе апсиды тянулись к небесам. Некоторые поглядывали на молящихся со шкодливой улыбкой. Под ними сидела Дева Мария, обнимающая распростертое на Ее коленях безжизненное тело Христа. Мерседес внимательно оглядела изображение, пытаясь отыскать в нем хоть какой-нибудь подтекст, но поняла, что лик Богородицы не выражал даже отблеска той муки, которую ей несколько дней назад довелось увидеть по дороге из Малаги на лице одной женщины, матери, которая, подобно Марии, баюкала свое мертвое дитя. Было очевидно, что создатель этой Пьеты[63] в глаза никогда не видел материнской скорби. Его работа даже близко ее не передавала, казалась насмешкой над подлинным горем. В каждом из маленьких приделов стены были покрыты пошлыми изображениями мук и страданий, а с потолков глядели вниз, улыбаясь, упитанные ангелочки.

Шагая прочь от главного алтаря, она наткнулась на гипсовую статую Девы Марии в полный рост. На ее гладких щеках блестели слезы, катившиеся из решительных голубых глаз, уголки рта немного опущены. Она взирала на Мерседес сквозь прутья решетки придела, запертая внутри вместе с маленькой вазочкой пожухлых бумажных цветов. Может, и находились те, кто мог обращаться к этим изваяниям со своими надеждами и чаяниями и верить, что получат от них если не однозначный ответ, то утешение, Мерседес такой нарочитый символизм казался нелепым.

Набожный люд стоял, преклонив колени, у каждого придела или сидел, опустив голову, в центральной части церкви. Все будто бы пребывали в умиротворении, а вот Мерседес кипела от злости.

«И какой только прок от Бога? – хотелось выкрикнуть ей, нарушив тем самым благоговейную тишину, царящую в этом величественном месте. – Что Он сделал, чтобы защитить нас?»

На поверку Церковь выступала их врагом. Многие деяния националистов, направленные против Республики, свершались во имя Господа. Несмотря на это, Мерседес видела, что многие жители Альмерии до сих пор сохраняли веру в то, что Дева Мария им поможет. Тем, чьи губы шептали просительные молитвы, не надеясь в душе на ответ, храм явно дарил утешение, но Мерседес, пришедшей сюда за наставлением, это казалась сейчас просто смехотворным. Когда-то святые и мученики с нарисованной кровью и фальшивыми стигматами были частью и ее жизни. Теперь церковь представлялась ей фикцией, чуланом, забитым ненужной бутафорией.

Она посидела некоторое время, рассматривая людей, как они приходят и уходят, зажигают свечи, бормочут молитвы, вглядываются в иконы, и гадала, что же они все-таки чувствуют. Слышат ли Голос, когда молятся? Отвечает ли Он им сразу или на следующий день, когда они меньше всего ожидают? Обретают ли для них эти изваяния святых со стылыми глазами плоть и кровь? Может, и так. Может, эти люди с умоляющими, полными слез глазами и сцепленными до побелевших костяшек пальцами и в самом деле общались с чем-то недоступным ее пониманию, с чем-то сверхъестественным. Девушка не могла ни понять этого умом, ни почувствовать сердцем.

Не существует никакой Божественной длани. В этом она теперь была уверена. На мгновение она задумалась, не стоит ли ей помолиться за души Мануэлы и ее маленького сына. Вспомнила их, безвинных, безответных; их гибель только укрепила ее убежденность в отсутствии Бога.

Осознав, что ни к религии, ни к вере за помощью она обратиться не сможет, Мерседес поняла: решение ей придется принимать самостоятельно. В это мгновение перед ее глазами возник образ Хавьера, куда более прекрасного, чем любой из нарисованных маслом святых. Ей редко случалось не думать о нем хотя бы несколько секунд. Возможно, у верующего человека все мысли заняты Богом. Мерседес же думала исключительно о Хавьере. Она почитала его душой и телом и верила, что он этого достоин.

Тепло церкви, полумрак и насыщенный терпкий запах свечей окутали Мерседес; она вполне могла поверить, что этой атмосферы телесного уюта хватало, чтобы сначала завлечь, а потом и удерживать тут людей. Ей тоже было бы проще простого остаться здесь сидеть, но духота стала нестерпимой, и ей пришлось выйти на воздух.

На улице было тихо. Какой-то отчаявшийся пес рылся в отбросах. Еще один ловил страницы газеты, трепыхающейся как грязная, пытающаяся взлететь птица. Они окинули Мерседес подозрительным и, ей даже на секунду показалось, жадным взглядом. Эти животные, поди, не первый день голодали. Раньше они кормились щедрыми объедками из ресторана, теперь же мусорные баки пустовали, даже костей никаких завалящих не водилось.

Теперь она с ослепительной ясностью осознала то, что понял бы любой, хоть раз испытавший непреодолимую силу взаимной любви: что ей никак нельзя возвращаться в Гранаду. Девушка помнила, как ее напутствовала мать, и знала, что та будет в числе тех, кто не осудит ее за то, что пошла дальше, прочь от родного города, а не вернулась домой. Мерседес верила, что Хавьер – ее первая и последняя любовь, и поэтому, чем бы ей это ни грозило, она просто обязана его найти. Даже сами поиски и непоколебимая вера в то, что он отыщется, облегчат боль разлуки.

Не представляя себе, куда ведут ее ноги, она шла легким, неторопливым шагом, что давало ей время на размышления. Может, она не так уж отличается от людей в церкви. Может, они чувствуют такую же уверенность. Они «знают», что Бог существует, и их вера в чудо воскрешения незыблема. У нее была своя вера: девушка знала, что Хавьер все еще жив. Пока она стояла на тротуаре, решение принялось само собой. Она направится на север, руководствуясь интуицией и единственной имевшейся у нее зацепкой: дядя Хавьера жил в Бильбао. Вероятно, ее возлюбленный там, дожидается ее.

Хотя страха она теперь почти не испытывала, женщине все-таки не стоило путешествовать одной. Мерседес понимала, что передвигаться в компании ей будет безопаснее. Альмерия кишмя кишела беженцами, и ко многим из тех, кто намеревался покинуть город, вполне можно было присоединиться. Решив навести на этот счет справки, она завязала разговор с двумя женщинами. Сами они планировали еще ненадолго задержаться, но подсказали ей семью, супружескую пару с дочерью, которая вот-вот отправится в дорогу.

– Уверена, что слышала, будто они решили не затягивать с отъездом, – сказала женщина помоложе своей сестре.

– Да, так и есть. У них родственники где-то на севере, туда они и направляются.

– Когда получим хлеб, пойдем и найдем их. Одной тебе ехать нельзя, да и они наверняка будут рады компании.

Отстояв очередь и прижимая к груди ломти хлеба, они направились к школе на окраине Альмерии, где эти две женщины, как и сотни других беженцев, устроили себе пристанище. Мерседес странно было видеть классные комнаты, где взрослые теперь превосходили числом детей и где стулья со столами были свалены в углу, а по всему полу лежали расстеленные старые одеяла. На стенах все еще висели жизнерадостные детские рисунки. Сейчас они казались неуместным напоминанием о том, как старый миропорядок перевернулся с ног на голову.

Сестры отыскали место, где оставили свои скудные пожитки. В той же самой комнате сидела еще и женщина средних лет. Создавалось впечатление, будто она штопает носок, но, присмотревшись получше, Мерседес увидела, как та пытается зашить свой туфель. Кожа была настолько мягкой и изношенной, что с ней справлялась даже обычная иголка. Женщина практически перешивала свою видавшую виды обувку заново. Без нее ей все равно дороги не было.

– Сеньора Дуарте, это Мерседес. Ей нужно на север. Может она поехать с вами?

Женщина продолжала шить. Даже глаз не подняла.

Мерседес ощупала пальцами закругленные носы своих танцевальных туфель; каждая лежала в своем кармане пальто. Иногда она забывала о них, но они всегда успокаивающе оттягивали карманы.

– Мы пока не едем, – сказала сеньора Дуарте, взглянув наконец в лицо Мерседес. – Но как соберемся, можешь поехать с нами, если хочешь.

Слова прозвучали без намека на теплоту, не говоря уже об искреннем гостеприимстве. Хотя в комнате было душно, Мерседес почувствовала, что дрожит всем телом. Она понимала, что люди могли напрочь лишиться способности сопереживать. Многие стали свидетелями ужасных зверств. Как вот и эта женщина. Глаза ее выдавали. Она перешагнула рубеж, и теперь ее мало интересовали незнакомцы, а может, даже и ее собственная семья.

Через несколько мгновений подошла девушка, на вид ровесница Мерседес.

– Достала хоть что-нибудь? – спросила ее мать, снова не поднимая головы.

– Столько, сколько дали, – ответила девушка. – Дали, правда, совсем немного. Едва на одного хватит.

– Но нас трое, включая твоего отца, а то и четверо, если эта девушка соберется ехать с нами, – сказала она, указывая на Мерседес кивком головы.

Та сделала шаг вперед. Женщина, которая представила ее, уже ушла.

– Ваши знакомые сказали, что я могу присоединиться к вам, так как мы все едем в одном направлении. Вы не будете против?

Мерседес говорила немного неуверенно, опасаясь, что дочь, как и мать, отнесется к ней с прохладцей.

Девушка оглядела ее с головы до ног, но не с подозрением, а с интересом.

– Нет, конечно не будем, – с явной теплотой в голосе отозвалась она и, помахивая жалким мешочком с чечевицей, продолжила: – Пойдем поищем, где можно это приготовить. Уверена, у нас получится сообразить из этого что-нибудь путное, чтобы всем хватило. Я вижу, у тебя есть немного хлеба.

Девушки встали в очередь, чтобы воспользоваться маленькой кухонькой. Теперь все уже свыклись с очередями. Там знакомства иногда перерастали в дружбу.

– Прости, если мама держалась не очень приветливо.

– Все в порядке. Я же вам совершенно чужая. Как еще ей со мной себя вести?

– Раньше она такой не была.

Мерседес заглянула девушке в лицо – и словно себя со стороны увидела. С девичьего личика на нее смотрели глаза старухи, исполненные такой печали, словно она уже хлебнула сполна за свою жизнь.

– Это из-за моего брата. Эдуардо. Он шел с тремя своими друзьями впереди нас. В какой-то момент мы разделились. Мамины туфли разваливались на ходу, она стоптала себе пятки до крови и не могла идти слишком быстро, а Эдуардо так и рвался вперед. Нам повезло уцелеть во время налета. Когда самолеты улетели и мы двинулись дальше, то увидели их. Всех четверых. Мертвых. Лежащих в ряд. Тела оттащили с середины дороги, чтобы людям не надо было их обходить. Родители остальных еще не дошли досюда, мы узнали обо всем первыми.

Мерседес показалось, будто сама была там. Она и в самом деле вполне могла проходить мимо этого места несколькими секундами ранее.

– Мы разминулись с ними на какую-то минуту. Знаешь, как бывает: опаздываешь на встречу, а когда наконец добираешься, тебе говорят: «Ой, а он только что ушел» – и возникает такое ощущение, будто ты потеряла что-то или упустила. Вот и мы себя чувствовали похоже, только с нашей потерей уже ничего нельзя было поделать. Эдуардо просто не стало. Мы разминулись с ним буквально на минуту. Он был еще теплым. В голове не укладывалось, что его нет больше на свете. Тело лежит, а самого-то внутри уже нет.

По щекам девушки текли слезы. Мерседес могла прочувствовать всю чудовищность ее утраты. Ей вспомнилось, как сама она увидела безжизненное тело своего брата. Игнасио был мертв уже несколько часов, и Мерседес потрясла тогда своя же собственная мысль: это не ее брат. Она помнила, как осознала отличие между телом и трупом. Последний напоминает пустую раковину, какие встречаются на пляже.

Мерседес не находила нужных слов. По пути из Малаги девушка сотни раз сталкивалась со смертью, но от этого даже на фоне страданий та никогда не переставала быть трагедией.

– Мне очень жаль. Какой ужас… какой ужас.

– Они никогда не станут прежними. Я знаю. Никогда. Отец два дня потом не разговаривал. Мама все время плачет. Мне остается быть опорой им обоим…

Несколько минут они простояли молча. Девушка и сама выглядела так, будто не один день проплакала. Наконец она заговорила.

– Вообще-то, меня зовут Ана, – сказала она, утирая глаза.

– А меня – Мерседес.

В очереди к их разговору никто не прислушивался. В такие времена, как эти, история Аны казалась довольно заурядной.

Пока Ана помешивала неприглядную похлебку из чечевицы и воды, девушки продолжали общаться. Мерседес рассказала, что ей необходимо добраться до Бильбао, а Ана объяснила, что ее родители решили направиться в деревню на севере, где живет брат ее отца Эрнесто. Дядя никогда не поддерживал Республику, поэтому ее отец, сам не имеющий твердых политических взглядов, убедил жену, что им стоит обосноваться поближе к его родственникам – так будет безопаснее. Он пребывал в уверенности, что захват Мадрида франкистами – вопрос времени, а когда это случится, националисты приберут к рукам всю страну в течение нескольких дней. Путь был неблизкий, но от их квартиры в Малаге ничего не осталось, и сейчас казалось, что они вообще вряд ли когда-либо туда вернутся. Отец никогда не состоял в профсоюзе или каком-то другом объединении рабочих, поэтому считал себя вправе менять принадлежность к той или иной партии по обстоятельствам.

Единственной целью Мерседес было разыскать Хавьера, где был он ни оказался – на националистических территориях или республиканских. Она знала, что второй вариант гораздо вероятнее, но решила об этом не распространяться. Девушка только что поняла, что при этой семье о своих политических симпатиях лучше помалкивать, это может сослужить ей хорошую службу. Ей было достаточно и того, что они направляются в одну сторону.

– Будет здорово, если ты поедешь с нами. Родители все больше молчат, а добираться нам далеко. Компания мне только в радость.

Когда они вернулись к матери Аны, рядом уже находился и ее отец. Он весь день провел в очередях, смог раздобыть луковицу и полкочана капусты. Мерседес и сеньора Дуарте представили друг другу. Отец семейства вежливо поприветствовал Мерседес.

Хотя на нем не было повязок или видимых повреждений, Дуарте производил впечатление раненого человека; казалось, он вот-вот сломается под грузом пережитого горя. Он явно был не в духе вести разговоры. Мерседес вдруг поняла, что эти люди гораздо моложе, чем ей показалось с первого взгляда. Сеньору Дуарте легко можно было принять за бабушку Аны. Мерседес подумала: «Неужели это смерть единственного сына и вправду состарила их на несколько десятков лет?»

Сеньора Дуарте держалась сейчас чуть приветливее, что, весьма возможно, было заслугой той буханки, которую ей предложила Мерседес. Они уселись тесным кружком, разлили по четырем эмалированным мискам похлебку и разделили между собой хлеб. В комнате были еще люди, и там считалось дурным тоном привлекать внимание к тому, что ешь, даже если речь шла о сущих крохах.

– Значит, Мерседес, ты хочешь отправиться с нами на север? – нарушил молчание сеньор Дуарте, когда они закончили есть.

– Да, хочу, – ответила она. – Если никак не помешаю.

– Не помешаешь. Но тебе придется кое-что себе уяснить.

Ана беспокойно глянула на отца. Девушке не хотелось, чтобы он напугал ее новую подругу.

– Когда нас остановят, говорить буду я, – с грубой резкостью произнес он, не отрывая холодных глаз от Мерседес. – Для всех остальных вы сестры. Как, все поняла?

– Да, кажется, да, – ответила она.

Мерседес было неприятно такое обращение, но ей придется смириться; мать семейства казалась довольно доброй женщиной, да и в том, чтобы путешествовать как одна семья, свой смысл имелся. Чтобы добраться до Бильбао, им придется пересечь оккупированные националистами территории. Ана, похоже, на этот счет не беспокоилась, поэтому Мерседес тоже запретила себе переживать.

После скудного обеда девушки собрались прогуляться по улице, хоть ненадолго вырваться из переполненного людьми здания, но уже на выходе неожиданно для себя услышали звуки музыки, доносившиеся из классной комнаты в конце коридора. Звуки влекли к себе. Впервые за многие недели до их слуха долетело что-то еще, кроме разноголосья войны. Даже когда на них не падали бомбы, их не обстреливали с самолетов, по ним не палили из пулеметов, в ушах все равно стоял постоянный звон орудий. От восхитительных, перетекающих из одного в другой звуков арпеджио их сердца забились чаще, и они ускорили шаг.

Скоро девушки нашли источник музыки – уже окруженного толпой токаора. Сверкая лысой макушкой, которая отражала свет единственной на всю комнату лампочки, он сидел, изогнувшись всем телом так, словно желая защитить свою гитару от любых посягательств.

Изо всех дверей в коридоре к нему в комнату потянулись люди; дети толпой расселись на полу и смотрели на музыканта снизу вверх. За время их пути из Малаги они растеряли всю свою детскую наивность и теперь, казалось, проникались трагической мощью этих звуков.

Никто не знал его имени. Семьи с ним, похоже, не было. Когда подошли Ана с Мерседес, несколько человек уже аккомпанировали ему негромкими хлопками, пальмас. Его пальцы с длинными потемневшими ногтями легко и изящно перебирали струны. Он играл для себя, но временами поднимал голову, отмечая взглядом, что толпа все растет. Мерседес скользнула к себе в комнату. Там было кое-что, что ей может понадобиться.

Вернувшись, она услышала знакомую мелодию, и ее словно током ударило. Всего четыре ноты, сыгранные в особой последовательности, и она узнала этот токе[64] из миллиона других. Эта мелодия значила для нее больше, чем любая другая. Солеа. Первый танец, который Мерседес подарила Хавьеру. Тоска, сквозившая в этой мелодии, вполне могла повергнуть ее в уныние, но она, наоборот, увидела в ней знак того, что она снова увидит любимого. От этой мысли на сердце у нее полегчало.

Остальные тоже узнали компас [65]и стали хлопать в такт музыке. Какое-то время она держалась в стороне, но потом поймала себя на том, что едва ли не бессознательно вынимает туфли из карманов, натягивает их на ноги, застегивая пряжки дрожащими пальцами. Мягкая кожа казалась такой знакомой, такой теплой на ощупь. Она решительно обошла детей, сидящих всего в нескольких футах от гитариста, цокая по паркету металлическими набойками. Дети, затаив дыхание, уставились на девушку, заслонившую им вид на музыканта.

Еще год назад выйти вот так к незнакомому человеку, демонстрируя свою готовность танцевать, могло бы показаться возмутительной дерзостью, но подобные правила потеряли силу. Ей было нечего терять, выступая перед зрителями, не знавшими ни ее, ни ее семью. Все они здесь были друг другу чужими, волею злой судьбы оказавшимися в одном месте.

Мужчина поднял на нее глаза и широко, ободряюще улыбнулся. По ее выходу, по позе, по тому, как она держалась, он понял, что она не раз уже танцевала на публике и справится с ведущей ролью в их паре.

Она наклонилась и прошептала ему на ухо:

– Можете повторить?

Он слушал ее, а его пальцы летали по струнам, с виртуозной ловкостью поддевая их ногтями.

Появление этой девушки рядом на миг вернуло его в прежнюю жизнь, когда обычный вроде бы вечер мог сложиться восхитительно непредсказуемым образом. Его часто приглашали играть на хуэргас, и единственное, что точно было известно заранее, так это то, что ни в чем не могло быть уверенности: каким выдастся вечер, кто сыграет лучше, как будут танцевать женщины, посетит ли собравшихся дух музыки, песни и танца, ощутят ли они дуэнде?

Он улыбнулся ей. Мерседес и всем остальным, кто заметил выражение, мелькнувшее на его лице, показалось, будто в сумрачный день из облаков вдруг выглянуло солнце. Такие проявления теплоты стали в последнее время большой редкостью. И вот вслед за проигрышем зазвучала солеа, которую она так хотела услышать снова. Мерседес начала хлопать в ладоши, поначалу несильно, пока не почувствовала, что зрители целиком и полностью отдаются ритму и не в состоянии больше отличить биение музыки от стука своего собственного сердца. Несколько женщин стали хлопать вместе с ней, не сводя глаз с девушки, которая, появившись ниоткуда, приковала к себе всеобщее внимание. Когда их пальмас зазвучали увереннее, она начала притоптывать правой ногой, все сильнее и сильнее. Добившись мощных ударов, она мгновение помедлила, с грохотом впечатала левую ногу в пол и – начала танцевать. Плавным текучим движением поднялись над головой руки, выворачиваясь в запястьях, длинные узкие пальцы за последний месяц стали совсем тоненькими.

Впервые за долгое время люди смогли стряхнуть с себя гнетущее чувство безысходности.

Токаор своей игрой вторил ее движениям; чем дальше, тем более страстным становилось его исполнение. Сейчас он чуть не с яростью рвал ногтями струны и ударял по накладкам на деке. С этой гитарой за спиной он прошел много миль, несколько раз ронял ее по пути. Инструмент каким-то чудом почти никак не пострадал, но то, как он терзал его сейчас, наводило на мысли, что он во что бы то ни стало вознамерился живого места на нем не оставить.

Он был совершенно уверен, что крепкий сосновый корпус гитары выдержит такое обращение, и теперь использовал свой инструмент, чтобы выразить всю полноту душевной боли, которую испытывал сам и которую переживали его слушатели. Музыка эхом откликалась на их страдания.

За время танца этот незнакомый музыкант стал для Мерседес кем-то совсем другим. Два года назад, когда она впервые станцевала в куэва, они с Хавьером тоже были друг другу совсем чужими людьми. Сосредоточившись и плотно закрыв глаза, она позволила музыке перенести ее в тот вечер, и она снова всем своим существом, без остатка отдалась танцу.

После солеа, сочетающей спокойную и непоколебимую выдержанность с выражением непостижимо глубоких чувств, после повествования о мучительной боли и о высоком страдании нервы зрителей были как натянутые струны. Они понимали, что выступление не было подготовленным. Едва слышно раздавались приглушенные «Оле!», словно никому не хотелось рассеять ненароком чары.

Токаор знал, что атмосферу поможет разрядить более жизнерадостная алегриас. Он заметил, что его танцовщица понемногу расслабляется, подхватывая новый ритм и вспоминая движения. Некоторая одеревенелость в теле, которую Мерседес ощущала после всех этих недель без танцев, прошла, и сейчас она могла сгибаться и скручиваться с прежней легкостью, как и раньше, точно попадая в такт, щелкать пальцами.

Радость, сквозившая в этом танце, заставляла всех позабыть про свои разрушенные жизни, про сгоревшие дома, про стоящие перед глазами трупы и жестокие лица людей, выживших их из родного города. Многие присоединились к веселью, все с большим воодушевлением хлопая ладонями в такт музыке.

Под конец Мерседес здорово устала. По ее шее и спине струился пот; она чувствовала, как он ручейком стекает между ягодиц. Она отдала себя всю, почти не помня, где она и кто. Как и ее зрители, девушка перенеслась в прошлое. В своем воображении она была на празднике, в окружении семьи и друзей. Она пробралась через аплодирующую толпу в конец комнаты, к Ане. Лицо ее новой подруги так и сияло восхищением. Танец Мерседес произвел на нее сильное впечатление.

– Фантастико, – просто сказала она. – Фантастико.

А гитарист все играл. Между последним ударом ноги, которым Мерседес завершила исполнение алегриас и негромким аккордом, открывшим новую композицию, не было ни малейшей паузы. Люди слушали его, точно завороженные, и он хотел подольше удержать их в этом состоянии.

Казалось почти невероятным, что его музыка рождается перебором струн только одной гитары. Полнота и глубина звучания, богатство мелодики – за все это будто были ответственны несколько инструментов, а когда сверху накладывались еще ритмичные отзвуки, которые он легким постукиванием извлекал из полого корпуса гитары, у слушателей появлялось ощущение, что их теплым коконом обволокли несколько слоев роскошного бархата. Теперь, когда кто-то хлопал в ладоши, а пара человек отбивали ритм на своих стульях и крышках столов, казалось, что музыка звучит отовсюду сразу. Никто в комнате не устоял перед стремительным журчанием нот; покорены оказались все.

Мерседес легонько постукивала пальцами одной руки по ладони другой. Девушки стояли рядышком, прислонившись к стене, их плечи соприкасались.

Из тени вышел человек. Это был крупный мужчина, на голову выше всех остальных, с густой шапкой темных кудрей, спадавших чуть не до плеч и на вид казавшихся жесткими. Его рябое небритое лицо наполовину скрывала клочковатая щетина. Зрители расступились, давая ему дорогу, поскольку держался он так, что сразу становилось ясно – церемониться не будет, пойдет напролом. На его угрюмом лице не проглядывало даже намека на теплоту.

Пока гитарист доигрывал свою композицию, только что прибывший подтащил к его стулу свой. Сидя рядом, эти двое мужчин выглядели так непринужденно, словно уже встречались раньше. Они с минуту переговаривались вполголоса, хоть гитарра ни на секунду не отрывал пальцев от струн. Пока они шептались, он продолжал наигрывать мелодию, успешно удерживая внимание толпы.

Слушатели не сразу сообразили, кто издает этот новый звук. Казалось, он не имеет никакого отношения к певцу. Все, кто видел, как мужчина занимает место, уже представили, как будет звучать его голос, но действительность обманула их ожидания. Из глотки певца полились низкие приятные ноты – ничего схожего с сиплым цыганским надрывом. Так тихо пела чья-то душа. После вступления к таранте[66] голос начал набирать силу, вступили пальцы и кисти цыганского кантаора[67], выражая рвущиеся из него эмоции. В слабом освещении комнаты его крупные бледные руки резко выделялись на фоне черной куртки. Словно куклы-марионетки в мимодраме, они, воплощая жалость, гнев, несправедливость и скорбь, повествовали историю цыганских гетто. Он рассказывал эту историю всю свою жизнь, и казалось, что души изгнанных жителей Малаги откликнулись на трагизм его лирики так, как никогда раньше.

Теперь слушатели действительно прониклись. Посмотрев на себя, они поняли, что его внешняя грубость лишь отражала их собственную. Они все теперь выглядели похоже – суровыми, грязными, загнанными, печальными.

В конце первой кантe[68] Ана повернулась к Мерседес:

– Интересно, он всегда так поет?

– Кто его знает? – отозвалась Мерседес. – Но красивее я ничего не слышала.

Исполнение хитано получило восторженный отклик. Он описал их историю, их жизнь. В его пении волшебным образом находили выражение их собственные чувства.

– И как он только знает? – пробормотала себе под нос Ана.

До конца вечера многие еще успели станцевать, причем кое-кто с таким пылом, что мрачное настроение, царившее в Альмерии, похоже, рассеялось. Появился еще один гитарист. За ним шла пожилая женщина, с поразительным мастерством управляющаяся с кастаньетами, которые она хранила в кармашке юбки с тех самых пор, как покинула дом. Как и пара туфель Мерседес, эти простые деревяшки дарили пожилой женщине немалое успокоение всякий раз, когда она чувствовала под кончиками пальцев ободряюще знакомые прохладные кругляши. Они стали для нее неизменной точкой опоры в этом странном, жутком кошмаре, какой стала неожиданно обрушившаяся на нее новая жизнь.

Feria вышла ни на что не похожей. К четырем часам утра в комнату набились почти все мужчины, женщины и дети, нашедшие приют в этой школе. Стало так жарко, как и в августе бывает нечасто. Люди позабыли о своем положении и просто улыбались. Вечер закончился лишь тогда, когда токаор наконец совершенно выдохся. Все смогли хотя бы на несколько часов провалиться в глубокий сон: впервые за много дней их не смог потревожить даже серый отблеск рассвета.

Мерседес и Ана спали на твердом полу вместе, укрывшись одним одеялом. В таких обстоятельствах быстро становятся друзьями, и, проснувшись, девушки остались лежать, свернувшись калачиком, под одним одеялом на двоих и делиться друг с дружкой своими историями.

– Я кое-кого ищу, – призналась Мерседес. – Потому мне и надо на север.

Она слышала собственный голос, такой твердый и решительный, но, взглянув на выражение лица Аны, поняла, как вздорно могли прозвучать ее слова.

– И кого ты ищешь?

– Хавьера Монтеро. У него родственники под Бильбао. Я подумала, он мог попробовать добраться туда.

– Раз мы все равно все едем в одном направлении, – сказала Ана, – поможем тебе, чем сможем. Выезжаем сегодня после полудня. Когда он соберется. – Она кивнула на отца, лежащего у стены неподвижной, прикрытой одеялом грудой; он все еще спал.

Мерседес уже знала, что теплого отношения от отца Аны она не дождется. Прошлой ночью, вернувшись в классную комнату за своими танцевальными туфлями, она ненароком подслушала разговор, ставший для нее потрясением. Девушка как раз собиралась войти, когда поняла, что внутри идет какое-то обсуждение на повышенных тонах и упоминается ее имя.

– Послушай, мы ведь не знаем ничего об этой Мерседес, – выговаривал сеньор Дуарте супруге. В комнате почти никого не было, большинство ее обитателей отправились послушать музыку, что их так неодолимо манила. – Что, если она коммунистка?

– Да никакая она не коммунистка! С чего ты это выдумал?

Мерседес замерла у приоткрытой двери.

– Да потому что, куда ни плюнь, везде коммунисты. Экстремисты чертовы. Это ж все их заслуга. – Он сделал широкий жест, обводя рукой брошенные кое-как несуразные пожитки, убедительно символизирующие вырванные с корнем жизни.

– Как у тебя язык только поворачивается их в этом обвинять? – повышая голос, возмутилась сеньора Дуарте. – Прямо как братцы твои заговорил.

Мерседес остолбенела от услышанного. Ана упомянула, что ее отец очень зол на республиканское правительство, но только сейчас она поняла, насколько осторожно ей нужно будет себя вести.

– Без этих rojos, – с отвращением выплюнул он, – мы бы не жили сейчас в этом кошмаре.

– Без Франко и кошмара бы никакого не было, – парировала она.

Тут гнев застил сеньору Дуарте глаза, и он замахнулся на жену. Он не потерпит такой дерзости. Она подняла руку, чтобы защититься от удара:

– Педро!

Он сразу же пожалел о своем поступке, но сделанного не воротишь. Глава семейства никогда еще не выходил из себя настолько, чтобы ударить жену, возможно, потому, что она никогда еще так ему не прекословила.

– Прости, прости, – сокрушенно шептал он, мучимый раскаянием.

Мерседес пришла в ужас оттого, что у мужа поднялась на жену рука. Она точно знала, что ее отец никогда бы и пальцем не тронул мать. На мгновение промелькнула мысль: «Может, стоит вмешаться?» Сеньор Дуарте явно искал, на кого бы возложить вину за смерть своего единственного сына. В его глазах виновны были все – не только бомбардировщики, унесшие жизнь сына, и националистические войска, захватившие полстраны, но и республиканцы, которым не удалось выступить единым фронтом.

Сеньора Дуарте не была расположена отступать:

– Так ты хочешь сказать, что скорее предпочтешь жить под фашистами, чем отстаивать то, за что сам голосовал?

– Да, лучше так, чем отправиться на тот свет… да, лучше. Потому что смерть бессмысленна. Вспомни о нашем мальчике, – резко ответил сеньор Дуарте.

– Так я и думаю о нашем мальчике, – отозвалась сеньора Дуарте. – Его убили те, кого ты теперь собираешься поддерживать.

В них обоих боролись скорбь и гнев. Им ну никак не удалось бы удержаться в рамках здравомыслия.

Сеньора Дуарте со слезами на глазах покинула комнату; Мерседес спряталась в тени, когда она прошла мимо. Девушке нужны были ее туфли, и она, улучив момент, забежала, чтобы их забрать. Сеньор Дуарте поднял на нее глаза. Его всегда теперь будет мучить мысль, что она могла подслушать их разговор.

После полудня все четверо были готовы отправиться в путь. В Мурсию они поедут на автобусе.

Глава 25

Трое друзей из Гранады уже во второй раз покидали Мадрид. Воодушевляющие слова Пассионарии останутся с ними до самой линии фронта.

Итальянцы уже некоторое время выводили свои войска из окрестностей Харамы и сейчас, в начале марта, начали новую наступательную операцию под Гвадалахарой, в тридцати милях к северо-востоку от Мадрида. Этого-то друзья и ждали, их боевой дух перед новым сражением был на высоте. Однако условия, в которых им придется сражаться, оказались далеки от того, что они себе представляли. Имея в своем расположении внушительный арсенал, состоящий из танков, пулеметов, самолетов и грузовых машин, войска Муссолини собирались перейти в массированное наступление на территории Республики.

К тому времени, как Антонио, Франсиско и Сальвадор прибыли на передовую, итальянцы уже прорвали оборону и заняли господствующую позицию. Мощь их артиллерии не оставляла республиканским силам почти никаких шансов на победу. Потом изменилась погода. Пошел дождь со снегом. С тех пор погодные условия играли в этом противостоянии роль чуть ли не менее значимую, чем вооружение.

Люди, дрожа в редком леске под голыми деревьями, не дававшими никакой защиты, начали коченеть от холода. Отсыревшие сигареты не раскуривались.

– Господи Иисусе, – пробормотал Франсиско, изучая свою ладонь. – Да я руки своей толком не вижу. Как же мы отличим своих от фашистов?

– Придется трудно, – ответил Антонио, поднимая воротник и прижимая к себе скрещенные на груди руки, чтобы согреться. – Может, еще разведрится.

Он ошибся. В течение дня дождь превратился в снег, а потом спустился туман. Республиканцы перешли в контрнаступление, а итальянцы в своем тропическом обмундировании между тем страдали от холода еще пуще них. Низкие температуры стали общим врагом обеих сторон, многие погибли от переохлаждения. Антонио с удовлетворением понял, что итальянцы переоценили скорость своего продвижения; в каше из снега и тумана их подразделения теряли связь друг с другом. Заканчивалось топливо, застревала в грязи техника, все с большим трудом поднимались в небо самолеты.

С каждым часом республиканцы все явственнее брали верх.

– Похоже, удача в кои-то веки на правой стороне, – жестами показал друзьям Антонио.

– Видать, потому, что мы здесь, – усмехнувшись, съязвил Сальвадор. – Отвоевался Франко!

Если итальянцы испытывали затруднения со связью, то и в ополченческом отряде Антонио по большей части представление об общей картине сражения было лишь немногим яснее. Вокруг кипел бой, но практически нулевая видимость почти не позволяла им ничего рассмотреть. Из холодного хаоса до Антонио доносились предсмертные крики умирающих, некоторые погибали от пуль своих же.

Ринувшись в бой, Антонио старался держаться как можно ближе к Сальвадору. Тот уже доказал свою отвагу у Харамы, но Антонио все равно чувствовал огромную ответственность за друга.

Сальвадор уже понял, чем хороша для него глухота на поле брани. Он не слышал ни протяжного свиста пуль, ни воплей раненых, но он также не услышал и предостерегающего окрика друга. До самой последней минуты Сальвадор не испытывал страха. Успел заметить только, как исказилось лицо друга. Прозвучавший вслед за этим мучительный крик издал не он, а Антонио, на глазах которого друг детства, горячо любимый Эль Мудо, рухнул на землю.

Рубашка пропиталась кровью. Рубашка Антонио. Она стала красной, когда он прижимал к груди умирающего друга. И земля вокруг заалела, впитывая кровь Сальвадора.

На этом поле боя не было времени предаваться горю. Сальвадора убили в конце дня, и, в отличие от других тел, пролежавших много часов там, где упали, Франсиско с Антонио смогли быстро его похоронить. Мерзлая почва поддавалась с трудом. Врубаясь в твердую землю, друзья впервые за долгое время согрелись. Яма для могилы всегда требуется немаленькая, и выросшая рядом куча земли казалась до нелепости огромной в сравнении с замотанным в ткань телом Сальвадора.

На следующий день им поручили собирать брошенное итальянцами снаряжение. Остальных поставили стеречь пленных, и Антонио порадовало, что эта повинность миновала их с Франсиско. Он сомневался, что его товарищ смог бы отнестись к ним по-человечески. Да и в самом себе у него, если уж на то пошло, уверенности не было.

Теперь их подстегивал гнев. Друзья не нуждались в дальнейших напоминаниях о том, что они сражаются за правое дело. Хотя об этом и так всем было известно, брошенное оружие и другая амуниция, которую они собирали, служили доказательством того, что Италия нарушала соглашение о невмешательстве, которого, по идее, придерживалась Европа. Эту политику – не поддерживать ни одну из сторон в разгоревшемся в Испании внутреннем конфликте – саботировали уже несколько стран, и документы, захваченные республиканским ополчением, пригодятся политикам, чтобы уличить их в этом. Да и доставшаяся республиканцам техника стала большим подспорьем в их деле. Им понадобится каждая артиллерийская установка, которую они только могли заполучить.

Когда сражение у Гвадалахары закончилось, они вернулись в Мадрид. Те, кто жил поблизости и кому было еще кого навещать, могли съездить на побывку к себе в деревню. Антонио с Франсиско и думать не смели о том, чтобы наведаться в родной город. Гранаду крепко удерживали в своих руках националисты, и поездка туда непременно обернулась бы арестом.

Они остались в столице, где помогали укреплять баррикады. Пусть от ударов с воздуха город защитить было непросто, стояла цель усилить оборону настолько, чтобы столица начала напоминать настоящую крепость. Антонио с Франсиско целыми днями сооружали стены из намокших под дождем мешков с песком, округлых и гладких, точно гигантские голыши. Многие здания в городе с вылетевшими от взрывов окнами напоминали сейчас медовые соты. Они служили постоянным напоминанием о том, как важно защитить Мадрид, даже если Франко вел теперь основные наступательные операции где-то еще.

Антонио с Франсиско ужасно не хватало Сальвадора. Их дружба во многом держалась на его умении сглаживать острые углы, и когда его не стало, в их сердцах образовалась ничем не заполняемая пустота. После стольких лет заботы о нем их оглушило сознание того, что они не справились, не уберегли его от вражеской пули. А если добавить к этому состояние неопределенности – они не знали пока, куда дальше их забросит война… Друзей постигало все большее разочарование. Разобщенность в рядах левых только росла, а Франко не замедлит воспользоваться недостатком их сплоченности.

– Все дело в том, что единства как не было, так и нет, нет цельного ядра, – тревожился Антонио. – Ну и на что нам остается надеяться?

– Но если у людей есть твердые убеждения, марксистские или коммунистические, с чего им от них отказываться? – возразил Франсиско. – А если откажутся, не бросят ли сражаться?

– Вокруг масса неравнодушных, – ответил Антонио. – Пусть они и не держатся крайних взглядов. И многие готовы взять в руки оружие. Но пока не будет согласия в верхах…

– …мы так ничего и не добьемся, – закончил Франсиско. – Мне начинает казаться, что ты прав.

Хотя отряды ополчения объединились сейчас в Народную армию, среди противников Франко продолжали множиться группы и фракции. Борьба против Франко как будто бы разгоралась все сильнее, но в рядах коммунистов, анархистов, марксистов и других, более мелких политических секций продолжались трения, подковерная грызня, раздоры. Антонио страшно хотелось, чтобы главы каждой из групп узрели наконец, что победить можно, только сплотившись, но с каждым днем фракций и разногласий становилось все больше.

Глава 26

Поездка Мерседес близилась к концу: автобус приближался к Мурсии. Девушка глядела в окно и вспоминала родителей. Сеньора и сеньор Дуарте за все шесть часов в автобусе и парой слов не перекинулись. Она подумала о том, что такая неприязнь между Кончей и Пабло была бы немыслима. Даже когда между ними возникали разногласия, их отношения всегда оставались теплыми.

Ана большую часть поездки проспала.

В Мурсии, как и во многих других местах, люди уже дошли до того, что были вынуждены просить на улицах милостыню, но выходило, что руки они тянули к таким же нуждающимся. Сойдя со ступеней старого расшатанного автобуса, который их сюда привез, девушки заметили старика, играющего на трубе. Рядом танцевала его собачка.

– Мерседес, смотри! – Ана в восторге дернула Мерседес за рукав. На какое-то мгновение это зрелище показалось им очаровательным – первое, что хоть немного скрасило их день. – Что за прелесть, но погляди только, какая она тощая…

В глазах собачонки читалась та же печаль, что и в глазах ее хозяина, и их дуэт, пленительный поначалу, казался теперь жалким, унизительным что для животного, что для его владельца. Пары монет, брошенных в лежащую перед ними шляпу, наверное, более чем хватало, чтобы сносить этот позор, вот только мало кто задерживался, чтобы посмотреть на их выступление.

– Все мысли только о том, что бы положить в желудок, – пожаловалась Ана. – Это единственная часть тела, которую я еще чувствую. – Ее спина и ноги затекли от долгого сидения. – Интересно, где тут можно поесть.

Магазины не пустовали, но Дуарте хотели растянуть средства на как можно более долгий срок. Несколькими неделями ранее сеньор Дуарте снял с их банковского счета все деньги, и теперь невозможно было сказать, сколько им придется рассчитывать только на них. Он не спешил развязывать мошну.

Хотя они вроде были не против делиться с Мерседес всем, что имели, девушка частенько мучилась угрызениями совести. Кроме своей компании и разговоров, – а Мерседес прекрасно сознавала, что больше Ане в этом смысле рассчитывать не на кого, – она мало что могла предложить взамен. Деньги у нее давным-давно закончились.

Ана с Мерседес решили пройтись, пока сеньор Дуарте искал, где им остановиться. Они прогуливались, а у Мерседес из головы не шел образ танцующей собачонки в гофрированном воротничке. И тут вдруг ее посетила мысль, простая и очевидная, хоть она и привела ее в крайнее смятение. Если у нее выйдет отыскать кого-нибудь, кто согласится ей аккомпанировать, она сможет станцевать, и тогда, если ей заплатят за выступление, она сумеет хоть как-то отблагодарить семью Дуарте, не будет для них обузой.

Сперва они зашли в одно из кафе на площади. Как и везде в городе в этот час, там царило ощущение запустения. Многие молодые люди уехали, чтобы вступить в ряды ополченцев, так что казалось, будто не стало вдруг целого слоя общества. Впрочем, мужчина средних лет, управляющий баром, производил впечатление довольно жизнерадостного малого. Вечером у него по-прежнему ожидался наплыв клиентов, и ему надо было подготовиться. С алкоголем перебоев пока не было, и народ пил вволю. Дела шли неплохо. Он улыбнулся вошедшим девушкам.

– Чем могу помочь? – поинтересовался он.

– Мы бы хотели вас кое о чем спросить, – бойко начала Ана. – Моя подруга хочет станцевать. Вы разрешите ей выступить здесь?

Бармен перестал натирать бокалы.

– Станцевать? Здесь, в кафе?

Он отреагировал так, словно его попросили о чем-то из ряда вон выходящем, хотя на этих деревянных половицах выступали величайшие из местных танцоров. На стене за стойкой даже висела подписанная фотография прославленной байлаоры, известной под именем Архентина.

В прежние времена танец был простым действом: естественным откликом на музыку, которому с радостью предавались все, от мала до велика. Теперь даже такое невинное занятие, как танец, таило в себе скрытые политические смыслы.

Никто не удивился тому, что чувственное, вольное искусство фламенко, процветавшее во многих областях Испании, не получит одобрения жесткого и фарисейского режима Франко. Что вызывало куда большее беспокойство, так это атмосфера порицания, которая установилась на некоторых республиканских территориях, где стали появляться плакаты, приравнивающие танцы к преступным деяниям. Их развешивали анархисты; эти бумажки внушали одновременно чувство вины и страха. Когда Мерседес увидела одну из таких на стене в Мурсии, ее точно холодной водой окатило. Как только можно было объявить танцы вне закона?

«GUERRA A LA INMORALIDAD»[69], – кричал заголовок плаката. Наряду с распитием спиртного в барах, посещением кино и театров танцы объявлялись препятствием в деле борьбы против фашизма.

«El baile es la antesala del prostitutión», – было написано ниже. «Танцы приводят к проституции».

В больших городах, может, и имелись какие-то основания ставить танцы и проституцию на одну доску, но эти чистые девушки, зашедшие в его бар, казались слишком уж милыми и простодушными. Хозяин кафе был республиканцем и пришел в не меньший ужас, чем Мерседес, когда узнал, что танцы объявлялись чем-то противозаконным.

– И что вы за это хотите? – спросил он нарочито деловым тоном, призванным скрыть пришедшие в его голову мысли.

– Какую-нибудь плату, – ответила Мерседес, стараясь придать голосу уверенности.

Она впервые будет танцевать за деньги, но жизнь изменилась, и правила тоже.

– Плату… Что ж, пожалуй, если танцы привлекут в бар посетителей, то у меня появится резон вам заплатить. Ну а если сами посетители захотят вас как-то отблагодарить, в этом, надо полагать, не будет ничего зазорного. Ладно. Почему бы и нет?

– Спасибо, – поблагодарила его Ана. – А не найдется ли в округе кого-нибудь, кто мог бы сыграть на гитаре?

– Думаю, найдется, – ответил владелец кафе, развеселившись.

В каждой деревне, в каждом селе в здешних местах имелся человек, играющий достаточно хорошо, чтобы аккомпанировать танцовщице. Он мог бы пригласить кое-кого к девяти, так им хватит времени, чтобы порепетировать во дворе перед выступлением.

– Да, и последний момент, – сказал он. – Думаю, тебе лучше надеть что-то более… мм… подходящее.

Мерседес вспыхнула, вдруг почувствовав неловкость за свой внешний вид. Она уже несколько недель ходила в одной и той же юбке с блузкой. Возможность постирать свои вещи выдавалась редко, и она привыкла к въевшейся в ее наряд грязи.

– Но у меня больше ничего нет, – призналась она. – В этом я ушла из дому. Вот туфли только прихватила, и все.

– Мария! Мария! – уже кричал мужчина в сторону лестницы, ведущей прямо из бара на второй этаж, и через мгновение там показалась хрупкая женщина, его жена.

Обошлись без представлений.

– Она будет танцевать сегодня вечером, – сообщил он, указывая на Мерседес, – но ей нужно платье. Можешь ей найти что-нибудь?

Женщина окинула Мерседес внимательным взглядом и, обернувшись, ушла.

– Она быстро управится, – пояснил хозяин. – Дочка раньше танцевала, она была чуть полнее тебя, но что-нибудь да подойдет.

Не успели они оглянуться, как женщина вернулась. Через руку у нее были перекинуты два платья, и Мерседес примерила их в задней комнатке. Ей было непривычно снова ощущать вес оборок и то, как выразительно они колыхались вокруг ее лодыжек. Одно из платьев, красное в крупный белый горох, село на нее лучше другого. В груди и рукавах оно ей было широковато, но для танцев все равно подходило куда лучше ее изношенной юбки.

Девушки ушли, пообещав вернуться ближе к вечеру.

Гитарист, мужчина лет пятидесяти, оказался довольно умелым, он неоднократно играл на хуэргас, но предпочитал выступать сольно, а не в качестве аккомпаниатора. Их репертуар понравился зрителям, они смогли хоть на несколько часов отвлечься. Время от времени слышались редкие, приглушенные «Оле!».

Мерседес удивилась, насколько механическими выходили ее движения, когда она танцует только ради денег. Это было так не похоже на ту встряхнувшую ее ночь в Альмерии. Но в чашку, с которой Ана обошла зрителей, летели монеты, а хозяин кафе, взяв из кассы пригоршню мелочи, с улыбкой сунул ее девушке. Выручка в тот вечер порадовала.

– Я двигалась как деревянная, – сокрушалась Мерседес, когда они с Аной улеглись спать.

– Да не переживай ты, – утешила ее Ана. – Никто и не заметил. Они просто наслаждались представлением. Ты в любом случае перетанцевала собачку!

Мерседес рассмеялась:

– Лучше бы они в кукольный театр сходили.

Они проделали то же самое еще в нескольких городах, пока медленно продвигались в сторону Бильбао. Мерседес поняла, что зрителям нравится, а что оставляет их равнодушными, она и танцевать стала иначе – уверенно и бережно расходуя силы. Редкие зрители замечали, как мало души она вкладывает в танец. Девушка понимала, что за живое так никого не взять, но это был неплохой способ заработать на жизнь, и она была счастлива поделиться деньгами с Аной и ее родителями. Танец снова, теперь уже иным способом, спасал ее.

Все то время, пока они путешествовали в автобусах или грузовичках фермеров, родители Аны почти не разговаривали, и Мерседес часто ловила себя на том, что рассматривает сеньора Дуарте и думает о том, как трудно ему делать вид, будто она его дочь. К середине марта они добрались до подконтрольной националистам территории. Сеньор Дуарте держался еще более напряженно, чем прежде. Здесь на каждом углу можно было наткнуться на доносчика.

– Больше никаких танцев, – сказал он девушкам одним вечером. – Неизвестно, как их здесь воспримут.

– Да какая разница, отец? – воскликнула Ана. – Всем нравится, как танцует Мерседес, что тут такого?

– А то, что этим вы привлечете к нам внимание. А нам это ни к чему. Нужно вести себя тихо и не высовываться.

Вечера, занятые танцами, здорово скрашивали их путешествие. Мерседес полюбила чувство освобождения, которое охватывало ее во время каждого выступления, к ней вернулось прежнее воодушевление. Ей было жаль отказываться от танцев перед публикой, но она понимала, почему Дуарте посчитали нужным их запретить.

Отец семейства никому не доверял; часто было затруднительно понять, на чьей стороне лежат симпатии того или иного человека, даром что они находились в глубине удерживаемой националистами территории.

Несколько раз за время путешествия их допрашивала Гражданская гвардия. «Откуда едете? Куда направляетесь?» – пролаивали жандармы, блестя лакированными шляпами на макушках. Они были знатоками своего дела: могли разглядеть тончайший слой испарины, выступившей на лбу допрашиваемого, или заметить, как он отводит глаза от их сурового взора. Бегающий взгляд или чувство неловкости мгновенно вызывали подозрение, и допрос растягивался.

Сеньор Дуарте на их вопросы отвечал, не сильно кривя душой. Он забрал семью с республиканских территорий, путь держал к брату, в Сан-Себастьян. Жандармы верно заключили, что он поддерживает Франко, хотя кое-кто обратил внимание на выражение лица его супруги, окружавший женщину запах страха, ее молчание. Чуднó, но не повод для беспокойства. По их мнению, обществу бы не повредило, если бы жены жили в страхе перед своими мужьями. Они-то искали подрывные элементы, а эта женщина с двумя дочерьми, изображавшими полнейшее безразличие к тому, что происходило вокруг, казались довольно безобидными.

Через проведенный вместе месяц они добрались наконец до развилки на дороге, откуда Ана с родителями направятся в деревню к ее дяде, а Мерседес продолжит свой путь на север, в сторону Бильбао, и ей снова придется вступить на территории республиканцев. Мерседес с Аной старались не задумываться над тем, что дальше им придется путешествовать друг без друга.

Сеньор Дуарте попрощался с ней весьма сухо, сеньора – с куда большей теплотой.

Их дочь держалась за Мерседес так, что могло показаться, будто она никогда ее теперь не отпустит.

– Пообещай мне, что мы еще встретимся, – потребовала Ана.

– Конечно встретимся. Как устроюсь, сразу же тебе напишу. Адрес твоего дяди у меня есть.

Мерседес была твердо намерена не давать воли чувствам. Обещания встретиться ограждали их от немыслимого будущего, в котором они могли больше никогда не увидеться. За эти недели они ни на миг не расставались, ни днем ни ночью. Редкие сестры становятся так близки.

Глава 27

В Гранаде Конча продолжала управлять «Эль Баррил». Недели тянулись невыносимо медленно, и бар занимал все ее время. Повседневные заботы были единственным, вокруг чего строилась вся ее жизнь теперь, когда она прекратила ездить к Пабло на свидания в тюрьму. В первые месяцы после его ареста Конча навещала мужа так часто, как могла, но война затягивалась, и делать это становилось все труднее. На дорогах стало опасно, она постоянно боялась ареста, да и сами поездки не лучшим образом сказывались на ее здоровье. Две недели назад Пабло заставил ее пообещать, что она не будет больше приезжать.

Разделенные двойным рядом решеток, они стояли и глядели на расплывчатые в полутьме очертания друг друга. На таком расстоянии исключались любые разговоры, они разве что могли прокричать друг другу пару слов, стараясь перекрыть гвалт других пар, обменивающихся новостями. Рядом стояли тюремщики, потому о том, чтобы поделиться какими-нибудь секретами или страхами, не могло идти и речи. С каждым посещением Конча видела, что муж заметно сдает, но через железные прутья не могла рассмотреть, как на самом деле скверно он выглядел. Это было к лучшему.

– Кто-то должен оставаться сильным, керида миа, – сказал Пабло; голос его был едва слышен.

– Но это меня должны были посадить, – ответила она.

– Не говори так, – одернул ее Пабло. – Лучше уж я останусь здесь, чем ты угодишь в одно из этих ужасных мест.

Все знали, что творится в женских тюрьмах, и Пабло пошел бы на что угодно, только бы сберечь жену. Женщин там обривали наголо и обрабатывали касторовым маслом, часто насиловали и клеймили. Ни один мужчина, если он хоть что-то может предпринять, не допустит, чтобы его жена прошла через подобные унижения. Пабло ни на секунду не пожалел о сделанном выборе.

– Пожалуйста, не приходи больше, – умолял он. – Только хуже себе делаешь.

– А как же передачи с едой?

– Переживу, – ответил он.

Пабло не хотел говорить ей о том, какие крохи обычно оставались после того, как нечистые на руку тюремщики проверяли содержимое передач и отдавали их заключенным. Он знал, чего стоило его жене довезти до него эти продукты и табак. Лучше было ее не расстраивать.

Мужа Конча навещать перестала, но ее безостановочно терзало чувство вины. На месте запертого в тюремной камере Пабло, измученного и полуголодного, легко могла оказаться она, и эта мысль ни на минуту ее не оставляла. Она старалась как-то отвлечься, не думать так много о том, что случилось с Пабло, зная, что злость и отчаяние ей не помощники.

Другим источником беспокойства для Кончи стало отсутствие хоть каких-то известий от детей. Мать Сальвадора, Хосефина, была единственной, кто знал, что стало с одним из друзей. Вернувшись в Гранаду через месяц после того, как молодые люди отправились в Мадрид, Хосефина получила от ополченцев похоронку на сына. Никаких частностей женщине не сообщили, но ей пришло еще два смешных и обстоятельных письма, которые Сальвадор написал перед смертью, с подробными рассказами о том, чем они занимались. У Сальвадора был настоящий дар писательства. Она показала эти письма Конче и Марии Перес, и три женщины часами читали и перечитывали их.

Конча знала, что Мерседес так и не добралась до Малаги, и надеялась, что она сейчас где-то с Хавьером, но слишком напугана, чтобы вернуться в Гранаду. Она пребывала в уверенности, что вся эта неопределенность скоро закончится и семья снова воссоединится, а пока с нетерпением ждала весточки от дочери.

Мерседес отдавала себе отчет в том, какой она стала самостоятельной. Ей не хватало подруги Аны, но девушка уже свыклась с одиночеством. Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как она и шагу не могла ступить без присмотра; далекими стали воспоминания о том, каким вниманием и заботой окружали ее братья.

Теперь, когда она находилась в Стране Басков, на подконтрольных республиканцам территориях, ей, по ее прикидкам, оставалось, пожалуй, всего несколько дней пути до Бильбао. В сумке у девушки лежали туфли и платье для танцев, которые ей отдала жена хозяина кафе, да кое-что из повседневной одежды, что она смогла себе позволить на заработанное. Оставшись одна, Мерседес решила повременить с танцами, но однажды вечером, в местечке, которое городком могло называться с большой натяжкой, обстоятельства, по всей видимости, оказались сильнее ее.

Выйдя из автобуса, прибывшего на конечную остановку ближе к вечеру, Мерседес быстро нашла, где можно было переночевать. Окна ее комнаты выходили на боковую улочку, ведущую к площади. Высунувшись наружу по пояс, она увидела, что там творилась какая-то суета. Заинтересовавшись, она вышла и прошлась немного, чтобы рассмотреть происходящее поближе.

На календаре было девятнадцатое марта. У Мерседес совершенно вылетело из головы, чем знаменательна эта дата. На маленькой площади собирался народ. Две девчушки бегали кругами; они гонялись друг за другом, визжа, щелкая кастаньетами и путаясь в оборках подолов своих дешевых юбок для фламенко. Это пыльное место с журчащим тонкой струйкой фонтаном посередине было центром их вселенной, единственным знакомым им пространством. Мерседес позавидовала им: они ведать не ведали о том, что происходит совсем неподалеку. Родители очень старались, чтобы дети не ощущали на себе последствия нехватки товаров и продовольствия, охватившей городские территории. Раздающийся иногда тихий гул да вспышки в ночном небе – эхо далеких бомбардировок, – все это представлялось детям явно замкнутого сообщества чем-то из другого мира. Только пара из них испытала на себе ужас войны: их отцы исчезли в ночи, – но в остальном жизнь в городе все текла по-прежнему.

Мерседес заметила сидящих на стене девочек; они болтали, некоторые заплетали друг дружке косы, другие кружились на месте со своими отороченными бахромой шалями. Издали на них поглядывала группка ребят, время от времени получая в качестве поощрения брошенные искоса взгляды. Среди них был парень постарше с гитарой в руках. Он бренчал что-то незатейливое с той небрежностью, какой могут пощеголять только уверенные в себе красавчики. Подняв глаза, он заметил смотревшую на него Мерседес. Девушка улыбнулась. Скорее всего, он был немногим младше самой Мерседес, но она-то чувствовала себя на добрую сотню лет старше. В ней не было больше страха, и она, не раздумывая, направилась к парню.

– А танцевать сегодня будут? – спросила она.

Ответом послужил брошенный на нее надменный взгляд. Судя по находившейся рядом маленькой, сколоченной из досок сцене, в деревне явно все было готово к фиесте. Для Мерседес этот праздник будет первым за многие месяцы, и пусть даже его религиозная подоплека мало что для нее значила, сама по себе обрядность этого дня, музыка и танцы заряжали ее своей яркостью. Она точно не устоит.

– Сегодня же праздник Сан Хосе![70] – воскликнул он. – Ты что, не знала?

Позднее тем вечером она снова увидела юного гитариста. Теперь тот сидел на стуле у края сцены в компании пожилого мужчины. На часах было около восьми, и впервые с начала года воздух не растерял еще к этому времени все дневное тепло. В какой именно момент музыканты закончили ненавязчиво настраивать свои инструменты и заиграли начало алегриас, сказать было трудно, но по площади прокатились аплодисменты.

Казалось, будто музыка, пульсируя, доносилась с противоположных сторон, ее потоки схлестывались и снова сливались подобно течениям у слияния двух рек. Партии отца и сына переплетались. Нити мелодий перекрещивались, спутывались и снова разделялись, тянулись в своем первоначальном направлении. В какие-то невероятно подкупающие моменты два инструмента звучали как один, чтобы вернуться потом каждый к своей мелодии. Даже неблагозвучие казалось гармоничным, мажорные и минорные аккорды сходились иногда в куртуазной схватке.

Мерседес, сев поближе, похлопывала себе по коленке в такт и улыбалась. Эта музыка была самим совершенством. Окружающий мир, раздираемый враждой, хотя бы ненадолго прекратил свое существование.

Когда это божественное выступление закончилось, отец поднял голову и встретился взглядом с Мерседес. Наступил ее черед. Переговорив с пожилым гитаристом в начале вечера, она узнала, что он с сыном тоже были пришлые. Они несколько месяцев назад покинули Севилью и теперь ждали, когда им можно будет вернуться. Пока это было слишком опасно.

– Они с радостью поглядят на настоящее фламенко! – улыбнулся он, обнажая огромную щель между передними зубами.

На маленькой деревянной сцене, где уже выступили и мальчики, и девочки, и две женщины постарше, танец Мерседес не стал очередной демонстрацией страсти и силы, так свойственной фламенко, а обернулся чем-то большим. Первобытная мощь, которой были исполнены ее движения, нашла путь к сердцу каждого зрителя. С губ и мужчин, и женщин срывались едва слышные «Оле!», все диву давались такой изумительной танцовщице. Гитаристы могли заставить зрителей забыться, однако Мерседес напомнила им, что их страну разрывают сейчас в клочья. В ее движениях воплотилась вся боль, которую они испытывали, думая о направленных на них ружьях и пушках. За двадцать минут танца девушка выложилась полностью. Закончила она, впечатав в деревянные половицы ногу с такой силой, что те громко хрустнули – это был явный вызов. «Мы не сдадимся», – будто бы прозвучало на языке танца, и площадь взорвалась аплодисментами.

Люди любопытствовали на ее счет. Некоторые из тех, с кем она поговорила тем вечером, не могли взять в толк, зачем ей в Бильбао, где, по их представлениям, было очень опасно.

– Почему бы тебе не остаться здесь? – поинтересовалась женщина, в чьем доме она остановилась. – Тут куда безопаснее. Можешь пожить пока в этой комнате, если хочешь.

– Вы очень добры, – ответила Мерседес, – но мне нельзя задерживаться. Тетя с дядей давно меня заждались.

Проще было соврать, чем сказать правду. Она не теряла надежды найти Хавьера, пусть даже его образ стал понемногу блекнуть в ее памяти. Проснувшись поутру, девушка тщетно пыталась представить себе его лицо, но в голове подчас было пусто, и только в глубинах памяти обнаруживался какой-то размытый силуэт. Временами ей приходилось доставать его фотографию из кармана, чтобы вспомнить любимые черты: миндалевидные глаза с поволокой, нос с горбинкой, красивый изгиб рта. Казалась, с того чудесного мгновения в Малаге, когда была сделана эта фотография, прошла целая вечность. Теперь такую ослепительную улыбку можно было встретить, пожалуй, только в учебниках по истории.

Вдали от всех, кого она знала, от всего, что ей было знакомо, в душе ее росла пустота. С той секунды, как скрылось из виду семейство Дуарте, она чувствовала себя зыбкой и оторванной от мира. Сколько ее уже не было дома? Недели? Месяцы? Откуда ей знать? Мерить время было нечем. Его прочный костяк обратился в пыль.

Возможно, единственное, в чем она испытывала сейчас уверенность, так это в том, что, проделав такой путь, надо идти до конца. А на недавно зародившуюся, но не отпускающую ее мысль о том, что ей, возможно, так и не придется найти предмет своих поисков, она закрыла глаза.

В то утро она поднялась еще затемно, чтобы наверняка успеть на автобус, который, как ей сказали, довезет ее до Бильбао. После нескольких часов тряски ее наконец высадили на окраине города. Вскоре Мерседес сообразила, почему ее желание сюда добраться было встречено прошлым вечером такими недоуменными взглядами.

До одной из центральных площадей города ее подвез какой-то незнакомый врач.

– Не хочу тебя пугать, – вежливо сказал он, – но в Бильбао сейчас непросто. Люди главным образом стараются отсюда уехать.

– Знаю, – ответила Мерседес, – но мне нужно было именно сюда.

Врач понял, что девушку не переубедить, и вопросов не задавал. Он, по крайней мере, сделал все, что мог. У него, как и у этой девушки, имелись веские основания направляться в Бильбао – его ждал целый госпиталь раненых.

– Честно говоря, думаю, городу недолго осталось, так что береги себя.

– Постараюсь, – сказала она, выжимая из себя улыбку. – Спасибо, что подвезли.

В городе царил хаос. Бильбао подвергался постоянным налетам, и воздух здесь был пропитан смесью страха, отчаяния и паники. Ничего похожего на то, что ей довелось увидеть прошлым летом в Гранаде или даже среди пострадавших беженцев из Малаги в Альмерии.

Бильбао, казалось, был бесконечно далек от тех маленьких городков, где она останавливалась; их война обошла стороной, коверкая души, но щадя здания. Этот город находился под непрерывным огнем. Его круглыми сутками обстреливали и с моря, и с воздуха. Порт был блокирован, ощущалась острая нехватка продовольствия. Люди жили на рисе и капусте; мяса, если вы брезговали ослятиной, не было. Мертвые тела стали привычным зрелищем. Они лежали на улицах, сложенные рядами, как мешки с песком; ранним утром их на телегах перевозили в морг.

У нее имелась только одна причина заявиться в этот ад: испробовать последнюю зацепку, чтобы отыскать Хавьера. На свернутом клочке бумаги, лежащем в ее кошельке, был написан адрес. Может, там он найдется. Даже самая слабая надежда на это наполняла ее чувством радостного возбуждения, и ей не терпелось поскорее добраться до места.

Первые несколько человек, к которым обратилась девушка, оказались такими же, как и она, приезжими. В магазине ей скорее подскажут дорогу, подумалось Мерседес, и она толкнула первую попавшуюся дверь. Это была скобяная лавка, но товара тут было не больше, чем на обычной кухне. Покупателей не наблюдалось, но старик-хозяин все равно сидел в темном углу у кассы, делая вид, что дела идут, как и прежде. Услышав звякнувший колокольчик, он кинул внимательный взгляд поверх газеты.

– Чем могу помочь?

Мерседес требовалось время, чтобы глаза привыкли к полумраку, но она двинулась в направлении источника голоса, натолкнувшись в процессе на стол, заваленный пыльными сковородками.

– Мне нужно попасть на эту улицу, – сказала она, разворачивая бумажку. – Вы знаете, где это?

Старик достал из нагрудного кармана очки и аккуратно надел их. Провел коротким толстым пальцем по адресу.

– Да, знаю, – отозвался он. – Это на севере.

На обратной стороне бумажки тупым карандашом он набросал карту. Потом старик открыл дверь своей лавки, вывел Мерседес на тротуар и объяснил, что теперь ей нужно идти по этой дороге до самого конца, потом несколько раз свернуть, а там она окажется на еще одной большой дороге, которая рано или поздно приведет ее в нужное место.

– Поспрашивай еще, когда будешь поближе, – посоветовал он. – Идти тут, наверное, с полчаса.

Впервые за долгие недели Мерседес почувствовала прилив оптимизма, и она одарила старика улыбкой – первой, которую он увидел за долгое время.

Ему показалось странным, что эта девушка горит таким воодушевлением, направляясь в самый пострадавший от бомбардировок район его города. Предупредить ее у него не хватило духа.

Скрупулезно следуя карте, Мерседес продвигалась к заветной цели все ближе, и ее улыбка постепенно меркла. На каждой последующей улице разрушения казались еще более чудовищными, чем на предыдущей. Поначалу она замечала, что кое-где выбиты окна, большинство из них заколочено, но за те полчаса, что девушка шла этими улицами, состояние окружающих строений становилось значительно более плачевным. К тому времени, как в просвете между зданиями мелькнуло море, Мерседес поняла, что, судя по всему, она уже совсем близко. Здесь от жилых домов уцелели одни остовы. В лучшем случае они представляли собой четыре внешние стены с зияющими провалами в центре, все равно что коробки без крышек. В худшем – от них и камня на камне не осталось. Среди развалин валялись самые разнообразные пожитки: поломанная мебель и тысяча личных мелочей, брошенных в суматохе эвакуации.

Мерседес пришлось раз десять уточнять дорогу. Наконец она заметила табличку с названием, висевшую на первом доме с угла. Из всей улицы лишь это здание, расположенное в самом ее конце, и устояло; остальные были основательно разрушены. Складывалось впечатление, будто прямо на середину дороги угодила бомба, которая, взорвавшись, снесла все в радиусе пятидесяти метров. Даже оттуда, где она стояла, было понятно, что все квартиры наверняка пустуют. В окнах, словно в глазницах черепа, чернела темнота. Девушка определила, в каком из домов жили тетя и дядя Хавьера, и стало ясно, что там их больше быть не могло.

На улице, как и во всех этих домах до единого, не было ни души. Мерседес предположила, что все, кто находился у себя дома, когда упала бомба, либо погибли, либо получили ранения. Последние обрывки надежды, за которые она хваталась все эти недели, таяли на глазах. Она так мечтала найти в этом городе Хавьера, а теперь – какая ирония! – надеялась, что он так и не добрался до Бильбао. Мерседес почувствовала, что ее бьет дрожь. Она была холодна, как лед, и коченела, потрясенная таким ударом.

Пальцы сжались в кулак, сминая клочок бумаги с адресом Хавьера в тугой комок. Позже она без сожалений заметит, что потеряла его. Теперь она и вправду не представляла, куда ей двигаться дальше.

Следующие несколько часов в Бильбао Мерседес провела в очереди за хлебом. Она была гораздо длиннее, чем те, что девушка видела в Альмерии или в любом другом городе на республиканских территориях. Она змеилась по одной улице и, повернув за угол, тянулась по другой. Матери с маленькими детьми, как могли, успокаивали своих хныкающих отпрысков, но, если они вставали в очередь уже голодными, за три часа ожидания сосание под ложечкой становилось нестерпимым. Терпение людей иссякало, как и их уверенность в том, что им в итоге хоть что-нибудь достанется.

– Вчера перед мной человек сто оставалось, – жаловалась женщина, стоявшая перед Мерседес, – и тут они опустили ставни. Бах! И все.

– И как вы поступили? – спросила девушка.

– А сама-то как думаешь?

Держалась женщина задиристо, разговаривала грубо. Мерседес чувствовала себя обязанной поддержать разговор, хотя с радостью постояла бы в тишине. Она была совершенно поглощена мыслями о Хавьере и только пожала плечами в ответ.

– Мы остались ждать, что же еще? Дураков не было место в очереди терять, вот мы прямо на тротуаре и заночевали.

Женщина и не думала заканчивать свой рассказ, несмотря на то что Мерседес не выказывала к нему ни малейшего интереса.

– И знаешь, что потом оказалось? Мы проснулись и увидели, что какие-то люди уже влезли в очередь перед нами. Украли наши места!

При этих словах она ударила кулаком одной руки в раскрытую ладонь другой. От воспоминаний о том, как ее место в очереди нагло узурпировали, она снова почувствовала прилив гнева.

– Так что вот так, деваться мне некуда. Здесь-то мне хлеба никак нельзя упустить.

Мерседес не сомневалась, что эта женщина не остановится ни перед чем, чтобы накормить свою семью. От нее веяло такой враждебностью, что становилось ясно: будет нужно, она и кулаки в ход пустит.

В то утро удача улыбнулась еще и Мерседес. Продукты у нее перед носом не закончились, однако она все равно понимала, что, признавшись женщине в том, что у нее нет никого на иждивении, навлекла на себя ее неприязнь. Поскольку строгих ограничений в выдаче продуктов введено не было, семьи с детьми чувствовали себя обделенными. Эта женщина явно считала, что весь мир обернулся против нее и, хуже всего, обкрадывает ее родных. Мерседес ощущала, как та сверлит ее взглядом, когда забирала с прилавка свою буханку хлеба. Подобные вспышки враждебности, случавшиеся даже между людьми, которые находились на одной стороне, были одним из худших проявлений этой войны.

Несмотря на растущее отчаяние, Мерседес решила пока не уезжать из Бильбао. Она уже проделала немалый путь и чувствовала, что ей некуда больше идти. Увидев брошенные развалины дома дяди Хавьера, она тешила себе надеждой на то, что любимый, быть может, где-то в городе. Торопиться с отъездом было ни к чему, и девушка каждый день продолжала наводить о нем справки.

Первым делом Мерседес нужно было найти себе крышу над головой. В скором времени, стоя в очереди за едой, она разговорилась с матерью семейства. После потери мужа Мария Санчес была настолько сокрушена горем, что с огромной радостью согласилась на предложение помочь с четырьмя ее детьми в обмен на кров. Мерседес поселилась в комнате с двумя ее дочерями, которые вскоре стали звать ее Тиа: тетя.

Глава 28

С завершением Гвадалахарской операции в марте Франко приостановил попытки захватить столицу и обратил свое внимание на промышленный север: Страна Басков все еще продолжала упрямо сопротивляться. Тем временем Антонио с Франсиско вернулись в Мадрид, который, пусть и перестал быть приоритетным направлением военной кампании Франко, по-прежнему нуждался в защите.

Недели проходили в относительной праздности: они писали письма, играли в карты, изредка участвовали в коротких стычках. Франсиско, как обычно, стремился оказаться в самой гуще событий, в то время как Антонио старался набраться терпения. Он постоянно был голоден: ему не хватало пищи как для тела, так и для ума. В своей жажде узнать, что творится в других частях страны, он залпом проглатывал свежие газеты, стоило им только появиться в продаже.

В конце марта они услышали о бомбардировке незащищенного городка Дуранго. Снаряды сбросили на церковь прямо во время мессы; большая часть прихожан погибла, а с ними несколько монахинь и священник. Хуже того, немцы с воздуха обстреливали спасавшихся бегством мирных жителей: жертвами стало около двух с половиной сотен человек. Однако потом случилось еще кое-что – уничтожение древнего города басков Герники, – что сказалось на жизнях Антонио и Мерседес куда более серьезным образом, несмотря на то что их разделяли сотни километров и оба они находились далеко от дома.

День в конце апреля, когда сообщили новость о том, что от Герники остались только обугленные развалины, был одним из самых черных в той войне. Сидя на залитой весенним солнцем улице Мадрида, Антонио вдруг понял, что его руки трясет крупной дрожью так, что он вот-вот выронит газету. Ни сам он, ни Франсиско никогда не были в этом городе, но описание его чудовищного разрушения стало для них неким переломным моментом.

– Посмотри на эти снимки, – с комом в горле сказал он, передавая газету другу. – Только посмотри…

Молодые люди разглядывали их вдвоем и глазам своим не верили. Несколько фотографий запечатлели искореженные обломки зданий или усеянную трупами людей и животных улицу; в городе был базарный день. Больше всего их потряс снимок безжизненного тельца маленькой девочки. На запястье у нее висела бирка, словно ценник на кукле. На нем было написано, где ее обнаружили, на тот случай, чтобы родители, если они объявятся, смогли отыскать ее в морге. Более ужасающего зрелища они никогда еще не видели – ни в жизни, ни в печати.

Город подвергся ковровой бомбардировке. Самолеты, в основном немецкие и несколько итальянских, шли волнами; за несколько часов они сбросили тысячи бомб и обстреляли пулеметным огнем множество мирных жителей, пытавшихся спастись бегством. Население города понесло тяжелые потери; в охваченных огнем домах гибли целые семьи. Сообщалось о жертвах, которые, едва переставляя ноги, сквозь дым и пыль пробирались к завалам, чтобы откопать своих друзей и родных только для того, чтобы самим не пережить очередную волну бомбардировщиков. За один-единственный день не стало более полутора тысяч человек.

Зверская расправа над ни в чем не повинными людьми претила им больше, чем смерть товарищей, сложивших головы в некоем подобии равного, пусть и несправедливого боя.

– Если Франко рассчитывает победить, уничтожая все эти города, – проговорил Франсиско с ненавистью, которая с каждым поражением республиканцев разгоралась все сильнее, – то он сильно ошибается. Пока он не занял Мадрид, у него ничего нет…

Беспощадное уничтожение Герники остро отозвалось в сердцах Антонио и Франсиско, как и всех, кто поддерживал Республику, и только укрепило готовность ополченцев дать отпор Франко.

Если бойня в Гернике упрочила решимость защитников Мадрида, то население Бильбао она повергла в ужас. У жителей того городка на севере страны и тех, кто искал здесь убежища, она вызвала с трудом сдерживаемую панику. Если Франко мог вот так стереть с лица земли один город, тогда он, скорее всего, не задумываясь, поступит так же с любым другим. Массированность бомбардировок потрясла даже тех, кто испытал на себе бесконечные ежедневные налеты на Бильбао. На улицах и в очередях ни о чем другом и не говорили.

– Вы слышали, как они поступили? Дождались четырех часов дня, а когда люди повысыпали из домов, чтобы сходить на рынок, сбросили на них бомбы.

– А потом возвращались снова, и снова, и снова. И так в течение трех часов… пока камня на камне не оставили и не убили почти всех.

– Говорят, там самолетов пятьдесят было, бомбы сыпались, как горох.

– От города ничего не осталось…

– Нужно попробовать вывезти отсюда детей, – сказала Мерседес сеньоре Санчес.

– Так где ж теперь безопасное место сыскать, – ответила та. – Знала бы куда, давно бы уже их отправила.

Сеньора Санчес свыклась с положением дел в Бильбао настолько, что мысли о будущем ее даже не посещали. Вопрос выживания сводился в ее представлении не к тому, как бы уехать из города, а к тому, как пережить еще один день, и к молитвам о спасении.

– Я слышала, планируют отправить несколько кораблей, будут переправлять людей в безопасные места.

– Куда?

– В Мексику, Россию…

На лице сеньоры Санчес появилось выражение беспредельного ужаса. Она видела фотографии детей, прибывающих в Москву на поезде. Все выглядело таким чужим: транспаранты с надписями на странном, непонятном языке, пионеры, встречающие их с цветами, люди на платформах с такими непривычными, инородными лицами…

– Да мне бы и в голову не пришло отправить своих детей неведомо куда. Как у тебя только язык повернулся мне такое предлагать?

От возмущения и страха на ее глаза навернулись слезы. Она даже представить себе не могла, какие расстояния им пришлось бы преодолеть и чем закончилось бы такое путешествие. Все ее нутро говорило ей, что своих детей нужно держать рядом.

– Ну так это ведь ненадолго, – заверяла ее Мерседес. – Побудут в безопасности, пока это все не закончится, им еще и голодать не придется.

Люди теперь выстраивались в очереди, чтобы их детям выделили места на этих кораблях, и эти вереницы народа оказывались даже длиннее тех, что растягивались за хлебом. Ужасы Герники, бомбардировки мирных жителей и методичное разрушение целого города заставили каждого в Бильбао взглянуть в глаза жестокой правде: то же самое могло произойти и с их городом.

Силы, несущие столь окончательное и полное уничтожение, могли обрушиться на них и с земли, и с моря, и с воздуха, и укрыться от них – по крайней мере, в Испании – было негде. Как и многие другие родители в Бильбао, сеньора Санчес за последние несколько дней вынужденно признала, что ее отпрыскам лучше всего уехать в место побезопасней. В конце концов, говаривали, что это всего лишь на три месяца.

Более восемнадцати часов Мерседес вместе с сеньорой Санчес и четырьмя ее детьми дожидались своей очереди на подачу документов на эвакуацию из страны. Все нервничали, поглядывая на чистое пустое небо и гадая, сколько минут отсрочки у них будет между тем, как появится бомбардировщик, и тем, как прогрохочет взрыв и содрогнется земля. Они стояли в очереди за местами на корабль с испанским именем «Хабана», или «Гавана», который отплывал в Англию. Пусть сеньора Санчес эту страну себе вообще никак не представляла, женщина знала, что Великобритания значительно ближе к Испании, чем остальные предлагаемые места, и потому она сможет увидеть своих детей гораздо раньше.

После всех этих часов терпеливого ожидания наконец подошла очередь Марии Санчес доказывать, что ее драгоценных сыновей и дочерей необходимо было взять на борт.

– Сообщите, пожалуйста, какого возраста дети, – требовательно спросил служащий.

– Три, четыре, девять и двенадцать, – ответила она, указывая на каждого по очереди.

Служащий окинул их внимательным взглядом.

– А что насчет тебя? – спросил он, обращаясь к Мерседес.

– Ой, а я ей не дочь, – ответила девушка. – Просто помогаю присматривать за детьми. Я и в заявку не вписана.

Мужчина фыркнул, делая пометки в лежащем перед ним заявлении.

– Двое младших не проходят по возрасту, – сказал он, обращаясь к сеньоре Санчес. – Мы берем детей строго от пяти до пятнадцати. Двое старших могут пройти по требованиям, но сначала вам нужно будет ответить на несколько моих вопросов.

После этого он прорявкал целый список, на каждый пункт из которого нужно было отвечать правдиво и без промедлений: род занятий отца, его вероисповедание, партийная принадлежность. Мария отвечала честно. Врать сейчас, похоже, не имело смысла. Муж был членом профсоюза и членом социалистической партии.

Служащий отложил ручку и взял со стола папку, открыл ее и пробежал пальцем вниз по колонке, что-то считая про себя. Потом он еще несколько минут делал какие-то записи. Дети набирались в зависимости от принадлежности их родителей к той или иной политической партии и от того, в каких пропорциях распределились голоса избирателей на последних выборах. Детей записывали в одну из трех групп: республиканцы и социалисты, коммунисты и анархисты и националисты. Похоже, корабль еще не заполнился, и на нем оставалось еще какое-то количество мест для детей социалистов.

– А ты, – посмотрел на Мерседес служащий, – ты не хотела бы поплыть с ними?

Та совершено опешила. Девушке и в голову не приходило, что ей могут предложить такое. Она была слишком взрослой, чтобы ей выделили детское место, и уже смирилась с тем, что останется в Бильбао. Желания попасть на одну из лодок, которые вывозили взрослых куда-то далеко, у нее не было. В ее представлении решиться на такое плавание значило бы признаться самой себе, что Хавьера она никогда не найдет.

Но Мерседес была вынуждена цепляться за все угасающую надежду отыскать его, поскольку в противном случае ей оставалось бы пуститься в обратное путешествие, а это уже не представлялось возможным.

– Нам требуется некоторое количество молодых женщин, чтобы присматривать за детьми. Место еще есть. Если вы уже какое-то время этим занимаетесь, вы, вероятно, именно та, кто нам нужен, – пояснил служащий.

Его голос доносился словно издалека; все внимание Мерседес было поглощено только что возникшей необходимостью сделать трудный выбор.

– Мерседес! – воскликнула Мария. – Ты должна ехать! Такая возможность!

Впервые за все время их знакомства Мерседес увидела, что с лица женщины сошло постное выражение смирения.

Мерседес чувствовала себя так, будто ей протягивают руку помощи: не принять ее было бы верхом неблагодарности. Да люди за места на этих кораблях в глотку друг другу готовы были вцепиться. Она убеждала себя, что вернется через несколько месяцев и воссоединится со своей семьей. Вот только бросать поиски Хавьера было немыслимо.

Двое старших детей, Энрике и Палома, чья судьба уже была решена, стояли и смотрели на нее умоляющим взглядом. Они ужасно хотели, чтобы в это незнакомое место Мерседес отправилась вместе с ними, и подсознательно понимали, что мама обрадуется, если она окажется на их корабле. Мерседес взглянула в их широко распахнутые, полные надежды глаза. Может, она в первый раз за свою жизнь принесет настоящую пользу, взяв на себя ответственность за кого-то другого.

– Хорошо, – услышала она свой собственный голос. – Я поеду.

Нужно было пройти кое-какие формальности. Сперва медицинский осмотр. Мерседес отвела двух своих подопечных в кабинет Asistencia Social[71]. Там они отстояли очередь к врачу-англичанину. Беседы не вышло, так как языка друг друга они не знали.

Паломе и Энрике вручили карантинные свидетельства. К одежде каждому прикололи шестиугольную карточку с надписью «Expedición a Inglaterra»[72] и личным номером и наказали носить ее не снимая.

– Что ты возьмешь с собой? – возбужденно спросила у Энрике Палома так, словно они собирались в увеселительную поездку.

– Не знаю, – с несчастным видом признался он. – Шахматы? Не уверен. Неизвестно, будет ли там с кем играть.

Каждому разрешалось взять одну маленькую сумку со сменой одежды и очень небольшим количеством личных вещей, к выбору которых требовалось подходить с особой тщательностью. У детей из семей католиков туда должна была уместиться еще маленькая Библия.

– Я возьму Розу, – решительно объявила Палома.

Роза была ее любимой куклой и воображаемой подружкой. Палома знала, что, если и Роза отправится с ней в это путешествие, тогда все точно будет хорошо.

Старший брат не разделял ее уверенности. Он тревожился о том, куда они направляются, но положение старшего мужчины в семье обязывало напустить на себя храбрый вид.

Скудные пожитки Мерседес и так поместились в маленькую сумку, так что выбором она не мучилась. Корабль отплывал через два дня, и каждый из этих сорока восьми часов оставлял ей возможность найти Хавьера. За последние пару суток, проведенных в Бильбао, она оглядела каждую толпу, каждую очередь в надежде высмотреть его лицо.

В шесть часов вечера двадцатого мая на железнодорожном вокзале городка Португалете скопились тысячи людей. Детей, по шесть сотен зараз, на специальных поездах переправляли к главному порту Бильбао в Сантурсе, где была пришвартована «Хабана». Некоторые родители за всю свою жизнь не выбирались дальше Памплоны, поэтому им было почти невыносимо смотреть на то, как их дети уезжают в неведомые дали. Несколько ребятишек не могли оторваться от юбок, но зачастую больше тревожились все-таки матери. Некоторые дети радовались, веселились и улыбались, думая, что прощаются с родителями совсем ненадолго; им это плавание представлялось чем-то сродни пикнику, каникулам, приключению, и атмосфера казалась приподнято-праздничной. Проводить их приехал президент Азанья собственной персоной.

Энрике пребывал в хмуром расположении духа до самого отправления, не смог даже выдавить улыбку для матери, которая едва сдерживала слезы. Сеньора Санчес не стала садиться на поезд, чтобы доехать с ними до порта. Попрощается прямо здесь, на платформе.

В отличие от брата, Палома была вне себя от восторга. Она устала от сирен и ноющего голода. «Это все только на несколько недель, – увещевала она брата. – Настоящее приключение! Будет весело».

В представлении детей, их отправляли в путешествие, чтобы уберечь от опасности. Многие были нарядно одеты: на маленьких девочках были их лучшие платья в цветочек и белые гольфы, в волосах – ленты, а мальчики выглядели опрятными в накрахмаленных рубашках и шортах до колен.

«Хабана» показалась детям какой-то темной громадиной, маячившей над головами и готовой проглотить их, словно кит. Те, что были помладше, не могли даже дотянуться до веревки, натянутой вдоль тра– па-сходни. Моряки брали крохотные ручки и, крепко сжимая их в своих ладонях, провожали самых маленьких по узкой деревянной планке, чтобы те не упали в полоску темной воды между причалом и кораблем.

Судно было достаточно большим, чтобы принять на борт восемьсот пассажиров, но сейчас ему пришлось вместить почти четыре тысячи детей и почти две сотни взрослых (двадцать учителей, сто двадцать помощников, в число которых входила и Мерседес, пятнадцать католических священников и двух врачей). К приходу ночи все успели подняться на корабль и, впервые за много недель плотно поужинав, улеглись спать на борту.

На рассвете двадцать первого мая были отданы швартовы. Залязгали тяжелые цепи, и пассажиры ощутили первые медленные движения корабля, начавшего отчаливать в направлении выхода из порта.

В животе у Мерседес ухнуло. От непривычного покачивания (это было ее первое плавание) ее сразу же начало мутить, но тошноту по большей части вызывали обуревавшие ее эмоции. Она оставляла Испанию. Окружавшая ее малышня ревмя ревела, а детки постарше стояли рядом и мужественно держали их за руки. Мерседес закусила губу, пытаясь унять почти непреодолимое желание зарыдать в голос от чувства тоски и потери чего-то важного. После дней ожидания и приготовлений все происходило чересчур быстро. С каждой секундой они с Хавьером все больше удалялись друг от друга.

По ее лицу, смешиваясь с брызгами соленой воды, текли слезы. Понимание того, что она оставляет позади всех, кого она любила и знала, всех до единого, было невыносимым. Девушка едва не поддалась искушению добежать до носа корабля и броситься в белую пену. Мерседес остановило только сознание того, что на глазах у детей ей следовало сохранять мужество.

Впав в беспросветное уныние, она наблюдала за тем, как сначала людские фигуры у причальной стенки, а потом сами здания понемногу превращаются в крохотные точки, перед тем как вовсе исчезнуть из вида. Казалось, ее надежды увидеть Хавьера тают вместе с ними.

– И после этого, – сказал Мигель, – Мерседес так никогда больше и не вернется в Испанию.

– Что? – не в силах сдержаться, в ужасе воскликнула Соня. – Никогда-никогда?

– Именно. К тому же она не могла написать матери, чтобы сообщить ей о своем местонахождении, если не хотела навлечь на нее ненужные подозрения.

– Какой кошмар! – поразилась Соня. – Так Конча, наверное, и знать не знала, что ее дочь уехала из страны.

– Нет, не знала, – подтвердил Мигель. – Об этом стало известно только много лет спустя.

Они закончили обедать в ресторане у собора и сейчас неторопливым шагом возвращались к «Эль Баррил». И тут Мерседес вдруг оторопела. Ведь если Мерседес покинула Испанию раз и навсегда, Мигель, может статься, ничего больше о ее дальнейшей судьбе не знает. Она как раз собралась его расспросить на этот счет поподробней, когда Мигель вернулся к своему повествованию.

– Хочу рассказать вам еще кое-что об Антонио, – решительно заявил он, когда они пересекали площадь, увеличивая шаг по мере приближения к своему кафе. – Гражданская война пока не закончилась.

Глава 29

Всю весну и начало лета 1937 года Антонио и Франсиско проторчали в Мадриде. Сезоны в тот год сменились как-то резко, ласковое обволакивающее майское тепло внезапно и грубо потеснил палящий летний зной. Дышать в столице было нечем, и двух друзей накрыла тупая апатия.

Оба обрадовались, когда в начале июля военные действия возобновились и их направили под Брунете, лежащий в двадцати с лишним километрах к западу от Мадрида. Республиканская армия намеревалась вклиниться на подконтрольную националистам территорию. Если бы им удалось нарушить линию связи между фашистами и их войсками в соседних с Мадридом деревнях и на подходах к самой столице, с кольцом окружения вокруг города было бы покончено. Антонио и Франсиско входили в число восьмидесятитысячной армии, мобилизованной республиканцами для этой кампании, к которой также были привлечены десятки тысяч бойцов интербригад.

На первых порах для них все будто бы складывалось удачно. В первый же день они еще до наступления темноты прорвались на фашистскую территорию, захватили Брунете, а потом и деревню Вильянуэва-де-ла-Каньяда. Теперь республиканские войска двинулись в сторону населенного пункта Вильяфранка-дель-Кастильо.

Некоторую часть времени Антонио с Франсиско проводили в сражениях с немногочисленными фашистскими отрядами, еще остававшимися на сданных уже территориях, или собирая снаряжение и провизию, брошенную во время их отступления. Как-то раз их батальон попал под бомбардировку. Все четыре часа, пока на них сыпались снаряды, они прятались в канавах, тянувшихся по обе стороны дороги. Теперь националисты стали еще самолеты посылать, начались бомбежки. Пыль, жара, жажда и мучительное изнеможение не обошли никого, но все это не имело никакого значения, когда в воздухе был разлит аромат свободы. Его сладость перебивала едкие запахи крови, пота и экскрементов.

Франсиско переполнял восторг.

– Кажись, вот оно, – с мальчишеским энтузиазмом делился он с Антонио. – Вот оно, – старался он перекричать грохот артиллерийских орудий.

– Надеюсь, ты прав, – ответил ему друг, довольный, что товарищу не чужды еще какие-то чувства, кроме злости и бессилия.

В течение первых нескольких дней сражения республиканцы ощущали, что смогли перехватить инициативу. Они знали, что националисты тоже это понимают и будут готовить серьезные ответные действия. Это была важная территория: если республиканцам удастся достигнуть своей следующей цели и занять высоты над Мадридом, победа останется за ними.

Оказавшись сперва не готовыми к столь энергичному наступлению, теперь националисты подтянули к месту сражения новые внушительные силы и перешли в ожесточенную контратаку. В начале боя в воздухе господствовали воздушные силы республиканцев, но за несколько дней преимущество в небе перехватили националисты, которые начали систематические бомбардировки позиций противника.

Сидя в неглубоких окопах – земля была слишком спекшейся, чтобы вырыть их поосновательней, – Антонио и Франсиско знали, что дела их плохи. Первая волна воодушевления схлынула, и они поняли, что победа не так близка, как им казалось поначалу.

Самолеты националистов прилетали один за одним, бомбардировки велись с изматывающей регулярностью. Канонада не утихала ни на минуту, сокрушая своими раскатами их воинский дух. Жара начала усиливаться. Ружейные затворы, которые замерзали в прошлую зиму, теперь раскалились настолько, что к ним было не прикоснуться, а поле сражения превратилось в сущий ад.

Разговоров в окопах не велось, лишь изредка раздавались резкие выкрики на первый взгляд бессмысленных команд, которые передавались потом по цепочке.

– Они хотят, чтобы мы заняли позицию вон там, – как-то сказал Антонио, указывая на участок, покрытый редкими деревцами.

– Что? Где мы будем видны как на ладони? – прокричал сквозь грохот разрывающегося снаряда Франсиско.

Во время короткой передышки между воздушными бомбардировками группа бойцов, включая Антонио с Франсиско, вылезла из окопа и побежала, стремясь укрыться в подлеске. Раздался трескучий выстрел снайперской винтовки, но никого из них не зацепило. Большей части подразделения Антонио пока везло. Пусть добились они немногого, но и головы не сложили.

Вся округа была усеяна почерневшими трупами республиканских ополченцев. Иногда их оттаскивали, но часто они так и лежали там, разлагаясь на жаре, становясь пищей для мух. Это была пустынная местность. Блеклая земля день ото дня выцветала все больше. Редкие клоки травы, попавшие на линию огня, вспыхивали и сгорали в ярком торопливом пламени, лишь усугубляя зной для любого оказавшегося поблизости.

Вскоре возмутительная несостоятельность организации снабжения превратилась в настоящую проблему. Республиканцам не хватало не только боеприпасов, но и еды с водой.

– У нас есть выбор: либо пить эту поганую жижу и, вполне возможно, подцепить брюшной тиф или сдохнуть от жажды, – объявил Франсиско, держа перед собой побитую эмалированную кружку. Ситуация с водой стала критической. Он хлебнул бренди из фляги, всей душой жалея, что не может обменять спиртное на глоток чистой свежей воды. – Вы же знаете, что вверху по течению лежат трупы животных, – добавил он.

Некоторые из стоявших рядом мужчин выплеснули свой водный паек на землю и смотрели теперь, как жидкость уходит в почву. Они знали, что Франсиско прав. Днем раньше на их глазах от брюшного тифа скончался один из их боевых товарищей.

Обстрелы усилились, и выжить на этой открытой местности зачастую было лишь делом счастливого случая. Когда падала бомба, к небу взлетала иссушенная земля. Огромные каменистые комья сыпались солдатам на головы, летели мелкими брызгами в лица, забивались в уши. Ни умение обращаться с винтовкой, ни точность в метании гранат здесь ничего не решали. Отвага не увеличивала шансы уцелеть, хотя и трусость тоже.

– Знаешь, кто мы? – спросил Франсиско однажды ночью, когда наступило затишье и они могли мирно и спокойно поговорить. – Учебные цели для немецких самолетов.

– Похоже, ты прав, – пробормотал Антонио.

Несмотря на привычку во всем искать хорошее, он с каждым днем все сильнее падал духом.

Создавалось впечатление, что лидеры республиканцев не поддерживают связь друг с другом, имеют плохое представление об основных направлениях наступления и совсем скверное – о реальном местонахождении собственных сил. Сейчас изначально четкая и хорошо продуманная стратегия совершенно не просматривалась за пылью и сумятицей.

Несмотря на то что пехотные войска Франко несли огромные потери во время бомбардировок линии фронта, националисты продолжали наносить удары по аэродромам республиканцев, чем значительно ослабили силы их авиации. Республиканцы обнаружили, что теперь с трудом удерживают территорию, завоеванную в начале кампании.

К последней неделе июля нестерпимая жара все еще не думала отступать, а воздушная мощь националистов превратилась в определяющий ход сражения фактор. Многие республиканцы попытались спастись бегством. Некоторых в быстро удаляющиеся спины застрелили свои же. Наконец стрельба прекратилась. Снарядов почти не осталось, а сгоревшие танки рассыпались по пейзажу черными точками.

Казалось, что из-за плохо налаженного обмена сведениями, слабого руководства, путаных представлений о топографии местности, неудовлетворительной организации снабжения и воздушного превосходства националистов первоначальные победы республиканцев по большому счету почти ничего не значили. Кто взял верх, оставалось под вопросом, военная неразбериха позволяла обеим сторонам чувствовать, что победа осталась за ними. Лидеры левых провозгласили Брунетскую операцию прекрасным образчиком военной хитрости, но захвачены были какие-то пятьдесят квадратных километров, потери же составили двадцать тысяч погибших и не меньшее число раненых, а это значило, что республиканцы заплатили неподъемную цену за столь малый клочок отвоеванной у националистов земли.

– Значит, такая она, победа, – сказал Франсиско, резко вбивая пятку в землю. – И так себя чувствуют победители.

В этих горьких словах прозвучало и недовольство его товарищей по оружию, и злость на бессмысленные потери в этой битве.

Где же была теперь Ла Пассионария, которая могла бы воодушевить их, напомнить, что отступать нельзя? Лидеры коммунистов твердили, что это блестящая победа, так что бойцы знали, что скоро снова в бой, но они были рады хоть ненадолго вернуться в Мадрид, чтобы передохнуть. Потом их будут ждать новые сражения.

Антонио и Франсиско снова вернулись на несколько месяцев в столицу, где маска обыденности, прикрывавшая будни, могла в любой момент разлететься вдребезги. Даже когда они пропускали по бокальчику чего-нибудь прохладительного на залитой солнцем улице, вой сирен противовоздушной обороны заставлял их бежать в ближайшее убежище, не давая забыть об угрозе, которая денно и нощно висела над столицей. Мыслями Антонио часто обращался к Гранаде, гадая, как складывается жизнь в городе, находящемся под пятой у фашистов. Бомбить его не бомбили, но он сомневался, что его любимая мать посиживает на Пласа-Нуэва и лакомится мороженым.

Той осенью республиканцами было предпринято новое наступление на Арагонском фронте, но друзья обнаружили, что их подразделения не будет в числе тех, кого отправят в бой.

– И почему мы не едем? – стонал Франсиско. – Нельзя же просто отсиживаться здесь до конца своих дней.

– Кому-то придется остаться и защищать Мадрид, – объяснил Антонио. – Да и на что вся эта кампания похожа? Сущая бестолковщина! Откуда у тебя такое желание стать пушечным мясом?

Антонио верил в их дело, но то, как бездарно сейчас губятся жизни, его злило. Ему не хотелось превращаться в еще одну напрасную жертву. В газетах, которые они читали в Мадриде, в подробностях сообщалось о фракционной борьбе в лагере республиканцев, что сказывалось на успехе предпринимаемых ими усилий отнюдь не лучшим образом. Коммунисты, вознамерившись теперь принять руководство на себя, лишили доступа к вооружению ополченцев марксистского толка и членов профсоюзов. Разногласия, вспыхивающие в рядах самих коммунистов, только чинили помехи их делу.

Антонио никак не мог понять, почему его друг так рвется в бой ради самого боя, и, как он и ожидал, начали поступать новости об огромных людских потерях на Арагонском фронте.

В декабре все же им пришлось сняться с места. В начале самой суровой зимы из всех, о которых сохранилась память, грузовик увез Антонио и Франсиско в восточном направлении от Мадрида, к городку Теруэль. Он находился в руках националистов, и республиканцы надеялись, что, если они начнут там активные боевые действия, Франко отведет войска от Мадрида. Имелись опасения, что Франко готовит новое наступление на столицу, и республиканские лидеры понимали: необходимо предпринять что-то, что оттянет на себя силы противника.

Нападение на Теруэль захватило националистов врасплох, и, пользуясь кое-какое время полученным преимуществом, республиканцы в конечном счете захватили гарнизон. Из-за плохих погодных условий немецкая и итальянская авиация не смогла поддержать националистов в самом начале сражения, но и без ее участия на их стороне было преимущество в вооружении и численности войск. Они сполна воспользовались и тем и другим, подвергая Теруэль непрерывному обстрелу артиллерией.

Местность и та была суровой: равнинная и бесплодная, рассеченная острыми гранями голых холмов. Антонио и Франсиско, едва живые от холода, наблюдали со своей позиции внутри городских стен за тем, как на этой пустоши десятками гибнут их товарищи. Они настолько теперь приучились к лишениям, что Антонио задавался вопросом, не утратят ли они вообще способность чувствовать боль. Франсиско не жаловался на общее состояние дел и несостоятельность республиканского командования, лишь когда оказывался в окружении опасности и смерти. Тогда казалось, что его даже собственный надсадный кашель больше не беспокоит; частенько складывалось ощущение, что наибольшее удовлетворение от жизни он испытывал, находясь в самой гуще боя, под пулеметным огнем.

Рождество они встречали в лагере, разбитом за стенами города. Уже много дней шел снег, и одежда солдат пропиталась влагой. Надежды просушить ее не было никакой. Мокрые сапоги весили вдвое больше обычного, и передвижение в них давалось им еще тяжелее, чем раньше.

Франсиско дышал теперь натужно, с хрипом. Он держал в руке сигарету, но она полетела на землю, когда он согнулся пополам, сотрясаясь всем телом в приступе кашля.

– Слушай, может, тебе посидеть немного, ну или внутрь зайти? – предложил Антонио. Он обхватил друга рукой и повел его к полевой палатке, где хранились медикаменты.

– Да ерунда, – запротестовал Франсиско. – Грипп подхватил или что-то вроде того. Со мной полный порядок. – Он резко сбросил с плеча направлявшую его руку Антонио.

– Послушай, Франсиско, тебе нужно отдохнуть.

– Не нужно, – булькающим шепотом выдавил тот из забитого мокротой горла.

Антонио посмотрел Франсиско в глаза и увидел, что в них стоят слезы. Может, они налились влагой от холода, но Антонио чувствовал, что его друг на пределе. Трудности с дыханием и крайняя усталость, накопившаяся после двух бессонных, проведенных в сырости недель, истощили даже этого крепкого парня. Он бы стойко вынес боль или ранение, но сейчас в его теле хозяйничала болезнь, и оно подводило своего хозяина.

– Я должен быть сильным, – всхлипывал он от отчаяния.

Обнаружить, что твое тело настолько ограничивает тебя в желаниях, столкнуться с собственной слабостью было тяжелее, чем переносить саму болезнь. Ему было так стыдно.

Антонио обнял Франсиско и понял вдруг, что друг повис у него на руке. Даже через плотную ткань обмундирования чувствовалось, что у него сильный жар. Франсиско горел, как в огне.

– Я не… Я не… Хочу… Не…

Его начало трясти в горячечном бреду, речь стала бессвязной. Не прошло и часа, как он впал в беспамятство, и той же ночью его отправили с поля боя прямиком в военный госпиталь.

Косой мокрый снег, коловший им лица, был в этом сражении врагом ничуть не менее страшным, чем летящие в них пули. Сырость поселилась и в легких. Многих убивал холод. Они просто не просыпались утром. Некоторые заменяли обезболивающее спиртным, отчего погружались в настолько глубокое забытье, что их сердца забывали, как биться. По крайней мере, в снегу их тела не начнут немедленно разлагаться.

Кампания продолжалась еще один месяц, захватив начало следующего года. Пока Франсиско находился в Мадриде на лечении, Антонио обнаружил, что может отгородиться от творящихся вокруг ужасов. Франсиско вечно злился и на своих, и на противника, и эти его бесконечные проявления возмущения только усугубляли общую обстановку недовольства.

Антонио провел на Арагонском фронте не одну неделю и остался в живых, но героем себя даже близко не чувствовал. Пока бои еще продолжались, он, как и многие другие его товарищи, принимал участие в стычках на улицах Теруэля; сражались они врукопашную. До того времени он всегда стрелял неприцельно, вдаль, а тут вот увидел врага в лицо, рассмотрел цвет его глаз.

На какую-то долю секунды, перед тем как пересечь роковую черту, Антонио замешкался. Перед ним стоял парень младше его самого, тощий, с вьющимися волосами; их можно было принять за двоюродных братьев. Только цвет его рубашки подсказал Антонио, что парень сражается на стороне националистов. Он должен был лишить его жизни, руководствуясь каким-то там пигментом в краске, а если он этого сейчас не сделает, то, скорее всего, распрощается со своей.

Антонио узнал, что нет большего зверства, чем вогнать штык в тело другого человека. Убивая, он чувствовал, как чужая смерть забирает и частичку его самого. Антонио никогда не забудет, как выражение страха на лице парнишки сменилось гримасой боли, перед тем как его черты застыли, превратившись в гротескно-уродливую маску смерти. Все это не заняло у Антонио и полминуты – увидеть, через какие метаморфозы прошла его жертва перед смертью, и услышать короткий глухой стук, с которым повалилось перед ним на землю мертвое тело. Это было ужасающе.

Вернувшись тем вечером в лагерь и не досчитавшись нескольких товарищей, Антонио размышлял над тем, как мало от них, в сущности, зависит. Впервые с тех пор, как он взял в руки оружие, молодой человек почувствовал себя пешкой в чужой игре. Люди жертвовали своими жизнями по прихоти тех, кого большинство из них никогда бы даже не встретили.

Упорные бои за владение Теруэлем продолжались до февраля, когда националисты отбили город у республиканцев. Закончилась еще одна кампания, обернувшись для обеих сторон колоссальными человеческими потерями и незначительным улучшением позиций. Антонио старался не думать о случившемся как о переломном моменте войны, но кое-что стало пугающе ясным: похоже, силы и средства имелись у Франко в поистине неограниченном количестве.

Глава 30

Антонио, пребывая теперь в состоянии крайнего упадка духа, на несколько месяцев вернулся в Мадрид и больше не рвался поучаствовать в очередном сражении с силами Франко. Фашисты начали новое наступление в Арагоне с целью врезаться в республиканские земли, протянувшиеся широкой полосой с севера на юг вдоль средиземноморского побережья Испании. К середине апреля 1938 года они проделали-таки коридор к морю, разбив территорию республиканцев на две зоны. Север Каталонии оказался теперь изолирован от ее центральной и южной части.

К середине лета Франсиско встал на ноги. Их с Антонио подразделение снова отправили на защиту столицы. Республиканцы были твердо намерены продолжать борьбу до тех пор, пока Франко не вошел в город.

Все теперь ожидали, что войска националистов совершат марш на север, чтобы захватить Барселону, куда в минувшем октябре перебралось республиканское правительство, но вместо этого они двинулись на юг, в сторону Валенсии.

На обеих частях разделенной республиканской территории и солдаты, и гражданское население испытывали острую нехватку буквально всего: не только продовольствия и медикаментов, но и боевого духа. Среди населения в разъединенных частях автономии росли паника и боязнь попасть в изоляцию; сообщение между ними осуществлялось с большим трудом. В городах еще оставались люди, которые с самого начала войны тайно поддерживали националистов, и существование сетей таких доносчиков усугубляло зловещее предчувствие беды.

Антонио с Франсиско были на пороге очередного сражения. Целью этого едва ли не акта отчаяния со стороны республиканцев было воссоединение своих территорий.

– Как ты оцениваешь наши шансы? – спросил Франсиско, зашнуровывая ботинки, перед тем как им отправиться на этот новый фронт на реке Эбро.

– К чему гадать? – отозвался Антонио. – У нас и ружей меньше, и самолетов, так что я предпочитаю об этом не думать.

Хотя настроен он был пессимистично, – если не вооружением, то живой силой они националистов превосходили. Республиканцы развернули огромную, восьмидесятитысячную, армию. Под ружье призвали как мальчишек шестнадцати лет от роду, так и немолодых уже мужчин. В ночь на 25 июля тысячи солдат-республиканцев переправились через реку Эбро с севера и атаковали позиции националистов.

Неожиданность нападения поначалу предоставила им преимущество, но Франко, не теряя головы, приказал направить к Эбро подкрепление. Он увидел в этой схватке возможность окончательно разгромить республиканцев.

Одним из первых его решений было открытие плотин в верховьях реки в Пиренеях. Уровень воды поднялся настолько, что смыло переправы, по которым республиканцы получали снабжение. Далее Франко распорядился постоянно бомбить эти переправы, уничтожая их с той же регулярностью, с которой их восстанавливали. Помимо того что они перебросили в район боевых действий многотысячные людские резервы, националисты направили сюда еще и огромное количество авиации, и в течение первых нескольких дней полное отсутствие защиты республиканцев с воздуха позволило немецким и итальянским самолетам беспрепятственно наносить удары по силам противника.

В первый месяц этой операции стояла неимоверная жара, напоминая творившийся при Брунете ад. Здесь тоже было негде укрыться, но само сражение вышло даже более ожесточенным. Республиканцы, все больше страдающие от жажды и голода, подвергались беспрестанным бомбардировкам и с земли, и с воздуха. Немецкая техника, особенно самолеты, имелась у националистов в неограниченном количестве, и Франко был готов пожертвовать сотнями тысяч вставших под ружье солдат, лишь бы только стереть республиканцев с лица земли.

В один жаркий день Франсиско, пытаясь укрыться в низине от фашистов, занявших горный кряж над ними, сделал несколько удачных выстрелов по противнику, представлявшему, как выяснилось, легкую мишень.

– Этих маловато будет, надо бы еще, – прокричал Антонио.

После того как ты проживаешь недели, зная, что в любой момент можешь схлопотать пулю, а этого так и не случается, страх понемногу ослабевает. За эти месяцы на Эбро Франсиско укрепился в вере в собственное бессмертие. Антонио считал это проявлением своенравного характера его друга: чем безрадостнее становились ситуация и ее вероятный исход, тем большим оптимизмом лучился Франсиско.

– Мы уже столько всего прошли, – с воодушевлением заявил он. – Теперь нас вряд ли что-нибудь достанет. – Справившись с почти смертельной болезнью, он точно больше ничему не позволит отправить его на тот свет.

Вырыть в твердой земле окопы не представлялось возможным, и их подразделение соорудило маленькую импровизированную крепость из булыжников и валунов. Бойцам выпал редкий час передышки между артобстрелами, и они наслаждались ею в тени стены, которую сами и сложили. Устроившись в относительном удобстве все впятером, друзья сидели и курили.

– Ты на это вот как посмотри, Антонио. Франко вынужден просить помощи у немцев и итальянцев, – язвительно заметил Франсиско. – А мы своими силами сражаемся. Ну, может, русские совсем немного помогают…

– Но ты погляди, что у нас с численностью творится, Франсиско… Нас же последовательно уничтожают. Точно мух прихлопывают.

– Откуда такая уверенность?

– Может, тебе стоит просто поверить в то, что тебе говорят, – устало проговорил Антонио.

В тот день атака началась внезапно, и друзья оказались разделенными. Артиллерия била по ним с холма, и где-то с час их осыпало нескончаемым градом снарядов. Укрыться было негде, а визг пуль заглушал любые приказы. В редкие секунды тишины слышались предсмертные стоны.

Когда смерть пришла за Франсиско, боли он не почувствовал. Его буквально смело с лица земли разорвавшимся снарядом. Тело было обезображено почти до неузнаваемости. Антонио, находившийся в тот момент метрах в пятидесяти от друга, опознал его по скудным останкам: золотое кольцо, которое Франсиско носил исключительно на среднем пальце, развеяло малейшие сомнения. Хоть это и претило ему до тошноты, Антонио аккуратно стянул кольцо с чудовищно ледяной оторванной руки и положил ее возле тела. Натягивая одеяло на Франсиско, он понял, что глаза его остаются сухими. Иногда в сильном горе слезы не приходят.

Это случилось в конце сентября, и через две недели сражение закончится и для Антонио.

Смеркалось, и скоро должно было наступить затишье, которое продлится до утра.

– Уж больно здесь тихо, – сказал ему боевой товарищ. – Может, отступают.

– Не надейся, – отозвался Антонио, перезаряжая винтовку.

Он заметил движение в подлеске над ними и вскинул оружие. Не успев выстрелить, он почувствовал, как его бок пронзила резкая боль. Он медленно осел на землю, не в силах ни вскрикнуть, ни позвать на помощь, а его товарищ подумал, что он просто споткнулся об один из камней, что усеивали суровую, безлесную местность, которую они пересекали. В голове у Антонио образовалась странная легкость, появилось чувство отчужденности от происходящего. Он умер? Зачем какому-то человеку склоняться над ним и спрашивать что-то ласково и приглушенно, а что – непонятно?..

Когда Антонио пришел в себя, на него обрушилась страшная боль, мучительная настолько, что выдержать ее было ему не под силу. Боль туманила сознание, и он страшно кусал собственную руку, чтобы не взвыть в голос. Запасы хлороформа в медицинской палатке подходили к концу, и воздух там загустел от пронзительных криков. Из обезболивающих, кроме бренди, почти ничего не осталось, а все страдальцы отчаянно нуждались в болеутоляющем, шла ли речь об осколочных ранениях или об ампутации. Дни, а может, и недели спустя Антонио, словно пребывающий вне времени и места, наблюдал за тем, как его кладут на носилки и вталкивают в отделение поезда, специально переоборудованного для перевозки раненых.

Несколько позже, медленно очнувшись от этой дремоты, он понял, что находится в Барселоне, которая, хоть и была под постоянным огнем, все еще сопротивлялась Франко. Поезд вывез раненых у Эбро в безопасное место на севере, взывая красным крестом на своей крыше к милосердию бороздящих небо фашистских пилотов.

Антонио процесс собственного выздоровления напоминал переход из тьмы к свету. Шли недели, понемногу уходила боль, все более глубоким становилось дыхание, возвращались силы; это было похоже на медленный, но величественный рассвет. Когда он смог удержать глаза открытыми дольше нескольких минут кряду, Антонио понял, что силуэты, постоянно кружившие вокруг него, принадлежали женщинам, а не ангелам.

– Так вы живая, – сказал он девушке, державшей его за запястье, чтобы измерить пульс. Он впервые ощутил прохладное прикосновение ее пальцев.

– Да, живая, – улыбнулась ему она. – И вы тоже.

Последние несколько недель она наблюдала за тем, как жизнь в этом обтянутом кожей скелете то крепла, то слабела. Такая же история была здесь с большинством пациентов. Все зависело от личного везения и от трудов медсестер, которые делали что могли, а умирающие с каждый днем все прибывали, забивая до предела палаты. Нехватка медикаментов означала, что умрут многие из тех, кого можно было бы спасти. Их истощенный голодом организм легко поддавался инфекциям; тут были те, кто пережил бойню на Эбро, чтобы скончаться на больничной койке от гангрены или даже брюшного тифа.

Антонио ничего не знал о событиях последних нескольких месяцев, но, вернувшись в большой мир, все разведал. Битва на Эбро закончилась. В конце ноября, хотя им еще тремя месяцами ранее следовало бы признать полный провал своей операции и отступить, республиканское командование наконец отозвало с фронта остатки своей армии. Столкнувшись с противником, который имел огромное численное превосходство и переигрывал их на каждом этапе, они оказались настолько меднолобыми, что не признавали поражение до тех пор, пока не потеряли тридцать тысяч своих солдат убитыми и еще большее число ранеными.

В палате редко бывало тихо. Шумели больные, а еще сюда почти постоянно проникали звуки войны. Здесь было тише, чем на линии фронта, но бомбардировки велись безостановочно, и редкие минуты затишья сопровождались грохотом зенитных залпов. Прислушиваясь к этим звукам, Антонио размышлял над тем, что с ним станется дальше. Он уже начал ходить, каждый день понемногу, силы от часа к часу прибавлялись. Вскоре ему предстояло покинуть стены больничной палаты, ставшей ему домом. Если бы только он мог навестить свой настоящий дом и повидаться с матерью. Он так соскучился по ней, да и по отцу тоже, но об этом и речи идти не могло. Как и о том, чтобы присоединиться к тому, что осталось от его отряда. Он еще недостаточно окреп.

Когда фашисты усилили бомбардировку Барселоны, Антонио перебрался в общежитие. Там он оказался среди таких же, каким был сам, – отозванных с фронта и ослабленных, но не теряющих надежды снова в будущем взяться за оружие. Они все равно оставались солдатами.

Незаметно подкрался новый, 1939 год. Радоваться было нечему. Повсюду витало ощущение неизбежности. Продукты в магазинах разобрали подчистую, горючее закончилось, по пустым улицам эхом разносились последние отчаянные призывы к сопротивлению. Барселона была смертельно ранена, и теперь ее было уже ничем не спасти. 26 января фашистские войска вошли в Барселону, заняв почти обезлюдевший город.

Глава 31

Когда Барселона пала, полмиллиона человек начали свое путешествие в ссылку; все они были ослабевшими после месяцев полуголодного существования, многие только оправлялись после ранений.

Антонио оказался в компании еще одного ополченца, Виктора Альвеса, молодого баска, которого призвали в семнадцатилетнем возрасте. Не обученный обращению с винтовкой, он был ранен в первый же день битвы на Эбро; его родные уехали во Францию несколькими неделями ранее, и он надеялся воссоединиться с ними.

Во Францию можно было попасть двумя путями, и мужчинам надо было составить мнение о каждом из них. Первый лежал через Пиренеи. Для Антонио и Виктора, еще не оправившихся от ранений, скалистый рельеф будет не самым легким препятствием. Им всю дорогу придется пробираться сквозь снег. Антонио слышал, что дети местами увязали в нем по пояс, а старики и слабые здоровьем постоянно оставляли свои палки в глубоких наносах. Многие поскальзывались на льду и падали. Идти получалось мучительно медленно.

Кроме того, Антонио с Виктором брать с собой было особо нечего; большинство не могли удержаться, чтобы не прихватить с собой побольше добра. Их брошенные пожитки, присыпанные снегом и оттого невидимые, еще больше усложняли дорогу тем, кто шел за ними. По весне, когда снежный покров в горах растает, взгляду откроется причудливая тропа из всякого хлама. По всей дороге валялись вещицы непрактичные, но памятные – флакончики дорогих духов или иконы, – а также практичные, но никакой памятной ценности не имеющие – металлические кастрюли или стульчики.

Альтернативой рискованному переходу по горным перевалам была дорога вдоль берега, хотя там их ждала опасность в виде пограничного контроля. Оба согласились, что выбор тут ясен, и оправились в путь с огромной колонной людей, решивших пойти на север вдоль моря.

Люди едва тащили свою домашнюю утварь, одеяла, тюки с одеждой и все прочее, что они посчитали необходимым захватить в путешествие в новую жизнь. Труднее всего приходилось одиноким женщинам с несколькими детьми. Антонио частенько пытался помочь. У него с собой всех пожитков была одна винтовка. Он привык неделями носить одну и ту же одежду. А вот многие забили сумки под завязку и теперь маялись с ними.

– Давайте помогу, – настойчиво предлагал он женщине, чей ребенок нес на руках малыша, пока она со слезами на глазах сражалась с сумкой, ручки которой не выдержали веса и порвались. Третий ребенок, уютно закутанный сразу в несколько одеял, семенил рядом. Антонио с Виктором взялись нести младенца и сумку и вскоре уже развлекали мальчонку строевой песней. Антонио вспомнил о том, как он ехал из Гранады с отрядом ополченцев и те громко распевали, чтобы поддержать свой боевой дух. Это сработало тогда, сработало и сейчас.

Даже Антонио, повидавший на полях сражений неописуемо жуткие зрелища, был-таки потрясен открывавшимися ему иногда по пути видами. Пока женщины рожали, их окружали родственницы, заслоняя своими юбками от посторонних глаз таинство появления на свет.

– Опасные времена для того, чтобы родиться, – бормотал Антонио, слыша жалобный плач новорожденного.

Преодолев за неделю пешего похода двести километров, Антонио добрался наконец до пограничного города Сербер. Он бросил взгляд на море, и на мгновение в его душе колыхнулась надежда. Воды Средиземного моря ловили снопы солнечных лучей, пробивавшихся сквозь тяжелые февральские тучи, и большие участки свинцовой глади сияли серебром. Перед ними лежала Франция, уже другая страна. Может статься, они начнут здесь новую жизнь. Пустившиеся в этот великий исход оборванные и отчаявшиеся люди были вынуждены верить в новое начало, в землю обетованную. Некоторым из них не было больше дела до родины, места, где у них не осталось ни семьи, ни дома, ни надежды.

Хотя многие в колонне уже поизбавлялись от своей ноши, солдаты с винтовками расставаться даже не думали. Больше им ничего не требовалось. Долгими тоскливыми ночами напролет они разрабатывали тугие затворы и теперь были уверены, что это изношенное русское оружие сохранит им жизнь.

– Что там, впереди? – спросил Виктор.

– Не знаю, – ответил Антонио, вытягивая шею, чтобы разглядеть что-нибудь поверх тысячи голов, большинство из которых было увенчано шляпами. – Может, опять проход закрыли.

Ходили слухи, что французы на время закрывали границу: их ошеломило число беженцев. Сзади начали напирать, но вокруг все выглядели подавленно, нетерпения никто не проявлял. Они уже столько прошли, оставалось преодолеть всего несколько метров.

Где-то час спустя колонна стала продвигаться вперед. Антонио уже видел погранпост, слышал незнакомую французскую речь. Столь резкого тона они не ожидали.

– Mettez-les ici![73]

Может, эти слова для них звучали совершенной бессмыслицей, но жесты и груда оружия и вещей на обочине доходчиво все объясняли. Французы ясно давали понять, чего ждут. Прежде чем покинуть Испанию, изнуренные беженцы должны были сдать оружие, а многих еще и вынуждали бросать там свои пожитки. В нескольких метрах впереди их с Виктором Антонио заметил старика, яростно препирающегося с французами. «Дурная затея, – подумал он про себя, – затевать перебранку с пограничниками, особенно если ты немощен, как этот старый вояка». Закончилось все скверно.

Они заставили его вывернуть перед ними карманы, а когда заметили, что рука его сжата в кулак, один из пограничников ткнул его в плечо штыком.

– Qu’est-ce que vouz faites? Cochon![74]

Другой, схватив старика сзади, держал его, пока третий, сообразив, что кулак был сложен не для удара, разжимал костлявые пальцы один за одним, пока ладонь не раскрылась полностью. Что они ожидали там обнаружить? Горсть золота, миниатюрный пистолет?

На вытянутой ладони старика лежала лишь кучка пыли, жалкая горстка испанской земли, которую он пронес с собой через горные перевалы.

– Пор фавор[75], – умолял он.

Старик и договорить не успел, как пограничник одним движением смахнул земляную крошку с его руки. Тот опустил взгляд на крупинки песка, остатки его patria[76], запавшие в морщинки ладони.

– Ихо де пута![77] Ублюдок! – воскликнул он, задыхаясь от переполняющего его возмущения. – Зачем ты?..

Пограничники рассмеялись ему в лицо, и Антонио, шагнув вперед, мягко взял старика за руку. По его лицу текли слезы, но он все еще кипел от ярости и был готов накинуться на обидчиков. Злиться сейчас было без толку: французов это только раззадорит, что приведет к дальнейшим издевкам. Они уже топтали сапогами драгоценную испанскую землю. Старик получил еще один тычок в спину. Если не будет больше поднимать шум, скоро окажется во Франции.

Теперь пограничники переключились на Антонио. Один из них схватился за дуло его винтовки. Жест был вызывающим и совершенно излишним, учитывая, что гора брошенного на обочине оружия и так явно указывала на то, что на территорию Франции им придется ступить безоружными. Дополнительных подсказок вроде бы и не требовалось. Антонио, не говоря ни слова, отдал винтовку.

– С чего нам их сдавать? – тихо прошипел Виктор.

– Потому что у нас нет выбора, – ответил Антонио.

– Но зачем им заставлять нас это делать?

– Потому что они боятся.

– Чего? – недоверчиво воскликнул Виктор, оглядывая окружавших его изнуренных мужчин, женщин и детей. Все стояли, сгорбившись от усталости, а некоторые еще и согнувшись в три погибели, словно огромные улитки, под тяжестью оставшегося скарба. – Как нас можно бояться?

– Они опасаются впустить в страну кучу вооруженных коммунистов, которые начнут там все под себя подминать.

– Что за безумная мысль…

Отчасти так и было, однако они оба знали, что в разрозненные ряды разбитого ополчения затесались экстремисты и что во Франции на протяжении всей войны слухи о поведении rojo сильно преувеличивались. Тех, кто ждал радушного приема, постигло только разочарование. Присутствие в Испании интернациональных бригад создало у них представление, будто они везде и повсюду могут рассчитывать на поддержку и солидарность со стороны других государств, но оно оказалось неверным. Холодная безжалостность пограничников вытравила последние остатки надежды у тех, у кого они еще могли оставаться.

За постом пограничного контроля дорога, извиваясь, спускалась к морю. Побережье было диким и скалистым, воздух – более пронизывающим, чем у них на родине. Но они шли по склону вниз, что само по себе было облегчением. Люди двигались толпой, механически переставляя ноги. Их сопровождали французские полицейские, которых раздражала неторопливость беженцев.

– Интересно, куда они нас ведут, – подумал вслух Антонио.

Ходили слухи, что французы, хоть и не горели желанием пускать их в страну, подготовили для них временное пристанище. Где бы им ни довелось приклонить голову после многодневного перехода при минусовых температурах, все будет облегчение.

По мере того как они спускались вниз, их до самых костей начала пробирать сырость. Виктор ничего не ответил своему попутчику, и оба продолжили свой путь в молчании. Они почти ничего не чувствовали от холода, и это, наверное, притупило их реакцию на то, что их теперь ожидало.

Антонио думал, что они направятся вглубь страны, оставив за спиной суровые морские просторы, но вскоре им открылся необъятной ширины песчаный пляж, простиравшийся до самого горизонта. Они увидели огромные загоны, огороженные колючей проволокой, и не сразу сообразили, что сюда-то их и вели. Но ведь это же загоны для скота, а не для людей! Кое-где заграждения уходили в море.

– Не может быть, чтобы они собирались нас тут держать… – сказал Виктор, у которого язык едва на это повернулся. Он глянул на ряд темнокожих конвоиров, которые сейчас заталкивали людей в загоны, помогая себе прикладами винтовок.

– Мы поменяли мавров вот на этих ублюдков? Пресвятая Дева Мария…

Антонио почувствовал, как в приятеле закипает гнев. У него тоже вызывало омерзение решение французов использовать свои сенегальские войска для охраны испанских беженцев. Многие из них на собственной шкуре испытали жестокость африканской армии Франко, самых лютых подразделений в составе фашистских вооруженных сил, и сейчас им чудилось, что на этих черных лицах застыло уже знакомое им безжалостное выражение.

Они не прислушивались к мольбам родственников, отчаянно желавших остаться вместе, разделяя людей по законам математики, а не милосердия. Все, что их волновало, – это как бы порациональнее рассортировать эту прорву народа, а единственным известным им способом сохранить ситуацию под контролем было поделить людей на строго равные по численности группы. Французы боялись, что их маленькие приграничные городки просто захлестнет волна беженцев, и их опасения были небезосновательны. Городок Сен-Сиприен, где проживала тысяча с небольшим человек, должен вскоре будет разместить у себя более семидесяти пяти тысяч чужеземцев, и единственным местом, которое эта коммуна могла им предложить, оказался огромный, не пригодный ни к чему участок земли прямо у моря – пляж. Такая же история произошла и в других городках дальше по побережью Кот-Вермей, в Аржелесе, Баркаресе и Сетфоне. Единственным местом, которое они смогли выделить беженцам, оказался пляж.

Условия проживания были ужасными. Начать с того, что беженцев поселили в самопальные палатки, сложенные из деревянных кольев и одеял и совершенно не защищавшие от непогоды. В первые недели над пляжами бушевал шквалистый ветер с дождем. Каждую ночь Антонио вызывался встать на час в дозор и проследить, чтобы люди не оказались погребенными в песке заживо: ветер играл песчинками, сооружая из них насыпи над беззащитными и слабыми. В этой унылой пустыне песок забивался в глаза, ноздри, рты и уши. Люди ели песок, дышали им, лишались из-за него зрения; беспощадный и вездесущий, он сводил некоторых с ума.

Еды было очень мало, и лишь один маленький родник на первые двадцать тысяч прибывших. Больных толком никто не лечил. Из госпиталей Барселоны были эвакуированы тысячи тяжелораненых, у многих началась гангрена. Тех, у кого появились симптомы дизентерии, охранники изолировали; таких обычно можно было легко определить по исходящему от них тошнотворному зловонию; заболевших бросали гнить во временном карантине. Других болезней тоже было в избытке. Туберкулез и пневмония распространились повсеместно. Каждый день мертвые захоранивались глубоко в песок.

Но, пожалуй, больше всего Антонио ненавидел то, как их всем скопом водили испражняться. Для этой цели были отведены отдельные зоны у моря, и он с ужасом ждал, когда наступит его очередь тужиться в море под презрительными взглядами охранников. Это было унизительнее всего – ходить под конвоем на этот изгаженный участок пляжа, где ветер поднимал в воздух песок и замаранные клочки бумаги.

Если не считать каких-то ежедневных дел вроде упомянутого, то на пляжах время как будто остановилось. Постоянное перекатывание волн, их неослабный пульсирующий ритм отражали безразличие природы к людской трагедии, разыгрывающейся на этих песках. Дни превращались в недели. Для многих время потеряло счет, но Антонио вел свой, делая зарубки на палке. Ему это помогало легче переносить мучительно медленное течение времени. Некоторые, боясь, что сойдут с ума от скуки, придумывали способы ее скрасить: выручали игры в карты, в домино, резьба по дереву. Кое-кто даже мастерил фигурки из обрывков колючей проволоки, которую находили в песке. Иногда вечерами читали вслух стихи, а бывало, что глубокой ночью из одной из палаток доносилось глубокое пронзительное звучание канте хондо. Это была наиболее архаичная форма напева фламенко, и от его проникновенности у Антонио мурашки бегали по телу.

И вот как-то вечером решили устроить танцевальное представление. Среди зрителей были и охранники, которых это зрелище поначалу изумило, а потом и заворожило. Как раз смеркалось. На маленькой, но крепкой сцене, сооруженной из старых ящиков, которые кто-то отыскал у палатки с провизией, начала свой танец молодая женщина. В отсутствие музыки аккомпанементом ей служили ритмичные хлопки; звук нарастал, ширился, пока не превратился в симфонию, исполняемую оркестром ладоней. Одни хлопали мягко, другие звонко и отчетливо, то громче, то тише следуя тому, какие удары отпускали по доскам женские ноги.

Танцовщица была кожа да кости; когда-то она, может, и могла похвастаться пышными формами, но за месяцы полуголодного существования они растаяли без следа… А вот чувство ритма, жившее где-то глубоко внутри, осталось при ней; болезненная худоба только подчеркивала гибкость движений ее рук и пальцев. Пряди спутавшихся от соленых брызг волос липли к ее лицу темными змейками, но она не делала ни малейших попыток их убрать.

Пусть ни тяжелой многоярусной юбки для фламенко, которая бы вихрем кружилась вокруг лодыжек, ни гитарного аккомпанемента у танцовщицы не было, но в ее воображении имелось и то и другое, а зрители проживали эту фантазию вместе с ней. Ее прекрасная, отделанная изящной бахромой шелковая шаль сгорела со всеми остальными вещами, когда во время авианалета в дом угодил снаряд. Сейчас она оборачивала вокруг себя изодранный в клочья головной платок, чья обтрепанная кромка лишь отдаленно напоминала богато украшенный кистями край шали. Быстро подтянувшиеся к сцене мужчины, женщины и дети стали свидетелями демонстрации чувственности и страсти, диссонирующей с бездушностью окружающей их обстановки. Танец заставил их забыться, перекрыл шум волн. А она все танцевала и танцевала в прохладе ночи, почти не покрываясь испариной. Когда казалось, что ей нечего больше предложить зрителям, она начинала заново, с мягкого постукивания каблуком. В каждом из зрителей всколыхнулись воспоминания о фериас и о счастливых временах, о том, что служило когда-то залогом нормальности их жизней. Воображение унесло каждого далеко-далеко – за горы, в родные деревни или города, к друзьям и семье.

Антонио подумал о сестре. Где сейчас Мерседес? Новостей ждать было неоткуда. Он продолжал отправлять хитро закодированные послания тете Розите на случай, если ей представится возможность передать их его матери. Не исключено, что Мерседес могла быть где-то на этих пляжах. Интересно, нашла ли она Хавьера и не бросила ли танцевать? На мгновение Мерседес показалась ему более реальной, чем танцующая перед ним женщина. Глубокая морщинка между насупленных бровей женщины напомнила ему о том, какой сосредоточенный вид имела сестра, когда танцевала. На этом сходство между ними заканчивалось, если только образ Мерседес, который хранился в его памяти, все еще совпадал с реальным. Может, ее черты уже утратили детскую округлость и она стала теперь похожа на птицу, как и это отощавшее существо перед ним. Хотел бы он знать…

К концу булерии, веселого танца, который казался здесь таким инородным, сквозь толпу протиснулся вперед чумазый, сопливый мальчонка.

– Мама! Мама! – хныкал он, пока байлаора не подхватила его на руки и не исчезла в одной из дальних палаток, снова вспомнив, кто она и где находится.

Прошло несколько недель, и французы объявили программу переустройства. Новая цель вызвала всплеск деятельности. Крепким мужчинам, таким как Антонио и Виктор, было поручено разобрать убогий палаточный городок и начать строительство деревянных хижин, один аккуратный ряд за другим. Физическая работа совершенно их поглотила, однако она же растревожила душу. Даже сжигание старых ковров, некоторые из которых беженцы протащили на себе через горы и под которыми теперь ютились, стало болезненным расставанием с прошлым. Новые бараккас, может, и лучше защитят от непогоды, но веяло от них каким-то тягостным ощущением постоянства.

– Выходит, это теперь наш дом, так? – бурчали многие.

Они воспринимали этот лагерь как свое временное пристанище, место, где задержатся, пока не найдется что-то более подходящее. А тут вдруг все стало выглядеть так, словно они могут остаться здесь навсегда.

– Мы не ссыльные, мы заключенные, – решительно провозгласил Виктор. – Надо выбираться отсюда.

– Уверен, они скоро разберутся, что с нами делать, – заверил его Антонио, хотя сам был полностью с ним согласен.

– Но нельзя же и дальше делать вид, будто мы нашли здесь какую-то тихую, уютную гавань! – не унимался Виктор, в котором упрямо бурлила присущая юности воинственная горячность. – Разве нам не стоит попытаться вернуться в Испанию? Господи, мы же здесь просто просиживаем штаны за картами да слушаем стихи Мачадо![78]

Виктор был прав. Они были узниками этой тюрьмы под открытым небом. В тот момент единственным способом выбраться оттуда было наняться в рабочий отряд. Мужчин загоняли в грузовики для перевозки животных и увозили за много миль в неизвестном направлении, там их осматривали, как скот, оценивая крепость, и сдавали внаем, где их использовали на тяжелых физических работах, например ремонте автомобильных и железных дорог или обработке земли. Это едва ли можно было считать свободой. Скорее походило на рабство.

Как и многие из тех, у кого имелся военный опыт, Антонио прикинул, что если останется в лагере, то у него с большей вероятностью получится вернуться обратно через горы и продолжить борьбу с Франко. К тому же он чувствовал, что не может бросить обучать группку малышни: они собирались каждый день поглазеть на то, как он выводит на песке разные буквы. Антонио был готов на что угодно, лишь бы не оказаться в сотнях километрах от лагеря в незнакомой французской деревушке, ходящим в бесплатных батраках у неприязненно настроенных людей, которые едва терпели его присутствие в своей стране, и не более того.

Антонио и так жалел о том, что несколько недель назад покинул Испанию. Убегая из Барселоны, он увязался за направлявшейся на север толпой. И с тех пор не находил себе места. Может, лучше было повернуть на юг, в сторону Мадрида? То, что представлялось сначала страховочным тросом, обернулось петлей аркана, которая хорошенько на нем затянулась.

Многих ополченцев не оставляла вера в то, что, пока Мадрид стоит, не все еще потеряно, и потому им нужно быть там, чтобы защитить то, что еще уцелело. Для некоторых выжить значило смириться. Они начали встречать восход солнца, чтобы насладиться скоротечным, но впечатляющим своей красотой мгновением, когда можно было бросить взгляд на ту сторону и увидеть, как сквозь туман проступают очертания родины. Она казалась такой близкой, будто до нее можно было дотянуться рукой.

Беженцы на несколько месяцев погрузились в ощущение безопасности, которое создавал устоявшийся режим и заведенный порядок действий, с ними было легче понять, чем занят их день. Они давали названия улиц рядам бараккас и даже названия гостиниц самим хижинам. Так они старались превратить свое существование в нечто достойное называться жизнью.

Некоторые находили смысл в бунтарских выходках и мелких провокациях – к примеру, слепили из песка бюст Франко и облили его сиропом, чтобы привлечь мух. Одним из зачинщиков этой эскапады был Виктор, и его вызывающее поведение не осталось незамеченным. Охранники знали, что он был среди нарушителей спокойствия, и ждали, когда он снова позволит себе лишнее. Однажды Виктор поздновато встал в очередь за обедом, и одного этого оказалось достаточно. Той же ночью его закопали по шею прямо в песок. Тот забивался в глаза, уши и ноздри, и парень едва не задохнулся. Даже охранник сжалился над ним и в три часа ночи неловко поднес к его губам чашку воды.

Антонио выхаживал Виктора после того, как тот на заплетающихся ногах добрался до хижины. Парень был в полупомешанном состоянии, обезумев от жажды и ярости. Ненависть к конвоирам распирала его изнутри,

– Попробуй подумать о чем-нибудь другом, – спокойно посоветовал Антонио, сидя у него в ногах. – Им твоя злость только в радость. Прибереги ее на потом.

Сказать легко, но испытанное издевательство вызвало в этом пылком юноше глубокую ненависть.

По весне, когда на поголубевшем небосклоне солнце стало показываться целиком, серые пески обернулись золотыми, а в море отражалось теперь ясное небо. Только сейчас люди вспомнили, что раньше любили пляжи. Когда-то они были местом для приятного времяпрепровождения, а в волнах прибоя плескались дети; этот же берег обратился в насмешку над их счастливыми воспоминаниями.

Но весна принесла с собой и самый черный день. Пришли новости, что националисты вошли в Мадрид. То, что многие месяцы казалось неотвратимым, наконец произошло. 1 апреля 1939 года Франко объявил о своей победе. И получил поздравительную телеграмму от папы римского.

В Гранаде франкисты устроили пышное празднование с размахиванием флагами. Конча опустила ставни, заперла дверь кафе и уединилась в своей квартире наверху. Ей было бы невыносимо видеть радость и ликование на лицах жителей Гранады, которые в подавляющем большинстве выступали за правых. Она вышла два дня спустя и посмотрела в окно на новую, недружественную ей страну. Страну, видеть которую у нее не было ни малейшего желания.

Многим беженцам пришлось взглянуть правде в глаза: возвращаться в Испанию было рискованно. Временное отступление превратится теперь в настоящее изгнание. Те, кто сражался против Франко, не могли рассчитывать на помилование, и решившие вернуться ополченцы нисколько не сомневались, что, едва они ступят на родную землю, им будет грозить арест. Сообщалось о массовых расстрелах врагов Франко. Безопаснее всего было эмигрировать.

– Почему бы тебе тоже не податься куда-нибудь? – предложил Виктор, который только что узнал, что его семья уже отплыла в Мексику.

– Я бы не смог отказаться от своей страны, – ответил Антонио. – Родные, может, и не надеются уже, что я жив, но, если бы знали точно, ждали бы, что я отыщу дорогу обратно.

– Нам по-любому, скорее всего, ничего не светит, – посетовал Виктор. – Я слышал, эмиграционная комиссия завалена заявлениями.

Он был прав, Servicio de Evacuación de Republicanos Españoles[79] получила двести пятьдесят тысяч заявок, и лишь малая часть желающих могла рассчитывать попасть на отбывающие суда. Виктору, правда, повезло. Ему предложили место на корабле, идущем в Южную Америку. До отплытия оставалось всего ничего. В службе узнали имя его отца (тот был человеком достаточно влиятельным), и Виктора определили на этот рейс.

Французы спали и видели, как бы вернуть на родину всех тех беженцев, которых им скрепя сердце пришлось у себя временно приютить. Франко тоже желал их возвращения. По громкоговорителям передавали сообщения, в которых людей убеждали проделать обратный путь через горы и вернуться в новую Испанию.

Перед ними всеми встал непростой выбор. Франции грозила вторжением Германия, и те, кто останется, столкнутся с новыми опасностями.

– Кем я точно ни за что не стану, так это рабом Гитлера! – провозгласил Антонио.

Он решил испытать судьбу и вернуться в Испанию. Он направится обратно, в Гранаду. Наверняка при новом режиме учителя будут нужны, так же как и при старом. Каждый день с момента ухода из отчего дома он думал о родителях, все гадал, как они там живут. Хотя он продолжал отсылать им письма, сам от них за год так ничего и не получил, но все-таки надеялся, что отца из тюрьмы уже выпустили, поскольку ничего незаконного он не совершал. У него не было фотографий Кончи и Пабло, и их образ поблек в его памяти. Антонио все еще помнил черные волосы и прямую осанку матери, не забыл круглый, как мяч, живот и волнистые седые волосы отца, но боялся, что, если бы он их сейчас увидел, мог бы не узнать.

Многие чувствовали такое же нестерпимое желание вернуться домой и, как и Антонио, решили не придавать значения пугающим слухам о казнях и арестах. Он отправился в дорогу с другими ополченцами, тоже воевавшими на Эбро и тоже горящими нетерпением покинуть Францию, где почти ничего, кроме враждебности к себе, не встретили. Их путь пролегал через Пиренеи, и, взбираясь по склону, Антонио оглянулся и бросил последний взгляд на ненавистные пляжи. Интересно, избавится ли он когда-нибудь от мерзкого привкуса песка во рту и от воспоминаний о ничем не оправданной жестокости, свидетелем которой он стал на этих песчаных пустошах?

Глава 32

Когда Антонио пересек горы и увидел простиравшиеся к Фигерасу равнины, он ожидал, что его захлестнет радость при виде своей любимой patria. Ничего подобного не случилось. В его глазах Испания выглядела теперь иначе. Это была его родина, но одновременно и чужбина, край, которым сейчас заправляли фашисты. Солдат надеялся, что его любовь к своей стране сможет вспыхнуть с прежней силой, когда он вернется в родной город.

Стоя на гребне горы и наблюдая за парящим высоко в небе орлом, Антонио посмотрел на юг. В более чем девятистах километрах от того места, где он сейчас находился, лежала Гранада. Он страшно завидовал птице. Ему бы такие крылья…

Спустившись с горы, мужчины разделились. Так было безопаснее. Антонио собрался идти через крупные города. В толпе больше вероятности остаться незамеченным и избежать любопытных взглядов. Сейчас много людей возвращались в свои дома, и он пребывал в уверенности, что сможет проскользнуть через населенные пункты неприметной тенью. Вот только он не учел, какими бдительными были как сами жандармы, так и осведомители, которые доносили им обо всех мало-мальски подозрительных чужаках.

Было часов восемь вечера, когда он добрался до окраин Жироны. Смеркалось – в такую пору, казалось, ходить можно было без опаски, да и улочку он выбрал тихую. Но тут, откуда ни возьмись, дорогу ему преградили двое мужчин в форме и потребовали назваться.

Надлежащих документов у него не оказалось, а внешний вид не оставлял сомнений, на чьей стороне он еще недавно воевал. И дело было вовсе не в обмундировании и не в предательской нашивке в виде красной звездочки. Жандармы попросту носом могли учуять республиканца или бывшего ополченца, и это было уже достаточным основанием для ареста.

Место его заточения располагалось неподалеку от Фигераса; условия содержания там оказались предсказуемо самыми примитивными. Когда Антонио переступил порог тюрьмы, ему швырнули грубое одеяло и сигареты. Потом он понял, почему курево в тех стенах считалось важнее еды. Соломенный матрас, на котором ему пришлось спать, кишел вшами, и курение было единственным способом не дать им забраться на лицо ночью.

Спустя неделю Антонио в ускоренном порядке судили, приговорив к тридцати годам тюремного заключения. Впервые за два с лишним года он написал письмо напрямую матери в Гранаду. Фашистам было только в радость браться за доставку таких посланий: от них семьи таких подрывных элементов, как Антонио Рамирес, еще больше падали духом.

Тюремные лишения не явились откровением для Антонио. Он, бывало, задумывался над тем, насколько невосприимчивым к физическим страданиям может стать человек, не утратив при этом своей человечности. Жуткие в своем неудобстве ночевки на каменистой земле при минусовых температурах в Тируэле, палящий зной Брунете, обжигающая боль после ранения, от которой даже смерть представлялась желанным избавлением, и ужасающее убожество его первых дней в палаточном городке на французском пляже – все это не прошло даром. Раны, как физические, так и душевные, затянулись, оставив грубые рубцы; боль со временем ощущалась все меньше. Восприятие Антонио притупилось.

Кормили заключенных скудно и однообразно. На завтрак была миска каши-размазни, на обед – фасоль, она же на ужин, иногда с добавлением рыбьей головы или хвоста. Изредка давали консервированные сардины.

Шли месяцы. Антонио и большинство его товарищей по заключению стойко сносили жестокости тюремной стражи. Некоторые из них в прямом смысле слова иссохли от тоски, как это бывает с теми, у кого не осталось в жизни ни цели, ни надежды на перемены к лучшему.

Они занимали себя разговорами о побеге, но предпринявших одну-единственную попытку наказали на глазах у всех с такой безжалостностью, что духу на повторную ни у кого не хватило. Крики неудавшихся беглецов, казалось, до сих пор разносились по двору.

Какое-то время самым отчаянным проявлением их непокорности был отказ петь патриотические песни нового режима, ну или переговаривание во время проповедей, которые их обязывали выслушивать во внутреннем дворе. Наказать могли даже за это. Надзирателям годился любой предлог, чтобы пустить в ход свои утяжеленные хлысты.

Самым страшным из того, что им приходилось переживать за весь день, было, когда зачитывали saca[80] – выкрикивали имена тех, кого завтра должны будут расстрелять. Однажды на рассвете огласили список длиннее обычного. Фамилий было не с дюжину, а гораздо, гораздо больше. Сотни. Стоя там в промозглом холоде раннего утра, Антонио почувствовал, как в его жилах стынет кровь.

Ровно как разум выхватывает из толпы знакомое лицо, так и Антонио расслышал собственное имя среди остальных, сливавшихся в почти неразборчивый гул. После бесконечных Хуанов и Хосе слова «Антонио Рамирес» резанули ухо.

Когда список дочитали до конца, воцарилась тишина.

– Все, кого назвали, – строиться! – рявкнула команда.

Потребовалось несколько минут, чтобы все названные вышли вперед и выстроились в линию. Без каких бы то ни было дальнейших объяснений их всем скопом повели к воротам тюрьмы. В воздухе повисла кисловатая вонь от взопревших в своих грязных рубашках мужчин. Это был запах страха. «Они что, действительно всех нас убьют?» – недоумевал Антонио, едва переставляя трясущиеся от ужаса ноги. Времени для прощаний не было. Взамен те из них, кто успел сдружиться за долгое время совместного заключения, переглянулись украдкой. Остававшиеся смотрели на уходящих с жалостью, но всех их объединяла общая решимость не выказать перед фашистами страха. Это доставило бы тем слишком много удовольствия.

Антонио оказался среди тех, кого вывели строем из тюрьмы и направили в сторону города. Узников нередко переводили из одного места заключения в другое, но чтобы вот в таких количествах – это было необычно. Когда они все большой толпой подошли к вокзалу, им было приказано остановиться. Он понял, что их куда-то отправляют.

Потянулись долгие часы, наполненные перестуком колес.

– Чувствуешь себя как в ящике, – пробормотал кто-то.

– Хорошо хоть крышкой сверху не прикрыли, – отозвался другой.

– Как-то на них не похоже, – язвительно заметил третий.

Пусть их и везли в новое место, обращались с ними по-прежнему. В каждой клетке, трясущейся по рельсам на юг, стояло более сотни мужчин. Одни цеплялись за прутья, вглядываясь сквозь прорези решеток в меняющийся пейзаж, который понемногу становился все более равнинным. Другие, зажатые в середине, видели только небо.

Их несколько часов хлестало дождем, но тучи наконец рассеялись, и по положению солнца Антонио определил, что они движутся на юго-запад. После многих часов в пути поезд с грохотом затормозил и двери их клеток открылись. Они, спотыкаясь, высыпали на твердую пыльную землю, многие с облегчением вытянули уставшие ноги.

Их охраняла группа вооруженных солдат с ружьями на изготовку, только и ждущих повода пустить их в ход. Даже если бы они хотели сбежать, окружающий рельеф этому совершенно не способствовал. С одной стороны от них располагалось несколько скалистых образований – там вышли на поверхность горные породы, а с другой – вообще ничего. Бежать было некуда. Любого попытавшегося одарили бы пулей в спину.

С нескрываемым презрением в скопление заключенных бросили несколько кусков хлеба, на который они набросились, как стая рыб, рвали и выхватывали его друг у друга, растеряв последние остатки своего достоинства.

Антонио наблюдал за тем, как к одному куску хлеба тянулась дюжина человек, и его воротило от вида собственной руки, исхудавшей, с грязными ногтями, пытающейся выдернуть корку из чьих-то пальцев. Их опустили до животного уровня, вынудив обернуться вот так друг против друга.

Затем их снова загрузили в поезд, который протрясся по рельсам еще не один час, прежде чем, дернувшись, не остановился. Заключенные тут же заволновались.

– Где мы? – выкрикнул голос из середины.

– Что там видно? – поддержал его другой. – Что происходит?

Но это был еще не конечный пункт их путешествия. Антонио снова вывалился из клетки и увидел дюжину ожидающих их грузовиков. Заключенным приказали забраться в кузов.

Набившихся точно сельди в бочке людей кренило из стороны в сторону: грузовики переваливались с боку на бок на ухабистой дороге. Где-то через час раздался скрежет трансмиссии, резко сработали тормоза. Всех качнуло вперед. Двери открылись, потом захлопнулись, засовы задвинулись, послышались крики, команды, какие-то препирательства. Поджилки опять затряслись от страха. Бог знает, куда их завезли, хотя Антонио показалось, что где-то вдалеке вырисовываются городские окраины.

Мужчины зашептались.

– Вроде странно было бы притащить нас сюда, чтобы просто прикончить, – размышлял заключенный, к которому Антонио оказался плотно, лицом к лицу, прижат на протяжении последних четырех часов. Из его рта воняло так, что Антонио едва не задохнулся. Он знал, что у него самого дыхание было далеко не свежим, но от зловония, которое источали гнилые беззубые десны старого солдата, в буквальном смысле тянуло рвать.

Антонио уже хотел было ответить, но его опередили:

– Думаю, они бы с нами уже разделались, если бы таков был их план.

– Не будь так в этом уверен, – мрачно заметил кто-то еще.

Спор продолжался, пока на них не гаркнул один из солдат. Им было приказано пройти по тропе, отходящей от дороги, и вскоре они увидели, куда именно их привезли. Перед ними показался ряд бараков. Многих захлестнула волна облегчения: они разрыдались, осознав, что жизнь их сегодня не оборвется.

Когда заключенных выстроили в несколько шеренг на клочке земли перед бараком, к ним обратился капитан, из всего лица которого можно было разглядеть только жесткий рот и острые скулы. Антонио разозлило, что глаза капитана оставались скрытыми козырьком фуражки. Толпа молчала, замерев в ожидании. Они впервые за долгое время ощутили надежду, увидев, как раскрылись тонкие губы нового начальника.

– Благодаря великодушию нашего славного генерала Франко вы получаете незаслуженный подарок, – сказал он. – Сегодня вам дается еще один шанс.

В толпе прокатился облегченный ропот. Тон его речи вызвал у Антонио чувство гадливости, а вот ее содержание воодушевляло. Капитан продолжил. Ему нужно было передать послание, и он не собирался ни на что отвлекаться.

– Вы, несомненно, слышали о том, что был принят закон, позволяющий отбыть наказание в виде исправительных работ. Два дня работ засчитываются вам как один день тюремного заключения. Такие ничтожества, как некоторые из здесь присутствующих, не заслуживают такой щедрости, но таково постановление генералиссимуса.

Капитан говорил так, словно проглотил горькую пилюлю. Он явно не одобрял подобной снисходительности и предпочел бы, чтобы эти преступники понесли самое суровое наказание, но слово Франко решало все, а он был связан приказами.

Офицер продолжил:

– И что еще важнее, вы были избраны для величайшего из всех дел.

У Антонио появилось дурное предчувствие. Он слышал, что заключенных используют на принудительных строительных работах, к примеру на восстановлении городов, таких вот, как Бельчите и Брунете, сильно пострадавших в ходе военных действий. Может, это и уготовила ему судьба.

– Вот что сказал каудильо, когда объявил о своем замысле. Цитирую…

Капитан весь подобрался и заговорил с еще большей напыщенностью. Ирония состояла в том, что голос у него звучал куда ниже и мужественнее, чем у Франко, чей тонкий придушенный голосишко им всем был хорошо знаком. «Я хочу, чтобы этот комплекс обладал величием святынь прошлого… служил местом отдохновения и размышлений, где будущие поколения смогут отдать дань уважения тем, кто сделал Испанию лучше…» Он повторял слова Франко нараспев, с благоговением, но вскоре в голосе вновь появились резкие нотки.

– Сооружение, которое вам поручено возвести, называется «Долина павших». Этот мемориал увековечит память о тех тысячах погибших, защищавших нашу страну от красных паскуд – коммунистов, анархистов, трейд-юнионистов…

Голос капитана повышался все больше и больше. Исполнившись отвращения, он довел себя до такого бешенства, что у него на голове затряслась фуражка, а на шее вздулись вены. Он едва удерживался от того, чтобы не скатиться в истерику. Те, кто стоял к нему поближе, почувствовали, как на последних словах у него изо рта брызнула гневная слюна. Офицер теперь едва не кричал, хотя нужды в этом особой не было, поскольку среди его слушателей царило гробовое молчание.

Слухи об этом замысле Франко дошли уже до всех. Теперь стало ясно, что они находятся в долине Куэльгамурос, неподалеку от Мадрида и совсем рядом с Эскориалом, усыпальницей испанских королей. Франко явно задумал все это с одной целью. Хотя мемориал увековечит память солдат, погибших за его убеждения, главным образом он должен был стать мавзолеем для самого Франко. Фанатичный, опьяненный властью капитан закончил свою речь. Разместить заключенных в бараках он поручил своим подчиненным.

– Теперь стало ясно, зачем они нас сюда притащили… – проговорил старик, не отходивший все это вынужденное путешествие от Антонио. – Уж лучше так, чем взаперти сидеть.

Одним стариковская стойкость придавала сил, ну а другим его неизменно жизнерадостный тон начинал действовать на нервы. После всех этих месяцев и даже лет, полных невзгод и лишений, казалось невероятным, что у кого-то в голосе не обнаруживалось даже намека на горечь.

– Да, похоже, сможем теперь хоть немного на небо полюбоваться, – отозвался Антонио, стараясь говорить бодро.

Барак, который должен был стать для них новым домом, сильно отличался от их последнего места заключения, тюремной камеры без окон, где они просиживали под замком целые дни, освещаемые горевшей круглыми сутками электрической лампочкой – их единственным источником света. Здесь было грязно, зато в одной из стен были вырезаны окна, а все двадцать коек, протянувшихся в два ряда, стояли друг от друга на приличном расстоянии.

– Не так уж и плохо, а?

Перекрывший гомон тысячи голосов – на поросшей низким кустарником земле возле бараков собрались в ожидании дальнейших распоряжений заключенные, – жизнерадостный голос старика раздражал Антонио. И с чего, интересно, некоторые так и лучатся оптимизмом, когда мир вокруг словно рассыпается на кусочки?

На набитых соломой матрасах была разложена коричневая форма, заключенным приказали переодеться.

– Тут таких, как я, двое уместятся, – заметил старик, которому шел уже восьмой десяток, закатывая рукава и штанины. Сосед Антонио представлял собой нелепую картину. – Повезло, что здесь нет зеркала.

Старик был прав. Он действительно выглядел смешно, словно ребенок в отцовской одежде. Антонио улыбнулся впервые за, пожалуй, несколько месяцев. Ощущение было непривычным. Он давно разучился смеяться.

– И как у вас только получается постоянно быть таким жизнерадостным, – спросил он, борясь с пуговицами на рубашке. Его пальцы закоченели от холода.

– А какой резон печалиться? – заметил старик. Его артритные руки тоже с трудом справлялись с застежками тужурки. – Что мы можем сделать? Да ничего. Беспомощны, как котята.

Антонио подумал немного, прежде чем ответить.

– Оказать сопротивление? Сбежать? – предложил он.

– Ты не хуже меня знаешь, что будет с теми, кто на такое отважится. Их уничтожат. Начисто. – Он подчеркнул последнее слово. Тон его совершенно переменился. – Для меня главное – сохранить человеческий дух, – продолжил старик. – Для других – бороться до последнего вздоха. Мое сопротивление этим фашистам состоит в том, чтобы не перечить им, улыбаться, показывать, что им не растоптать мою душу, самую мою суть.

Ответ старика удивил Антонио. Такого он не ожидал. Как и все, кто оказался в той клетке для перевозки скота, старик походил на бедного поденщика. А по сути, так и вовсе на нищего. Даже одежда на его плечах и та ему не принадлежала. Правда, выговор и то, как он строил фразы, подсказывали, что старик не так прост.

– Ну и как, работает? – поинтересовался Антонио. – Этот ваш подход?

– Пока да, – ответил старик. – Я человек нерелигиозный. Можно сказать, атеист, и уже давно. Но вера в защиту самого своего существа, поверь мне, дает мне силы выжить.

Антонио бросил взгляд через плечо старика на сборище из двухсот человек в униформе, превратившихся теперь в бесформенное людское пятно цвета дерьма. Это была аморфная масса, состоящая из людей, которых в конечном счете лишили всякой индивидуальности, но среди них были врачи, адвокаты, университетские преподаватели и писатели. Может, этот старик тоже из их братии.

– Ну а чем вы занимались до… этого? – спросил Антонио.

– Я являюсь профессором философии в Мадридском университете, – без колебаний ответил тот, намеренно используя настоящее время. Потом продолжил, довольный, что заручился вниманием Антонио: – Посмотри только, скольких эта война довела до самоубийства. Счет, наверное, ведется на тысячи. Уж ни в этом ли величайшая победа фашистов? Еще один заключенный отправился гореть в адском пламени – одним ртом меньше кормить.

Старик рассуждал о сложившейся ситуации так прагматично, так трезво, что почти убедил Антонио, который и сам несколько раз становился свидетелем самоубийств. Самое страшное произошло всего несколько дней назад в Фигерасе, еще до того, как их сюда перевезли. Один из заключенных, подпрыгнув, оторвал лампочку со свисающего с потолка шнура, молниеносным движением, так чтобы его не успели остановить ни друзья, ни фашисты, разбил ее о край стула и вонзил иззубренный осколок себе в вену.

По прошествии времени пришли стражники, чтобы оттащить его тело. Им было не впервой. А укоротить шнур руки как-то не доходили.

– Что ж, – проговорил профессор, натягивая на голову круглую шапку, лежавшую поверх формы, – думаю, пора приниматься за дело.

Его лихому задору на секунду невозможно стало сопротивляться.

– Видишь это? – спросил он, указывая на свою шапку. Нанесенная на нее буква «Т» означала «Trabajos Forzados», то есть «принудительные работы». Это была метка раба.

– Да, – ответил Антонио. – Вижу.

– Они могут закабалить мое тело, – провозгласил профессор, – но мой дух – только мой.

Каждому требовалась причина для того, чтобы выжить, и этот старик, казалось, нашел свою.

Сейчас в комнате никого уже не осталось. Несмотря на пустые желудки, им придется сегодня работать. До наступления темноты оставалось два часа, их кабальники не собирались терять их впустую.

Новоприбывшие двинулись цепочкой через густой лес и спустя некоторое время добрались до границ стройплощадки. Выйдя на расчищенный участок громадных размеров, они оказались потрясены самим масштабом увиденного.

Тысячи тысяч человек работали группами. Вся их масса двигалась непрерывно, организованно, упорядоченно; было ясно, что люди заняты каким-то неотступным титаническим бесконечным делом. Двигаясь в одном направлении, они несли груз, а потом возвращались с пустыми руками за следующим, словно муравьи, шныряющие взад-вперед по муравейнику.

Группу Антонио отвели к огромному открытому склону скалы. На первый взгляд могло показаться, будто им поручили в буквальном смысле слова перенести гору. Грохот стоял оглушительный. Порой изнутри доносился раскатистый шум. Стало ясно, чего от них ожидают. В этой массивной скале проделывалась гигантская дыра. Любые приказы терялись во встретившей их какофонии. Перед ними лежали груды камней. Несколько мужчин орудовали киркомотыгами, стараясь их расколоть. Ошметки летели во все стороны. Остальные работники поднимали куски породы голыми руками и несли их прочь. Постоянно слышались выкрики приказов, то и дело раздавались нагоняи, часто мелькал занесенный для удара хлыст. Это был сущий ад.

Надежды Антонио на то, что, работая на открытом воздухе, они смогут хоть изредка видеть небо, быстро рухнули. Воздух был мутным от пыли. Развеялась даже иллюзия свободы, которой их сегодня подразнили. Одной рукой фашисты давали, другой – забирали.

Глава 33

Пока Антонио строил усыпальницу Франко, Конча Рамирес так и управляла «Эль Баррил», твердо вознамерившись удержать на плаву семейное дело. Как и на всяком, кто оказался в ходе войны на стороне проигравших, на ней лежало клеймо позора: ее муж и сын сидели в тюрьме. Жандармы не давали Конче спокойной жизни, а кафе и квартиру часто и с пристрастием обыскивали. Это была в чистом виде тактика запугивания, но ей нечего было им противопоставить. Многие в ее положении обнаруживали, что их детей брали только на самую низкооплачиваемую работу, а некоторых других, тех, кто попытался вернуться домой после боев за Республику, так и вовсе немедленно бросали в тюрьму. В том месяце расстреляли одного из братьев Пакиты.

Как-то в четверг, через несколько месяцев после того, как Франко объявил о своей победе, Конча находилась в кафе на кухне, когда услышала звук открываемой входной двери. Обеденное время в тот день выдалось суматошным.

«Припозднившийся посетитель, – с раздражением подумала она. – Надеюсь, из съестного ничего заказывать не будут».

Она поспешила в бар, чтобы сообщить запоздавшему, что обеды она больше не подает, и… остановилась как вкопанная. Попыталась выдавить хоть что-то, окликнуть его по имени, но слова застряли в горле. Во рту пересохло.

Несмотря на глубоко запавшие глаза и непривычную сутулость, этого человека она тут же узнала бы в толпе сотен тысяч других.

– Пабло, – беззвучно прошептала она.

Это он стоял там, ухватившись одной рукой за спинку стула. Ни говорить, ни двигаться он был не в состоянии. Все его силы, вся воля до последней капли ушли на то, чтобы добраться до дома. Конча пересекла зал и заключила мужа в объятия.

– Пабло, – прошептала она. – Ты вернулся. Глазам своим не верю…

Это была чистая правда. Внезапно Конча Рамирес перестала доверять своим собственным чувствам. Неужто эта бледная тень – ее муж? На мгновение она засомневалась: то хрупкое полупрозрачное создание, которое она держит в своих объятиях, – настоящее оно или всего лишь плод ее фантазий? Может, смертный приговор Пабло все-таки привели в исполнение и ей явился его дух? В ее воображении все представлялось возможным.

Его молчание вызывало беспокойство.

– Скажи мне, что это ты, – настаивала она.

Постаревший мужчина уже опустился на стул. Он так ослаб от голода и был так истощен, что ноги его больше не держали. Поймав взгляд жены своими слезящимися глазами, он впервые за все это время заговорил:

– Да, Конча. Это я, Пабло.

И вот тогда, держа его руки в своих, она расплакалась. Женщина покачивала головой из стороны в сторону, не веря в происходящее.

Они просидели так целый час. В кафе никто не заглядывал – было «мертвое» время.

Наконец супруги поднялись, и Конча отвела мужа в их спальню. Пабло неловко опустился на край кровати слева. Его половина так долго пустовала. Жена помогла ему раздеться, стянув потрепанную одежду, висевшую на нем мешком, и постаралась скрыть оторопь, которая ее взяла при виде исхудавшего тела. Оно изменилось до неузнаваемости. Она отвернула покрывало и помогла мужу устроиться в постели. Непривычная прохлада простыней пробрала его до костей. Конча тоже забралась в кровать и обняла мужа, делясь с ним теплом своего тела, пока ему не стало почти жарко. Так они и спали, долго-долго, переплетясь худенькими телами, как две ветви одной лозы. В кафе внизу заходили и выходили люди, озадаченные и немного обеспокоенные отсутствием Кончи.

Об Антонио и Мерседес Пабло спросил, только когда проснулся. Конче, которая страшилась этого момента, пришлось сказать все, что ей было известно: Антонио сейчас в тюрьме, а от Мерседес ни слуху ни духу.

В тот же самый день они попытались сообразить, почему Пабло все-таки освободили. Вот так, ни с того ни с сего. Однажды вечером после очередного зачитывания списка смертников его отозвали в сторону и сообщили, что завтра он тоже покинет стены тюрьмы. «Что за жуткая шутка?» – гадал он, а сердце его заходилось от смертельного ужаса. Он не осмелился задать вопросов, опасаясь, что любые слова с его стороны могут поставить помилование под угрозу.

Получив справку об освобождении, он направился обратно в Гранаду. Добирался частью на попутных грузовиках, частью пешком. Дорога заняла три дня. И все это время он ломал голову: почему именно он?

– Эльвира, – сказала Конча. – Думаю, тут не обошлось без нее.

– Эльвира?

– Эльвира Дельгадо. Ты должен ее помнить. Жена матадора. – Конча замялась.

Пабло, похоже, многое забыл: не помнил столько подробностей из своей жизни до ареста! За последние сутки она не раз замечала отсутствующий вид мужа, и это ее встревожило. Казалось, будто какая-то его часть так и осталась в тюремной камере и в Гранаду он вернулся не весь.

Конча невозмутимо продолжила:

– Она была любовницей Игнасио. Наверное, воспользовалась своим влиянием и убедила мужа походатайствовать за тебя. Никакого другого объяснения найти не могу.

Ее муж, по-видимому, задумался. Пабло совершенно не помнил женщину, про которую говорила Конча.

– Ладно, – наконец заключил он, – наверное, не так и важно, почему и как это произошло.

Конча оказалась права. Благодарить за освобождение Пабло нужно было Эльвиру Дельгадо, вот только о том, чтобы сделать это, и речи идти не могло. Любой намек на ее вмешательство бросил бы тень и на нее, и на Рамиресов. Много месяцев спустя Конча разминулась с Эльвирой на Пласа-де-ла-Тринидад. Конча узнала ее по снимкам, мелькавшим в «Эль Идеаль», но, даже если бы она не выхватила среди прохожих знакомое лицо, эффектная красавица в красном, пошитом на заказ пальто, щедро отороченном мехом, все равно приковала бы к себе ее взгляд. Прохожие оборачивались ей вслед. Полные губы женщины были накрашены алой помадой в тон ее наряду, а черные волосы, собранные высоко на затылке, не уступали по блеску меху норки, украшавшему ее воротник.

Эльвира подходила все ближе, и сердце Кончи учащенно забилось. Ей, как матери, было странно столкнуться с чувственностью, пленившей ее сына, и признать за ней силу. «Неудивительно, что он пренебрегал опасностью, чтобы только быть с ней», – думала Конча, приблизившись настолько, что смогла отметить ее идеально гладкую кожу и уловить аромат ее духов. Ее так и тянуло заговорить с ней, но походка молодой женщины была целеустремленной и уж очень решительной. Смотрела Эльвира строго перед собой. Было непохоже, чтобы она благожелательно отнеслась к попытке заговорить с ней на улице. При мысли о своем красавце-сыне Конча почувствовала, как в горле у нее встал огромный ком.

Пабло мало что рассказал Конче о своем пребывании в тюрьме. Да это было и не нужно. Она и так могла себе представить, что он пережил, по морщинам на его лице и рубцам на спине. Вся история его душевных и физических страданий целиком была вытравлена на его теле.

Он не распространялся о пережитом в тюрьме не только потому, что хотел оставить в прошлом те четыре ужасные года. Пабло также верил, что чем меньше он расскажет жене, тем меньше она будет думать о том, через что, наверное, пришлось пройти перед смертью Эмилио. Тюремные стражники изобретательны в своей жестокости, и он знал, что сильнее всего они измываются над гомосексуалистами. Не стоит ей вообще над этим задумываться.

Больше всего на свете теперь Пабло ненавидел колокольный звон.

– Этот звук, – стонал он, обхватив голову руками. – Хоть бы их уже наконец сняли.

– Но это же церковные колокола, Пабло. Они уже кучу лет там провисели и еще, поди, не один год провисят.

– Да, но какие-то церкви все же сожгли, разве нет? И почему только не эту?

В расположенной неподалеку церкви Святой Анны они венчались, а двое их старших сыновей приняли первое причастие. С этим местом были связаны счастливые и важные воспоминания, сейчас же оно вызывало у него стойкую неприязнь. В тюрьме пытки заключенных происходили с молчаливого согласия священника, что делало его соучастником злодейств, творимых стражниками. Злорадное, циничное предложение этого человека соборовать приговоренных к смертной казни сделало его самым презираемым существом во всей тюрьме. Теперь Пабло ненавидел все, что имело отношение к католической церкви.

В последней своей тюрьме, где он провел целый год, его камера находилась в тени колокольни. Ночь за ночью в начале каждого часа раздавался колокольный звон, лишая его драгоценных минут и так короткого сна, чтобы напомнить о неумолимом течении времени.

Каждое утро, просыпаясь и видя рядом Пабло, Конча ощущала радость. Его присутствие служило для нее постоянным источником изумления и восторга. За последующие несколько месяцев он на ее глазах набрался сил и приободрился.

Где-то через месяц после возвращения Пабло пришло письмо. Оно было кратким и очень сдержанным.

Дорогая мама!

Я перебрался в другую область Испании, моей славной patria. У меня не будет возможности повидаться с тобой, поскольку я занят в особом начинании каудильо, помогаю заново отстраивать нашу страну. Я сейчас в Куэльгамурос. Как только получу разрешение, обязательно тебя приглашу.

Твой любящий сын,

Антонио

– Ну и что это значит? – спросила Конча. – Что это на самом деле значит?

Немногословность и формальность изложения явно указывали на то, что Антонио что-то скрывает. Он не мог всерьез назвать Франко каудильо или «великим лидером». Антонио никогда бы по доброй воле не выказал столь одобрительного отношения к диктатору, только по принуждению. По всему было видно: автор знал, что его письмо подвергнут цензуре.

Пабло теперь и сам его прочитал. Странно, но сын ни единым словом о нем не упомянул. Как будто его и не было больше на свете.

– Он не спрашивает о тебе, поскольку думает, что ты все еще сидишь, – объяснила Конча. – Так безопаснее. Лучше не привлекать внимания к тому, что у тебя родственники в тюрьме…

– Знаю. Ты права. Они бы ухватились за это, чтобы вволю над ним поиздеваться.

Они еще немного поломали голову над тем, что могло быть спрятано между строк. Интересно, что имелось в виду под «особым начинанием»? Все, что они надумали, так это то, что их сын попал в трудовой лагерь и стал одним из сотен тысяч, вынужденных гнуть спину на благо нового тиранического режима Испании.

– Если он работает, они хотя бы не станут его убивать, – сказала Конча, ради мужа стараясь, чтобы в голосе не послышалось и тени уныния.

– Что ж, поживем – увидим. Может, он скоро опять напишет и расскажет побольше.

Они оба сделали вид, что их животы ничуть не крутило от тревоги, и сели писать ответ.

Антонио захватила радость, когда он получил конверт с маркой из Гранады. Когда сын прочел, что отца освободили из тюрьмы, на его глаза навернулись слезы, а когда дошел до предложения, в котором мать обещала его навестить, подумал, что сердце его того и гляди лопнет. Рабочим в Куэльгамурос разрешались посещения, и некоторые семьи даже перебирались жить поближе к лагерю. У Кончи подготовка такой поездки могла занять несколько месяцев, но сама мысль о ее приезде согревала их всех.

Глава 34

Антонио написал ответ. В своем втором письме он подробнее разъяснил, на какой именно стройке был занят, и даже вложил в него немного денег. Чтобы придать всему этому действу видимость законности, рабочим выплачивали жалованье, пусть и совсем нищенское.

– Это какое-то особое изуверство – заставлять человека сооружать мемориал своим врагам, – заметил Пабло. – Жестокая шутка, право слово.

Теперь Антонио уже почти привык к новому укладу своей жизни. Он был сильным и мог таскать изрядные грузы, но утомительная монотонность работы брала свое. Внутри скалы смерть и травмы были обычным делом; на смену погибшим и увечным постоянно присылались все новые рабочие.

В один из дней Антонио узнал, что теперь у него будет новая работа. Исполнился его самый большой страх. Он выжил в невообразимо тяжелых условиях, стерпел боль, которая сломала бы любого, но для него самым пугающим был безрассудный страх оказаться внутри горы без какой-либо возможности оттуда выбраться. С клаустрофобией совладать ему было не под силу.

Те, кого перевели на горную выработку, шли к месту работы в кромешной тьме. Чем дальше они заходили, тем ощутимее становился пробиравший Антонио холод. Он покрывался холодным потом, весь, с головы до пят. Впервые за все эти годы неизмеримых страданий ему приходилось сдерживать слезы. Страх был безотчетным. И до безумия его пугала вовсе не темнота, а гнетущее ощущение горы, нависающей над головой скалы. Сколько раз до начала взрывов он душил рвущийся из груди крик, но изредка, когда они останавливались, чтобы не попасть под обваливающиеся прямо перед ними куски породы, он выплескивал в дикий рев весь свой страх и чувство безысходности; его слезы смешивались с грязным потом, стекавшим по телу и промочившим его всего аж до ботинок.

Гранит сопротивлялся, но с каждым днем они заходили в темноту все дальше. «Только человеку с манией величия могло прийти в голову выдолбить пещеру столь гигантских размеров», – думал Антонио. Она представляла собой не что иное, как рукотворный подземный собор. Иногда совсем еще ранним утром там ощущалось присутствие какой-то безгласной тайны. Пока буры с молотами молчали, Антонио пытался заставить себя вообразить, будто он направляется в какое-нибудь тихое мирное место, что-то вроде церкви, но вскоре его снова охватывал ужас от нахождения в замкнутом пространстве, а перед глазами вставала картинка: он идет к самому центру земли, откуда, скорее всего, уже никогда не вернется.

Он твердил себе, что скоро выйдет наружу, но в отсутствие света и без часов на запястье не представлялось возможным понять, когда это произойдет. Рано или поздно он повторял свой утренний путь в обратном порядке, но каждый день все равно казался ему вечностью.

Недели превратились в месяцы. Строительство продвигалось медленно. Со стороны могло показаться, что горный склон они лишь едва-едва поскоблили. Рабочие понемногу узнавали подробности этого великого замысла. Претворить его в жизнь полагалось за один год.

– Да нас скорее Франко на Рождество по домам отправит, – заметил Антонио. – Мы тут уже один год проторчали, так? А скала какой была, такой и осталась!

Он был прав. На то, чтобы завершить строительство «Долины павших», понадобится еще двадцать лет и еще двадцать тысяч человек.

Каждую неделю умирали десятки рабочих: они гибли во время взрывов, под обвалами или от ударов электрическим током. Многих из тех, кто рубил скалу, подстерегал страшный недуг. Когда они бурили и разбивали кирками породу, воздух наполнялся пылью, и хоть они и прижимали к лицам губки, микроскопические частицы кварца все равно проникали внутрь и оседали в легких.

Такой труд изматывал, и рабочие в группах постоянно менялись. Дружеские отношения завязывались нечасто. Изредка кого-то отпускали на свободу, но остальным везло меньше. Профессора забрали всего лишь через несколько недель после их приезда в Куэльгамурос. Судя по всему, он обвинялся в совершении большого количества преступлений, пусть и надуманных, против государства, самым страшным из которых было то, что он представитель интеллигенции, да к тому же еврей. Даже когда за ним явились на рассвете в их барак, он улыбнулся Антонио:

– Не стоит расстраиваться! По крайней мере, я не попаду в Маутхаузен.

Профессор Диас провел год в оккупированной немцами Франции. Многих его собратьев-евреев сгоняли и отправляли в этот печально известный концентрационный лагерь. Диасом Антонио восхищался неимоверно. Профессор был единственным в этом богом забытом месте, кого он мог назвать своим другом. Пусть сам Диас известие о своей скорой казни воспринял стойко, Антонио оно привело в ужас.

С тех пор друзей Антонио больше не заводил. В конце каждого дня, обессилевший донельзя, он лежал на соломенном тюфяке с закрытыми глазами. От безумия спасался только силой собственного воображения. Антонио усердно упражнялся, чтобы научиться мысленно переноситься из этого места; он нуждался в образах простых и знакомых, но никогда женских: такие желания остались далеко в прошлом. Как правило, он рисовал себе, будто сидит за столом с Франсиско и Сальвадором, в воздухе витает соблазнительный аромат бренди, слышатся звуки разговора, на языке рассыпается сладкой пудрой свежий польворон. Здесь никто не мог до него добраться, и со временем он засыпал.

Первым, кто заметил, что с Антонио что-то неладно, был его сосед по койке.

– Уж не знаю, дохаешь ты весь день или нет – в таком шуме поди разбери, – но вот всю ночь напролет так точно. Каждую ночь.

В его голосе Антонио послышалась нотка раздражения.

– Мне твое буханье спать не дает, – пожаловался сосед.

– Прости. Постараюсь сдерживаться, это я, наверно, во сне…

Прокуренная теснота бараков способствовала распространению бактерий, как, впрочем, и сырой воздух Гуадаррамы, и Антонио не был единственным, кто часами ворочался, крутился с боку на бок по ночам.

За последующие несколько недель Антонио и сам потерял сон. Он всю ночь обливался потом и теперь, кашляя в ладонь, видел на ней алые брызги крови. Страшно болело в груди.

Антонио был одним из большого числа тех, кто подхватил силикоз. Эта ненавистная гора все-таки оставила внутри него свою частичку.

С больными не церемонились, и многие работали, пока не падали замертво. Антонио хотел уйти так же, но однажды его тело просто перестало его слушаться. Много дней он не мог подняться со своего промокшего от пота тюфяка. Никакого умиротворения, которое должно было сойти на него перед встречей с Создателем, он не испытывал; все, что он ощущал сквозь морок беспамятства, – это гнев и безысходность.

Однажды ночью ему привиделась мать. Антонио смутно вспомнилось, что он получил от нее письмо, где говорилось, что она собирается приехать. Может, эта женщина с темными волосами и нежной улыбкой, стоящая у его койки, и есть его мама? Его посетило мимолетное ощущение покоя, но других ангелов за ним так и не прислали, и даже в состоянии полузабытья он понимал, что покидает этот мир. Священник, который иногда пользовался таким состоянием умирающих, чтобы в последний момент вернуть их в лоно церкви, прийти не удосужился. Душу Антонио, как считали власти, было уже не спасти.

Наконец, после нескольких часов беспамятства, Антонио ощутил неизмеримо страшную, тяжкую грусть. Он насквозь пропитался слезами, потом и горечью; мир ускользал от него. Это смерть накатывала на него высокой волной, и она не знала удержу.

Весь прошлый год, хотя они оба даже не подозревали об этом, Хавьер Монтеро прожил в считаных метрах от Антонио. Его вместе с отцом схватили в Малаге в феврале 1937 года, когда город заняли фашисты, так что всю войну он провел в тюрьме. Единственным вменяемым ему преступлением было то, что он цыган, то есть уже по определению «подрывной элемент». Их с Антонио пути могли сотни раз пересечься, но они оба теперь ходили с опущенной головой и редко смотрели по сторонам. Минувшие годы мало что оставили от них прежних.

Хавьер был в группе, которой в тот день было поручено мрачное дело – хоронить умерших. Время от времени его взгляд останавливался на своих некогда красивых руках, сжимающих теперь черенок лопаты, кровоточащих, заскорузлых, посеченных осколками гранита. Прошло четыре года с тех пор, как его тонкие пальцы в последний раз обхватывали гриф гитары, и почти столько же он не слышал звуков музыки.

– Знаешь, а мы с тобой, похоже, везунчики, – заметил его напарник по рытью могил, когда они вдалбливались киркомотыгами в твердый грунт. – Земля, думаю, помягче того гранита будет.

– Может, ты и прав, – ответил Хавьер, стараясь почувствовать признательность за непринужденный тон товарища.

Уложив, как полагается, тело, они опустили его в могилу. Савана им не выдали, и комья земли с лопаты Хавьера сыпались покойнику прямо на лицо. Так Антонио и соборовали. На этих склонах не было места обрядовым церемониям.

На результат своей работы могильщики не смотрели, однако несколько минут помолчали. Это было самое большее и самое меньшее, что они могли сделать.

Несколькими днями ранее из Гранады в давно обещанную поездку в Куэльгамурос выехала Конча. На входе ей в обязательном порядке пришлось зарегистрироваться и назвать цель посещения, после чего ее направили к маленькому домику, расположенному недалеко от бараков, длинными рядами уходивших куда-то вдаль.

Она назвала полное имя Антонио, и сержант побежал пальцем по спискам рабочих. Там были десятки имен, и мать терпеливо ждала, пока он переворачивал страницу за страницей. Сержант вздохнул, его явно одолевала скука. Хотя имена вверх ногами Конче было не прочитать, ей было видно, что некоторые из них перечеркнуты.

И вот, дойдя до середины страницы, его палец остановился.

– Умер, – равнодушно сообщил сержант. – На прошлой неделе. Силикоз.

Сердце Кончи едва не остановилось. Его слова вонзились в грудь острым клинком.

– Спасибо, – вежливо поблагодарила Конча.

Она отказывалась выказать свою слабость перед этим человеком и, выйдя из здания, медленно побрела вперед, ничего не видя, не разбирая дороги.

Было пять часов пополудни, и некоторые рабочие уже вернулись в свои бараки после двенадцатичасовой смены. Хавьер выглянул в окно. Заметил женщину. Не считая жен работников, перебравшихся поближе к мужьям, они здесь были редкостью, но лицо ее показалось ему знакомым, и он пригляделся получше. Потом вышмыгнул из барака и поспешил за ней.

Женщина еле брела, поэтому он догнал ее в два счета.

– Извините, – проговорил цыган, легонько касаясь ее руки.

Конча подумала, что это один из охранников и ее сейчас отчитают за то, что зашла в запретную зону. Женщина остановилась. Она сейчас ничего не чувствовала, страха уж точно.

Хавьер не ошибся. Ее волосы тронула седина, но в остальном она не изменилась.

– Сеньора Рамирес, – проговорил он.

Конче понадобилось несколько секунд, чтобы понять, кто на самом деле этот обтянутый кожей скелет. Гитарист сильно изменился, только огромные приметные глаза остались прежними.

– Это я. Хавьер Монтеро.

– Да, да, – ответила Конча так тихо, что и пение птицы заглушило бы ее голос. – Я помню…

– А вы-то что тут делаете? – спросил он ее.

Первой его мыслью было – сеньора Рамирес узнала, что он здесь и привезла вести о Мерседес.

– Приехала проведать Антонио, – ответила Конча.

– Антонио! Он что, здесь?

Голова женщины поникла. Ответить она была не в силах, но бегущие по лицу слезы говорили сами за себя.

Они постояли недолго. Хавьер чувствовал себя неловко. Ему хотелось обнять сеньору Рамирес, как родную мать, но такой жест выглядел бы неуместным. Жаль, что ему нечем ее утешить!

Начало темнеть. Конча знала, что ей скоро придется покинуть это место. Она должна была успеть до наступления темноты. Уняв слезы, она наконец заговорила. Перед отъездом ей необходимо было кое-что сделать.

– Наверно, ты не знаешь, где его похоронили. Мне бы сходить на могилку, пока я здесь, – сказала она, держась из последних сил.

Хавьер взял ее под руку и мягко повел к кладбищу, разбитому в нескольких сотнях метров за бараками. На расчищенном от деревьев участке сразу было видно, где землю недавно потревожили: почва была вспучена, точно на пашне. Они подошли поближе. Конча несколько минут постояла там, закрыв глаза и прошелестев одними губами молитву. Хавьер хранил молчание: он сообразил, что Антонио, судя по всему, хоронили в его смену. Даже звук его дыхания казался каким-то грубым вторжением.

Наконец Конча подняла глаза.

– Мне пора, – решительно объявила она.

Хавьер снова взял ее под руку. По пути к воротам им встретилось немало рабочих, которые кидали на него недоуменные взгляды. Хавьера мучил один вопрос, и он не мог отпустить сеньору Рамирес, не задав его.

– Мерседес…

За последний час Конча и думать о дочери забыла, но она понимала, что рано или поздно ей придется сказать Хавьеру, что Мерседес отправилась на его поиски и так и не вернулась.

– Не могу тебя обманывать, – сказала она, взяв его руку. – Но если получим от нее весточку, я тут же тебе напишу.

Теперь уже Хавьер не мог найти слов.

Когда за ее спиной с лязгом закрылись ворота, женщину передернуло. Запахнув пальто поплотнее, она поспешила прочь. Несмотря на то что там был похоронен ее сын, ей хотелось убраться из этого места как можно скорее.

Однажды над горной вершиной в небо на высоту в сто пятьдесят метров вздымется огромный крест, величественный, надменный и победоносный. У его основания расположат фигуры коленопреклоненных святых, а прямо под ним будет находиться усыпальница Франко. В некоторые дни его длинная тень будет касаться леска, где в безымянной могиле лежит тело Антонио.

Часть 3

Глава 35

Гранада, 2001 год

Длинные тени успели накрыть площадь перед «Эль Баррил», когда смолкли последние слова Мигеля. Соня уже и забыла, где находится. Она была поражена тем, что он ей рассказал.

– И как все это только могло выпасть на долю одной-единственной семьи?

– Почему же одной? – возразил Мигель. – Рамиресы не были исключением. Отнюдь нет. Пострадала каждая республиканская семья.

Мигель, похоже, порядком устал, но рассказ не прерывал. Теперь Соня взглянула на это место другими глазами. Казалось, там до сих пор витала грусть от случившегося с хозяевами кафе.

Старик проговорил уже несколько часов, но кое-что в его истории все еще оставалось недосказанным. То, что Соню интересовало больше всего.

– Так как же все обернулось для Мерседес? – полюбопытствовала она.

Снимки танцовщицы на стене над их головами служили постоянным напоминанием настоящей цели ее визита.

– Мерседес? – рассеянно переспросил он. И Соня на мгновение забеспокоилась. Вдруг этот милый старик забыл героиню своего рассказа. – Мерседес… да. Ну конечно. Мерседес… Что ж, долгое время о ней ничего не было известно; писем она не писала, чтобы не бросать тень на семью: девушка подозревала, что мать и так вызывает достаточно подозрений, не хватало еще обвинений в том, что дочь у нее – роха.

– Получается, она выжила? – опять приободрилась Соня.

– О да, – с задором ответил Мигель. – По прошествии времени, когда стало поспокойнее, она стала писать Конче сюда, в «Эль Баррил».

Мигель принялся рыться в ящичке у кассы.

Сердце Сони бешено заколотилось.

– Они где-то здесь, – пояснил он.

Соня задрожала. Она увидела у него в руке аккуратно перевязанную пачку писем, написанных девушкой, чьи снимки не выходили у нее из головы.

– Хотите, я зачитаю вам некоторые их них? Они на испанском.

Старик подошел и сел на стул рядом с ней.

– Да, пожалуйста, – тихо попросила она, не отводя глаз от потрепанных, пожелтевших от времени конвертов, которые он держал в руке.

Старик осторожно вынул десяток страниц тонкой почтовой бумаги из верхнего конверта – письма в пачке были сложены по датам – и расправил их. Письмо датировалось 1941 годом.

Почерк оказался незнакомым. Соня никогда не видела, чтобы мама писала от руки, из-за болезни ей это давалось с трудом; по ее воспоминаниям, Мэри всегда пользовалась печатной машинкой.

Буквы, выведенные на обеих сторонах листа, просвечивали насквозь, что несколько усложняло чтение. Старик расстарался: сначала зачитывал каждое предложение по-испански, потом переводил его на немного старомодный английский.

Дорогая мама!

Я знаю, ты поймешь, почему я так долго не писала. Все потому, что я переживала, как бы не навлечь на тебя подозрения. Знаю, что меня считают предательницей за то, что я так и не вернулась в Испанию, и надеюсь, что ты простишь меня за это. Мне казалась, так будет безопаснее для всех.

Мне бы хотелось рассказать тебе, что произошло после того, как я четыре года назад отплыла в Англию на корабле «Хабана»…

С каждой минутой пространство воды, отделявшее Мерседес от родины, все увеличивалось. Вскоре после их отплытия ветер усилился, и когда они вошли в Бискайский залив, поднялись волны. Столь резкая перемена застала всех врасплох. Большинство из этих детей никогда раньше не были в море, и сильная качка их испугала. Многие расплакались, когда почувствовали, что палуба уходит из-под ног, а к горлу подступает тошнота.

Даже цвет моря казался теперь чужим. Вода утратила свою синеву и была оттенка взбаламученной грязи. Некоторых тут же стало рвать, а со временем морская болезнь подкосила даже взрослых. Вскоре палубы стали скользкими от рвотных масс.

Несмотря на все возражения Мерседес, Энрике у нее забрали и разместили на верхней палубе. Она на много часов потеряла его из виду и чувствовала себя так, будто уже успела подвести его мать.

– Ты здесь не для того, чтобы присматривать лишь за своими детьми, – отчитала ее одна из старших помощниц.

Она была права. На время этого плавания и после него обязанности Мерседес предполагали присмотр за целой группой детей, и кое-кто из преподавателей и священников с неодобрением отнесся к ее беспокойству о благополучии только двух ребятишек.

Той ночью дети спали там, где пришлось, пока корабль переваливался на волнах, вверх-вниз, вверх-вниз. Некоторые из них устроились на дне спасательной шлюпки, другие свернулись калачиком на огромных бухтах каната. Вскоре Мерседес уже не могла предложить им никакого утешения. Ее одолела тошнота. Когда на следующий день бурное море снова успокоилось, все вздохнули с огромным облегчением. Вдалеке с некоторых пор маячило побережье Англии, но только когда море перестало швырять их корабль из стороны в сторону, они заметили на горизонте тонкую темную полоску – береговую линию Гемпшира. К половине седьмого второго дня плавания они уже пришвартовывались в порту Саутгемптона.

Гавань, в которой стоял мертвый штиль, обещала стать идеальным прибежищем; стоило им причалить – и тошноты как не бывало.

С палубы корабля, вцепившись маленькими ручонками в поручни, дети вглядывались в новую для них страну. Все, что им было видно, – это вырастающие перед ними темные стенки портовых набережных.

Швартовка проходила шумно: до них донеслось тревожное лязганье якорной цепи, и на причал полетели мощные, толщиной с руку, канаты. Седоголовые мужчины смотрели на прибывших со смесью жалости и любопытства. Они не хотели ничего дурного. Послышались выкрики на незнакомом языке, грубые сердитые голоса и оглушительные возгласы докера, которому требовалось перекричать общую какофонию.

Из-за туч показалось солнце, но ощущения новизны и радостного возбуждения от этого приключения сошли на нет. Эти дети хотели домой, к своим матерям. За время плавания многих разделили с братьями и сестрами, и на то, чтобы распределить их всех по группам, потребовалось время, но тут помогли шестиугольные карточки на груди. Вскоре к каждой группе был приставлен свой помощник. Мерседес надеялась, что за время плавания ей представится возможность узнать своих подопечных получше, но шторм смешал ее планы.

Перед высадкой дети прошли еще один медосмотр, где на запястья им повязали цветные ленточки, указывавшие, нуждается ли ребенок в лечении: красная ленточка означала поход в городскую баню для выведения вшей, голубая – что было выявлено инфекционное заболевание и ребенка требуется направить в госпиталь, белая – «полностью здоров».

Выглядели все эти несчастные крошки не лучшим образом. Их волосы, так красиво расчесанные, украшенные лентами и аккуратно заплетенные почти два дня тому назад, сбились в колтуны. Нарядные вязаные кофточки были запачканы рвотой. Сеньориты сделали что могли, чтобы привести их в приличный вид.

Наконец, детям нужно было вернуть их вещи, то немногое, что они взяли с собой. Маленькие девочки стискивали в руках любимых кукол, а мальчишки храбро, как маленькие мужчины, стояли рядом. К тому времени, как все собрались и были готовы сойти на берег, корабль уже давно пришвартовался.

Любопытство было взаимным. Хозяева и гости не сводили друг с друга широко раскрытых глаз. Испанцы смотрели на англичан, а те разглядывали иностранных детишек, пробиравшихся по палубе к трапу. Британцы были наслышаны о том, насколько варварски вели себя рохос в Испании, как сжигали церкви и пытали ни в чем не повинных монахинь, поэтому ожидали увидеть маленьких дикарей. И когда перед ними показались эти дети с округлившимися от испуга глазами, причем некоторые из них как-то умудрились выглядеть нарядно до сих пор, англичане были поражены.

Одними из первых англичан, которых увидели испанские дети, были члены Армии спасения. Мерседес не знала, что и думать об этих людях, облаченных в темную форму и выдувающих из сверкающих труб и тромбонов бодрые мелодии. Они напоминали ей военных, но вскоре девушка поняла, что они имели самые добрые намерения.

Саутгемптон был похож на город в разгар фиесты. Улицы были украшены флагами, и испанские дети разулыбались, думая, что эту красоту вывесили в честь их приезда. Позже они узнают, что убранство осталось после празднования недавней коронации.

Тех, кто получил вердикт «здоров(а)», двухэтажные автобусы отвезли за несколько миль от Саутгемптона, в Норт-Стоунхем, поселок, который станет для них временным домом. Там был разбит огромный лагерь: на трех полях аккуратными рядами выстроилось пятьсот белых колоколообразных палаток. Каждая вмещала от восьми до десяти детей, мальчики и девочки проживали раздельно. «Индиос!» – в восторге воскликнули некоторые дети, завидев палатки.

– Они думают, тут играют в ковбоев и индейцев[81], – пренебрежительно пояснил Энрике своей сестре, которая стояла рядом, сжимая в руках куклу.

Мерседес же сразу подумалось о самодельных палатках, которые люди сооружали из чего придется по дороге из Малаги в Альмерию. Здесь чувствовался порядок, защищенность и, что было самым трогательным, – доброта. На этих зеленых лугах они обрели убежище.

Организация лагеря впечатляла. Дети разделялись не только по полу, но и по политическим убеждениям их родителей; каждую из трех групп разместили на отдельном участке. Администрация хотела свести к минимуму вероятность стычек между противоборствующими сторонами.

Лагерь представлял собой целый мир со своими правилами и заведенным расписанием. В очередях царил порядок, хотя для того, чтобы получить первое блюдо, приходилось отстоять ни много ни мало четыре часа. Многое из того, чем кормили эвакуированных, казалось им странным на вкус, но ничего, кроме признательности, они не испытывали и с удовольствием знакомились с новыми запахами и вкусами, привыкли пить «Хорликс»[82] и чай. Мерседес обнаружила, что некоторые ее подопечные припрятывают еду про запас; слишком долго им приходилось переживать, когда удастся поесть в следующий раз.

Они устраивали пикники на залитых солнцем лугах, но еще много дней не могли совладать с беспокойством всякий раз, когда слышали шум пролетающих над головой самолетов, которые направлялись к расположенному неподалеку аэродрому в Истли. Этот звук прочно ассоциировался у них с угрозой авианалетов. Со временем они даже стали ложиться на мягкую английскую траву и наблюдать за бледными пушистыми облаками, пребывая в полной уверенности, что бомбардировщики не заслонят им солнце.

Детей постоянно чем-то занимали: уроками, хозяйственными заботами, гимнастикой, но с дисциплиной не слишком усердствовали, и делалось все возможное, чтобы дети не чувствовали себя как в тюрьме. Каждый день разыгрывался приз за самую прибранную палатку, и Мерседес очень старалась, чтобы ее маленькие подопечные почаще его выигрывали. Всех их так или иначе мучила щемящая тоска по дому, но даже самые маленькие не давали волю слезам до отбоя.

Беженцев оказалось куда больше, чем ожидалось первоначально, но нагрузка на лагерь вскоре облегчилась: в первую неделю четыреста человек забрал к себе приют Армии спасения, а в течение месяца еще тысяча человек разъехались по католическим семьям. Были некоторые перебои с продовольствием, но их даже сравнивать было нельзя с той нехваткой продуктов, которую они испытывали в Бильбао. Как-то во время обеда Мерседес заострила свое внимание на старых кривоватых ноже с вилкой, которыми ела, и вспомнила, что все лагерное имущество было пожертвовано на добровольных началах. Хотя их довольно неплохо оберегали от влияния царящих во внешнем мире настроений, она знала, что британское правительство отказалось покрывать расходы на их пребывание в Англии. Предпринимались ожесточенные попытки собрать средства на еду и одежду, и беженцы целиком зависели от сердечности посторонних людей.

Хотя им и не давали читать статей в газетах, которые в штыки восприняли их прибытие, новость о том, что националисты захватили Бильбао, от испанских беженцев скрывать не стали. Город пал всего через месяц после их отплытия. Этот день стал черным для Стоунхема. Многие дети как с цепи сорвались: ударились в крики и слезы, точно обезумев от мысли, что их родителей может уже не быть в живых. Несколько мальчишек, включая Энрике, сбежали из лагеря, твердо вознамерившись отыскать лодку, чтобы отправиться на ней обратно в Испанию и дать бой фашистам. Их быстро нашли и вернули в лагерь. Мерседес всю ночь успокаивала Энрике, убеждая, что с его мамой все в порядке. Пока она сидела с парнишкой, ей вспомнился Хавьер, и у нее снова промелькнула надежда, что он давно уехал из города.

Новость о захвате Бильбао поставила всех в сложное положение.

– Мы ведь не можем сейчас вернуться? – спросила Мерседес у одной из помощниц.

– Нет, думаю, что не можем. Мне кажется, теперь детям там будет находиться еще опаснее, чем раньше, – ответила Кармен.

– Тогда что со всеми нами будет? – спросила Мерседес.

– Я знаю не больше твоего, но сомневаюсь, что мы долго еще протянем в этих палатках. Климат не тот!

Рано или поздно всех беженцев из лагеря в Норт-Стоунхеме пришлось бы переселить куда-то на постоянное место жительства. Комитет помощи баскским детям уже вплотную занялся поисками вариантов. Они организовывали «колонии» по всей стране, в которых размещали детей, и место для каждого ниньо [83]определялось произвольно. Кто-то отправлялся в очередную палатку, кто-то – в пустующую гостиницу, кто-то – в замок. Мерседес достался большой загородный дом.

В конце июля она сопровождала группу из двадцати пяти детей, включая Энрике и Палому, в их поездке в Суссекс. Они сели на поезд до Хейвордс-Хит. На вокзале их встретили городской оркестр и дети, которые принесли с собой сладости. День выдался теплый и счастливый. Там они сели в автобус, доехали до деревушки, расположенной в пятнадцати километрах от города, прошлись оттуда немного пешком и добрались наконец до ворот Уинтон-Холла.

Увенчанные орлами въездные столбы выглядели внушительно, хоть и обветшало. В них не хватало нескольких кирпичей, а одна из заросших мхом птиц где-то потеряла крыло. Тем не менее впечатление они производили устрашающее, словно предваряя, что ждет гостей впереди. Дети взялись за руки и двинулись парами по тянущейся с километр разбитой подъездной дороге. Мерседес шла с Кармен, учительницей, отвечавшей за группу. За последние два месяца женщины тесно сдружились.

Было жарко. Настолько, что могло показаться, будто они снова дома. Вокруг них тянулись пока еще не убранные поля, бледные и засушливые, а небо было ясное, ярко-голубое. В кустах буддлеи, в изобилии росших вдоль дороги, грелись на солнце бабочки, и детки помладше визжали от восторга, когда над их головами порхали красные адмиралы. Они собирали лютики и ромашки с обочин, придумали песенку. Они шли, не замечая времени, даже о своих тяжелых сумках думать забыли.

Мерседес первая дошла до изгиба дороги, за которым открывался вид на дом. Она встречала в книгах картинки старинных английских усадеб, поэтому имела некое представление о том, как они выглядят, но ей бы и в голову никогда не пришло, что одна из них станет однажды ее домом. Уинтон-Холл был выстроен из камня песочного цвета и имел такое количество дымоходов и башенок, что не все младшие дети смогли бы их сосчитать.

– Ух ты! Волшебный замок! – воскликнула Палома.

– Мы будем жить здесь с новым королем? – спросила ее подружка.

Хозяева поместья наблюдали за их приближением из комнаты на втором этаже и сейчас стояли в ожидании на верхней ступени крыльца. У их ног сидели два спаниеля.

Сэр Джон и леди Гринэм могли похвастать всеми приличествующими мелкопоместным дворянам в Англии атрибутами, за исключением благосостояния. Уинтон-Холл был построен еще дедом сэра Джона, богатым промышленником, но за все те годы, что в нем жили последующие поколения, особняк начал ветшать.

– Добро пожаловать в Уинтон-Холл, – сказал хозяин дома, спускаясь с крыльца, чтобы поприветствовать гостей.

Кармен была единственной в их группе, кто хоть сколько-нибудь говорил по-английски. Дети за время своего пребывания здесь выучили несколько слов, но беседу поддержать не могли.

Мерседес знала только, как сказать «здравствуйте» и «спасибо». Оба слова пришлись сейчас как нельзя кстати, и она ухитрилась их худо-бедно пролепетать.

Леди Гринэм осталась стоять на крыльце, равнодушно оглядывая прибывших. Не ей в голову пришла мысль пригласить сюда беженцев. Это была взбалмошная затея ее супруга. Он приходился дальним родственником грозной герцогине Атольской, основательнице Комитета помощи баскским детям; теперь, когда лагерь расформировывали, она по всей стране подыскивала им дома. Леди Гринэм ясно помнила, как впервые услышала о плане своего мужа открыть перед беженцами двери их дома.

– Ну же, давай выручим бедняжек! – увещевал он. – Всего ненадолго.

Он как раз вернулся из Лондона, где проходило собрание, на котором «красная герцогиня» – так ее прозвали – пыталась заручиться поддержкой в своем начинании.

У сэра Джона было доброе сердце, и он не мог придумать ни одной причины, почему бы им не пригласить группу безобидных маленьких испанцев занять несколько все равно пустующих пыльных комнат. Своих детей у них никогда не было, и в коридоры этого дома давно уже не заглядывала ни одна живая душа, за исключением случайно забежавшей мыши.

– Ну что ж, ладно, – с неохотой согласилась супруга. – Но чтобы никаких мальчишек. Только девочки. И тех не слишком много.

– Боюсь, этого пообещать не могу, – твердо ответил он. – Братьев и сестер разделять нельзя.

Леди Гринэм все это было не по душе с самого начала. Несмотря на то что их дом пребывал в состоянии пыльного запустения, она продолжала им безмерно гордиться. Они давно уже распустили слуг, державших усадьбу в безукоризненной чистоте, осталась только близорукая экономка, которая изредка смахивала в углах паутину. И все равно леди Гринэм не забывала о былом величии особняка и своем положении его хозяйки.

Дети гуськом поднялись по ступенькам и вошли в холл, тараща сделавшиеся большими и круглыми, точно плошки, глаза. Со стен на них смотрели темные портреты. Палома захихикала.

– Глянь на него, – прошептала она Энрике, указывая на одно из фамильных полотен. – Какой толстый!

Своим замечанием она заслужила неодобрительный взгляд Кармен. Хотя учительница была уверена, что хозяева не поняли слов девочки, в причине ее веселья сомневаться не приходилось.

Натянутая улыбка на лице леди Гринэм поблекла.

– Итак, дети, – начала она, нисколько не смущаясь оттого, что они ее совершенно не понимали, но повысив голос на случай, если так будет доходчивей, – давайте-ка установим некоторые правила поведения.

Они обступили леди Гринэм. Мерседес в первый раз смогла рассмотреть англичанку поближе. На вид она была приблизительно одного возраста с Кончей, где-то лет сорока пяти. Ее муж, чьи рыжеватые пряди не прикрывали толком плешь на лысеющей голове, был, наверное, несколькими годами старше супруги. Его кожа была густо усыпана веснушками, и Мерседес старалась слишком уж на него не глазеть.

Кармен переводила то, что говорила леди Гринэм.

– Никакой беготни по коридорам… Зашли в дом из сада – сняли обувь… Гостиная и библиотека для вас под запретом… Собак не разыгрывать…

Они слушали молча.

– Ребята, вам понятны все эти правила? – уточнила Кармен в попытке разрядить обстановку.

– Си! Си! Си! – дружно закивали они.

– А теперь я покажу, где вы будете спать, – сказал сэр Джон.

С громким топотом дети начали подниматься за хозяевами по широкой, не застеленной ковровой дорожкой лестнице.

Леди Гринэм вдруг остановилась. Обернулась. Дети тоже замерли.

– Мне кажется, одно правило мы уже нарушили, не так ли?

Кармен вспыхнула.

– Да-да. Прошу прощения, – извиняющимся тоном проговорила она. – А теперь, ребята, спуститесь вниз и снимите ботинки, пожалуйста.

Они все сделали, как было велено, и теперь их запыленные ботинки лежали беспорядочной кучей у подножия лестницы.

– Потом покажу вам, куда их следует складывать, – сказала леди Гринэм и продолжила путь к их спальням, громко цокая по коридору собственными туфлями-лодочками.

Мерседес заметила одно: стоило им переступить порог этого дома, как все тепло чудного дня, которым они наслаждались по дороге сюда, осталось снаружи.

Мальчиков поселили в комнате на первом этаже, с высокими потолками, огромными подъемными окнами и большим выцветшим персидским ковром. Девочкам отвели две отдельные, пропахшие затхлостью комнаты на чердаке, в которых когда-то жили слуги. В каждой стояло несколько кроватей, на которых им всем предполагалось уместиться. Кармен с Мерседес предстояло спать с девочками валетом.

Наступило время ужина. Поначалу экономка миссис Уильямс держалась столь же неприветливо, как и ее хозяйка. На кухне она их засыпала всевозможными «нельзя».

– Нельзя оставлять на столе свои тарелки. Нельзя стучать приборами. Нельзя переводить продукты. Нельзя подкармливать собак объедками. Нельзя смывать очистки в раковину. Нельзя садиться за стол, не помыв руки.

Каждое «нельзя» сопровождалось пантомимой, демонстрирующей запрещенное действие. А потом она улыбнулась – широкой улыбкой, в которой участвовало все ее лицо, включая глаза, рот и ямочки на щеках. Дети тут же поняли, что у этой женщины доброе сердце.

В роскошной столовой, где с потолка свисали покрытые слоем грязи хрустальные люстры, был накрыт длинный стол, на котором зеленый фарфор от Вулворта нелепым образом соседствовал с жестяными кружками. Вряд ли леди Гринэм пришло бы в голову кормить этих маленьких иностранцев со своего лучшего костяного фарфора.

Вначале им подали какое-то блюдо из рубленого мяса, за которым последовал пудинг из тапиоки. Жирное первое большинство детей еще смогли в себя затолкать, а вот с тапиокой вышла заминка. Некоторые едва сдерживали рвотные позывы, а Палому так и вовсе вывернуло на пол. Кармен с Мерседес тут же бросились убирать за ней. Никак нельзя было допустить, чтобы об этом прознала леди Гринэм, поскольку подобная неприятность могла послужить доказательством того, каким сумасбродством было со стороны ее мужа пригласить сюда этих детей.

Экономке, несмотря на всю свою преданность хозяевам дома, не хотелось, чтобы у недавно приехавших гостей возникли неприятности, поэтому женщина помогла убраться и пообещала никому не говорить о произошедшем. Впредь она будет использовать что-то именуемое манкой вместо тапиоки.

На следующий день после завтрака, состоящего из хлеба с маргарином, детям разрешили обследовать окрестности. Они растерялись, не понимая, где проходят границы поместья. Дом окружал регулярный сад с заросшими газонами и обложенными кирпичом цветниками, на которых сорняки вели впечатляющую борьбу с розами и, как видно было по их численному перевесу, похоже, побеждали. Манил своей загадочностью и огромной провал; судя по брошенной посередине его гребной лодке с отсутствующим теперь дном и торчащими из грязи наподобие флагштоков веслами, здесь когда-то располагалось искусственное озеро. Некоторые из детей попытались его обойти, но обнаружили, что дорожка заросла, став совершенно непроходимой. С одной стороны за озером простирался лес, а с другой – тянулись поля, где местами паслись коровы.

В саду обнаружился небольшой павильон – архитектурный каприз, явно служивший местом уединения для какого-то любителя живописи. Он был круглым, так что свет поступал внутрь со всех сторон. К стене был прислонен мольберт, а старый стол оказался замаран масляными красками, тюбики с которыми так на нем до сих пор и лежали. В чашке ручками вверх стояли кисточки. Сюда уже много лет никто не заглядывал. Две старшие девочки, Пилар и Эсперанса, отыскали в этом очаровавшем их секретном уголке немного бумаги и угольков. Бумага отсырела, но ее все еще можно было использовать, и они принялись рисовать. Минуты сменялись часами, а девочки все сидели там, полностью погрузившись в свое занятие.

Внимание Мерседес привлек деревянный летний домик у озера. Она толкнула дверь и вошла. Там было полным-полно старых шезлонгов.

– Давай разложим парочку, – предложила Палома, которая осматривала имение вместе с Мерседес.

Вытащив один из них на солнце, она обнаружила, что парусина прогнила.

– Ничего страшного, – жизнерадостно сказала девочка. – Может, получится кое-какие из них починить.

Через пару дней именно этим они и занялись.

Несколько ребят наткнулись на огороженный участок, на котором до сих пор росло кое-что из овощей. В прошлом их выращивали чуть ли не в промышленных масштабах, сейчас же там осталось всего ничего: немного лука и картофеля. Одна из девочек зашла в теплицу, где обнаружила несколько кустиков клубники, растущих в корыте. Она не удержалась и съела одну ягодку, а потом весь оставшийся день переживала, как бы леди Гринэм не пересчитала ягоды и не заметила, что одной не хватает.

Другие нашли заброшенный теннисный корт, а в павильоне по соседству – старую свернутую сетку. Кармен с несколькими старшими мальчиками пыталась теперь ее натянуть. Разметка уже плохо, но все еще читалась, и как только отыскались старые ракетки, на которых лопнула где одна, где две струны, несколько ребят стали перекидывать мячик туда-сюда через сетку. Уже много-много месяцев они так не веселились.

Ближе к обеду на их поиски отправился сэр Джон. Сначала он услышал их смех, а потом увидел группку детей, пытающихся удержать мячик в игре.

– Что это такое? – спросила Кармен, показывая мужчине огромный деревянный молоток. – Там в коробке несколько таких лежит.

– А, – улыбнулся он. – Это молоток для крокета.

– Молоток для крокета… – бессмысленно повторила Кармен.

– После обеда могу показать, как в него играют.

– Так, значит, это игра?

– Да, – ответил он, – и мы раньше часто играли в нее на той лужайке. – Он указал на огромную поляну с порослями мха. – Она сейчас немного неровная, но это не помешает нам попробовать свои силы.

После обеда, состоявшего из картофельного супа, хлеба и куска сыра, показавшегося детям резиновым, но на вкус довольно неплохим, они вернулись в сад. Там их ждал урок по игре в крокет. Сэр Джон установил воротца и сейчас обучал группу ребят чудны`м и замысловатым правилам этой игры. Даже мальчишки пропустили мимо ушей наставления о том, как следует выбивать другого игрока с поля, и выбрали для себя более мирную тактику. За свою короткую жизнь они уже повидали достаточно злобы и напористости.

Прелестный и романтичный во всем своем разнообразии, этот сад пленил всех и каждого. В этот образцовый английский летний денек они ненадолго позабыли о прошлом и наслаждались настоящим. У них имелась как свобода бегать вокруг, так и возможность просто посидеть тихонько. Несколько детишек помладше нашли скамейку на солнышке и начали рисовать.

Кармен не теряла связи с некоторыми другими учителями, и условия жизни в ряде других колоний заставили ее пуще прежнего ценить выпавшую им удачу попасть в Уинтон-Холл. В одной детей использовали как бесплатную рабочую силу в прачечной, а кое-где в католических приютах монахини безо всяких колебаний наказывали за проступки, прибегая к побоям.

Больше всего жаловались те, кто оказался в лагерях Армии спасения. «Суровые лица женщин в капорах, которые заставляют нас распевать английские псалмы, лишний раз напоминают мне, почему нам пришлось покинуть Испанию, – писала Кармен подруга. – Люди в форме вынуждают нас следовать их религии! Уж больно звучит знакомо, не правда ли?»

Мерседес казалось, что часто, несмотря на все свои благие побуждения, руководители колоний оказывались не способны понять, через что прошли эти дети.

Глава 36

Один теплый летний день сменялся другим, и в Уинтон-Холле в общем и целом царила атмосфера довольства. Многие дети на днях получили письма от своих родных, оставшихся в Бильбао. Среди этих счастливчиков оказались и Энрике с Паломой; теперь они знали, что с их матерью, братиком и сестричкой все хорошо.

По утрам дети проводили несколько часов за уроками, но после обеда наступало время отдыха. Как-то, собравшись группой, они пытались вспомнить слова своих любимых песен и рисунок шагов из нескольких традиционных баскских танцев. Им было очень важно не забыть то хорошее, что связывало их с домом. Несколько дней все репетировали, пока не выверили каждое слово, не отточили каждое движение. Они выступят перед сэром Джоном, леди Гринэм и миссис Уильямс, если им это будет интересно.

В тот вечер после ужина они устроили представление. Даже леди Гринэм расщедрилась на аплодисменты. Сэра Джона так и распирало от восторга.

– Изумительное выступление, – сказал он Кармен. – Просто изумительное.

– Спасибо, – просияла она.

– У меня тут возникла идея! Думаю, вам стоит устроить представление в деревне!

– Ох, какое там, – ответила Кармен. – Мне кажется, дети будут слишком стесняться.

– Стесняться? – воскликнул сэр Джон. – Вот уж какими-какими, а стеснительными их не назовешь!

– Хорошо, я поговорю с ними об этом попозже, – сказала Кармен, не желая отмахиваться от его предложения. – Как вы думаете, люди согласятся за него заплатить?

За последние несколько недель она уяснила, что денег на их содержание было отчаянно мало. Несмотря на то что Комитет помощи баскским детям вел активную кампанию по сбору пожертвований, британская общественность не сказать чтобы была готова раскошелиться ради детей, которых причисляла к стану коммунистов. Поэтому в каждой колонии беженцы придумывали разные способы подзаработать.

Сэр Джон оказался прав. В тот же вечер дети единодушно проголосовали за то, чтобы выступить перед публикой, если это получится устроить.

– Но у нас только три танца и пять песен, – высказалась одна из старших девочек. – Не мало ли, если мы хотим продавать билеты на представление?

Дети одобрительно зашептались: этого и правда может быть недостаточно. Мерседес решительно выдвинула еще одно предложение.

– Я могла бы станцевать, – сказала она. – Фламенко они тоже вряд ли когда-нибудь видели.

– Это, безусловно, сделало бы нашу программу куда разнообразней, – согласилась Кармен, знавшая о прошлом Мерседес. – Но кто будет тебе аккомпанировать?

– Ну, гитариста здесь не сыскать, – нарочито легкомысленно заметила Мерседес, – но я могла бы научить вас хлопать в ладоши в нужных ритмах.

В полумраке вскинулись вверх несколько рук. Энтузиазма явно хватало.

– А у меня вот что есть, – послышался голос с кровати, стоящей в дальнем углу комнаты.

Это была Пилар. Все обернулись, услышав ровное щелканье кастаньет. Звук напоминал стрекот цикады, и в этот жаркий вечер им почти показалось, будто они дома. Пилар играла на кастаньетах лет с трех-четырех и к своим четырнадцати годам владела ими с поразительным мастерством.

– Отлично, – сказала Мерседес. – Теперь мы покажем им настоящее представление.

Труппа уже разрослась до двадцати танцоров; три дня все лихорадочно репетировали. Те, кто не был занят в танцах, рисовали афиши, а сэр Джон развесил их потом по деревне.

К большому неудовольствию леди Гринэм, Мерседес репетировала в холле: там полы были достаточно крепкими, чтобы выдержать силу ударов ее ног. Чтобы поглядеть на нее, девочки садились на ступени лестницы и подсматривали через балясины. Они никогда не видели ничего подобного и были совершенно ею заворожены. От восхищения дети хлопали в ладоши и топали ногами всякий раз, когда она останавливалась передохнуть.

Пилар сидела в конце холла. Сначала она потихоньку отбивала ритм ладонями, стараясь точно его поймать, а потом, так чтобы этого никто, кроме нее, не слышал, закрепила результат на кастаньетах. Только убедившись в том, что все у нее получалось как надо, Пилар выдвинулась поближе к Мерседес и начала ей аккомпанировать. Девочка использовала все возможности кастаньет, заставляя их то издавать трели, то петь, то щелкать, то трещать.

– У тебя замечательно получается, Пилар, – восхитилась Мерседес.

Она никогда еще не слышала такой выразительной игры на кастаньетах.

В вечер выступления в деревенском клубе не осталось свободных мест. Кто-то пришел из чистого любопытства – посмотреть на этих «маленьких смуглых ребятишек», как их описывал Комитет помощи баскским детям. Для них это было сродни походу в зоопарк. Другие пришли от нечего делать. В английских деревнях не густо с развлечениями.

Баскские танцы очаровали публику. Миссис Уильямс ухитрилась раздобыть где-то подходящие ткани, и девочки сами соорудили себе костюмы: красные юбки, зеленые жилетки, черные фартуки и простые белые блузки. Они танцевали с куражом, с задором. Публика рукоплескала и просила повторить на бис.

Песням тоже удалось околдовать публику. Нежные голоса, слившись в один, пропели «Анда дисьендо ту мадре», и сердца даже самых черствых зрителей растаяли. Мерседес, ожидавшая своего выхода за кулисами, почувствовала, как к горлу подкатил комок, когда они протянули то последнее слово, «мадре». Они находились так далеко от своих матерей, и все же большинство из них проявляли необыкновенную смелость.

Мерседес закрывала программу. Трудно было представить себе что-то более противоположное наивной простоте баскских танцев, чем фламенко. То, что она показала тем вечером, даже близко не напоминало те бездушные выступления, которые девушка давала на пути к Бильбао. Сюда, в этот зал с протекающей крышей и публикой из англичан, сидящих с непроницаемыми лицами, она принесла всю свою боль и тоску. На ней было красное платье в горох, которое ей много месяцев назад подарил хозяин бара. Мерседес с тех пор прилично прибавила в весе, и сейчас оно идеально облегало ее вновь обозначившиеся округлости.

Даже если бы тем теплым вечером зрители растворились в воздухе, ей было бы все равно. В тот вечер она танцевала для себя. Тех немногих, кто понял это, захватила магия танца. Они жадно следили за каждым выразительным движением и проникались эмоциями, которые она перед ними обнажила. Когда воздух наполнился треском кастаньет, вторившим ритму ее ног, они почувствовали, как у них на затылке волосы встают дыбом.

Других ее выступление привело в замешательство. Оно было странным, непонятным, инородным и вызывало отчетливое ощущение неловкости. Когда танец закончился, с минуту висела тишина. Никто из них никогда не видел ничего подобного. Потом кое-кто захлопал из вежливости. Другие разразились восторженными аплодисментами. Несколько человек встали. Мерседес разделила публику.

Вскоре представления, на которых баски пели и танцевали, а также исполнялось фламенко, снискали широкую славу. О них даже написали в местной газете. Из других деревень и городов юга Англии стали приходить письма с просьбами к беженцам о выступлении. Все приглашения принимались, поскольку гонорар шел на их содержание. Раз в неделю они упаковывали свои костюмы и отправлялись в новое место. Контраст между целомудренностью традиционных баскских танцев и пламенностью фламенко оставался разительным, где бы они ни выступали. Не проходило ни дня, чтобы Мерседес не вспоминала Хавьера. Танцуя, она будто бы заново воскрешала его в своей памяти и снова оживляла любимый образ. Девушка повторяла себе, что ей надо оставаться в форме для их следующей встречи.

Прошло несколько относительно счастливых месяцев, и, похоже, единственным человеком, которому не по душе приходилась атмосфера детского летнего лагеря, царившая в Уинтон-Холле, была леди Гринэм.

– Почему у нее всегда такой кислый вид, точно лимон проглотила? – как-то вечером заметила Мерседес Кармен.

– Не думаю, что она в восторге от нашего здесь пребывания, – ответила Кармен, констатируя очевидное.

– Тогда зачем ей было нас приглашать?

– Вряд ли это ее рук дело. Все затеял сэр Джон, – пояснила Кармен. – Но, вообще-то, мне кажется, она просто из той породы людей, ну, знаешь, которые вечно всем недовольны.

Губы леди Гринэм были поджаты сильнее обычного, когда она широким шагом вошла в столовую во время завтрака. Сэр Джон сидел на одном из концов стола и пил чай. Он наслаждался невнятным гулом непонятного ему языка.

– Ты посмотри! – произнесла его жена, швырнув перед ним на стол номер «Дейли мейл». – Посмотри!

Девочки разом оборвали все разговоры. Они испугались ее неприкрытой злости.

«БАСКСКИЕ ДЕТИ НАПАЛИ НА ПОЛИЦИЮ», – кричал заголовок.

Ее муж перевернул газету, так чтобы его никто больше не смог прочитать.

– Так-то, может, оно и так, хотя я вот сомневаюсь, но это ведь произошло не в наших краях, верно? Вдобавок ни-ко-гда нельзя верить тому, что печатает эта газетенка.

– Но им же явно нельзя доверять! – громким шепотом возмутилась леди Гринэм.

– Думаю, здесь нам это обсуждать не стоит, – рассерженно прошипел сэр Джон.

Они вышли вдвоем из столовой, откуда было отчетливо слышно, что разговор ведется на повышенных тонах. Несколько ребят стояли под дверью, хотя толком ничего не понимали. Кармен оттеснила их, чтобы послушать самой.

Сэр Джон признался, что слышал о мелких происшествиях, имевших место в деревушках поблизости от ряда колоний: кража яблок, например, или случайная потасовка с местными мальчишками, или, может, одно-два разбитых окна, – но он был абсолютно уверен, что ничего подобного в Уинтон-Холле произойти не могло.

Неоднозначное отношение леди Гринэм к их присутствию в ее доме тайны никогда не представляло, но общее понимание ситуации сложилось у Кармен только сейчас. Этой холодной англичанке благотворительность была в радость только до тех пор, пока она могла сохранять свой более или менее привычный образ жизни. Мужнин «прожект» совершенно этого не позволял; ей всегда будет не по себе под одной крышей с этими чужаками. Они были иностранцами, а потому, в ее глазах, представляли опасность.

Девочкам Кармен не обмолвилась ни словом, но Мерседес доверилась.

– Думаю, сделать мы ничего не в силах, – сказала Мерседес.

– Нам просто надо доказать, что она ошибается, – согласилась Кармен. – Дети должны вести себя образцово-показательно.

На протяжении последующих нескольких месяцев так они себя и вели, не давая леди Гринэм ни единого повода для жалоб.

Начиная с ноября 1937 года родители стали писать в комитет. Они хотели, чтобы их дети вернулись домой. Блокада и бомбардировки Бильбао остались в прошлом. В апреле 1938 года сеньора Санчес, чей дом был разрушен во время авианалета, нашла новое жилье и была готова воссоединиться со своей семьей. Энрике с Паломой собрали вещи в обратную дорогу.

Мерседес доехала с детьми на поезде до Дувра, где им нужно было сесть на корабль, идущий во Францию, и уже оттуда направиться вниз, пересекая территорию Испании. Сидя в железнодорожном вагоне, за окном которого проплывал оранжево-золотистый осенний пейзаж, она разглядывала двух своих подопечных. За прошедший год Палома так и осталась маленькой девочкой. Точно как в прошлом мае, когда они добирались до Сантурсе поездом, на коленях у нее сидела ее кукла Роза. Зато Энрике изменился сильно. Его лицо до сих пор не утратило своего обеспокоенного выражения, но сам он превратился в юношу. Она попробовала представить себе, как пройдет их воссоединение с матерью, и почувствовала, как кольнуло сердце.

– Я не уверен, что готов вернуться, – признался Энрике Мерседес, когда увидел, что от мерного покачивания поезда его сестренку сморило. – Некоторые ребята отказываются уезжать. Они не верят, что там безопасно.

– Но вы же получили письмо от вашей мамы. Она бы не предлагала приехать, если бы думала, что это опасно, как думаешь? – постаралась приободрить его Мерседес.

– И все же – что, если это не ее предложение? Что, если ее вынудили написать это письмо?

– Какой же ты подозрительный, – сказала Мерседес. – Уверена, что комитет бы вас ни за что не отпустил, если бы они думали, что такая вероятность существует.

Мерседес не приходило в голову, что с этими письмами, приходившими бесперебойно и призывающими детей вернуться домой, может быть что-то не так. Возвращение в Испанию казалось чем-то самим собой разумеющимся, так все с самого начала и планировалось. Многие родители скорее предпочли бы, чтобы их дети стояли рядом, вскинув руку в фашистском приветствии, чем находились за тысячи километров от них, где-то на чужбине. Гул войны прокатывался теперь по всей Северной Европе, так что безопаснее всего должно было быть у себя дома.

Мерседес крепко обняла обоих детей, прежде чем передать их сопровождающей, которая будет присматривать за всей группой по пути в Испанию. Энрике крепился, а вот Мерседес и Палома не сдержались и расплакались: их прощание вышло слезливым, обещания снова встретиться – сердечными.

Наблюдая за отплытием корабля, Мерседес боролась с желанием вернуться в Испанию. Но, не представляя себе, где искать Хавьера, и по-настоящему опасаясь того, что с ней может случиться, вернись она в Гранаду, девушка понимала: лучше ей оставаться в Англии. Ей было чем заняться: некоторые дети так и не получили от родителей письма с просьбой собираться домой. Кое-кто из ее подопечных знал, что такое письмо может никогда не прийти, если обоих родителей уже нет в живых. Мерседес села на поезд до их городка Хейвордс-Хит и вернулась в Уинтон-Холл, куда должны были подъехать несколько ребят из одной расформированной колонии. Первоначально колоний было девяносто, но их число постепенно сокращалось по мере того, как все больше эвакуированных испанцев отправлялось домой.

Их труппа таяла на глазах, но продолжала давать танцевальные представления, однако теперь их выступлений ждали с предвкушением: они понемногу зарабатывали себе имя и местные жители к ним смягчились. Время от времени к Мерседес присоединялась еще одна танцовщица фламенко, иногда из другой суссекской колонии подтягивались два брата, которые были искусными гитаристами.

Когда весной 1939 года пал Мадрид, Франко пожелал, чтобы все до единого эвакуированные и беженцы, которые все еще находились в Англии, вернулись на родину. Многих предостерегали не делать этого. По возвращении их, вполне возможно, ожидали нищета, гонения и аресты.

Мерседес поняла, что пришло время пойти на риск. Девушка написала матери короткое, скупое письмо, в котором сообщала, где находится, надеясь на ответ, который подскажет, как ей следует поступить дальше.

В Гранаде Пабло с Кончей разрыдались от счастья, получив письмо: теперь они знали, что их дочь жива и здорова.

– Все это время она присматривала за детьми! – воскликнул отец, разглядывая аккуратный почерк дочери. – Да она сама была еще совсем ребенком, когда мы в последний раз виделись!

– И она не забросила танцы… – проговорила Конча. – Как замечательно, что она все еще танцует.

Они без конца перечитывали письмо, а потом принялись обсуждать, как на него ответить.

– Как чудесно будет снова ее увидеть. Интересно, когда она приедет? – Старик пришел в восторг при мысли о встрече со своей единственной дочерью.

Конча не стала ходить вокруг да около. Нынче вся инициатива что в разговорах, что в решениях исходила в основном от нее. Пабло после выхода из тюрьмы подрастерял всю свою решительность.

– Я думаю, ей следует остаться в Англии, – без обиняков сказала она. – Нельзя позволить ей сюда вернуться.

– Почему нет? – спросил Пабло. – Война же закончилась.

– Пабло, здесь все еще небезопасно, – категорично заявила Конча. – Гранада – не самое лучшее место для Мерче. Как бы сильно мы ни хотели ее видеть.

– Мне этого не понять. – Он стукнул стаканом по столу. – Она обычная молодая девушка и ни в чем не повинна!

– Вот только у властей на ее счет будет другое мнение, – настаивала Конча. – Она уехала из страны. А это считается проявлением враждебности. Да к тому же не спешила возвращаться. Уж поверь мне, Пабло, скорее всего, ее арестуют. Мне надо знать, что она в безопасности.

– А как же Хавьер? – не сдавался Пабло. – Она захочет съездить к нему.

Этого-то Конча больше всего и боялась. Если Мерседес узнает, что Хавьер жив и находится в Куэльгамурос, она почти наверняка вернется. Ради ее же пользы Конча решила не говорить ничего дочери.

В Уинтон-Холле Мерседес с нетерпением ожидала ответа. Наконец среди писем, прибывших из Испании, – на их марках был изображен новый диктатор – обнаружился и конверт из Гранады. Мерседес охватила дрожь, едва она только увидела почерк матери. Оттого что он был таким знакомым, ей показалось, будто мама где-то невыносимо близко. Девушка разорвала конверт в надежде узнать, как там у всех дела, но ее постигло разочарование: внутри оказался один лист и два сухих предложения.

«Мы с отцом с нетерпением ждем твоего приезда домой. Твоя сестра передает привет».

Между этих строк читалось многое. Новость о том, что отец снова дома, привела Мерседес в восторг, но об Антонио не было ни слова, и это ее разом озадачило и расстроило. Она боялась худшего. А вот смысл второго предложения был кристально прозрачен. Упоминая о несуществующей сестре, мать явно давала понять: «Не верь моим словам». Пусть даже Конча Рамирес и не смела сказать большего из опасений привлечь внимание цензора, Мерседес поняла: мама просила ее не приезжать. Строптивый подросток давно уступил место молодой женщине, а та последует совету матери.

Глава 37

В мае 1939 года, когда Уинтон-Холл наконец простился с последними ниньос из Бильбао, Мерседес поняла, что ей тоже пришла пора уезжать. На протяжении двух лет этот дом не просто служил ей крышей над головой – он стал местом, где она чувствовала себя в безопасности, и девушка знала, что будет с любовью вспоминать окружающие его просторы и романтические сады.

Многие сеньориты нанимались на работу в частные дома, другие осваивали секретарское дело. Все они взялись за английский. За последние два года, проведенные в Англии, лишь немногие из них выучили больше пригоршни слов. Они жили и общались исключительно в кругу соотечественников, и их главной заботой было сохранить родной язык и культуру. Последним, о чем они думали, было устройство их жизни в Великобритании.

Как и Мерседес, Кармен не могла вернуться домой. Ее отца с братом арестовали в первые месяцы после того, как установился режим Франко. Те присоединились к Сопротивлению, и власти вышли на них, как раз когда они только-только уничтожили мост неподалеку от Барселоны. Обоих теперь ожидала смертная казнь. Мать Кармен сидела в тюрьме.

Когда подошло время прощаться, леди Гринэм была почти мила. Они подозревали, что так выражалась ее радость по поводу их отъезда, хотя поди разбери, что скрывается за ее тонкогубой улыбкой. Зато у сэра Джона глаза были на мокром месте. Слезы удалось сдержать, но все видели, как сильно он переживает. Девушки пообещали, что приедут в гости, и он молча кивнул, прежде чем отвернуться.

Мерседес думала о предстоящих нескольких месяцах одновременно с радостью и беспокойством. Как и тогда, садясь в Бильбао на корабль, она надеялась, что это изгнание не продлится вечно.

Логичнее всего было отправиться в Лондон. Там сейчас образовалась крупная община выходцев из Испании, да и работу, когда она подтянет язык, найти будет легче.

– Так непривычно снова оказаться в большом городе, – сказала Мерседес Кармен, когда они выходили с вокзала Виктория на оживленную улицу.

– Это перемена к лучшему, честное слово, – ответила Кармен. – Хватило с меня сельской жизни.

– А с меня вот Бильбао хватило, когда мы оттуда уезжали, – заметила Мерседес.

– Ну, Лондон не Бильбао. Нам здесь понравится! Я в этом уверена!

Лондонские улицы были забиты людьми. В глазах двух испанок все они выглядели умными и целеустремленными.

Девушки уже получили предложение снять комнату у испанской пары рядом с Финсбери-парком и отправились по указанному адресу на автобусе. Сидя в первом ряду на втором этаже, они наслаждались поездкой по городу и не верили своему счастью! Гайд-парк, Оксфорд-стрит, Риджентс-парк – они столько слышали об этих местах, однако действительность превосходила их ожидания. Все вокруг полнилось красками, очарованием и энергией жизни. Наконец кондуктор объявил их остановку, и девушки вышли. Всего пять минут пешком – и они у своего нового дома – викторианского таунхауса, стоящего на миленькой улочке, где восхитительно нарядно цвели вишни.

Их хозяева перебрались в Англию еще до начала войны и охотно поддержали начинания Комитета помощи баскским детям. Они оказали Мерседес с Кармен горячий прием. Даже керамическая плитка с симпатичным рисунком, которой они облицевали стены, и несколько заключенных в рамку видов Сьерры-Невады помогали им чувствовать себя как дома.

Но угроза фашизма только усиливалась, отвечая страхам тех, кто выступал в Испании на стороне Республики, и Европу охватил пожар войны. В сентябре 1940 года начались воздушные налеты на Лондон, после чего город на протяжении восьми месяцев постоянно подвергался массированным бомбардировкам.

– На родине теперь мир и покой, а нас бомбами забрасывают… – заметила как-то ночью Мерседес, когда они с Кармен прятались, ежась от ужаса, в закопанном в саду убежище Андерсона[84].

– Есть какая-то ирония в том, чтобы попасть сюда, в чужую страну, и снова оказаться под обстрелом немцев, – размышляла Кармен. – Но ты в любом случае ошибаешься. Нет у нас на родине никакого мира. Да и откуда ему взяться при сотнях тысяч политзаключенных?

Эта война с Гитлером была страшной, но когда ситуация осложнилась настолько, что было принято решение эвакуировать из Лондона детей, атмосфера, царившая там, не шла ни в какое сравнение с той, что ощущалась в Бильбао, когда оттуда стали уезжать люди. В Испании страна обратилась против самой себя. Англия же была далека от самоубийства. Тут в воздухе витал страх, а не ужас.

Жители их длинного дома часто ночевали в убежище. Безопаснее места не было. Мерседес и Кармен часами разговаривали о прошлом и о том, что им могло уготовить будущее. Последнее могло сложиться как угодно, и потому их мечты не знали ни рамок, ни границ. Это была неизведанная территория.

Уроки английского и работа по дому не давали Мерседес скучать. А с осени 1941 года El Hogar Español[85] не давал ей грустить. Премьер-министр Республики Негрин подписал договор аренды здания на Инвернесс-Террас, ставшего центром притяжения для испанских эмигрантов, которые не могли вернуться на родину.

Оно стало средоточием их общественной и культурной жизни, местом встречи, чтобы пообщаться, а иногда и попеть, для них всех, начиная от Мерседес, натиравшей английские каминные полки, и заканчивая представителями интеллигенции и политиками в изгнании. На выходных они даже устраивали фиесты. По таким случаям Мерседес откладывала в сторону свою метелку из перьев для смахивания пыли и танцевала. Вихрь ее пышной многоярусной юбки и звук, издаваемый металлическими набойками на туфлях, каждый раз заставляли ее почувствовать себя цельной. Она снова становилась той, кем была на самом деле, и мыслями переносилась домой. Там нашлись еще умельцы петь, танцевать, играть на гитаре и кастаньетах, и теплыми вечерами, когда окна была распахнуты настежь, люди собирались внизу на улице и слушали напоминавший пулеметную очередь топот ног и проникновенные мотивы гитары фламенко. Время от времени кто-то из них, включая Мерседес, даже выступал перед публикой.

Девушка начала регулярно получать письма и кое-какие дорогие сердцу фотографии от матери и в ответ наконец сама рассказала ей свою историю. Из того, как Конча писала об отце, Мерседес поняла, что он стал совсем другим человеком. Это ее опечалило и пробудило отчаянное желание оказаться дома, чтобы как-то помочь. Из последующих писем она чуть подробнее узнала, что стало с Антонио, познакомилась с основными новостями о том, что происходит в Испании. Девушка пришла к выводу, что Кармен права. Пока людей ни за что ни про что бросают в тюрьмы и держат за рабов, мира в их стране не будет. Каждый раз, получая письмо с испанским почтовым штемпелем, она на мгновение загоралась надеждой, что оно от Хавьера. Она знала, что мать переслала бы ей любое его послание. Несмотря ни на что, Мерседес продолжала верить.

Шли годы, и английский у Мерседес становился все лучше. В 1943 году ее знаний хватило, чтобы выучиться на секретаря. Вскоре после этого ей посчастливилось устроиться на работу в Бекенхеме, и она поняла, что поездки от Финсбери-парка будут для нее слишком накладными по времени. Кармен тоже была за переезд, и они подыскали себе отдельную квартиру на юге Лондона.

Жизнь складывалась лучшим образом из возможных, несмотря на неотступное чувство, что они все-таки здесь чужие. Теперь им удавалось бывать в El Hogar Español не так часто, как раньше, хотя не реже чем раз в месяц Мерседес получала приглашение там станцевать. Ее зажигательные выступления пользовались успехом у понимающей публики.

Мерседес старалась не задумываться о том, как тяжело живется ее родителям. Дела в кафе при новом режиме шли сравнительно неплохо, однако непрестанная скорбь от потери троих сыновей никак не утихала. Конче иногда казалось, что она уже выплакала все слезы, но в этом и заключается великий обман неизбывной тоски: она постоянно подпитывается. Каждый новый день – все равно как очередная прогулка по только что разбитому стеклу. Каждый шаг должен был быть выверен и осторожен, просто чтобы стерпеть боль и протянуть с утра и до вечера. После того как вечером расходились последние посетители, они не могли вынести ничего громче тихого тиканья часов.

Письма до Англии хоть и медленно, но добирались. Конча неизменно старалась сохранять бодрый тон, но при этом всячески отговаривала дочь от возвращения. «У тебя там, должно быть, чудесная жизнь, – писала она, – а если вернешься домой, увидишь, что здесь теперь все по-другому». Так она пыталась удержать Мерседес подальше от страны, полной воспоминаний и запустения.

Письма, которые Мерседес писала родителям, создавали впечатление, будто она совершенно освоилась со своей новой жизнью. Хотя дочь всегда читала между строк их послания к ней, родителям никогда не приходило в голову искать двойное дно в словах ее писем или усомниться в исходящем от них ощущении довольства жизнью, которое она так усердно выдавала за правду.

Недостаток правдивости в их переписке вовсе не свидетельствовал о недостатке любви. Скорее он означал, что их любовь настолько сильна, что они хотят поберечь друг друга.

Однако произошло одно событие, о котором Конча умолчать не могла. В 1945 году умер Пабло. В том году в Гранаде выдалась одна из тех суровых зим, когда холодный воздух проникает в грудь, укутывая в стылый кокон легкие. Отец был слишком слаб, чтобы пережить такое. Для Мерседес это стало самым тяжелым переживанием с тех пор, как она отплыла из Бильбао.

Когда война в Европе закончилась и мужчины вернулись с фронта, центром общественной жизни молодых испанок стал местный танцевальный зал «Локарно». Любимое увлечение стало отличным восстанавливающим средством после шести лет войны и тревог, способом поделиться ощущением, каково это – быть живым. Да и вход был свободным. Все их ровесники танцевали вальс и квикстеп, а когда началось повальное увлечение латиноамериканскими танцами, Мерседес с Кармен легко освоили и их.

Залы были местом, где парни и девушки могли завязать романтические знакомства, и большинство из них преследовали одну ясную цель: устроить брак. Мерседес же являлась исключением. Поиск второй половинки был последним, о чем она думала. Девушка свою уже нашла, и, отправляясь вечером пятницы или субботы повеселиться, она желала только одного – ощутить сумасшедшее упоение, которое давал ей танец.

Парни меняли партнерш каждый вечер; некоторых девушек они знали всю жизнь, с другими только познакомились, но в голове у них всегда сидел один и тот же вопрос: подойдет ли она на роль жены?

Первое появление Кармен и Мерседес в «Локарно» наделало много шуму. Из-за смуглого оттенка кожи и сильного акцента они выглядели своеобычно, как настоящие иностранки. И хотя на них были надеты такие же платья, какие носили местные девушки, этим их сходство с англичанками исчерпывалось. «Темненькие, прямо цыганочки», – шептались люди.

Они больше года проходили в «Локарно» по пятницам и субботам, прежде чем Мерседес пригласил на танец молодой англичанин, которого она прежде никогда не замечала.

– Разрешите? – просто спросил он, протягивая руку.

Это было танго. Она уже станцевала, наверное, с сотней мужчин, но этот был на голову выше всех остальных. Позже той ночью она снова прокручивала в голове этот танец, вспоминала каждую ноту.

Для этого молодого человека танец с Мерседес тоже оказался волшебным переживанием. То, как ее легкое, изящное тело откликается на легчайшее прикосновение его ладони, было ничуть не похоже на сдержанную скованность, с которой двигалось большинство английских девушек. После танца, когда он вернулся к потягиванию своей пинты в компании друзей, а она к подруге, парень уже не был уверен, что действительно с ней потанцевал. Осталось только воспоминание, нечто совсем зыбкое.

Мерседес надеялась, что на следующей неделе этот стройный, светловолосый англичанин снова пригласит ее на танец. Она не была разочарована, и когда он подошел, улыбнулась в знак согласия. На этот раз был квикстеп.

В том, как танцевала девушка, ему чудилось что-то пылкое и нетерпеливое. Она, вне всякого сомнения, была лучше любой из его предыдущих партнерш, и он осознал, что, танцуя, его новая знакомая не просто вторит его движениям, а подчас даже чувствовал, что в их паре ведет скорее она. Эта юная смуглая испанка оказалась куда сильнее, чем выглядела.

«Я кое с кем познакомилась. Он чудесно танцует, – писала Мерседес матери. – Большинство местных, даже когда стараются, все равно такие неуклюжие».

В своих письмах Мерседес всегда рассказывала о танцах. Это была благодатная тема, не в пример некоторым другим. Конча обрадовалась, когда Мерседес ей как-то написала, что выиграла соревнование.

«Моим партнером стал тот очень хороший танцор, о котором я тебе рассказывала. И мы отлично выступили. На следующей неделе у нас финал графства, и если мы его пройдем – попадем на региональный уровень», – восторженно писала она.

Их партнерские отношения продлились несколько лет. За пределами танцевальной площадки они никогда не пересекались, разве что изредка могли выпить по чашечке чая перед выступлением. Пара выигрывала все соревнования, в которых принимала участие, а стиль и изящество их исполнения завораживали каждого. Они не оставляли своим соперникам ни единого шанса. Смотреть на них было удовольствием в чистом виде, и судьи всегда замечали радость на лице Мерседес, когда она кружилась мимо них.

Предложение он сделал только в 1955 году, спустя почти десятилетие после того, как состоялся их первый танец. Оно застало Мерседес врасплох. За все это время ей и в голову не приходило, что ее партнер по танцам в нее влюблен, и его предложение руки и сердца совершенно ее ошеломило. Как по ней, это было все равно что гром среди ясного неба. Она любила Хавьера, и только его, и ее мучило необъяснимое чувство вины.

Кармен не стала с ней миндальничать. Сама она уже три года как вышла замуж и теперь ждала второго ребенка.

– Тебе надо посмотреть правде в глаза, Мерседес, – сказала она. – Думаешь, ты увидишь своего Хавьера еще когда-нибудь?

Вот уже более пяти лет Мерседес не отваживалась задавать себе этот вопрос.

– Был бы он жив, неужели не послал бы тебе весточку?

Она понимала, что Кармен, скорее всего, права. Хавьер знал адрес ее матери, и если бы был жив, то обязательно написал бы, а Конча переслала бы письмо ей. Однако все это время ее грызли сомнения, ведь письма порой теряются, и каким-то образом могло оказаться, что человек, которого Мерседес так любила, все еще жив.

– Не знаю. Но я не могу от него отказаться.

– Ну так и от этого тоже нельзя отказываться. Этот-то сейчас здесь, рядом, Мерседес. Было бы безумием его упустить.

Когда они танцевали в следующий раз, Мерседес попыталась посмотреть на своего партнера другими глазами. Девушка всегда видела в нем скорее брата, чем поклонника. Сможет ли она относиться к нему иначе?

После они пошли выпить по чашечке чая. Мерседес подумала, что это будет уместно. Им нужно было поговорить.

– Я просто хотел сказать, что ты можешь не спешить с решением. Я буду ждать. Хоть двадцать пять лет, если придется, – произнес ее партнер по танцам.

Пока он говорил, Мерседес рассматривала его лицо. Она увидела в нем столько тепла и доброты, что едва не растаяла. Его бледно-голубые глаза вглядывались в ее, и она видела, что он говорит от всего сердца. Он действительно ее любит.

Ей потребовалось куда меньше двадцати пяти лет, чтобы определиться с решением. Не прошло и нескольких месяцев, как она поняла, что будет глупо потерять такого милого парня.

– Ты точно не ошибешься, выйдя за него, – подтрунивала над ней Кармен. – Уж если вы так превосходно ладите на танцполе, только представь…

– Кармен! – вспыхнув, воскликнула Мерседес. – Ну что ты такое говоришь!

Она написала матери о своей помолвке. Мерседес очень хотелось, чтобы Конча приехала на свадьбу, но мать уже была в годах и слишком уж опасалась пускаться в поездку, не в последнюю очередь думая о том, разрешат ли ей потом вернуться в Испанию. Мерседес все прекрасно понимала. За месяц до свадьбы из Гранады пришла посылка. Узнав неровный почерк матери на коричневой бумаге и увидев ряд марок с изображением головы Франко, зачерненных франкировальной машиной, Мерседес загорелась любопытством. У нее тряслись руки, когда она пыталась разрезать бечевку тупыми кухонными ножницами.

Внутри обнаружилась белая кружевная мантилья, которую Конча надевала на собственную свадьбу. Сорок пять лет она пролежала, завернутая в провощенную оберточную бумагу, и сохранилась, тогда как столько всего остального оказалось утеряно. Она была в целости и сохранности, разве что чуть потемнела от времени, и совершенно чистенькая. То, что мантилья не пострадала при пересылке, казалось едва ли не чудом. Внизу, под слоями коричневой бумаги, показался номер местной газеты Гранады, «Эль Идеаль», которым мать проложила бандероль. Мерседес сдвинула его в сторону, чтобы не повредить содержимое. Газета была месячной или двухмесячной давности, но она полистает ее позже. От одного ее названия в животе все перевернулось.

Еще внутри оказалось письмо от Кончи, а в конверте лежала незатейливая золотая цепочка без подвески.

«Ее я тоже надевала на свою свадьбу, – писала она. – Мне она досталась от матери, а теперь я передаю ее тебе. Раньше на ней висел крестик, но я его как-то сняла и, похоже, потеряла. Думаю, ты знаешь, как я отношусь к церкви».

Мерседес печалило не только то, что на свадьбе не будет Кончи, но и неодобрение, которое чувствовалось со стороны родителей ее жениха. Мерседес была иностранкой, а в те времена некоторые люди чужаков побаивались. Как по ним, так она чуть ли не с другой планеты прилетела. Их не радовало и то, что она была несколькими годами старше их сына, но к тому времени, как они стали мужем и женой, они немного смягчились.

Бракосочетание состоялось в регистрационном бюро Бекенхема. На невесте было простое хлопковое платье по фигуре с рукавами три четверти и длиной до колен, которое она сама и сшила; волосы забраны наверх на испанский манер, а на плечи ниспадала роскошная кружевная мантилья. Свидетельницей была Кармен, а гостями по большей части – испанские эмигранты, которые, как и Мерседес, остались в Великобритании.

Виктор Сильвестер, руководитель прославленного эстрадного оркестра, много раз видевший, как они танцуют, прислал молодоженам телеграмму, которую зачитали на скромном свадебном приеме, проходившем в местной гостинице: «Счастливой паре. Пусть ваш брак будет таким же идеальным, как ваш танец».

Глава 38

Мигель добрался почти до конца пачки писем. Соня видела, что у него в руках остался всего один листок. Время было за полночь, и Соня беспокоилась: вдруг он слишком устал и не сможет продолжить свой рассказ? История Мерседес, если добавить к ней было больше нечего, имела счастливую концовку; может, на этом и стоило бы успокоиться.

– Вы точно не слишком устали и не хотите прерваться? – с беспокойством спросила она.

– Нет-нет, – ответил он. – Это письмо я вам обязательно прочитаю. Оно было последним, пришло вскоре после ее свадьбы.

Англия стала для меня той тихой гаванью, в которой я так нуждалась. Я все еще во многом чувствую себя чужой, но добрых людей здесь в избытке.

Конечно, тем, что не дало мне сломаться и поддерживало мой дух с тех самых пор, как я сюда приехала, являются танцы. Мне казалось, что англичане не знают об испанцах ничего, кроме того, что их женщины танцуют в пышных платьях с оборками и щелкают кастаньетами. Выступления напоминают мне о том, кто я есть, и все же лучше об этом лишний раз не задумываться.

Ну и конечно, самое большое счастье мне дарит замечательный мужчина, за которого я недавно вышла замуж. Я еще при первой нашей встрече сразу поняла, что он моложе меня, но у него доброе лицо, и он танцует, если использовать выражение англичан, «как Фред Астер». Пусть даже у него светлые волосы и бледная кожа и он ни капли не похож на испанца, я уверена, тебе бы понравился…

Соня затаила дыхание. Ей едва хватило смелости услышать это имя.

…Джек.

Соня закусила губу до крови. Шею и грудь больно ломило от невыплаканных слез. Она ни в коем случае не хотела показать Мигелю, как ее проняло это письмо. Ей казалось, что время для объяснений еще не пришло. Ему осталось лишь немного дочитать:

Здесь никто толком ничего не знает об Испании. Я мало что рассказала мужу о Гранаде, а об ужасах нашей войны, понятно, и вовсе ни словом не обмолвилась.

Я до сих пор гадаю, что стало с Хавьером, и часто думаю о нем.

Знаю, ты понимаешь, почему я не вернулась, если вспомнить о том, что случилось с нашей семьей, да и, верно, с человеком, которого я любила.

Мерседес

Тут Соня впервые заметила, что не одна она с трудом сдерживает слезы. Щеки Мигеля тоже были влажными. Ее несколько озадачило, что он так растрогался из-за истории, в которой для него не было ничего нового; она протянула ему одну из своих бумажных салфеток, чтобы он вытер лицо, и обняла его одной рукой.

– Я вижу, вы очень любили их, Рамиресов, – мягко сказала она.

Они посидели несколько минут молча. Соне требовалось время, чтобы все обдумать. Теперь не оставалось никаких сомнений: это была история ее матери, о которой она до сегодняшнего дня знать ничего не знала. Соня была потрясена до глубины души; так же почувствовал бы себя и ее отец, если бы узнал больше о том, какую жизнь прожила его жена. Ей нужно будет хорошенько все взвесить: стоит ли делиться такими знаниями c человеком на склоне лет?

Рассказ Мерседес лежал перед ними на столе, и искривленные пальцы Мигеля собрали страницы, аккуратно сложили их по привычному сгибу и положили обратно в конверт. Соня обратила внимание на то, что эти письма уже по многу раз читались и перечитывались. Странно. Почему эти письма – письма ее матери к бабушке – так много значили для Мигеля? Сердце забилось чаще. Она едва ли могла ответить на этот вопрос. Как и заставить себя задать его своему собеседнику.

Теперь уже Мигель смотрел на Соню. Она видела, что старик хочет что-то сказать.

– Спасибо, что выслушали, – произнес он.

– Не вы должны меня благодарить! – ответила Соня, пытаясь совладать с эмоциями. – Это мне следует благодарить вас. Ведь это я попросила вас обо всем мне рассказать.

– Да, но вы оказались просто замечательной слушательницей.

Наступил тот самый подходящий момент, которого она ждала. Ей не терпелось показать Мигелю фотографии, которые она носила с собой. Теперь Соня точно знала, что Мерседес Рамирес и ее мать – один и тот же человек, ее причуда уже перестала казаться таковой.

– Знаете, на то есть одна причина, – призналась она, роясь в сумке в поисках кошелька.

Она нашла две фотографии: одну – ее матери совсем еще подростком в наряде для фламенко, другую – с изображением группки детей, сидящих на бочке.

Мигель взял первую из них.

– Это же Мерседес! – взволнованно проговорил он. – Но откуда у вас этот снимок?

Соня помедлила:

– От отца.

– От вашего отца? – недоверчиво воскликнул Мигель. – Что-то я ничего не понимаю…

Она не сразу смогла выдавить из себя:

– Мерседес была моей матерью.

Старик словно дар речи потерял. Соня уже начала волноваться, но он быстро пришел в себя и теперь в совершеннейшем неверии качал головой.

– Мерседес была твоей матерью…

Он умолк, и Соня едва не растеряла все присутствие духа под его пристальным взглядом.

– Посмотри-ка, – сказал он, указывая на детей со второй фотографии. – Ты же понимаешь теперь, кто эти дети, да? Это Антонио, Игнасио, Эмилио… и твоя мать.

– Поразительно, – тихо ответила Соня. – Это и вправду они.

Мигель медленно поднялся:

– Думаю, нам надо выпить.

Соня смотрела, как он пересекает зал, и ее затопила волна нежности. Старик вернулся с двумя бокалами бренди, и они посидели еще немного. Казалось, столько всего нужно еще сказать.

Соня объяснила, почему ее привлекло именно кафе Мигеля, а не какое-то другое.

– На площади оно было самым симпатичным, – сказала она. – Или, может, эта бочка показалась мне смутно знакомой. Думаю, эта их детская фотография, скорее всего, запечатлелась где-то в моем подсознании.

– Ты как будто узнала ее, – задумчиво проговорил Мигель.

– Ну, так она волей-неволей притягивает к себе внимание, как оно и задумано, верно? И я только сейчас поняла, что означает название кафе… «Эль Баррил». Мне все-таки обязательно нужно подтянуть испанский!

Соня заметила часы на стене. Они показывали половину второго. Ей действительно было пора. Они с Мигелем крепко обнялись и простояли так несколько минут. Было похоже, что он не хочет ее отпускать.

– Мигель, огромное вам спасибо за все, – сказала она.

Этого было явно недостаточно, но для того, чтобы выразить всю свою благодарность, ей не хватило бы никаких слов. В глазах старика стояли слезы, когда она крепко расцеловала его в обе щеки.

– Я еще увижу тебя до отъезда? – спросил он.

– Самолет только днем, так что утром у меня будет несколько часов свободного времени, – ответила она. – Я подойду на завтрак.

– Приходи как можно раньше. Хочу тебя кое-куда сводить, прежде чем ты улетишь.

– Хорошо, – сказала Соня, сжимая его руку. – Тогда увидимся утром. В половине девятого?

Старик кивнул.

Едва Соня вставила ключ в замок квартиры Мэгги, как за ее спиной нарисовалась подруга.

– Хола! – весело сказала она. – Ходила тайком танцевать сальсу?

– Не совсем, – ответила Соня. – Сегодня у меня был по-настоящему особенный день.

Мэгги, слишком взбудораженной тем, как прошел ее собственный вечер, было не до расспросов. Несмотря на усталость, Соня посидела с подругой и выслушала все о новом в ее жизни мужчине. Этот точно станет для нее особенным. Мэгги это нутром чуяла.

Перед тем как лечь спать, Соня сказала Мэгги, что ей, возможно, придется скоро еще раз приехать сюда на несколько дней.

– Я всегда тебе рада, – сказала Мэгги. – Сама знаешь. Просто дай знать, когда тебя ждать, чтобы я точно никуда не уехала.

Поспав несколько часов, Соня отправилась по уже знакомому маршруту обратно в «Эль Баррил». Мигель знал, что она придет вовремя, и на барной стойке ее уже ждала чашка кафе кон лече. Вскоре они вышли и завернули за угол, где был припаркован видавший виды «сеат» Мигеля.

– Место, которое я хочу тебе показать, находится немного за чертой города, поэтому придется взять машину, – пояснил он.

Они ехали минут двадцать, пробираясь по хитросплетенной системе улиц Гранады с односторонним движением, минуя широкие, обсаженные деревьями бульвары и петляя по мощеным проулкам, настолько узким, что по ним едва могла проехать одна машина. Соня и Мигель обогнули старейший баррио города, и тут дорога пошла вверх.

В пути они почти не разговаривали, но и молчание их не тяготило. Соня была занята разглядыванием впечатляющих пейзажей, окружавших Гранаду: плодородными равнинами и величественной Сьерра-Невадой. «Неудивительно, что эта земля была таким лакомым кусочком и для мавров, и для христиан», – думала она.

Наконец они добрались до места. За массивными, богато украшенными воротами было припарковано несколько десятков автомобилей. Они выглядели так, будто ведут к французскому шато.

– Где мы? – спросила она Мигеля.

– Это городское кладбище.

– О-о, – тихо сказала она, припоминая, что он как-то уже советовал ей посетить это место.

Пока он парковал машину, подъехал похоронный кортеж. Помимо катафалка, в него входило еще восемь сверкающих лимузинов, из которых вышла большая группа хорошо одетых скорбящих. На всех до одной женщинах были черные кружевные мантильи, скрывающие лица, на мужчинах – темные костюмы, прекрасно сидящие по фигуре, пошитые на заказ, элегантные. Вся эта процессия двигалась за гробом медленно и печально, пока не скрылась за воротами, оставив позади шоферов, которые оперлись о натертые до блеска капоты и с удовольствием закурили.

Мигель бросил на них взгляд, и Соня поняла, что ему есть что сказать. Старик говорил с надрывом, и она вспомнила тот слабый привкус горечи, который она почувствовала при самой первой их встрече. Он выбил ее из колеи тогда, застал врасплох и сейчас.

– Во время гражданской войны погибло множество людей, и они таких похорон не удостоились. Их попросту сбрасывали в братские могилы, тысячами.

– Ужас, – приглушенно произнесла Соня. – Неужели их родные не хотят разыскать их?

– Некоторые хотят, – ответил он. – Но далеко не все.

Они вышли из машины и побрели внутрь. Соня поразилась числу и размеру надгробных памятников. Английские кладбища были совсем другими. Она вспомнила кладбище Южного Лондона, где была похоронена ее мать, и содрогнулась. Оно представляло собой огромное пространство поросшей травой земли, по которому ряд за рядом тянулись цепочки могильных камней, а каждый участок был шириной и длиной с гроб. Она бывала там раз в год, но всегда проезжала мимо по дороге к отцу; через ограду легко угадывались свежие могилы. Бросались в глаза не успевшие увянуть цветы, аляповатые венки в желтых и оранжевых оттенках, «ПАПА», выложенное красными гвоздиками, или «МАМА» – белыми хризантемами, а иногда и плюшевый медвежонок, от которого екало сердце. За редким исключением, на могилах постарше не было ничего, разве что банка из-под варенья с несколькими засохшими соцветиями. А вот искусственные цветы встречалась повсеместно; те, кто их приносил, явно предпочли не следовать принципу «memento mori»[86].

Кладбище Гранады было совершенно другим местом. Здесь у некоторых усопших имелись надгробные памятники размером с небольшой домик. Оно вообще напоминало городок из белого мрамора, с улочками и крохотными садиками.

Все здесь приглашало к размышлениям, а людей утром в среду тут было всего ничего. Ни Соня, ни Мигель не чувствовали себя обязанными заводить пустые разговоры.

Вся территория кладбища была разделена на несколько десятков отдельных участков, патиос, на каждом из которых располагалось множество крупных надгробий, крестов и могильных плит с именами почивших. Помимо масштабов этого места, самое сильное впечатление на Соню произвело то, что ни одна могила там не выглядела заброшенной.

На всех них лежали цветы, что получило совершенно понятное объяснение, стоило ей прочесть самую часто встречающуюся там надпись: «Tu familia no te olvida» – «Твоя семья тебя не забудет».

Большинство семей исполнили свое обещание.

– Можно, я пройдусь вперед? – спросила Соня, которой не терпелось все здесь разведать.

Мигель остановился у входа купить горшочек с каким-то цветком, и ей подумалось, что он, пожалуй, не будет против побыть несколько минут один. Она решительно зашагала по дорожке, которая вроде бы вела к границе кладбища, но, дойдя до конца, обнаружила, что за стеной, оказывается, начинается следующий его участок. Место это, казалось, простирается бесконечно далеко в обе стороны. Соня не имела ни малейшего представления, как долго она гуляла, зачарованная великолепием многих здешних погребальных памятников. Некоторые представляли собой ангелов, стерегущих вход в семейную усыпальницу, колонны с каннелюрами и искусно выполненные каменные венки; были там и железные кресты затейливого рисунка, и простые мраморные, и повсюду – цветы. Соня увидела нескольких женщин, несущих лейки, и одну – с совком и щеткой, занятую уборкой: она заботливо сметала частички гравия с порога своих предков. Это было одно из самых трогательных зрелищ на ее памяти.

Она повторила свой путь в обратном порядке и в конечном счете обнаружила Мигеля сидящим на каменной скамье неподалеку от того места, где его оставила.

– Простите, что так долго.

– Не беспокойся. Время здесь замирает.

– Это точно, – улыбнулась Соня.

Она села на скамью рядом с ним. Утро уже переходило в день. Солнце палило нещадно, и они были рады укрыться от него в тени дерева. Напротив них высилась огромная стена. Сверху донизу ее покрывали шесть рядов мемориальных плит. На каждой имелся выступ, куда люди ставили вазочки с цветами.

– Узнаешь эти имена? – спросил Мигель.

Точно напротив них, во втором ряду снизу было выбито три имени. Она зачитала их вслух.

Игнасио Томас Рамирес

28-1-37

Пабло Висенте Рамирес

20-12-45

Конча Пилар Рамирес

14-8-56

Она обратила внимание на цветок, который Мигель купил ранее, – его розовые лепестки едва касались букв последнего имени, – и на стоящий рядом великолепный букет уже подвядших красных роз.

– Похоже, кто-то еще приходил их навестить, – заметила Соня.

Мигель ничего не ответил, и она оглянулась на него. Он покачивал головой.

– Только я, – сказал он, блестя стариковскими глазами. – Только я.

Тут Соня не смогла удержаться от вопроса, который вертелся у нее на языке с прошлого вечера, когда она поняла по его рассказу, как глубоко он переживает историю семьи Рамирес.

– Но почему? – спросила она у него. – Что вас так связывало с этой семьей?

На мгновение ей показалось, что он не в силах выдавить из себя ни слова. Старик сглотнул, как будто ему нужно было захватить побольше воздуха, чтобы начать говорить.

– Меня зовут Хавьер. Хавьер Мигель Монтеро.

Соня ахнула от изумления:

– Хавьер! Но…

Она откликнулась на это признание, казалось, самым непосредственным образом: мягко взяла его морщинистые руки в свои, и они какое-то время вглядывались в полные слез глаза друг друга. Соня подмечала теперь то, что увидела много лет тому назад Мерседес, а Хавьер всматривался в отражение Мерседес, которое он находил в лице ее дочери.

Наконец Соня нарушила молчание.

– Хавьер, – начала она.

Было как-то странно обращаться к нему по этому имени. Старик перебил ее.

– Зови меня Мигелем, – попросил он. – Я уже давно представляюсь только этим именем. С тех самых пор, как вернулся в «Эль Баррил».

– Конечно, если вам так привычнее, Мигель, – согласилась Соня.

В голове у нее роилось множество жгучих вопросов, но она не хотела причинять ему лишнюю боль.

– Вы можете рассказать мне, что случилось? – осторожно поинтересовалась она. – Когда вы вернулись в Гранаду?

– Меня освободили от работ в «Эль-Валье– де-лос-Каидос» – «Долине павших» – в тысяча девятьсот пятьдесят пятом году. Я «искупил свои преступления трудом» – так это называлось. То, что никаких преступлений за мной и в помине не водилось, не имело никакого значения. Однажды я просто объявился в «Эль Баррил», свалился им тут как снег на голову. Семьи у меня ни в Малаге, ни в Бильбао не осталось, а после Куэльгамуроса я стал все равно что калекой. Два пальца на левой руке были переломаны и срослись криво, так что я знал, что не смогу больше зарабатывать на жизнь игрой на гитаре. Я и в самом деле не знал, куда себя деть.

Мигель на мгновение прервался.

– Проще говоря, не придумал, куда еще можно было податься. Конча тепло меня приняла, пригласила остаться у нее жить. Относилась как к родному сыну.

– Конча ведь умерла вскоре после того, как вы вернулись, – заметила Соня.

– Да, так и было. Она очень быстро заболела, но я ухаживал за ней, как только мог.

– Она хоть раз написала Мерседес о том, что вы здесь?

– Нет, – резко ответил Мигель.

– Наверное, могло выясниться, что она долгие годы знала, что вы все-таки можете быть живы…

– …но она сказала мне, что Мерседес живет в Англии, что ее жизнь теперь там.

– Но она так сильно вас любила. – Соня давилась словами. – А вы ее любили?

– Любил, – признался он, – но знал, что она счастлива, и радовался за нее. Было бы жестокостью лишить ее этого. На ее долю выпало довольно несчастий…

Они просидели вдвоем на солнце еще около часа. Соня не чувствовала себя вправе осуждать свою бабушку за ее решение не рассказать обо всем дочери. Поступи она тогда иначе, Сони бы сейчас здесь не было.

А Соня сейчас сидела там и восхищалась таким благородством, такой неизмеримой любовью.

Глава 39

В отличие от Испании, где уверенно вступала в свои права весна, Англия в апреле как будто задержалась в объятиях зимы. Когда самолет Сони приземлился той ночью, стоял страшный холод и вся парковка была припорошена тонким слоем снега. Когда Соня закончила соскребать наледь с ветрового стекла, руки ее посинели.

Она приехала домой – пусто. Зашла, чувствуя себя так, словно вломилась в чужое жилище и теперь осматривается, изучая подсказки к картинке чьей-то жизни. Заглянула в гостиную. На середине кофейного столика стояла ваза с увядшими розами, засыпавшими лепестками номера «Кантри лайф» и «Татлера». На каминной полке выстроились в ряд приглашения на коктейльные вечеринки и парочка «картонок»: так Джеймс называл приглашения на официальные корпоративные мероприятия, которые печатались на карточках в несколько миллиметров толщиной. Одно из них приглашало на оленью охоту в Шотландии. Число было указано сегодняшнее. Возможно, Джеймс сейчас как раз там.

На полу возле кухонной двери стояла дюжина пустых бутылок из-под красного вина, а в раковине, что было нетипично для Джеймса, который ненавидел грязную и неубранную посуду, – бокал с засохшим на дне осадком.

Соня подняла свою сумку наверх, машинально направившись в комнату для гостей, и легла спать. Она и думать забыла, до тех пор, конечно, пока не повернула ключ в замке, что растущее отчуждение между ней и Джеймсом как раз и стало одной из причин ее поездки в Гранаду. Лондон казался таким далеким, пока Мигель рассказывал свою историю.

Неделя прошла в атмосфере безразличия. Соня ничего другого и не ожидала. Самым главным событием для нее стал урок сальсы в пятницу, с которого она вернулась домой полная сил и воодушевления.

После нескольких тоскливых дней в офисе и странной обстановки дома оживляющая, лечащая душу магия танца снова подняла ее дух.

На выходных они, по давно устоявшейся традиции, должны были навестить родителей Джеймса. Она ждала этой поездки с еще большим ужасом, чем обычно, но Джеймс явно на нее рассчитывал. Приличия должны были быть соблюдены, а отказ вызвал бы массу разных вопросов. Для Джеймса и Сони гораздо проще было вести себя как ни в чем не бывало и молчать, что они и делали на протяжении всей своей поездки. Она могла бы воспользоваться этой прекрасной возможностью и рассказать Джеймсу о тех удивительных вещах, которые она узнала, но у нее не появилось ни малейшего желания даже упоминать о них. Эти открытия были дороги ее сердцу, и она не могла вынести даже мысли о том, что он поглумится над ними или встретит их полнейшим равнодушием.

На ужин было приглашено несколько старинных друзей семьи, включая крестного Джеймса, и Соня заметила, что на ней единственной из присутствующих там пяти женщин не было жемчуга. В глазах Сони это как нельзя лучше подчеркнуло ее ощущение того, что она не совсем вписывается в данное собрание. Бросив взгляд поверх потускневшего серебра и отборного веджвудского фарфора на Джеймса, она поняла: никому здесь и в голову не придет обратить внимание на недостаток тепла в их отношениях. Казалось, ни одна из сидящих за столом супружеских пар и двух слов другу не сказала. Возможно, в центральных графствах холодность в отношениях была совершенно обычным делом.

Большой, продуваемый сквозняками дом приходского пастора не видел ремонта с 1970-х годов. В углу комнаты на двоих, куда их с Джеймсом традиционно уже поселили, стояла абрикосового цвета раковина, а со стен свисали куски обоев, похожие на ошметки кожи. Шторы, судя по ламбрекенам, драпировкам и декоративным элементам из шелка, выглядели когда-то роскошно, но сейчас всем своим видом лишь наводили уныние. Диана, мать Джеймса, едва ли обращала внимание на постепенное обветшание и оставляла на долю мужа все заботы по починке неожиданно сломавшейся дверной ручки или потекшего крана. Соня отметила про себя, что именно так и предпочитает жить верхушка английского среднего класса, в состоянии своего рода «претенциозного упадка»; вероятно, этим и объяснялось столь придирчивое отношение Джеймса к оформлению своего собственного жилища.

Отремонтировав дом несколько десятилетий назад, Сонина свекровь сосредоточила все свое внимание на саде и к настоящему времени превратилась в рабыню его тщательно продуманных цветочных бордюров и огорода-тирана, то снабжавшего их в определенные времена года умопомрачительным количеством цукини и латук-салата, вынуждая тем самым придерживаться в ту пору весьма ограниченной диеты, то месяцами не приносившего вовсе никакого урожая. Соню, как горожанку до мозга костей, такой образ жизни приводил в замешательство.

Односпальные кровати позволяли Соне с Джеймсом избежать слишком тесного общения, но в ту ночь, когда Джеймс поднялся наверх, засидевшись с отцом допоздна за портвейном и сигарами, он присел неуклюже на край кровати жены и ткнул ее в спину.

– Соня, Соня… – тянул он, выдохнув последнее слово ей прямо в ухо.

И так коченеющая от холода, несмотря на грелку, которую она прижимала к себе, чтобы отогреться и успокоиться, Соня оцепенела.

«Прошу… отстань… от… меня…» – мысленно взывала она к нему.

Он сунул руку под одеяло и потряс ее за плечо.

– Соня… давай просыпайся, Соня. Ну ради меня.

Хоть у нее неплохо выходило притворяться мертвой, он прекрасно знал, что она не спит. Надо было и вправду умереть, чтобы не пробудиться ни от устроенного им жуткого шума, ни от его грубых потряхиваний.

– Черт возьми, Соня… ну давай же!

Она слушала его тяжелые шаги по комнате и звуки, сопровождающие неловкие приготовления ко сну. Не было нужды оборачиваться, чтобы увидеть перед глазами вельветовые брюки, рубашку и пуловер, лежащие скомканной кучей на полу возле кровати, и начищенные до блеска коричневые броги, брошенные как попало: ночью встанешь – точно о них споткнешься. Затем она услышала громкое сплевывание – это он почистил зубы, потом бросил зубную щетку обратно в стаканчик и дернул за шнур, чтобы выключить свет над раковиной, и чутко настороженные уши Сони различили звук, с которым маленький пластиковый наконечник тихонько ударился о зеркало.

Джеймс откинул в темноте стеганое покрывало и наконец улегся, скрипнув кроватными пружинами. И только сейчас сообразил, что оставил включенным верхний свет.

– Черт, черт, черт… – твердил он себе точно заклинание. Он тяжело прошагал через всю комнату к выключателю возле двери, но на обратном пути споткнулся, как можно было ожидать, о собственную туфлю. Послышалось очередное ругательство, а затем наступила тишина.

Соня облегченно выдохнула и перевернулась на другой бок. Джеймс употребил столько портвейна, что теперь крепко проспит всю ночь.

Рано утром Соня спустилась вниз, чтобы заварить себе чай. Ее дыхание вырывалось изо рта облачками пара. Свекровь уже сидела за кухонным столом, обхватив дымящуюся кружку узловатыми, натруженными в саду руками.

– Угощайся, – сказала она Соне, пододвигая в ее сторону заварочный чайник и почти не поднимая глаз от газеты.

«Может, люди становятся такими холодными оттого, что живут на сквозняках», – размышляла Соня, наблюдая за тем, как в стоявшую на столе щербатую кружку плеснулась заваренная коричневая жидкость.

– Спасибо… как огород? – спросила она, зная, что это единственная тема, к которой свекровь не была равнодушна.

– Ох, сама знаешь, помаленьку, – сказала та, все еще не отрывая глаз от газеты.

Посторонний мало что понял бы из столь сдержанного ответа, но Соня знала, что этой небрежной манерой свекровь демонстрировала невестке свое полнейшее безразличие.

По давно заведенной традиции в то утро они все вместе отправились на прогулку с лабрадорами. Диана в своем длинном стеганом пальто от «Барбур» выглядела по-королевски и не преминула высмеять Соню за ее городскую курточку с искусственным мехом. Они с Джеймсом шли впереди, задавая темп прогулки, а ее муж Ричард замыкал шествие. Этот все еще стройный мужчина слегка прихрамывал и до сих пор припадал на трость, которой начал пользоваться после прошлогодней операции по замене тазобедренного сустава.

По какой-то необъяснимой причине сегодня Соне стало немного жаль своего свекра. Он выглядел потрепанным, выцветшим, точно заношенная рубашка. Когда она попыталась завязать разговор, он отвечал односложно, с отстраненностью, выдававшей в нем человека, предпочитавшего компанию лиц собственного пола. Вообще, он был из тех, кого молчание совсем не тяготит до тех пор, пока прерывается время от времени собачьим лаем. Дорога повела их вокруг озера. Холод уже пробрался сквозь подошвы ее ботинок, и Соня почувствовала, что продрогла до костей. Вот теперь Ричард сам решил нарушить молчание.

– Ну и когда ты собираешься подарить Джеймсу сына и наследника? – спросил он.

От подобной прямолинейности, пусть и вполне в характере этого мужчины, у нее перехватило дыхание. Никакого вразумительного ответа ей в голову не приходило. Да и что вообще можно было ответить на такое?

Какой-то части ее хотелось разложить этот вопрос на составляющие, оспорить каждое слово. Что значит «подарить» Джеймсу сына? Вручить, словно подарок? А это нелепое представление о ребенке как о «наследнике»? Наверное, просто способ утвердиться в своем положении мелкопоместных дворян? Ну и самое главное, зачем делать такой упор на «сына»?

Она с трудом сглотнула, пораженная беззастенчивостью этого вопроса. Следовало что-то сказать, а возможных вариантов у нее было наперечет. Не могла же она выговаривать свекру или бросить ему одно простое слово, которое вертелось на языке, сообщить правду, весьма возможное и ошеломляющее «Никогда!».

Нервного смешка и уклончивого ответа, пожалуй, будет достаточно.

– Не знаю, – сказала она.

Ко времени возвращения в дом все они уже окоченели от холода.

Впервые за последнюю пару дней внутри дома чувствовалось настоящее тепло. Джеймс помешал тлевшие угольки в камине гостиной, и они быстро занялись огнем.

«Неплохая обстановка», – заметила про себя Соня, накрывая большой кухонный стол к обеду и на мгновение задумавшись, оправданно ли ее раздражение. Затем на кухню зашел Джеймс, и она вспомнила по крайней мере одну причину для недовольства своей жизнью.

– Где мне найти штопор? – потребовал он, помахивая бутылкой кларета в каждой руке.

– В верхнем ящике, дорогой, – мягко ответила его мать. – Обед почти готов.

– Мы как раз решили пропустить по бокальчику перед обедом, – сказал он ей. – Он ведь может еще полчасика подождать, верно?

Это было скорее утверждение, чем вопрос, что он и доказал, выйдя из кухни еще до того, как его мать успела хоть что-то ему возразить.

После обеда Джеймс с отцом распили вторую бутылку вина и остатки портвейна, после чего направились в старую заброшенную конюшню разыграть партию в снукер. К тому времени, как они вернулись, Соня была уже готова к отъезду и ее собранная сумка стояла в прихожей.

– Что за спешка? – нетвердо спросил Джеймс. – Мне нужен кофе.

– Хорошо. Но потом мне бы очень хотелось вернуться в Лондон.

– Поедем, когда выпью кофе.

Соня оставила последнее слово за ним. Этот разговор ее и так уже утомил, ни к чему тратить силы на такую ерунду.

В прихожей появилась Диана.

– Так вы что, уезжаете? – спросила она, обращаясь к Джеймсу.

– Соня уже вроде как все решила, – шутливо сказал Джеймс, несколько переигрывая в роли мужа-подкаблучника.

На протяжении всей их четырехчасовой поездки в Лондон, за которую Джеймс успел прослушать роман Дэна Брауна целиком, Соня размышляла над предложением, которое сделал ей Мигель перед отъездом из Гранады, – унаследовать семейное дело.

На следующее утро в пять часов Джеймс распахнул дверь ее спальни.

– Я все еще жду, – сказал он.

– Чего? – сонно спросила его жена.

– Ответа.

Ее искреннее недоумение вызвало у него всплеск раздражения.

– Танцы или наш с тобой брак. Ты ведь не забыла?

Соня посмотрела на него ничего не выражающим взглядом.

– Я улетаю в Германию и пробуду там до пятницы. Когда вернусь, неплохо было бы услышать твой ответ.

Соня уловила нотки сарказма в его голосе и поняла, что это еще не все.

– Смею надеяться, что, вопреки обыкновению, ты дождешься меня дома.

У Сони в прямом смысле слова не нашлось ответа. Или же не нашлось того ответа, который ей хотелось озвучить. Джеймс подхватил свою сумку и через секунду уже спустился с лестницы и вышел.

Глава 40

В тот день Соня отправилась в офис, где яро взялась за работу. В обеденный перерыв она позвонила отцу и поинтересовалась, может ли навестить его вечером.

– Обещаю, приеду не очень поздно, – сказала она. – Об ужине не беспокойся.

Джек Хейнс предпочитал ужинать не позже шести, а к половине десятого обычно уже укладывался спать.

– Хорошо, родная. Сделаю тебе сэндвич. По-моему, у меня осталась еще ветчина. Устроит?

– Да, пап, было бы замечательно. Спасибо.

На работе скопилось много дел, которые нужно было утрясти в тот же день, и к тому времени, когда она вышла из офиса, часы уже показывали шесть тридцать. Движение в час пик из центра Лондона было плотным, так что в дверь отцовской квартиры она позвонила в начале девятого.

– Привет, милая. Что за приятный сюрприз! И в понедельник вечером! Как замечательно! Заходи, заходи.

Джек радовался каждой встрече с Соней. Он, как обычно, захлопотал: поставил чайник, нашел для нее льняную салфетку, вытащил коробку с печеньем. Сэндвич из белого хлеба, нарезанного треугольными ломтиками, с несколькими выложенными рядом кружками огурца уже ждал ее на маленьком обеденном столике, придвинутом к стене.

– Спасибо, папа. Все чудесно. Надеюсь, ты не против, что я заглянула среди недели.

– С чего это мне быть против? Для меня, знаешь ли, все дни на неделе одинаковы.

Он пошел заварить чай, а когда вернулся, сэндвич так и лежал нетронутым. Соня не могла проглотить ни кусочка.

– Ну же, Соня! Чего ждешь? Поди, весь день ничего не ела. Может, тебе хочется чего-то другого?

– Нет, пап, мне все-все нравится. Сейчас поем.

– Родная, ты хорошо себя чувствуешь?

Соня улыбнулась отцу. Казалось, за тридцать пять лет ничего не изменилось. Он всегда переживал о том, чем дочь питается, беспокоился, если она выглядела осунувшейся.

– У меня все хорошо, папа, – мягко сказала Соня.

Она так разнервничалась, что начали трястись руки, но целью ее поездки был разговор с отцом, и нельзя было уйти, не сообщив ему новости.

– Я снова была в Гранаде, – тихо сказала она. – Встретила старого знакомого мамы. Я никогда и не знала, что на самом деле ее звали Мерседес.

– Я всегда звал ее Мэри. Здесь никто не мог выговорить ее испанское имя.

Джек осторожно выдвинул стул и сел напротив Сони.

– Как чудесно, что ты встретила кого-то из ее прошлого! Надо же, как тебе повезло! Он хорошо ее помнит?

Отец улыбался, он явно сгорал от любопытства; ему не терпелось услышать все, что узнала Соня.

Дочь изложила ему тщательно отредактированную версию истории матери. Хавьера упомянула всего один раз, вскользь, решив, что ни к чему заставлять отца чувствовать себя на вторых ролях. Он подарил Мерседес Рамирес самые счастливые годы ее жизни, они дорогого стоили, и нельзя было бросить на них тень. В свое время ей придется подумать над тем, как лучше представить ему Мигеля.

Джек Хейнс ничего из этого не знал. Он уважал желание своей жены не ворошить прошлое.

– Она всегда говорила мне, что может развеять танцем и грусть, и дурные воспоминания, – задумчиво сказал он. – А я верил, что ей и вправду было это по силам. Когда мы кружились по танцполу, она становилась легкой как перышко. Она бы не смогла танцевать так с непомерным грузом на своих плечах!

– Надо думать, танцы ее здорово выручали, – сказала Соня. – Может, именно они, эта радость движения и помогли ей выжить. Я точно знаю, что она имела в виду, когда говорила, что может развеять танцем грусть.

Они еще немного посидели. Джек посмотрел на часы. Ему давным-давно пора было ложиться спать.

Соня маленькими глотками отпивала из стакана воду.

– И тот человек, который держит теперь «Эль Баррил», предложил вернуть мне кафе.

– Что? Он отдает тебе кафе?

– Не совсем так: формально оно до сих пор находится во владении семьи Рамирес, а я – ее единственная живая наследница.

Это известие поразило Джека даже больше всех других.

– Что скажешь, если я перееду жить в Испанию? Будешь приезжать в гости? – спросила Соня, не скрывая радостного возбуждения в голосе. – Скажешь «нет», и я никуда не поеду.

– А что Джеймс? Он хочет поехать?

– Джеймс со мной не едет.

Никаких дальнейших разъяснений не требовалось. Отцу бы и в голову не пришло совать нос в ее отношения с Джеймсом.

– Понятно.

Больше он ничего не сказал.

Джеку такие перемены показались слишком уж внезапными. Его жизнь от десятилетия к десятилетию менялась мало-помалу, но это молодое поколение на все смотрело иначе.

– Ну конечно же, я приеду к тебе в гости. Если будешь кормить меня чем-нибудь простым и вкусным! А ты ведь все равно будешь меня навещать?

– Да, папа, разумеется, буду, – пообещала она, касаясь отцовской руки. – Может, мы даже будем видеться чаще, чем раньше. Кстати, билеты на самолет стоят всего ничего. Да, я хотела тебя кое о чем попросить. Ты не будешь против, если я оставлю у тебя несколько своих коробок? Ненадолго?

– Конечно нет – их можно убрать под кровать. Там довольно просторно.

– Я завезу их завтра, хорошо?

– Будет чудесно увидеть тебя дважды за одну неделю! Просто позвони и скажи, когда тебя ждать.

Джек Хейнс много лет не видел свою дочь такой счастливой. Они долго стояли, обнявшись.

– Ты же понимаешь, почему я уезжаю, правда? – спросила его Соня.

– Да, – ответил он. – Думаю, понимаю.

Глотнув виски, Джек Хейнс крепко заснул и видел дивные сны, в которых танцевал пасодобль с юной темноглазой испанкой.

Обратная поездка в Уондсворт в столь поздний час заняла меньше двадцати минут. Войдя в дом, Соня сразу же рухнула на кровать. Проснулась в семь утра как была, полностью одетая. Впереди ее ждал напряженный день, нечего было рассусоливать.

Начала она с одежды. Большая часть ее гардероба ну никак не впишется в новую жизнь. Костюмы и длинные платья Соня упаковала в большие пакеты с ручками вместе с зимними пальто, скопившимися у нее за последние десять лет, и изрядным количеством обуви на высоком каблуке, которую в Гранаде с ее мощеными улочками она точно носить не будет. Были там и шляпки, которые Соня надевала на свадьбы, и сумочки практически всех цветов и оттенков. Обнаружились и десятки шарфиков, большинство из которых Соня видела как будто в первый раз. Закончив, Соня насчитала двадцать три пакета, едва не лопающихся от содержимого. Она немедленно отвезла их в благотворительное общество, чтобы точно уже не передумать. Был, правда, один наряд, с которым Соня все никак не могла определиться, – платье, в котором она была на вечеринке в честь своей помолвки, проходившей в баре шампанских вин в Мэйфер. Эту тонкую вещицу из сиреневого шифона купил Джеймс, и она вынуждена была ее надеть. Так что это платье принадлежало не только ей, но оно же и связывало ее с тем временем, когда она была счастлива.

Некоторые вещи сразу же полетели в мусорный бак: старый замусоленный дождевик и резиновые сапоги, которые явно не понадобятся в Испании, папки, набитые старыми документами, мотивационными письмами, резюме и банковскими выписками еще с университетских времен. Все это смело можно было выбрасывать.

Она собрала коробку со своими любимыми компакт-дисками. По большей части это была музыка, которую Джеймс все равно не слушал и по которой не будет скучать. Сверху бросила несколько мягких игрушек своего детства, с которыми ни за что не расстанется.

Соня весь день занимала себя как могла, нарочно сосредотачиваясь на мелочах, только чтобы не думать о масштабе собственных действий. Стоило ей устроить себе десятиминутный перерыв, чтобы выпить чашечку чая, как на нее обрушилось осознание того, чем она занималась. Соня стирала себя из жизни Джеймса. Было ужасно грустно, но вот чувства вины она пока не испытывала. Размешивая молоко в чае, она оглядела кухню и поняла, что там нет ничего, что напоминало бы о ней. Это всегда был дом Джеймса, таковым и остался.

В спальне оставалось еще несколько вещей, которые нужно было перебрать, поэтому она, прихватив свой чай, поднялась на второй этаж. В одном Соня была совершенно непреклонна – она не возьмет ничего, что не ее по праву. В доме останется все как есть; у нее даже не появилось желания забрать что-то из их общих вещей. Ей подумалось, что мужчинам редко грозит затяжное одиночество, и Соня почти не сомневалась, что вскоре ее место займет другая. Аккурат в тот момент, когда эта мысль пришла ей в голову, ее взгляд зацепился за стоявшую на туалетном столике шкатулку для украшений. Она подняла крышку и выложила кое-что из бижутерии на самый верх. Ниже располагались маленькие выдвижные ящички, в которых хранились фамильные драгоценности, полученные Соней от матери Джеймса, с тем чтобы надевать их на официальные мероприятия: изумрудные серьги, рубиновый кулон и несколько довольно-таки уродливых, хоть и очень ценных брошей. Соня вынула их из шкатулки и переложила в сейф, куда Джеймс всегда говорил их убирать. Она вспомнила, что в отдельном маленьком ящичке лежит золотая цепочка. Отец отдал ее Соне после смерти матери. Она нашла ее и повесила на шею. У Сони тряслись руки, когда она ее застегивала.

Затем Соня снова поехала к отцу. Он был, как обычно, приветлив, разве что немного вял.

– Ты уверена, что не совершаешь ошибки? – спросил он, когда они засовывали под кровать две коробки. – Я за тебя немного переживаю.

– Знаю, пап, кажется, будто я поступаю опрометчиво, но я никогда еще не была в чем-то так уверена, – ответила Соня. – Честное слово, я обо всем поразмыслила.

– Ну, тогда хорошо, милая. Но если передумаешь, всегда можешь сюда вернуться, ты ведь знаешь об этом?

Больше он ничего не сказал.

– У меня есть для тебя кое-что, – сообщил Джек, шаркая через всю комнату. – Мне кажется, будет лучше отдать тебе их сейчас.

На комоде стоял бумажный пакет коричневого цвета. Он передал его ей.

По его форме и весу Соня сразу же поняла, что внутри.

– У твоей матери не поднималась рука их выбросить, – сказал он. – Ей было бы приятно узнать, что их отвезут обратно в Гранаду.

Прошелестев бумагой, Соня вытащила туфли. Вот они какие. Мягкая кожа и изношенные стальные набойки на носах и каблуках, ровно такие, какими их описывал Мигель.

– Мне даже кажется, что это мой размер, – сказала Соня. – Может, настанет день, когда я их надену…

Соня и Джек ненадолго замолчали.

– Пап, ты приезжей поскорей, – проговорила она, чтобы сгладить напряженность, и, рассеянно поглаживая туфли, продолжила: – Приезжай через пару недель. К тому времени я улажу вопрос с жильем.

Они тепло обнялись. Джек провожал дочь взглядом, пока та спускалась по лестнице.

Настал ее последний день в Лондоне; завтра ей предстоял перелет в Гранаду. Она позвонила Мигелю и сказала, что возвращается.

– Я очень рад, – ответил он. – Я надеялся, что ты скоро вернешься.

Теперь Соне оставалось только написать письмо Джеймсу. Она страшно не хотела за него садиться, но, как ни крути, должна была ответить на его ультиматум, объясниться.

Дорогой Джеймс!

Думаю, ты уже понял, каким будет мой ответ. Все предельно просто: танцы для меня – сама жизнь. Я не могу от них отказаться, как не могу перестать дышать.

Я не жду, что ты простишь меня или примешь мое решение.

Не хочу у тебя ничего отнимать. Мне не нужна часть дома или процент от твоего дохода. По-моему, мы просто должны отдать друг другу возможность быть свободными.

У адвоката есть мой новый адрес, и всю корреспонденцию он будет пересылать на него.

Желаю тебе всего хорошего, Джеймс, и надеюсь, что со временем ты сможешь пожелать мне того же.

Соня

Она составила несколько вариантов письма; многие были гораздо длиннее, но ей показалось, что эта простая, незамысловатая записка выразила все, что она хотела сказать. Соня оставила ее на кухонном столе. К нему Джеймс направится первым делом в пятницу, когда приедет из аэропорта и захочет выпить.

Она уже собрала чемодан, уложив в него большей частью свои любимые вещи, которые не отправились в благотворительный магазин, и заказала такси на следующее утро.

Будильник прозвенел в пять часов. Соня приняла душ и идеально заправила кровать, а потом спустилась на первый этаж. Окинув все вокруг прощальным, полным грусти взглядом, она перетащила чемодан через порог, заперла дверь на два оборота и опустила ключ в почтовый ящик. После чего направилась к ждущему ее такси.

Позже тем утром из иллюминатора самолета, летящего с севера на юг, она наблюдала за меняющимся ландшафтом Испании. Смотрела, как зубчатые хребты Пиренеев сначала переходят в пологие предгорья, а потом в необъятные просторы земли, возделываемой сейчас едва ли не в промышленных масштабах. В голове калейдоскопом пронеслись картинки Харамы, Гвадалахары, Брунете, но рубцы, оставленные войной, давно уже затянулись.

Когда самолет начал снижаться среди безоблачного неба, она подумала о том, сколько недель потратила ее мать на то, чтобы преодолеть это же расстояние. Путешествие, растянувшееся для Мерседес на месяцы, не заняло у нее и часа. Когда они зашли на посадку, вдалеке мелькнула Гранада, и ее сердце забилось в предвкушении.

Самолет был наполовину пуст, так что через несколько мгновений Соня стояла наверху трапа и чувствовала, как ее лицо овевает андалузский ветерок, даря ласковое тепло. Вскоре она уже шагала по летному полю. До здания терминала было рукой подать, и она знала, что ее ждет Мигель.

Поступь ее была легка, а душа танцевала.

От автора

Военный переворот, осуществленный генералом Франсиско Франко в июле 1936 года, должен был увенчаться быстрым и убедительным успехом. Вместо этого он вылился в трехлетнюю гражданскую войну, которая опустошила страну. Полмиллиона человек погибло, столько же эмигрировало, некоторые из них уже не вернулись на родину. После 1939 года сотни тысяч республиканцев все еще продолжали томиться в тюрьмах, многих ждал расстрел и безымянная могила. Те, кто сражался против Франко, подверглись годам репрессий. Даже после смерти фашистского диктатора в 1975 году многие испанцы продолжали хранить молчание о том, что им довелось пережить.

Во время правления премьер-министра и лидера социалистов Хосе Луиса Родригеса Сапатеро, деда которого казнили франкисты, в октябре 2007 года был принят новый закон «Об исторической памяти». Этот закон официально осуждает совершенный Франко переворот и его диктатуру, запрещает размещение на общественных зданиях символики и упоминаний франкистского режима и предусматривает снос памятников, возведенных в честь Франко. Он также провозглашает незаконность политических преследований противников Франко во время его диктаторского правления и обязывает муниципалитеты содействовать эксгумации тел, захороненных в безымянных могилах.

«Pacto de olvido». Пакт забвения наконец нарушен.

Виктория Хислоп

Июнь 2008 года

Примечания

1

Моя дорогая (исп.).

2

Цыган (исп.).

3

Пещеры (исп.).

4

Прогулка, гулянье (исп.).

5

Красный (исп.). Здесь: красное вино.

6

Черный кофе, зачастую эспрессо (исп.).

7

В английском алфавите за буквой «H» (Haynes) через одну следует буква «J» (Jones).

8

Риоха – красное сухое вино, которое произведено в испанской провинции Риоха из винограда сорта «темпранильо».

9

Чуррос – сладкая обжаренная выпечка из заварного теста.

10

Там (исп.).

11

Здравствуйте! (исп.)

12

Раз, два, три! (исп.)

13

Прекрасно! (исп.)

14

До свидания! (исп.)

15

До встречи! (исп.)

16

Бокадильо – испанский аналог сэндвича, подается на багете.

17

С молоком (исп.).

18

Душа, внутренний дух (исп.), который возникает в результате глубокой эмоциональной вовлеченности исполнителя в музыку, песню или танец.

19

Хорошо, хорошо (исп.).

20

Ступня! (исп.)

21

Каблук! (исп.)

22

Позиция! (исп.)

23

Мужчины, сопровождающие игру музыканта хлопками (исп.).

24

Кончено. Смерть (исп.).

25

Давайте, ребята! (исп.)

26

Даго – презрительная кличка итальянцев, испанцев и португальцев.

27

Букв.: паста в стиле шлюхи (ит.).

28

Спасибо (исп.).

29

Не за что (исп.).

30

Квартал (исп.).

31

Шествие (исп.).

32

Завтра (исп.).

33

Красивая сеньора (исп.).

34

Тостадас – ломти обжаренного хлеба, подаются с различными топингами.

35

Вероника – классический прием с плащом: тореро держит плащ обеими руками и поводит им перед быком.

36

Букв.: сияющий костюм (исп.).

37

Бандерильеро – член команды матадора, в чьи обязанности входит вонзать в быка бандерильи, копья, украшенные цветной бумагой.

38

Квадрилья – команда матадора; состоит из пикадоров и бандерильеро.

39

Мулета – кусок красной ткани на деревянной палке, которым тореро дразнит быка.

40

Афисионадос – любители, активно посещающие корриду, знатоки ее основных элементов.

41

Новильеро – как правило, молодой, начинающий тореро, который имеет право выступать только против молодых быков.

42

Букв.: убийца быков.

43

Танцовщица (исп.).

44

Гольпеадор – тонкая пластмассовая пластина, закрепленная на верхней деке гитары.

45

Да (исп.).

46

Алегриа – жанр фламенко, легкая, радостная песня и танец.

47

Булериа – жанр фламенко, быстрая, богатая разнообразием песня и танец.

48

Солеа – жанр фламенко, песня и танец трагического настроения.

49

Нецыган для испанских цыган (исп.).

50

Сигирийя – жанр фламенко, песня и танец скорбного настроения.

51

Токаор – гитарист фламенко.

52

Аламеда – в испанских городах аллеи или бульвары, обсаженные с обеих сторон тополями (от alamo – тополь).

53

«Уголок» (исп.).

54

Пидор, гомик (исп.).

55

Пронунсиаменто – государственный военный переворот, военный мятеж (в Испании и странах Латинской Америки).

56

Арена для корриды (исп.).

57

Красные (исп.).

58

Фаэна – совокупность пасов с мулетой, которые матадор выполняет в третьей, заключительной и самой важной части боя.

59

Манчего – твердый испанский сыр из овечьего молока.

60

Улица Мира.

61

«Твоя семья тебя не забудет» (исп.).

62

Глухонемой (исп.).

63

Пьета – в живописи и скульптуре изображение Богоматери, которая оплакивает мертвого Христа, лежащего у Нее на коленях.

64

Токе – музыкальное сопровождение, аккомпанемент.

65

Компас – удар, ритм, размер, основной элемент ритма фламенко.

66

Таранта – песня в стиле тарантас, зародилась в Альмерии и распространилась по шахтерским городам юго-восточной части Испании; шахтерская песня.

67

Певец (исп.).

68

Песня (исп.).

69

«Смерть распущенности» (исп.).

70

19 марта в Испании празднуется день памяти святого Иосифа – Сан Хосе, отца Иисуса Христа.

71

Социальная помощь (исп.).

72

«Отправление в Англию» (исп.).

73

Ставьте их сюда! (фр.)

74

Что вы там делаете? Свинья! (фр.)

75

Пожалуйста (исп.).

76

Родина (исп.).

77

Сукин сын! (исп.)

78

Антонио Мачадо-и-Руис (1875–1939) – испанский поэт; во время гражданской войны оставался верен Республике.

79

Служба по эвакуации испанских республиканцев (исп.).

80

Извлечение, вывоз (исп.).

81

Детская игра, похожая на казаки-разбойники.

82

«Хорликс» – сладкий напиток на основе молока и солода, подается горячим.

83

Ребенок (исп.).

84

Убежище Андерсона – бомбоубежище, рассчитанное на шесть человек; собиралось из гофрированных стальных панелей, потом закапывалось в почву на 1,2 метра, а сверху засыпалось землей. Название получило по имени тогдашнего министра внутренних дел Великобритании Джона Андерсона, выступившего с инициативой его разработки.

85

Испанский дом (исп.).

86

«Помни о смерти» (лат.).

Content

Виктория Хислоп
Возвращение

Часть 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Часть 2

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Часть 3

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

От автора

Примечания