Легенда о героях Галактики

Том 3. Стойкость

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

(звания и титулы указаны на момент окончания второго тома или первого появления)

ГАЛАКТИЧЕСКАЯ ИМПЕРИЯ:

Райнхард фон Лоэнграмм — гросс-адмирал, герцог, главнокомандующий Космической Армады и канцлер Империи, военный гений, побеждающий во всех битвах.

Пауль фон Оберштайн — адмирал флота, начальник штаба Космической Армады, действующий генеральный секретарь штаба Верховного командования Империи.

Вольфганг Митермайер — адмирал флота, известен как «Ураганный Волк».

Оскар фон Ройенталь — адмирал флота, его глаза разного цвета.

Карл Густав Кемпфф — адмирал, командир флота.

Август Самуэль Вален — адмирал, командир флота.

Корнелиус Лутц — адмирал, командир флота.

Нейхардт Мюллер — адмирал, командир флота.

Фриц Йозеф Биттенфельд — адмирал, командир флота «Чёрных Улан».

Эрнест Меклингер — адмирал, известный как «Адмирал-художник», член штаба Верховного командования.

Ульрих Кесслер — генерал, комиссар военной полиции и командующий силами обороны столицы.

Хильдегарде фон Мариендорф — дочь графа Франца фон Мариендорфа, секретарь канцлера Империи.

Артур фон Штрайт — вице-адмирал, адъютант Райнхарда.

Хайнрих фон Кюммель — барон, кузен Хильды.

Адальберт фон Фаренхайт — адмирал, один из командиров флота конфедерации аристократов.

Аннерозе фон Грюневальд — старшая сестра Райнхарда, графиня.

Эрвин Йозеф II — 37-й император, 5 лет.

Зигфрид Кирхайс — друг и ближайший соратник Райнхарда, погиб, исполняя данное Аннерозе обещание.

Рудольф фон Гольденбаум — основатель Галактической Империи и династии Гольденбаумов.

СОЮЗ СВОБОДНЫХ ПЛАНЕТ:

Ян Вэнли — адмирал, командующий крепости Изерлон и Патрульного флота Изерлона, непобедимый гений стратегии.

Юлиан Минц — подопечный Яна, гражданский специалист на военной службе, рассматривается как капрал.

Фредерика Гринхилл — старший лейтенант, адъютант Яна.

Алекс Кассельн — контр-адмирал, начальник администрации крепости Изерлон.

Вальтер фон Шёнкопф — бригадный генерал, начальник службы безопасности Изерлона.

Эдвин Фишер — контр-адмирал, заместитель командующего Патрульного флота.

Мурай — контр-адмирал, начальник штаба Патрульного флота.

Фёдор Патричев — коммодор, заместитель начальника штаба.

Дасти Аттенборо — контр-адмирал, командир одного из подразделений Патрульного флота.

Оливер Поплан — капитан 3-го ранга, командир Первой космической эскадрильи крепости Изерлон.

Нгуен Ван Тьеу — контр-адмирал, командир одного из подразделений Патрульного флота.

Виллибальд Иоахим фон Меркатц — высокопоставленный офицер имперской армии, ныне служащий Союзу Свободных Планет как «приглашённый адмирал», по званию считается равным вице-адмиралу.

Бернхард фон Шнайдер — адъютант Меркатца.

Куберсли — адмирал, начальник Центра стратегического планирования.

Александр Бьюкок — адмирал, главнокомандующий Космического флота Союза.

Луи Машунго — мичман, телохранитель Яна.

Иов Трюнихт — глава государства, председатель Верховного Совета.

ДОМИНИОН ФЕЗЗАН:

Адриан Рубинский — 5-й правитель Феззана, его прозвище — «Чёрный Лис».

Руперт Кессельринг — помощник Рубинского.

Леопольд Шумахер — бывший капитан имперского флота, бежал на Феззан.

Борис Конев — независимый торговец, капитан торгового корабля «Берёзка», работает в представительства Феззана на Хайнессене.

Маринеску — помощник Конева, административный работник на «Берёзке».

Дегсби — епископ, отправленный с Земли, чтобы присматривать за Рубинским.

Великий Епископ — правитель, скрывающийся в тени Рубинского.

Глава 1. Первый бой

I

Мальчик не всегда любил звёзды.

Однажды, зимней ночью, в те времена, когда его ещё правильнее было бы назвать малышом, он сидел на плечах отца и смотрел в небо. Над заснеженными пиками, кажущимися синими в звёздном свете, перед ним раскинулось холодное, тяжёлое пространство полной черноты. Охваченный ужасом, он крепко уцепился за шею отца, боясь, что из этой бесконечной тьмы вырвутся невидимые руки, которые схватят его и унесут.

Теперь его отец давно уже был мёртв. Так же, как и его страх перед глубинами космоса. Он вырос и жаждал иметь крылья, которые понесли бы его через огромное море звёзд.

Это был январь 798-го года космической эры (489-й год по календарю Империи)

Юлиану Минцу вот-вот должно было исполниться шестнадцать лет.

Контр-адмирал Дасти Аттенборо покинул крепость Изерлон во главе флота из двух тысяч двухсот кораблей, в состав которых входили как тяжёлые, так и лёгкие. Действуя вдалеке как от крепости, так и от остальной части Патрульного флота Изерлона, корабли Аттенборо расположились внутри Изерлонского коридора, словно штык, направленный в сторону территории Галактической Империи. Именно в этом отряде в настоящий момент служил Юлиан Минц.

Их заданием было патрулирование в непосредственной близости к линии фронта, усложнённое тренировочными манёврами для новобранцев.

Человеческие ресурсы вооружённых сил Союза были сильно истощены после военного переворота, устроенного в прошлом году так называемым «Военным Конгрессом по Спасению Республики». Патрульный флот Изерлона, которым командовал адмирал Ян Вэнли, пережил много битв во время этого конфликта, а после окончания гражданской войны многие из его ветеранов были переведены, чтобы заполнить ключевые позиции в новых или расширенных подразделениях.

Это означало, что самый опытный персонал флота был заменён новобранцами, и, хотя число солдат осталось прежним, общее качество флота как боевой силы уменьшилось. Какими бы скрытыми способностями ни обладали новички, эффективно использовать эти таланты они могли только с приобретением опыта.

«Сделать настоящих солдат из этих детей будет нелёгкой работёнкой…» — такие мысли часто приходили в голову инструкторам, задумывавшимся о долгой дороге, предстоящей их подопечным.

Более того, так как крепость Изерлон находилась на переднем крае оборонительной линии Союза Свободных Планет, именно её гарнизон первым принимал удары со стороны Галактической Империи. И, несмотря на это, закалённые в боях солдаты на этой жизненно-важной позиции, были отозваны и заменены новобранцами…

«И о чём только думают эти идиоты из правительства?!»

Высказав всё, что думают о власть предержащих, офицеры Изерлона стали разбираться со вставшей перед ними проблемой. Эти новички прошли лишь десятую часть необходимого для несения службы обучения. Чтобы повысить шансы на победу и увеличить число выживших, важно, чтобы к тому моменту, когда им придётся вступить в сражение, все они прошли хотя бы пятьдесят процентов рекомендованного курса обучения.

Соответственно, как только новобранцы прибыли на Изерлон, они сразу же подверглись крайне интенсивным тренировкам, а также шквалу ругательство от ветеранов и сердитых краснолицых инструкторов:

— Вы что, пришли сюда только чтобы сдохнуть?! Кучка бесполезных щенков!

— Учитесь, если хотите жить! Враг не станет делать вам скидок!

— Поняли? Побеждает тот, кто сильнее, а не тот, кто прав. А проигравший лишается не только права голоса в споре о справедливости, но и права дышать. Никогда не забывайте об этом!

— Сосредоточьтесь не на том, чтобы стрелять быстро, а на том, чтобы стрелять точно! Помните, открыв огонь, вы также раскрываете врагу свою позицию!

— Ты слишком медленно реагируешь! Начинай всё заново!

— Вали обратно в военное училище! И как ты только умудрился оттуда выпуститься! Не возвращайся, пока хотя бы из подгузников не вырастешь!

Голоса инструкторов становились всё громче и резче. Всякий раз, когда кто-то задерживался с реакцией или не понимал объяснений, его ждало беспощадное наказание.

Хотя трудно было найти юношу с рефлексами и понятливостью Юлиана, даже ему не удалось пройти обучение, не подвергнувшись ругани, к тому же, не раз и не два. Одной из самых предосудительных характеристик в иерархическом военном обществе было то, что новобранцы, слишком сильно превосходящие средний уровень, зарабатывали столько же сердитых взглядов, как и отстающие.

В отряде Аттенборо никого не били, но только потому, что он являлся частью Патрульного флота Изерлона, а его командующий, Ян Вэнли, был довольно мягок, когда дело касалось военной дисциплины. Хотя в отношении двух вещей он был строг настолько, что казался другим человеком: когда солдаты причиняли вред гражданским и когда старшие офицеры несправедливо или «творчески» наказывали подчинённых. Однажды он понизил в звании и отправил на Хайнессен офицера, прошедшего много сражений и награждённого за храбрость. Он не в первый раз проявлял жестокость к подчинённым, и Ян наказал его, проигнорировав советы своих офицеров, не желавших терять его способности.

— Подчинённые не могут противиться наказаниям со стороны своих командиров. Если старший офицер издевается над солдатами, а мы оставляем его в должности, это служит плохим примером для остальных, как офицеров, так и солдат. Нам не нужен такой человек. Или, по крайней мере, мне не нужен, — Ян не поднимал голоса, не кричал. Выражение его лица и голос были мягкими. Он всегда был таким, когда на чём-то настаивал.

Ян Вэнли был опекуном Юлиана Минца, и когда мальчик сказал ему, что хочет стать солдатом, Ян этому не обрадовался. Ясно показывая это лицом и голосом, он сказал:

— Перед тобой открыты все возможности и различные карьеры. Нет никакой необходимости выбирать военную.

Однако сам Ян Вэнли был военным. И, несмотря на его молодость, уже дослужился до адмирала и считался третьим среди офицеров Союза после адмирала Куберсли, начальника Штаба стратегического планирования, и адмирала Бьюкока, главнокомандующего космической армады.

Большинство в его положении с радостью предложили бы свою помощь, когда Юлиан захотел вступить в армию. Однако Ян не чувствовал, что жизнь военного является его призванием, и считал, что Юлиану она тоже не подходит. Но в то же время он не мог и просто отвергнуть свободную волю юноши. В настоящее время он давал Юлиану молчаливое и неохотное согласие.

Хотя Ян был законным опекуном Юлиана, обладал родительскими правами и нёс за него ответственность, это ничем не помогало юноше при обучении. Напротив, это давало младшим офицерам редкую возможность для насмешек:

— Не думай, что с тобой будут обращаться как-то по-особенному только потому, что ты приёмный сын адмирала Яна!.. Только посмотри на себя — ты же позоришь имя адмирала!.. Если ты думаешь, что мы будем обращаться с тобой полегче, то ты ошибаешься!.. Ты, наверное, думаешь, что можешь заплакать и убежать к адмиралу, а он обо всём позаботится, но здесь такого не бывает!..

Подобные комментарии приводили его в ярость, но они никогда не доходили до того, что Юлиан не мог вынести. Юноша знал, что, несмотря на всё это, он находится в выгодном положении. Отношения, пронизывавшие Изерлон и Патрульный флот, несомненно, по-прежнему оставались лучшими во всех вооружённых силах Союза. А на то, что атмосфера не была полностью чиста от негативных эмоций, не стоило обращать внимание — подобное, пожалуй, было невозможно не только для армии, но и для любой группы людей.

II

Флагманом флота Аттенборо был линкор «Триглав». Названный в честь бога войны в славянской мифологии, корабль был красив и даже изящен в своей совершенной функциональности, превосходя в этом отношении даже флагман Яна «Гиперион». «Триглав» прибыл на Изерлон сразу после постройки и был одним из новейших и первокласснейших линкоров Союза. Многие вслух предполагали, что адмирал Ян может переместить на него свой флаг. Когда стало понятно, что эти предположения оказались лишь пустыми разговорами, раздались другие голоса, говорившие, что Ян просто не из тех, кто ценит в боевых кораблях красоту.

— Разрешите обратиться, ваше превосходительство, — не удержался контр-адмирал Мурай, начальник штаба. — Почему вы не сделали «Триглав» своим флагманским кораблём? Мне кажется, его облик подходит для флагмана…

Услышав ответ Яна, Мурай потерял дар речи. Вот что сказал молодой командующий:

— Да, «Триглав», несомненно, красивый корабль. Именно поэтому я и не делаю его своим флагманом. В конце концов, как я смогу восхищаться им изнутри?

У Юлиана были сомнения насчёт серьёзности этих слов. Насколько он знал Яна, тот мог просто подумать, что переместить свой флаг со знакомого корабля на другой будет слишком утомительно. И ему всегда было сложно аргументировано объяснить подчинённым что-то, на самом деле не имеющее смысла, поэтому, быть может, он просто решил дать совершенно неожиданный ответ, чтобы посмотреть, не заставит ли это Мурая замолчать. Так думал Юлиан, хотя в то же время он чувствовал, что Ян может быть абсолютно серьёзен. Короче говоря, Ян всё ещё был для Юлиана трудным для понимания человеком.

На борту «Триглава» движения операторов систем обнаружения становились всё более торопливыми. Приборы засекли группу из более чем тысячи неопознанных кораблей.

Если отбросить незначительную вероятность того, что это огромная группа перебежчиков, единственным возможным вариантом оставалось то, что это военный флот Галактической Империи. Контр-адмирал Аттенборо получил отчёт и сразу же отдал приказ капитанам всех кораблей прекратить учения и объявить второй уровень тревоги. Передовой отряд к тому времени уже смог ощутить на себе приближение врага из-за нарушений связи.

По внутрикорабельным системам связи прозвучал сигнал тревоги: «Обнаружен вражеский флот! Пятьдесят минут до контакта! Всем занять места согласно боевому расписанию!»

Сознание каждого солдата и офицера со скоростью света охватило напряжение. Спящие просыпались и рывком вскакивали, в столовых вскоре не осталось ни единого человека. Что касается новобранцев, то, в отличие от ветеранов, они находились в жалком состоянии, охваченные паникой, неуверенностью и страхом перед неизвестным. Потратив вдвое больше времени на одевание боевого обмундирования, чем их старшие братья по оружию, они, неуверенно озираясь, стояли в коридорах, не зная, что им делать дальше, пока их не оттолкнули с дороги опытные бойцы, смотревшие на новичков так, словно готовы убить их.

— Ну и ну, вот это бардак! И как я должен сражаться, если приходится вести в бой толпу молокососов?! — глядя на корабельный монитор, контр-адмирал Аттенборо схватился за голову, смяв чёрный военный берет на своих стального цвета волосах. В свои двадцать девять лет он был одним из самых молодых адмиралов в истории Союза Свободных Планет, закончив Военную академию спустя два года после Яна. Он не испытывал недостатка в храбрости и широте взглядов, а то, что Ян, пусть и временно, отпустил к нему Юлиана, свидетельствовало о доверии командующего.

Капитан 2-го ранга Лао, начальник штаба флота Аттенборо, нахмурился.

— Вы хотите сказать, что поведёте этих необстрелянных новичков и стажёров в настоящую битву?

— Разумеется! — ответил Аттенборо.

В конце концов, даже стажёры были причислены к его подразделению именно для того, чтобы сражаться. Рано или поздно им всё равно пришлось бы впервые поучаствовать в бою. Для большинства новобранцев — на самом деле, почти для всех — этот бой случился слишком рано. Однако избежать его было невозможно, как невозможно было опытным членам экипажей в одиночку защитить молодых солдат от всех угроз. Без этих новичков во всех отделах наблюдалась бы критическая нехватка персонала.

— Они должны сражаться. У нас нет возможности оставить их сидеть в сторонке, наблюдая, как остальные играют в войну. Мобилизуйте их.

Отдавая этот приказ, Атенборо не смог сдержать чувства уныния от мыслей о том, сколь многим из них суждено вернуться в свои постели в казармах Изерлона. Всё, что он мог сделать, это попытаться свести к минимуму число предстоящих жертв. Молодой командующий решил взять в этой битве на вооружение принцип «не победить, а не проиграть». Собственно, обстоятельства ему другого выбора и не оставили.

— Флот Аттенборо вступил в боевое столкновение с силами Империи в точке FR Изерлонского коридора…

Когда связист доложил об этом, адмирал Ян Вэнли, один из самых могущественных офицеров Союза Свободных Планет, находился не в центральном командном пункте крепости. Он был не настолько трудолюбивым человеком, чтобы находится на своём посту в нерабочее время. Однако он старался сообщать хотя бы о своём ожидаемом местонахождении, поэтому его адъютант, старший лейтенант Фредерика Гринхилл, смогла быстро найти молодого командующего. Он притворялся спящим на скамейке в ботаническом саду.

— Пожалуйста, проснитесь, ваше превосходительство.

Услышав звук её голоса, Ян поднял одну руку к лежащему на лице берету. Не меняя этой позы, он сонным голосом поинтересовался:

— Что такое?

Когда Фредерика передала ему полученное сообщение, он взял берет в руки и сел.

— Ни дня покоя в пограничной крепости… А ведь весна должна наступать позже в этих северных землях, а? Похоже, будут проблемы. Эй, Юлиан!.. — по привычке позвал Ян приёмного сына. Он огляделся вокруг, пристально посмотрел в лицо Фредерике и со вздохом почесал голову. Затем поднялся на ноги, ворча про себя, и надел берет. — Я отправил его туда, потому что думал, что это будет безопасно…

— Уверена, он благополучно вернётся. Он способный мальчик и не обделён удачей, — произнесла Фредерика, прекрасно понимая, сколь бессильны её слова.

Ян посмотрел на неё с непонятным выражением на лице. Похоже, он не мог понять, воспринимать её замечание как официальное или личное мнение.

— На кораблях того флота очень много новобранцев, — сказал он. — Даже для Аттенборо это будет непросто. Нужно отправиться туда и как можно скорее привести им подкрепление, — однако эти холодные слова и хмурый взгляд были не более чем щитом, за которым Ян спрятал смущение от её участия.

22-го января флоты Галактической Империи и Союза Свободных Планет случайно столкнулись друг с другом в точке, расположенной ближе к имперской стороне узкого, похожего на тоннель участка космического пространства, называемого Изерлонским Коридором. Это стало началом битвы, которая в стратегическом плане была абсолютно бессмысленна.

Это был хрестоматийный пример случайной встречи враждебно настроенных сторон. Ни имперцы, ни республиканцы не ожидали наткнуться на противника столь далеко от его базы.

Граница между этими двумя государствами с их различными политическими системами проходила там, где сталкивались их территории. Так как ни одна из сторон не признавала другую в качестве равного партнёра для дипломатических отношений, никакой официальной границы не существовало, и опасность витала в этой области пространства беззвучным и бесформенным смерчем напряжённости, беспокойства и враждебности. Мысль о том, что в чьих-то глазах, обращённых к этому району, появятся мирные намерения, была напрасной мечтой. И всё же время от времени случались моменты, когда люди ослабляли бдительность. Погрязнув в повседневной рутине однообразных патрулей, ни одна из сторон не ожидала наткнуться на противника. Кто-то мог бы назвать это небрежностью, и не был бы неправ. Но люди просто физически не могут постоянно сохранять концентрацию, и потому подобные случайные инциденты были неизбежны.

Гибкие конечности Юлиана были окутаны боевым костюмом, который он теперь носил как пилот одноместного истребителя-спартанца. В данный момент он стоял в ангаре корабля-носителя, внимательно прислушиваясь к внутрикорабельной связи и ожидая приказа к вылету.

— Силы противника состоят из 200–250 линкоров, 400–500 крейсеров, 1000 эсминцев и 30–40 кораблей-носителей.

«Не такой уж большой флот», — подумал Юлиан. И всё же, в этих кораблях, лишь несколькими тонкими стенками отделённые от вакуума, находятся около двухсот тысяч членов экипажей, доверивших свои жизни непредсказуемому космосу. Есть ли среди них такие же, как он, идущие в свой первый бой? Юлиан посмотрел на стоящих поблизости пилотов. Уверенные, даже дерзкие лица ветеранов резко контрастировали с бледными лицами новобранцев. Может, это была пустая бравада, но у новичков не было и её.

Внезапно в его голову вторгся голос диспетчера, раздавшийся из наушников:

— Сержант Минц! Займите место в своём спартанце!

Его имя назвали первым среди новичков.

— Есть! — крикнул Юлиан и бегом рванулся к спартанцу, на борту которого значился номер 316 — тому, который был предназначен для него, и только для него.

Он прижал свою идентификационную карточку, где были отмечены его имя, звание, личный номер в армии Союза, последовательность ДНК, группу крови по системам ABO и MN, отпечатки пальцев и запись голоса к панели на кабине. Компьютер спартанца считал всё это и впервые распахнул свой колпак, приветствуя нового пилота.

Юлиан забрался в кабину, пристегнулся и надел шлем, который плотно прилёг к воротнику боевого костюма с помощью электромагнитного крепления. Этот шлем напрямую соединялся с бортовым компьютером, передавая мозговые волны пилота. Если бы они не совпали с теми, что были отмечены в компьютере, то пилот лишился бы сознания от короткого высоковольтного удара. В отличие от фильмов, в реальной жизни украсть спартанец было невозможно. В нём использовалась система псевдоимпринтинга, предназначенная для того, чтобы позволить летать на каждом конкретном спартанце только одному пилоту.

Надев шлем, Юлиан быстро проверил оборудование и питание в своём истребителе.

Солёные таблетки — хлорид натрия, покрытый розовой фруктозой — вместе с пластиковыми бутылками, наполненными концентрированным витаминным раствором, трубки с маточным молочком, смешанным с глютеном, и многое другое. Всё это было частью пищевого набора, благодаря которому он мог неделю прожить, не покидая истребителя.

Кроме того, среди необходимых предметов были также мгновенно затвердевающий резиновый спрей, предназначенный для заделывания трещин в корпусе и сигнальные вспышки с ручной ракетницей для их запуска.

Также присутствовали инъекции кальция. Они были добавлены потому, что, находясь в невесомости, человеческое тело теряет кальций, а быстро восстановить его недостаток с помощью пищи или таблетками невозможно. Вместе с быстродействующими обезболивающими, пилюлями для понижения температуры тела и вызывания искусственной гибернации, органическими германиевыми таблетками и прочими лекарствами, они входили в обязательный медицинский набор.

Эффективные и полезные вещи, по крайней мере, в том случае, если пилот не погибнет мгновенно. С их помощью военное руководство Союза громко заявляло, что не рассматривает солдат как пушечное мясо и делает всё возможное, чтобы их сохранить. Но могло ли это согласовываться с тем, что они всегда прославляли идею смерти на службе государства?

«У всех появляется зловещее предчувствие, когда они оказываются на пороге гибели», услышал где-то Юлиан. Заинтересовавшись, правда ли это, юноша решил обратиться к Яну Вэнли, который много раз оказывался на волосок от смерти. На что опекун ответил ему:

— Юлиан, только не говори мне, что ты веришь словам о гибели от парня, который ни разу не умирал сам, — суровый тон Яна, конечно же, не был на самом деле направлен на Юлиана, но всё же тот покраснел и быстро ретировался.

— Диспетчер, я готов к взлёту. Запрашиваю инструкции, — произнёс Юлиан, следуя протоколу.

— Вас понял. Следуйте к пусковому устройству.

К этому времени уже более десяти истребителей были запущены с корабля-носителя в пустоту космоса. Спартанец Юлиана скользнул вдоль стены к стартовым воротам. Сама стена намагничивалась электрическим током, проходящим через неё, благодаря чему шасси спартанца крепко держались за неё.

Когда он достиг выхода, ток перестал течь, и стена потеряла магнитные свойства.

— Запуск!

И спартанец Юлиана вырвался с корабля-носителя.

III

Весь мир вокруг Юлиана вращался.

Юноша сглотнул. Он знал, что происходит. В тот момент, когда он оказался в невесомости, его чувство верха и низа нарушилось. Множество раз он проходил через это на тренировках, но всё равно не мог привыкнуть.

Его дыхание и пульс ускорились, а давление поднялось. Количество адреналина в крови тоже явно возрастало. Юноша ощущал сильный жар в голове, как снаружи, так и внутри черепа. Сердце и желудок, казалось, стремились разбежаться в разные стороны. В каналах внутреннего уха гремел протестующий гимн. Потребовалось более двадцати секунд, чтобы эти фанфары утихли. Тогда его равновесие и чувство баланса наконец восстановились.

Юлиан глубоко вдохнул и смог, наконец, разобраться в окружающей обстановке.

Он находился посреди зоны боевых действий. И, поскольку обе стороны отчаянно пытались захватить этот участок пространства, в вечной ночи космоса то и дело возникали вспышки света, но темнота тут же поглощала их.

Одна картина привлекла взгляд Юлиана: дружественный корабль-носитель получил удар как раз в тот момент, когда собирался выпустить спартанцев, и в результате взорвался вместе с ними. Шар света раздулся и лопнул, ничего не оставив после себя.

По спине Юлиана пробежал холодок. Он подумал о том, как же ему повезло, что его не сбили сразу же, как он вылетел в космос, и почувствовал благодарность к тем, кто производил расчёты запуска.

Истребитель Юлиана мчался теперь сквозь пространство, наполненное лишь смертью и разрушением. Совсем рядом огромный сильно повреждённый линкор продолжал обрушивать на врага выстрелы всех оставшихся орудий, несмотря на то, что сам находился на краю гибели. Разбрасывая остатки энергии, мимо проплыл разбитый крейсер, потерявший управление. Со всех сторон темноту пронзали лучи света, ракеты прокладывали путь к целям через поле боя, а взрывающиеся корабли были похожи на вспыхивающие и быстро гаснущие звёзды. Но всё это происходило бесшумно. Если бы здесь существовал звук, то от рёва разрывались бы барабанные перепонки, а безумие навеки взяло бы в плен каждого, кто это услышал.

Неожиданно в поле зрения Юлиана возникла валькирия — имперский одноместный истребитель. Сердце юноши пропустило удар. Вражеский истребитель двигался так быстро, что к тому времени, как Юлиан выстрелил, тот уже исчез.

Его повороты были настолько острыми, а движения настолько быстрыми и дикими, что трудно было поверить, что это не живое существо. Кто бы ни пилотировал ту валькирию, это наверняка был опытный ветеран. Юлиану как наяву представились глаза этого солдата, горящие жаждой убийства и уверенностью в победе при виде неопытного противника. Однако пока юноша обдумывал эту мысль, его руки продолжали жить собственной жизнью, выполняя необходимые действия. Спартанец ответил на них столь резким движением, что казалось, его каркас вот-вот не выдержит. Резкая смена траектории вызвала тошноту, но всё же Юлиан увидел, как выпущенный по нему заряд проходит мимо.

Неужели это было простой удачей? Но как ещё это можно было назвать? Юлиан только что впервые в жизни уклонился от выстрела, сделанного куда более опытным пилотом.

Тело под скафандром покрылось гусиной кожей. Но расслабляться было не время. Нужно было внимательно следить за перемещениями врага на главном экране, считывать поступающие данные одновременно с нескольких дополнительных экранов, а также «с максимальной эффективностью подрывать вражеские силы», как советовали инструкции.

«Легко сказать!» — подумал Юлиан. О чём думали инженеры, создававшие спартанца, и составители технических инструкций — что у пилотов фасеточные глаза, как у насекомых? Следят ли остальные пилоты, включая и пилотов валькирий, если на то пошло, за выполнением всех этих чрезмерных требований? И если это действительно так, то каким образом у них хватало времени думать о боевой задаче?

Юлиан ускользнул от очередного выстрела вражеской валькирии, и её пилот, ещё больше возжаждав крови, пошёл на очередной заход. Лучи света пронзили пространство своими белоснежными клыками. Но и в этот раз попадания не было. Противник промахнулся… или это Юлиан уклонился?

Юлиан, насколько это было возможно, старался избегать движения по прямой. Рывок вверх, рывок вниз. Представить себе пустоту в виде невидимой изогнутой поверхности и пройти по её кромке как можно быстрее. Хотя Юлиан и сам в точности не знал, куда полетит, зато его действия сбивали с толку противника. Истребители прошли совсем близко, едва не касаясь друг друга, а в следующий миг закончивший разворот спартанец Юлиана оказался под противником, и юный пилот нажал на спуск своей нейтронной пушки.

«Прямое попадание? Правда?! Да, точно!»

Вечная ночь озарилась очередной вспышкой, затопившей поле зрения. Фрагменты уничтоженной валькирии разбросало в стороны, и теперь они сверкали отражённым светом, превратив уголок пространства в калейдоскоп радужных оттенков.

Юлиан Минц только что отправил на тот свет своего первого врага. Скорее всего, тот пилот был воином, прошедшим множество сражений и забравшим жизни многих его товарищей. И наверняка он даже представить себе не мог, что его жизнь будет оборвана вчерашним ребёнком, вступившим в свой первый бой.

От волнения юношу бросило в жар. Но, подобно глыбам камня, торчащим из потока лавы, часть его разума оставалась холодной и способной мыслить. Тот пилот, которого он убил — каким человеком он был? Были ли у него жена, семья? Подруга?.. С этой валькирией была связана судьба человека, в свою очередь, имеющая многочисленные связи в различных уголках общества.

Это не было сентиментальностью. Это то, что должно быть отпечатано в разуме каждого, кто берёт на себя ответственность за отнятие человеческой жизни, и о чём он должен помнить до того дня, когда кто-то прервёт его собственную.

На борту кораблей имперского флота люди качали головами в недоумении. В данный момент они имели преимущество. Это должно было вызывать радость, но в то же время они чувствовали, что что-то идёт не так. В рядах противника ощущался дисбаланс. Говорили, что Патрульный флот Изерлона является сливками вооружённых сил Союза, но среди пилотов их спартанцев многие летали настолько плохо, что их смерть казалась почти добровольной. Что может быть причиной этому?

Контр-адмирал Эйзендорф, возглавлявший имперское соединение, считался первоклассным тактиком, когда служил под началом адмирала Кемпффа, но сейчас он старался избежать каких-либо поспешных действий, потихоньку наращивая преимущество. Отчасти это объяснялось тем, что репутация Яна Вэнли заставляла его оставаться настороже в любой ситуации. Однако его действия, похвальные в обычных обстоятельствах, вскоре были объявлены ошибочной нерешительностью из-за результата, к которому они привели.

Члены штаба Яна собрались в зале заседаний Изерлона. Офицеры иногда посмеивались над склонностью адмирала проводить собрания. Но если бы он не делал этого, но начали бы говорить уже о его диктаторских замашках. С точки зрения Яна, он просто прислушивался к мнению своих подчинённых — ему нравилось думать, что такие действия наиболее правильны.

В данном случае, однако, никаких разногласий по поводу быстрого и плавного развёртывания подкреплений. Единственным вопросом было то, сколько кораблей необходимо отправить. Выслушав мнения каждого, Ян повернулся к Меркатцу, служившему у него в качестве советника.

— А что скажет наш гость?

Ощутимое напряжение наполнило комнату, хотя его источником были скорее подчинённые Яна, а не он сам и тот, к кому он обратился. Будучи прежде адмиралом флота Империи, Виллибальд Иоахим фон Меркатц лишь в прошлом году вынужден был сменить сторону. Когда Райнхард фон Лоэнграмм, молодой и могущественный глава имперских вооружённых сил, разгромил флот коалиции аристократов, Меркатц собирался покончить с собой, но его помощник, лейтенант Шнайдер остановил его, после чего они бежали в Союз Свободных Планет, где Меркатц стал советником адмирала Яна.

— На мой взгляд, подкрепления нужно отправить как можно скорее и как можно большим числом… Это позволит сходу нанести сильный удар, на который враг не сможет ответить, помочь союзникам и быстро отступить.

Когда Меркатц произносил слово «враг», его пожилое лицо на миг исказилось мукой. Хоть они и служат Райнхарду, но всё же являются частью флота Империи, и ему не удавалось так просто отстраниться от этого.

— Я согласен с мнением адмирала, — сказал Ян. — Отправляя лишь часть кораблей, мы уменьшаем шансы спасти наших товарищей. Кроме того, это может привести к эскалации конфликта. Мы отправимся всем флотом, ударим, а затем отступим. Приготовьте флот к отправлению.

Офицеры поднялись на ноги и отсалютовали своему командиру. Даже если они чем-то и были недовольны, их вера в тактические способности Яна была абсолютна. К слову сказать, среди рядовых солдат эта вера стала уже почти религиозной. Когда они вышли, Ян обратился к Меркатцу:

— Если вы не против, я бы хотел, чтобы вы присоединились ко мне на борту флагмана.

Во флоте Союза Меркатц официально рассматривался как вице-адмирал, так что у Яна, как вышестоящего офицера, не было особой необходимости говорить с ним столь учтиво. Однако он всегда вёл себя со своим гостем очень вежливо.

На самом деле, в данном случае Ян собирался принять любое предложение Меркатца, даже если бы оно оказалось глупым. Он выступал гарантом сменившего сторону побеждённого адмирала. Кроме того, хоть тот и перешёл из стана врага, он уважал Меркатца и был готов принести некоторые жертвы, чтобы укрепить его позицию в рядах флота Союза Свободных Планет.

До сих пор, какой бы тяжёлой ни была ситуация, Яну всегда удавалось добиться в итоге максимально-возможного успеха, и он был уверен, что сможет сделать это снова, даже если совет Меркатца окажется не лучшим. Разумеется, прежние достижения не гарантируют будущих успехов, так что это можно было расценить как самоуверенность, но обстановка была не настолько опасна, чтобы нельзя было рискнуть.

Однако предложение Меркатца совпало с мнением самого Яна, так что думать о целесообразности его принятия и не пришлось. Молодой адмирал был рад ещё раз убедиться в умениях своего нового союзника. Он даже почувствовал укол стыда от того, что допустил столь грубую мысль, как «даже если оно окажется глупым», в отношении этого опытного мастера тактики.

С другой стороны, Ян проявил внимательность к чувствам Меркатца, не желая бросать его в открытый бой с имперским флотом. Хотя, если бы он покинул крепость, оставив в ней Меркатца, нашлись бы те, кто заговорил об опасности такого решения.

«Смешно об этом волноваться», — подумал Ян.

Но и игнорировать этого он не мог. Необходимо было соблюдать баланс в отношениях с подчинёнными. И Меркатц прекрасно понимал как положение, в котором находился Ян, так и свой собственное.

— Конечно, — коротко и точно ответил бывший адмирал флота Империи.

IV

Теперь Юлиан находился посреди ещё более ожесточённой битвы.

В тот же миг, когда на мониторе, показывающем метки свой-чужой, появился слабый сигнал, юноша рефлекторно бросил свой спартанец влево-вниз. Едва он сделал это, как то место, где он только что находился, пронзил серебряный луч. Его энергия ещё не успела рассеяться, когда Юлиан обнаружил стрелявшего. Поймав цель, он дважды выстрелил из пушки, нанеся валькирии прямое попадание. Её корпус набух и лопнул вспышкой белого света. Активировалась система защиты глаз, затенив изображение, в результате чего основной экран показывал пульсирующий и расширяющийся шарик света так, будто он нарисован.

— Уже два, — пробормотал Юлиан себе под нос. Ему и самому не верилось в это: он успешно сражался в настоящей битве. А ведь многие новобранцы не то что никого не убивают в своём первом бою, зачастую он становится для них также и последним. Явился ли успех Юлиана всего лишь удачей? Нет. Он не мог быть настолько удачлив. По крайней мере, побеждённым противникам он в умениях не уступил.

Взгляд его тёмно-карих глаз за забралом шлема стал острым и полным уверенности. Ему пришло в голову, что, должно быть, он хорошо себя показал. С двумя поверженными противниками в первом бою, даже адмирал Ян похвалит его.

Когда перед ним появился новый враг, Юлиан осознал, что чувствует себя совершенно спокойно. Похоже, он может реагировать наилучшим образом в любой ситуации.

Рельсовые пушки валькирии блеснули вспышками, но снаряды были ещё далеко, а Юлиан уже смещался влево. Один снаряд прошёл в считанных сантиметрах от корпуса спартанца, прежде чем улететь в холодную пустоту. Юлиан нажал на спуск нейтронной пушки, но валькирия уклонилась так резко и быстро, что на мгновенье исчезла из вида. Копьё света кануло в бесконечную тьму.

— Проклятье!.. — Разочарованно ругнулся Юлиан. Впрочем, его разочарование от промаха, несомненно, разделял и вражеский пилот.

Юноша стал искать шанса для новой атаки, но в это время в пространство, где происходила их дуэль, влетела группа союзных и вражеских истребителей. Потоки света и тени заполнили поле зрения, и Юлиан потерял своего противника.

Битва стала хаотичной.

В сердце юноши закипел гнев на тех, кто помешал его поединку. Ещё бы две-три минуты, и в его послужном списке появилась бы ещё одна отметка. Тому пилоту повезло….

Поймав себя на такой мысли, Юлиан почувствовал, будто его ударили под дых.

Он мучительно покраснел, осознав, что овладевшее им тщеславие — всего лишь иллюзия. Одолев в своём первом бою двух противников, он возомнил себя храбрым героем войны. Это было глупо. Разве его обязанностью до последних нескольких часов состояли не в том, чтобы выслушивать крики инструкторов и пилотов-ветеранов? Разве не был он простым зелёным новобранцем, чья концепция битвы основывалась на воображении, а не опыте? Находясь рядом с Яном Вэнли, он наблюдал за столкновениями огромных флотов. Но это Ян высказывал предположения, строил планы и принимал решения. Юлиан же был простым свидетелем, не имеющим собственных обязанностей. Участвовать в битве означало нести на плечах груз ответственности. Вести себя должным образом столь же важно, как и сражаться с врагом.

Этому Юлиан должен был научиться у Яна. Адмирал преподавал ему этот урок не словами, а собственным отношением и действиями. И всё же, несмотря на то, что Юлиан неоднократно напоминал себе, что нельзя забывать этого урока, в итоге первый успех вскружил ему голову. Юлиан почувствовал себя несчастным. В то время, когда один человек несёт на себе бремя ответственности за защиту миллионов подчинённых и сражение с миллионами врагов, он, Юлиан, с трудом способен выполнить долг перед самим собой. Когда он сможет сократить разделяющую их бездну? Настанет ли вообще этот день?

Но, даже предаваясь этим тяжёлым размышлениям, Юлиан продолжал управлять своим верным спартанцем. Уворачиваясь от вражеских выстрелов и избегая столкновений с союзниками, он расчерчивал тёмную пустоту выхлопной дорожкой своего истребителя. Он и сам несколько выстрелил несколько десятков раз, но не смог никого поразить. Быть может, его ангел-хранитель просто прилёг вздремнуть, а может, именно сейчас он сражался в свою настоящую силу.

Панель управления перед ним замигала красным. Это был сигнал к возвращению на корабль-носитель. И в самом спартанце, и в его нейтронной пушке почти не осталось энергии. Поэтому десять минут спустя Юлиан пришвартовался в доке своего материнского корабля. Это было выполнено с помощью Колыбельной, специальной системы, действующей между кораблём-носителем и принадлежащими ему истребителями.

Глядя на подбегающих механиков, Юлиан доложил диспетчеру:

— Докладывает сержант Минц. Я приземлился в док.

— Принято. Даю разрешение на отдых во время дозаправки. Пожалуйста, действуйте в соответствии с инструкциями…

На всё про всё давалось тридцать минут. За то время он должен был принять душ, поесть и приготовиться к следующему боевому вылету.

Вода в душе менялась от ледяной до почти обжигающей его юную кожу. Одевшись, Юлиан отправился в столовую и взял поднос. Его содержимое включало в себя обогащённое белком молоко, жаренного в сухарях цыплёнка, суп с лапшой и овощное ассорти. Однако из-за психического и физического стресса есть юноше практически не хотелось. Выпив лишь молоко, он поднялся из-за стола, когда с ним заговорил сидящий за соседним столом солдат, тоже не притронувшийся к остальной еде:

— Правильно делаешь, парень. Лучше не есть. Если тебе проткнёт живот, когда он полон, то заражения не избежать. Перитонит. Осторожность никогда не повредит.

— Вы правы. Я буду осторожен, — ответил Юлиан. Хотя насколько полезным являлось такое предупреждение для сражений в космосе? Большая часть пропустивших попадание сразу же превращается в космическую пыль, как противники Юлиана в этом бою. И даже если кому-то лишь пробьёт живот, то разность давлений внутри и снаружи его тела вытолкнет органы наружу, вскипятит сердце и мозговые клетки кровью из собственных жил и выплеснет фонтаны крови изо рта, ушей и носа задолго до того, как инфицирование брюшной полости может привести к возникновению перитонита. Шансы выжить для проигравшего стремятся к нулю. И всё же, если у солдата есть возможность хотя бы на миллиметр сдвинуть свои шансы в сторону выживания, то он должен сделать всё возможное ради этой цели. Это и был настоящий урок, полученный только что Юлианом от этого солдата.

Прошло уже двадцать пять минут, когда он покинул столовую. Он поторопился, чтобы успеть на электрокар, идущий к лётной палубе. Тот уже собирался отходить, везя пятерых или шестерых солдат. Юлиан легко запрыгнул на борт и спрыгнул три минуты спустя.

Его спартанец был заправлен и готов к новому запуску. Юноша направился к нему, на ходу надевая перчатки.

Один из механиков напутствовал его:

— Ни пуха, ни пера, малыш! Не дай себя убить!

— К чёрту! Я постараюсь, — отозвался Юлиан.

Однако его настроение немного испортилось. В конце концов, умирать никому не хочется. Особенно когда ты ещё так юн, что к тебе обращаются «малыш».

Второй запуск проёл удачно, по крайней мере, по сравнению с первым.

В тот момент, когда корабль-носитель выпустил его из-под контроля своей гравитационной системы, верх и них снова перемешались, но на сей раз он смог справиться с дезориентацией уже спустя десять секунд.

Словно цветы в ночном саду, свет энергетических лучей и взрывов расцветали и гасли, разбрасывая лепестки. Прекрасное и ужасное свидетельство страсти человечества к убийствам и разрушению. Последствия этой страсти вызвали бурные потоки хаотической энергии, подхватившей маленький одноместный кораблик.

Юлиану хотелось знать, как развивается битва в целом, но на поле боя, пронизанном электромагнитными волнами и помехами, пытаться добиться чего-то от системы связи было бесполезно. Флот каким-то образом поддерживал порядок, используя всевозможные способы передачи, включая и те, что могли показаться довольно забавными, вроде передачи капсул с посланиями с помощью челноков. Кстати, в наземных сражениях для связи между союзными отрядами часто использовали курьеров, а иногда и собак или почтовых голубей, так что в некотором отношении время словно вернулось на две тысячи лет назад.

Как бы то ни было, Юлиан сомневался, что его товарищи одерживают верх. Контр-адмирал Аттенборо был способным командиром, но в этой битве его подчинённые просто не могли, не в силах были действовать так, как он того хотел, за небольшим исключением ветеранов или удачливых новичков вроде самого Юлиана. Большинство новобранцев, из которых в основном и состоял флот, были, должно быть, идеальными жертвами для кровавого карнавала врага. По крайней мере, со своей стороны, всё, что мог сделать Юлиан, — это молиться за безопасность своего материнского корабля, «Амертата». Насколько ему было известно, это слово переводилось как «бессмертный», и юноша от всей души надеялся, что корабль оправдает своё название.

Пока Юлиан раздумывал об этом, впереди неожиданно появилась стена, блокирующая путь его спартанцу. Если бы он инстинктивно не рванул истребитель вверх, то его ждала бы неминуемая гибель.

Это был крейсер. Рядом с линкором эти корабли смотрелись несерьёзно, но по сравнению со спартанцем это была настоящая летающая крепость. Скопление геометрических форм, созданных из металла, пластика и кристаллического волокна, было рукотворным чудом, рождённым кровожадными инженерными технологиями. В тот момент этот крейсер купался в славе, так как только что превратил крейсер Союза в сгусток пламени.

Юлиан осознавал, что не осмелится предпринять какой-либо необдуманный шаг. Если он получит прямое попадание из пушки крейсера, то его сотрёт с лица Вселенной раньше, чем он успеет это понять. В некотором роде это был идеальный способ умереть, то у Юлиана не было желания идти по этому пути. Он синхронизировал свою скорость со скоростью противника, спрятавшись между надстроек и держась совсем близко к корпусу, почти касаясь поля нейтрализации энергии, испускаемого крейсером.

Внезапно одна из орудийных башен начала поворачиваться к нему, но ей не удалось поймать спартанца в прицел. Должно быть, система обнаружения на миг заметила его, но потом он снова нырнул в слепое пятно. С точки зрения крейсера, рядом с ним пролетел крошечный, значительно более слабый противник, в то время, когда сам он был занят убийством врагов своего размера. Кроме того, так как системы обнаружения были автоматическими, врагу трудно было судить, сбежала ли эта мелкая мошка или по-прежнему остаётся рядом.

Юлиан ждал. Ничего не предпринимая, наедине со своим бьющимся сердцем, он выжидал нужного момента. Через несколько минут, показавшихся ему вечностью, в задней части вражеского судна открылась узкая щель, откуда высунулся серебристо-серый нос фотонной ракеты, нацелившись на эсминец Союза. Юлиан затаил дыхание. И, как только ракета вылетела — в то мгновение, когда она проткнула защитное поле изнутри — он покинул своё укрытие, выстрелил из нейтронной пушки и сразу же рванулся в крутой вираж. Позади него полыхнул взрыв, и катящаяся волна энергии подхватила спартанца, подбросила его вверх, а потом снова понесла вперёд…

V

— Крейсер «Рембах» только что был уничтожен.

Отчёты операторов систем наблюдения и связи часто вызывали у контр-адмирала Эйзендорфа неприятное чувство. Неважно, произносились ли они со спокойствием робота или с истеричной паникой в голосе, они равно действовали ему на нервы. «И что?!» — хотелось крикнуть ему в ответ. Одиночество командира — невозможность передать право высказывать суждения и принимать решения кому-либо другому — вызывало у него желание наброситься на этих людей, которые не несли подобной ответственности.

— Хватит сообщать мне о каждой ненужной детали! — рявкнул он, добавляя к своему крику ещё и подзатыльник. Возможно, оператора теперь тоже можно было причислить к жертвам Юлиана.

На стороне Союза Свободных Планет контр-адмирал Аттенборо чувствовал похожее раздражение. Хотя он и обладал выдающимися командирскими способностями, быть может, кто-то другой лучше бы подошёл для того, чтобы вести в бой эту «банду бойскаутов».

Для Аттенборо чрезмерная осмотрительность вражеского командующего стала спасением. И в то же время страх того, что их фатальная слабость может быть обнаружена в любой момент, всё увеличивался.

И тут Аттенборо, ощущавший почти невыносимый груз ответственности, лежащей на нём, увидел, как союзный корабль спокойно пролетает через поле обзора его главного экрана. Так спокойно, словно ничто в этом мире его не тревожит.

— Это ведь был «Улисс» только что, не так ли? — удивлённо спросил он у адъютанта.

— Так точно! Линкор «Улисс».

При звуках этого названия улыбка помимо воли расползлась по губам молодого командующего. Даже в разгар жестокой битвы есть ещё возможность для проявления бессмертного человеческого чувства юмора. «Улисс» был главным «драчуном» всего Патрульного флота Изерлона, превосходя почти все прочие суда по количеству как боевых вылетов, так и выдающихся военных успехов. Тем не менее, он был больше известен как «линкор с протекающим сортиром», и потому его название неизбежно вызывало усмешку. Прозвище на самом деле давно уже не имело оснований, но для большинства людей удобная для них ложь куда приятней прозаичной правды, сколь бы раздражающей ни была эта ложь для её объекта…

— Хотелось бы мне, чтобы хоть часть удачи этого корабля распространилась на всех нас, — произнёс Аттенборо. — Остаться в живых несмотря ни на что, даже если при этом придётся выглядеть не лучшим образом.

На мостике раздался смех, ненадолго даруя ощущение, что всё будет хорошо. Пусть экипаж «Улисса» и предпочёл бы что-нибудь другое, но сейчас прозвище их корабля неплохо помогало снять напряжение и поднять боевой дух.

С начала битвы минуло уже девять часов. За это время Юлиан совершил четыре боевых вылета со своего корабля-носителя, «Амертата». За время третьего ему не удалось сбить ни одного противника. Должно быть потому, что эскадрилья спартанцев, теряющая одного бойца за другим, стала лёгкой добычей для валькирий, и разрыв в численности возрастал всё сильнее. Оказавшись под огнём сразу двух валькирий, Юлиану не оставалось ничего иного, кроме как убегать, отчаянно стараясь остаться в живых. Вскоре он понял бессмысленность попыток контратаковать и сосредоточился только на бегстве. Пилоты обеих валькирий стремились добавить его к своему победному счёту и больше полагались на сольные действия, чем на сотрудничество. Если бы не этот факт, то Юлиан бы непременно погиб. Однако противники лишь мешали друг другу, поэтому Юлиану, в конце концов, удалось стряхнуть их и вернуться на материнский корабль, где он ещё какое-то время просидел в кабине истребителя, опустив голову и не в силах сказать ни слова.

А потом был четвёртый вылет, или, лучше сказать, побег с гибнущего корабля-носителя. Не оправдав в итоге своего имени, «Амертат» стал жертвой термоядерных ракет, разваливших его напополам. Обе части, одна за другой, взорвались. После того, как Юлиан, почти захваченный расширяющимся огненным шаром, всё же сбежал в космос, прямо перед ним появилась очередная валькирия. Оказавшись на долю секунды быстрее, юноша нажал на гашетку и разнёс её на куски. Должно быть, вражеские системы обнаружения были нарушены взрывом позади Юлиана, но, как бы то ни было, он победил. Однако на сей раз его дозаправка была неполной, а значит, вскоре он не сможет продолжать бой. С отчаянием, клубящимся в его тёмно-карих глазах, он повернулся, чтобы посмотреть на экран и… нервно рассмеялся. Со стороны Изерлона в их сторону направлялись бесчисленные точки света, формируя быстро расширяющуюся стену идущего в бой Патрульного флота.

На мостике флагманского линкора «Триглав» офицер связи вскочил и закричал:

— Подкрепление прибыло! Подкрепление прибыло! — он посчитал своим долгом проявить чрезмерную реакцию, чтобы поднять боевой дух товарищей.

И эффект оказался впечатляющим. Раздались радостные крики, и в воздух взлетело множество беретов. Чтобы проинформировать союзные корабли и одновременно ткнуть в это носом врагов, электромагнитные сигналы, чей перехват был полностью ожидаем, понеслись по каналам связи флота Союза Свободных Планет.

Имперцы и вправду были шокированы. На всех кораблях операторы систем наблюдения с бледными лицами уставились на свои экраны, ошарашив своих командиров громкими криками сообщений.

— Больше десяти тысяч?! — стонали командиры. — Это будет не битва, а избиение!

Слово «побег» ярко зажглось в голове у каждого из них. Они не лишились той части разума, что подсчитывает шансы, и были достаточно гибкими, чтобы понять, что при таком фатальном преимуществе противника бегство — это лучший выход. Собственное подкрепление имперского флота вскоре тоже должно было появиться, но и оно слишком значительно уступало огромному флоту Союза. И, что ещё важнее, можно было утверждать наверняка, что к тому времени, когда оно прибудет, здесь не останется никого, так что подкрепление, в свою очередь, тоже будет уничтожено по отдельности. Контр-адмирал Эйзендорф, подавая пример остальным, начал отступление.

— Враг потерял волю к сражению и убегает. Будем преследовать? — спросила у своего черноволосого командира старший лейтенант Фредерика Гринхилл на мостике линкора «Гиперион».

— Нет, пусть уходят, — ответил Ян.

Имперский флот отступил, а их товарищи были спасены, так что цели этого похода уже были достигнуты. Преследование и уничтожение столь малого числом врага, к тому же, не желающего сражаться, не несло никакой стратегической выгоды, как и удовольствия от победы. Основной причиной того, что он привёл с собой настолько большие силы, было как раз желание напугать противника и заставить его сбежать без боя.

— В таком случае, адмирал, нам, наверное, стоит собрать выживших и возвращаться, как только будет завершён хотя бы поверхностный ремонт?

— Да, верно. И, чтобы в будущем такого не происходило, пожалуй, стоит рассеять в этой области несколько спутников для наблюдения.

— Слушаюсь. Я сейчас же об этом позабочусь.

Меркатц с одобрением смотрел, как Фредерика быстро и чётко выполняет приказы своего командира. За свою долгую военную карьеру ему нечасто встречались столь способные адъютанты.

— И насчёт сержанта Юлиана Минца… — приготовившись сделать очередной доклад, Фредерика заметила, что Ян напрягся. — Он благополучно вернулся, — сразу сказала она главное, с теплотой глядя, как расслабляются плечи адмирала. А потом продолжила: — Сбил три валькирии и крейсер.

— Сбил крейсер? В первом же бою?

Эти слова были произнесены не Яном, а стоявшим поблизости начальником службы безопасности крепости, Вальтером фон Шёнкопфом, который полетел с ними, сказав, что хочет посмотреть на результаты обучения новобранцев. Он также был одним из инструкторов Юлиана по стрельбе и рукопашному бою.

Фредерика кивнула, и Шёнкопф с довольным лицом хлопнул в ладоши.

— Мальчишка полон сюрпризов. Даже я не смог проявить себя так в своём первом бою. Даже страшно становится, кем он может стать в будущем…

— О чём вы говорите? — спросил Ян. — Всё, что он сделал, это использовал весь запас удачи на ближайшие лет сто. Если в итоге он станет слишком несерьёзно относиться к битвам, ни к чему хорошему это не приведёт. Настоящее испытание начинается сейчас.

Ян собирался сказать это тоном строгого учителя, но, увидев лица Фредерики и Шёнкопфа, понял, что не смог добиться в этом успеха. Они как бы говорили: «Не нужно стараться так сильно».

Вот так завершилась первая битва Юлиана Минца. Он смог остаться в живых.

Глава 2. Мобильная крепость

I

Хотя битва, вспыхнувшая в Изерлонском коридоре в январе 798-го года КЭ (489-го года по Имперскому календарю), была довольно крупной, по своей сути она всё же оставалась не более чем пограничной стычкой.

Адмирал Ян Вэнли, командующий крепостью Изерлон и человек, ответственный за действия войск Союза, вскоре вернулся в крепость, не собираясь обострять конфликт.

Со стороны же Империи за этот район космоса отвечал Карл Густав Кемпфф. Хотя он принёс извинения как за сам инцидент, так и за то, что его подчинённым не удалось уничтожить врага, главнокомандующий всеми вооружёнными силами Империи, гросс-адмирал Лоэнграмм, лишь отмахнулся от этого, сказав: «Нельзя ожидать, что в сотне битв будет одержано сто побед. Вам нет нужды извиняться за каждую неудачу».

Конечно, если бы речь шла о крупном сражении, от которого зависела бы судьба государства, всё было бы иначе. Кроме того, в данный момент у Райнхарда были другие дела. Всё своё время и энергию он вынужден был посвятить другим своим обязанностям в качестве премьер-министра Империи, улучшая внутреннюю обстановку в государстве и накапливая силы. Возможности разбираться с небольшим локальным столкновением, не имевшим особого политического или стратегического значения, у него не было.

Райнхарду исполнилось двадцать два года, и к его природной красоте добавились достоинство правителя и лёгкий оттенок меланхолии на лице, окончательно сделав его похожим на некоего полубога. Солдаты относились к нему с благоговейным страхом, как к объекту религиозной веры. Одной из причин этого был его образ жизни.

После того, как уехала его сестра Аннерозе, Райнхард оставил их поместье в Шварцене и перебрался в один из офицерских домов. И этот дом, хоть и был рассчитан на высокопоставленного офицера, для фактического правителя нескольких тысяч звёздных систем, населённых более чем двадцатью пятью миллиардами жителей, был очень скромным. В нём были кабинет, спальня, гостиная, ванная комната, столовая и кухня, а также отдельная комната для личного слуги — и это всё, если не считать домика охраны в одном из углов сада.

— Это слишком уж непрезентабельное жилище для премьер-министра Империи. Я не предлагаю ничего экстравагантного, но вам не кажется, что стоит выбрать нечто более подходящее вашему статусу? — подобные предложения нередко раздавались в окружении Райнхарда, но лёгкая равнодушная улыбка была единственным ответом, который он когда-либо на них давал.

Непритязательность в том, что касалось материальных благ, была одной из общих черт Райнхарда и Яна Вэнли. Райнхард жаждал славы и власти, но эти вещи не имели для него осязаемой формы. Хотя власть, конечно, сопровождалась исполнением любых материальных желаний. Если бы он только захотел, Райнхард мог бы жить в мраморном дворце, населённом послушными любому капризу красавицами, и купаться в золоте и драгоценностях, но это сделало бы его неприглядной карикатурой на Рудольфа Великого. Рудольф был человеком с непреодолимым стремлением продемонстрировать свою огромную власть в виде материальных богатств. Помимо роскошного дворца Нойе Сан-Суси, вершины его великолепия, он владел множеством охотничьих угодий и усадеб, бесценных картин и скульптур, шикарными яхтами для путешествий по Империи, сокровищницами, полными драгоценных металлов и камней, личными телохранителями и художниками-портретистами, оркестром, винодельнями, а также бесчисленными слугами и фрейлинами… Рудольф присваивал себе всё самое лучшее. Прочие аристократы толпились вокруг него, удерживая на лицах восхищённое выражение, какими бы безделушками он их ни одаривал. В каком-то смысле они хорошо знали своё место, живя в подчинении гиганта — первого, кому удалось стать правителем всего человечества — на положении всё же скорее рабов, а не скота. Хотя единственной причиной, по которой они не виляли хвостами перед Рудольфом, заключалась в отсутствии хвостов. Время от времени Рудольф отдавал прекрасных женщин из своего гарема кому-нибудь из придворных. Так как эти женщины обычно обладали титулами, поместьями драгоценностями и прочим, то придворные с радостью принимали их и хвастались перед прочими аристократами благосклонностью Его Императорского Величества.

Райнхард же в настоящее время полностью оторвался от подобной духовной гнили. Не было в мире человека, который бы видел Райнхарда иначе как предприимчивого государственного деятеля с творческим подходом, как бы сильно он лично ни презирал его.

— Если две вещи, необходимые для того, что граждане доверяли системе: справедливые суды и равноправное налогообложение. Только эти две.

Этими словами Райнхард продемонстрировал, что помимо полководческого дара у него есть и дар к управлению страной. Пусть даже это возникло из того же колодца личных амбиций, он, тем не менее, делал именно то, чего жаждало большинство.

Пока Райнхард продвигал налоговые реформы и работал над созданием справедливых гражданского и уголовного кодексов, он бесплатно предоставил фермерам огромные поместья, принадлежавшие старой аристократии, и освободил крепостных. Особняки многих дворян, погибших после присоединения к лагерю герцога Брауншвейга, также были отданы жителям, прекратившись в больницы и объекты социального обеспечения. Аристократы держали под замком имеющиеся у них картины, скульптуры, изделия из фарфора и другие произведения искусства, но теперь всё это было присвоено государством и отдано в общественные музеи.

«…Прекрасные сады растоптаны ногами низкородных мерзавцев, дорогие ковры покрыла грязь с их грязных ботинок, а на кроватях с балдахинами, где прежде разрешено было спать лишь благородным, теперь марают слюни их гадких детишек. Некогда великое государство пало в руки полузверей, неспособных постичь ни красоты, ни благородства. Ах, как бы мне хотелось, чтобы это позорное и жалкое зрелище оказалось лишь бредовым кошмаром…» — с гневом и ненавистью, капающими с кончика пера, написал в своём дневнике один из аристократов, лишённый состояния и привилегий. Дворяне отказывались признать тот факт, что изобильный образ жизни, который они с удовольствием вели, был обусловлен несправедливостью социальной системы, поддерживаемой трудом и жертвами «низкородных мерзавцев». Точно так же им и в голову не приходило, что именно их неспособность задуматься над реформированием этой системы привела к потере опоры под их ногами, а затем и падению.

Пока его врагами были лишь такие желающие вернуть былую славу, Райнхарду нечего было опасаться. Самое большее, что они могли сделать — это совершать террористические атаки, которые найдут поддержку разве что у проаристократически настроенных экстремистов, но никогда не привлекут на их сторону обычных людей.

В данный момент народ был на стороне Райнхарда, а на бывших аристократов люди смотрели глазами, горящими ненавистью и жаждой мести. Прежние правители оказались заперты в невидимой клетке.

Беспощадные реформы Райнхарда распространялись не только на финансовую и правовую, но и на административную систему. Министерство внутренних дел, бюро поддержания общественного порядка — эти печально знаменитые палачи имперской полиции, которые столь долго наводили на людей страх и подавляли независимую мысль, были распущены спустя пятьсот лет своего существования. Начальник Бюро Гейдрих Ланг был помещён Оберштайном под круглосуточное наблюдение, а все политические и инакомыслящие заключённые, помимо террористов и радикальных сторонников республиканского правительства, были отпущены. Ряду газет и журналов, чьи публикации оказались при прошлом правительстве под запретом, было также разрешено возобновить печать.

Особые финансовые учреждения, доступные прежде лишь дворянам, были упразднены, а вместо них появились Фермерские Банки, предоставлявшие под низкий процент кредиты для освобождённых крестьян.

«Райнхард Освободитель!», «Райнхард Реформатор!» — хвалебные крики граждан становились всё громче.

— Герцог Лоэнграмм не просто талантливый полководец. Он действительно знает, как угодить толпе, — прошептал Карл Брэке, глава фракции Цивилизации и Просвещения, который помогал Райнхарду с его реформами, своему другу и соратнику Ойгену Рихтеру.

— Это правда. Он преуспел в том, чтобы добиться благосклонности народа. Однако прежний аристократический режим не делал и этого. Они лишь выжимали из людей всё, что те имели. По сравнению с этим нынешнее положение, несомненно, является прогрессом и улучшением.

— И всё же, — произнёс Брэке. — Можно ли и в самом деле назвать это прогрессом, если в результате власть так и не окажется в руках народа?

— Прогресс есть прогресс, — ответил Рихтер, с некоторым раздражением, направленным на догматизм Брэке. — Даже если за этим стоит авторитарный правитель, когда народ получит большие права, ему будет непросто взять и отобрать их назад. Поэтому в данный момент лучшим вариантом для нас является поддержка герцога Лоэнграмма и продвижение этих реформ. Разве вы с этим не согласны?

Брэке кивнул, но в его глазах не было ни удовлетворения, ни согласия…

II

Генерал-полковник технической службы Антон Хилмер фон Шафт, инспектор Научно-технического отдела, был пятидесятилетним мужчиной, имеющим докторские степени по инженерному делу и философии. Линия его волос отступила к затылку, но тёмно-рыжие брови и бакенбарды были широкими и мохнатыми. В сочетании с красным носом и пухлым телосложением это создавало о нём ошибочное впечатление, как о владельце пивной.

Однако столь острый взгляд хозяину пивной принадлежать не мог. Помимо его инженерских навыков, ходили слухи, что этот генерал добился своего положения не только благодаря своему таланту, но и за счёт умения сваливать начальников, обходить коллег и придерживать подчинённых. Также говорили, что его амбиции простираются настолько далеко, что он хочет стать первым в истории Империи гросс-адмиралом, добившимся этой должности в качестве военного учёного, а не флотоводца или составителя планов боевых операций.

В тот день, когда Шафт пришёл в адмиралтейство Лоэнграмма, Райнхард как раз обедал, закончив утреннюю часть работы. Узнав имя посетителя, он нахмурился. Руководя всеми научными разработками в течение последних шести лет, Шафт сохранял своё положение, используя политические рычаги, мало чего добившись в работе с направленными зефир-частицами. Поэтому было вполне естественным, что Райнхард недолюбливал этого человека.

Уже неоднократно Райнхард прикидывал, как можно перекроить состав и систему Научно-технического отдела. Однако за шесть лет своего правления Шафт избавился ото всех, кто мог бы составить ему конкуренцию, а на ключевые должности назначил своих людей. Разумеется, Райнхард всё равно мог снять Шафта с должности и реорганизовать его фракцию, но это, безусловно, привело бы к многочисленным сбоям в работе отдела. Кроме того, немаловажен был ещё и тот факт, что Шафт давно демонстрировал готовность сотрудничать и с Райнхардом, а не только с аристократами.

Короче говоря, Райнхард хотел убрать Шафта, но до сих пор не нашёл для этого достаточной причины. Он приказал своим людям потихоньку искать замену, а сам выжидал, пока Шафт не совершит какой-нибудь ошибки или не смешает работу и личные дела. Однако это был всего-навсего один человек, и в напряжённом графике молодого правителя не было на него времени. Империя отчаянно нуждалась в созидательной стороне гения Райнхарда.

Вот и в тот день послеобеденное время Райнхарда было занято встречами с различными высокопоставленными местными чиновниками, целью которых было разобраться с рядом сложных вопросов, касающихся прав собственности на земли, принадлежавшие прежде аристократам, правил налогообложения на планетарном уровне, полномочий судебных органов полиции, а также реорганизации центральных правительственных учреждений. Поскольку это были вопросы, находящиеся в ведении премьер-министра Империи, то Райнхард должен был после обеда покинуть адмиралтейство и отправиться в резиденцию премьера. Хотя ему достаточно было просто сказать, и все эти высокопоставленные чиновники пришли бы к нему в адмиралтейство, но то ли упрямство, то ли требовательность к себе не давали молодому человеку делать себе поблажек в таких делах.

— Я приму его, но смогу уделить только пятнадцать минут.

Однако у Шафта было другое мнение на этот счёт. Надеясь увлечь молодого гросс-адмирала, он пустился в длинный, страстный монолог, нарушивший расписание Райнхарда и заставивший чиновников ждать его рядом с кабинетом премьер-министра.

— …Итак. Иными словами, — дослушав, уточнил Райнхард, — вы хотите сказать, что наша военная промышленность может сконструировать и построить крепость, которая сможет служить оплотом для наших войск прямо напротив Изерлона?

— Именно так, ваше превосходительство, — с серьёзным видом кивнул инспектор Научно-технического отдела. Он явно ожидал похвалы, но тем, что он увидел на красивом лице молодого правителя, были отвращение и разочарование.

Райнхарду хотелось сказать, что даже пятнадцати минут, уделённых этому человеку, было бы слишком много, но сказал он другое:

— Сам план имеет смысл. Вот только для его исполнения необходимо выполнить одно условие.

— Какое же?

— Военные Союза должны сидеть сложа руки и молча смотреть, как мы строим крепость у них под носом.

Генерал промолчал. Казалось, он не знал, что ответить.

— Нет, я не хочу сказать, что идея непривлекательна, — добавил Райнхард. — Я лишь говорю, что её трудно назвать реалистичной. Как насчёт того, чтобы вернуться к этому предложению позже, когда вы придумаете, как его исправить?

И Райнхард начал вставать, давая понять, что аудиенция окончена. Если ему придётся ещё хоть минуту общаться с этим надменным и неприятным человеком, то стресс может заставить его сказать то, чего не следует.

— Прошу вас, всего один момент, — остановил его Шафт. — В выполнении этого условия нет необходимости. Почему, спросите вы? Потому что моя идея… — на этом месте он театрально поднял голос. — …заключается в том, чтобы привести в Изерлонский коридор уже готовую крепость.

Райнхард повернулся и прямо посмотрел в лицо Шафта. На лице, которое пронзил его взгляд, была написана непоколебимая уверенность в своих словах. В льдисто-голубых глазах Райнхарда появился огонёк интереса, и он снова опустился в кресло.

— Могу я услышать подробности?

Победное выражение сверкнуло во взгляде инспектора Научно-технического отдела и добавило румянца на его щёки. Хоть Райнхарду и неприятен был этот вид, но всё же его интерес пересилил раздражение.

III

Никто и никогда не описывал адмирала Карла Густава Кемпффа как человека, обладающего завистливым и ревнивым характером, и не было предпосылок к тому, чтобы это изменилось. Он был справедлив и отличался широкими взглядами, а также считался выдающимся командиром, как в плане тактики, так и в личном мужестве.

Тем не менее, у Кемпффа была своя гордость, и он знал, что такое дух соперничества. В прошлогодней Липпштадтской войне Миттермайер и Ройенталь добились выдающихся боевых достижений, за что были произведены в адмиралы флота, в то время как сам Кемпфф так и остался просто адмиралом. Хоть он и не считал такое решение несправедливым, но всё же сожалел об упущенной возможности. В конце концов, ему исполнилось уже тридцать шесть лет, и он был старше, чем они.

Затем, в самом начале нового года, один из флотов, находящихся под его командованием, оказался втянут в тяжёлый бой во время пограничной стычки в Изерлонском коридоре. Гордость адмирала была задета этим инцидентом, и Кемпфф стал искать шанс восстановить свою честь — иными словами, ещё одну битву. Но и просто так ввязаться в бой он тоже не мог, поэтому вынужден был проводить день за днём, выполняя обязанности по патрулированию границы и обучению солдат.

Этим он и занимался, когда получил от Райнхарда сообщение с приказом возвращаться на столичную планету и прибыть в адмиралтейство Лоэнграмма.

Кемпфф, прибыв в адмиралтейство вместе со своим адъютантом, лейтенантом Любичем, был встречен там лейтенантом Рюке. Этот молодой двадцатидвухлетний офицер какое-то время служил под началом Кемпффа, но в прошлом году был переведён в адмиралтейство. Он провёл Кемпффа в кабинет Райнхарда, где адмирал застал юного имперского главнокомандующего за разговором с генерал-полковником технической службы Шафтом.

— Вы рано, Кемпфф, — произнёс Райнхард, поприветствовав Кепмфа. — Оберштайна и Мюллера ещё нет. Впрочем, они скоро к нам присоединятся, а пока присаживайтесь.

Сделав, как было сказано, Кемпфф не смог сдержать удивления. Он прекрасно знал об отвращении, испытываемом Райнхардом к генералу технической службы, известному снобу.

Наконец прибыл адмирал флота Оберштайн, а вслед за ним и адмирал Нейхардт Мюллер.

В присутствии на важном совещании Оберштайна, занимающего сразу два высоких поста в командовании имперской армии, не было ничего необычного. Он представлял штаб и тыловые службы. А вот из боевых командиров на совещаниях чаще присутствовали Ройенталь или Миттермайер, однако ни одного из них в тот день в кабинете не было. Даже среди адмиралов, равных по чину, Мюллер считался ниже в иерархии, чем Кемпфф или Биттенфельд, и моложе их. Его военные успехи и способность к выполнению поставленных задач позволили ему стать адмиралом в таком молодом возрасте, но он ещё не заработал столь непоколебимой репутации, как у его коллег.

— Ну что ж, похоже, все в сборе, — сказал Райнхард. — Пусть генерал-полковник Шафт объяснит своё предложение.

После слов Райнхарда Шафт поднялся на ноги. Его вид напомнил Кемпффу бойцового петуха. Похоже, этот человек был из тех, в кого пришедшая в голову мысль вселяет самоуверенность.

По сигналу Шафта посреди комнаты развернулось трёхмерное изображение. Это была блестящая серебристая сфера, на первый взгляд не имеющая ярких отличительных черт. Однако никто во флоте Империи или Союза ни с чем не спутал бы её вид.

— Адмирал Кемпфф, не могли бы вы рассказать нам, что это? — произнёс Шафт тоном скорее учителя, чем солдата. Возможно, в том, что он выбрал именно такую манеру, сыграло роль и то, что он был на двадцать лет старше Кемпффа.

— Это крепость Изерлон, — вежливо ответил Кемпфф. Присутствие Райнхарда заставило его сдержать более резкую отповедь. Мюллер тоже вёл себя несколько более формально, чем было необходимо.

Шафт кивнул и выпятил грудь.

— Наша родина, Галактическая Империя, является единственным правящим органом человечества, но подлые мятежники отказываются признать это и вот уже полтора столетия сеют разрушения и кровопролитие на просторах Галактики! Они смеют называть себя «Союзом Свободных Планет», хотя на самом деле являются не более чем потомками кучки экстремистов, когда-то отказавшихся от звания граждан Империи! И продолжают разыгрывать этот фарс, сопротивляясь тому, масштаб чего не в состоянии представить…

«Да что этот тщеславный хам хочет нам рассказать? — подумал Кемпфф. — Говорит в подобной манере при гросс-адмирале Лоэнграмме и не боится, что его прервут». Хотя выражения лиц и мысли были разными, никого из четверых присутствующих ничуть не впечатляла эта банальная речь.

— …Ради мира во Вселенной и объединения человеческой расы, мы должны уничтожить этих повстанцев. Для этой цели недостаточно лишь отражать их атаки. Мы должны напасть сами, захватывая вражескую территорию. Но эта территория очень далеко, так что линии коммуникаций и снабжения получатся сильно растянутыми. Кроме того, есть лишь один путь, связывающий нас с этими территориями, так называемый Изерлонский коридор. Из-за этого защищающаяся сторона получает преимущество, так как может сосредоточить силы. А нападающие, наоборот, крайне стеснены в плане возможных тактик, — Шафт перевёл дух и продолжил вещать: — Имперские вооружённые силы когда-то могли проникать вглубь территории противника благодаря тому, что мы владели крепостью Изерлон, служащей в качестве плацдарма, а также станции снабжения. Однако теперь Изерлон находится в руках врага, и потому имперский флот не может преодолеть коридор. Флот же Союза в данный момент ещё не восстановился после разгрома при Амритсаре и прошлогоднего внутреннего конфликта. Поэтому, если бы нам удалось отвоевать Изерлон, то мы могли бы одним махом захватить всю территорию Союза. Более того, Ян Вэнли, самый блестящий адмирал в вооружённых силах Союза, сейчас находится на Изерлоне, так что, если он погибнет или попадёт в плен при захвате крепости, Союзу будет нанесён смертельный удар и в плане командного состава.

— Однако, с технической точки зрения Изерлон неприступен, — продолжал Шафт. — Это искусственная сфера диаметром шестьдесят километров, покрытая четырьмя повторяющимися слоями сверхтвёрдой стали, кристаллических волокон и суперкерамики, причём каждый из слоёв имеет зеркальное противолучевое покрытие. Нам не удастся и поцарапать его, даже пушками огромных линкоров. И это не просто теория, тот факт, что войска Союза так и не смогли захватить Изерлон, нападая снаружи, подтверждает её… Но если боевой флот не в состоянии захватить эту крепость, то что же нам делать? Единственный способ одолеть Изерлон — это выставить против него нечто, что может соперничать с ним в броне и огневой мощи. Иными словами, атаковать крепость с помощью другой крепости. Передвинуть крепость, способную справиться с Изерлоном, в точку прямо напротив него, и атаковать оттуда.

На этом месте генерал-инспектор Научно-технического отдела остановился и оглядел четвёрку сидящих перед ним. Райнхард, уже знавший, что он хочет сказать, не выглядел удивлённым. Что касается Оберштайна, то даже если внутри он и был удивлён, это никак не отразилось на его лице или движениях. А вот об оставшихся двоих этого нельзя было сказать. Кемпфф тяжело дышал, постукивая своими могучими пальцами по подлокотникам кресла, а Мюллер качал головой, что-то бормоча себе под нос.

Шафт заговорил снова:

— Если вы хотите найти крепость в Империи, которая способна выстоять против Изерлона, то обратите внимание на крепость Гайесбург, которая в прошлогодней гражданской войне использовалась конфедерацией аристократов в качестве оплота, а сейчас остаётся неиспользуемой. Отремонтировать её, прикрепить подпространственные и обычные навигационные двигатели, переместить на десять тысяч световых лет — можно будет устроить поединок крепостей между нею и Изерлоном. Мощность существующих подпространственных двигателей недостаточна, чтобы заставить двигаться гигантскую крепость, но это лишь означает, что нам нужно использовать сразу дюжину, установив их кольцом и запустив одновременно. Это вполне осуществимо с нынешним уровнем технологий, ну а всё остальное будет зависеть от умений командующего.

Чуть не лопающийся от самодовольства Шафт сел, а вместо него поднялся Райнхард.

— Именно поэтому я вызвал вас сюда, — под взглядом его ярких льдисто-голубых глаз оба адмирала выпрямились в своих креслах. — Я назначаю Кемпффа командующим операцией, а Мюллера — его заместителем. Следуйте предложенному инспектором по науке и технологиям плану и захватите Изерлон.

Назначение адмирала Карла Густава Кемпффа командующим и Нейхардта Мюллера заместителем в этой новой операции вызвало несколько волн в имперской армии. Всё же естественно было предположить, что столь масштабной и значимой операцией назначат командовать одного из адмиралов флота, Ройенталя или Миттермайера.

Конечно, ни один из адмиралов флота не делал никаких публичных заявлений по этому поводу, но, общаясь наедине, они не могли сдержать разочарования.

— Наверняка, — говорил Миттермайер, — это решение принято не без участия Оберштайна, «его превосходительства начальника генштаба».

Такое предположение было вызвано предрассудками, а не размышлениями, но оно оказалось недалеко от истины. Когда Райнхард спросил у Оберштайна совета насчёт того, кому можно поручить командование операцией, тот не стал отвечать сразу, а спросил мнения капитана Фернера, ставшего одним из его помощников.

— Если адмиралы Ройенталь и Миттермайер добьются успеха, — ответил Фернер, — то единственным оставшимся званием, в которое можно произвести их в качестве награды, останется звание гросс-адмирала., что сделает их равными по званию с герцогом Лоэнграммом. А это будет нехорошо в плане сохранения порядка и иерархии. С другой стороны, если выбрать кого-то из адмиралов, то их, в случае успеха, можно будет произвести в адмиралы флота, что, помимо прочего, не позволит Ройенталю и Миттермайеру слишком отдалиться от остальных. И даже в случае неудачи поражение не будет столь тяжёлым, так как вы не использовали главных козырей.

Это мнение совпадало и с мыслями самого Оберштайна. Чтобы поддерживать порядок в иерархии и поднять авторитет находящегося на вершине, следовало избегать появления номера два. Именно это волновало Оберштайна, пока был жив Зигфрид Кирхайс. Рыжеволосому адмиралу были оказаны всяческие почести после того, как он погиб, защищая Райнхарда. С тем, чтобы предоставлять чрезмерные почести мёртвым, не было проблем, но с живыми ситуация совсем иная. Теперь, когда Кирхайса не стало, не было смысла позволять Миттермайеру или Ройенталю занять освободившееся место. Было жизненно важно создать не номера два, а множество третьих, чтобы расширить мощь и функциональность организации и усилить тем самым диктатуру Лоэнграмма.

В таком случае, если бы Оберштайн никогда не стал пытаться занять место номера два лично, то смог бы избежать критики и обвинений в оппортунизме. Но даже Миттермайер, презиравший Оберштайна, признавал тот факт, что этот человек не жаждет личного продвижения. Он хотел чего-то другого.

— Тогда пусть будет Кемпфф, — сказал Райнхард, выслушав совет Оберштайна выбрать одного из адмиралов. — Он стремится смыть позор предыдущего поражения. Давайте дадим ему шанс.

На роль же заместителя Райнхарду был нужен кто-то, кому не обидно было бы находиться в подчинении у Кемпффа, так что он выбрал Мюллера, который был моложе и менее опытен.

Примерно в это время где-то внутри психики Райнхарда появилась завеса между ним и той бешеной страстью, что привела его к нынешнему положению, и он развил точку зрения, с которой мог холодно и отдалённо рассматривать всё, включая и самого себя. Он не знал, называть это холодной страстью или сухой пустотой. Он чувствовал себя так, словно его ноги, созданные для того, чтобы возносить в небеса, внезапно лишились всех сил.

Он знал причину этого, просто не мог посмотреть ей в лицо. Райнхард продолжал говорить себе, что он сильный человек, не нуждающийся в помощи или понимании других. Раньше он не заставлял себя думать так. Ему достаточно было обернуться, и там, на расстоянии полутора шагов, всегда был Зигфрид Кирхайс. И всё становилось легко и понятно. Вот и всё! Мечта стоила чего-то, потому что было, с кем её разделить. И теперь ему приходилось заново осмыслить своё честолюбие: прежде оно было на двоих, а не только его.

Всё будет принадлежать ему. Даже потеряв свою тень, даже если одно из крыльев отрублено, всё равно его клыки дотянутся до цели. Если Райнхард фон Лоэнграмм когда-нибудь лишится своих клыков, то и тот факт, что он родился в этом мире, потеряет всякий смысл. И сейчас ему нужно заточить их, даже если в итоге им придётся сломаться.

IV

После гибели в прошлом году Зигфрида Кирхайса, этого оплота беспрецедентной верности, проницательности и умений, Вольфганг Миттермайер и Оскар фон Ройенталь стали рассматриваться как два столпа среди адмиралов Райнхарда.

Оба они были известны, как виртуозные тактики, не испытывающие недостатка в доблести и умелом планировании. Если того требовали обстоятельства, они могли совершить лобовой прорыв или медленную экспансию, начать тотальную атаку или занять защитную позицию вокруг базы в соответствии с высочайшими стандартами стратегического искусства. Смертоносная быстрота действий Миттермайера и хладнокровное упорство Ройенталя демонстрировали их высочайшую квалификацию как в защите, так и в нападении. Когда нужно было точно прочитать ситуацию, сохранить спокойствие посреди кризиса, гибко адаптироваться к изменившимся обстоятельствам или приготовиться к неизвестности, трудно было определить, кто из них лучше.

Адмирал флота Вольфганг Миттермайер, тридцати лет, с непослушными волосами медового цвета и светло-серыми глазами. Несмотря на невысокий рост, он обладал телосложением гимнаста и двигался плавно и быстро.

Адмирал флота Оскар фон Ройенталь, высокий человек тридцати одного года, с тёмно-каштановыми, почти чёрными волосами и аристократической красотой, однако самой запоминающейся его чертой были гетерохромные глаза — правый чёрный, а левый голубой.

В плане репутации и достижений они были равны, но никогда и не соперничали между собой. Более того, многие достижения они делили между собой, действуя совместно на поле битвы. За пределами поля боя они тоже проводили много времени вместе, являясь лучшими друзьями, хотя стороннему наблюдателю могло показаться странным, как они могут поддерживать такие отношения несмотря на равные звания и в корне различающиеся характеры.

Миттермайер был родом из простой семьи, средней по социальному положению и уровню жизни. Его отец был ландшафтным дизайнером и долгое время вёл бизнес с клиентурой из аристократов и богатых простолюдинов.

«В таком иерархически-организованном обществе, как наше, — учил он юного сына, — лучший путь для простого человека — это получить достойную профессию».

Он, несомненно, надеялся, что его сын станет техником или специалистом и проведёт жизнь, свободную от бурных взлётов и падений. И сын действительно вырос специалистом, достигнув уровня, на котором можно было называться мастером. Вот только полем его деятельности стало не садоводство или ручное производство, а жестокое дело, называемое войной.

В шестнадцать лет Миттермайер поступил в Имперскую Военную академию. Там же, только на курс старше, учился и Оскар фон Ройенталь, но шансов повстречаться там им не выпало. Хотя старшекурсники проводили немало времени с новичками, оказывая разного рода давление и мешая учёбе, но Ройенталя такие развлечения не интересовали.

Летом второго года учёбы Миттермайер вернулся домой после долгого времени жизни в общежитии и узнал, что его семья увеличилась ещё на одного человека. Девочка, находящаяся в дальнем родстве с его матерью, потеряла на войне отца и теперь жила с ними.

Этой девочке, Евангелине, недавно исполнилось двенадцать. У неё были светлые волосы, фиолетовые глаза и розовые щёчки. Хоть её и нельзя было назвать писаной красавицей, но она всегда улыбалась, выполняя мелкую работу по дому. Где бы она ни пробегала, она оставляла за собой чувство лёгкости и радости, словно ласочка, пролетевшая в чистом весеннем небе.

«Michél, Michél, Michél. Stehe auf — es ist heller lichter Tag».

Песенка, которую она часто напевала, звучала в ушах Миттермайера: «Мишель, Мишель, проснись — погода ясная и солнечная».

— Такая весёлая и искренняя девочка, правда, Вольф?

Курсант Академии ответил матери коротко и поверхностно, как будто его на самом деле не заинтересовал новый член семьи. Однако с того момента он начал куда чаще наведываться домой, когда выпадала возможность, так что его родители могли видеть насквозь всё, что творилось у него в сердце.

Наконец Миттермайер закончил Академию и стал мичманом. Родители и Евангелина проводили его на поле боя. Как солдат, этот подвижный и мужественный молодой человек явно нашёл своё призвание. Очень быстро ему удалось зарекомендовать себя с лучшей стороны и подняться в иерархии. Но, хотя он был решителен и быстр во всех других вопросах, он мучился в течение семи лет, прежде чем предложить руку и сердце девушке с фиолетовыми глазами.

В тот день Миттермайер, находившийся в увольнении, с раннего утра отправился в город. Он смотрел по сторонам и бегал по улицам среди удивлённо глядящих ему вслед пешеходов, пока не нашёл то, что ему нужно. А затем, впервые в жизни, толкнул дверь и вошёл в цветочный магазин.

Увидев молодого человека в военной форме, входящего в магазин, хозяйка на мгновение испугалась, что с ней случится сердечный приступ. Солдат с раскрасневшимся от бега лицом, с отчаянным видом вломившийся внутрь, вряд ли может считаться добрым предзнаменованием.

— Цветы! Мне нужны цветы! Неважно, какие… хотя нет, не так. Мне нужны очень, очень красивые цветы, которые сделают девушку счастливой!

Поняв, что он пришёл не с инспекцией или какими-нибудь требованиями, хозяйка магазина порекомендовала жёлтые розы. Митермайер скупил половину жёлтых роз, имевшихся в магазине, попросил оформить из них букет, а затем направился в кондитерскую, где купил конфеты и ромовый торт Франкфурт-на-Корона. Проходя мимо ювелирного, он задумался о покупке кольца, но вскоре отказался от этой идеи, решив не забегать вперёд. Хотя главной причиной было всё же то, что у него уже просто не оставалось на это денег, а покупать абы что он не хотел.

С букетом цветов и коробкой с тортом Миттермайер приехал в дом своих родителей. Евангелина находилась в саду, подравнивая газон. Подняв глаза и увидев стоящего перед ней молодого офицера с официальным выражением лица, она удивлённо встала на ноги.

— В-вольф?

— Ева, прими это, пожалуйста, — напряжение, которое он испытывал во время сражений, было пустяком по сравнению с этим моментом.

— Это мне?.. Большое спасибо!

Для Миттермайера блеск её улыбки был почти ослепляющим.

— Евангелина…

— Да, Вольф?

Миттермайер заранее придумал множество красивых фраз для ухаживаний, но под взглядом фиолетовых глаз девушки все его шедевры красноречия затерялись где-то в сотнях световых лет, а единственным, о чём он мог думать, было то, какой же он болван.

Отец Миттермайера цокнул языком, наблюдая издали за этой сценой.

— Да что ж ты делаешь?! — крикнул он. — Возьми себя в руки, бездельник!

Он никогда не видел сына в бою, поэтому был бесконечно разочарован его нерешительностью после семи лет, понадобившихся, чтобы признаться в чувствах. Пока он смотрел на садовые ножницы в своей руке, Миттермайер, бурно жестикулируя, пытался объясниться с девушкой беспомощными, бессвязными фразами, а она слушала, опустив глаза и не шевелясь. Затем, внезапно, сын ландшафтного дизайнера обнял девушку, притянул её к себе и, призвав всю свою храбрость, неуклюже поцеловал.

— Вот так-то лучше, — удовлетворённо пробормотал его отец.

В тот день молодой офицер понял, что в мире есть нечто более важное для него, чем он сам. Более того, это есть прямо у него в руках.

Свадебная церемония прошла скромно. Вольфгангу Миттермайеру было двадцать четыре, Евангелине — девятнадцать. С тех пор прошло шесть лет. У них всё ещё не было детей, но это не омрачало их счастья.

В отличие от погибшего Зигфрида Кирхайса, Оскар фон Ройенталь никогда не возводил ни одной женщины в ранг идола в храме своего сердца. И, в отличие от своего друга Вольфганга Миттермайера, он никогда не строил романтических отношений ни с одной прекрасной юной девушкой.

Ройенталь привлекал внимание женщин с самого детства. Было что-то такое в его благородных чертах и гетерохромных глазах — чёрном, как глубокий колодец и голубом, как блеск клинка — что создавало почти мистическое впечатление, заставляющее вздыхать как молодых девушек, так и дам средних лет.

В последние годы этот молодой человек стал известен как великий адмирал Галактической Империи, сочетающий в себе мудрость и мужество. Но даже прежде, чем его стали бояться как солдата за его безжалостность по отношению к врагам, он был известен среди знакомых своей холодностью по отношению к женщинам. Они влюблялись в него, а он, добившись желаемого, отбрасывал их.

За несколько лет, минувших после окончания Имперской Военной академии, они с Вольфгангом Миттермайером успели познакомиться и вместе пройти через множество сражений. Несмотря на разность происхождении и характере, они стали очень близки. В эти же годы Миттермайер женился на Евангелине и начал счастливую семейную жизнь, в то время как Ройенталь оставался холостяком, продолжая вести вольный образ жизни, который со стороны казался неразборчивостью в связях и распутством.

— Не стоит относиться к ним столь бессердечно, — не раз говорил ему Миттермайер, не в силах молча смотреть на это. На это Ройенталь неизменно кивал головой, но не делал ничего, чтобы воплотить совет друга в жизнь или изменить своё поведение. В конце концов Миттермайер понял, что это результат какого-то фундаментального искажения в личности Ройенталя, и перестал поднимать этот вопрос.

В 484-м году по Имперскому календарю они оба участвовали в боях на планете Капче-Ланка. В ужасной обстановке лютого холода, высокой гравитации и переменчивой атмосферы, разразилась жестокая наземная битва, в которой Ройенталь и Миттермайер, оба бывшие ещё лишь капитанами 3-го ранга, вели тяжёлый бой среди хаоса и путаницы, где не всегда можно было понять даже то, где находится линия фронта. Они стреляли из своих лучевых винтовок до тех пор, пока энергетические капсулы не опустели, а затем схватили ружья как дубины, в рукопашном бою вбивали в землю солдат Союза. Затем ледяной воздух рассекли удары топоров, и фонтаны быстро остывающей крови расцветили этот бесцветный мир.

— Эй, ты там жив ещё? — спросил Миттермайер.

— Да, вроде бы, — ответил Ройенталь. — Скольких ты завалил?

— Без понятия. А что насчёт тебя?

— Тоже не знаю. До десяти я ещё считал, но потом…

Окружённые врагами, потерявшие топоры, с окровавленными винтовками, погнутыми столь сильно, что их уже невозможно было использовать как дубины, двое мужчин готовились принять смерть. Они сражались так мужественно, так яростно и нанесли врагу такие потери, что на милосердие рассчитывать не приходилось, даже если они попробуют сдаться. Миттермайер беззвучно попрощался с женой.

Однако именно в этот момент рядом с рёвом возник имперский истребитель, запустивший ракету прямо в центр приближающихся солдат Союза. Грязь и лёд взлетели высоко в воздух, заслоняя и без того слабый свет. Радар вышел из строя, окружение в одном месте было прорвано и Миттермайеру с Ройенталем удалось воспользоваться неразберихой и сбежать.

В ту ночь в баре местной базы они поднимали тосты за своё чудесное спасение. Ароматный душ смыл кровь с их тел, но только алкоголь мог смыть кровь из их умов. И они пили, забыв об умеренности, пока, наконец, Ройенталь не выпрямился на своём стуле, глядя на друга. Что-то большее, чем простое опьянение, светилось в его разноцветных глазах.

— Ладно, Миттермайер, послушай-ка меня… Ты женат, но женщины… Женщины — это существа, которые рождены, чтобы предавать мужчин.

— Не стоит такого говорить, — не согласился с ним Миттермайер, представив себе лицо Евангелины.

Но его друг покачал головой:

— Нет, это правда. И моя мать тому отличный пример. Я расскажу тебе о ней… Мой отец был низкого происхождения, дворянин лишь по имени, но мать… она была из графского рода…

Отец Ройенталя закончил университет и стал чиновником в министерстве финансов, но очень рано его перспективы к росту в замкнутом и сословно-разделённом бюрократическом обществе наткнулись на стену. Однако он удачно вложился в платиновые и ниобиевые рудники, добившись успеха и сколотив состояние, став хоть и не безгранично богатым, но вполне достаточно для того, чтобы обеспечить семью на несколько поколений вперёд.

Он оставался холостым почти до сорока лет, когда смог приобрести недвижимость и облигации, полностью обеспечив себе жизнь. Только после этого он стал думать о том, чтобы создать семью. Он планировал найти себе жену из семьи средней знатности и среднего достатка, но партией, организованной для него знакомыми, оказалась Леонора, третья дочь графа Марбаха.

В Галактической Империи аристократические семьи поддерживались государством и в политическом, и в экономическом плане, однако это не могло уберечь все семьи от того, чтобы попасть в беду. Два поколения подряд главами рода фон Марбахов были распутники. Мало того, что они довели дела семьи до того, что им пришлось расстаться со всеми просторными поместьями и виллами, чтобы рассчитаться с долгами они вынуждены были продать даже полученные от Гольденбаумов облигации с высокими процентами.

Когда разумный и расчётливый отец Ройенталя увидел портрет Леоноры во всей её красоте, он потерял голову. Рассчитавшись с долгами Марбахов, он переехал в новый дом вместе с прекрасной молодой женой на двадцать лет моложе него.

Брак принёс горе и мужу, и жене, хотя единственной проблемой был разрыв в возрасте. Муж чувствовал себя неполноценным из-за своего возраста и низшего происхождения, пытаясь компенсировать это материальными благами. Скорее всего, это и было главной ошибкой, но жена его поощряла. Снова и снова она выпрашивала у мужа дорогие подарки, а получая их — тут же утрачивала интерес.

Как это иногда случалось с женщинами из замкнутого мира высшего общества, мать Ройенталя верила не в науку, а в гадание и предсказание судьбы. У неё были голубые глаза, и когда она родила ребёнка с гетерохромией от своего такого же голубоглазого мужа, то на ум ей пришла не генетика, а лицо её темноглазого любовника.

Полагая, что это божья кара, призванная уничтожить её, женщина пришла в ужас. Деньги мужа позволяли ей жить в роскоши и иметь любовников. Она была красива, но не обладала навыками, чтобы жить самостоятельно. Что случится, если её выбросят на улицу к тому молодому человеку, который сейчас живёт богато благодаря её тайной финансовой поддержке? Несомненно, в итоге она потеряет не только материальный достаток, но и любовника.

— …И вот так собственная мать едва не выколола мне правый глаз. Я был новорожденным, только-только открыл глаза, и мой отец ещё не видел меня, — на губах Ройенталя играла кривая улыбка, пока он рассказывал эту историю. Миттермайер молча глядел на своего друга.

Одна сцена постоянно вставала перед глазами Ройенталя:

Изящная молодая женщина сидит на постели. Её тонкие черты застыли, а в глазах пляшет огонь безумия, когда она нацеливает острие фруктового ножа в правый глаз новорожденного, которого она прижимает к груди. Дверь открывается, и появляется служанка, принесшая своей госпоже тёплое молоко. Она издаёт пронзительный крик. Чашка разбивается, молоко заливает ковёр. В комнату вбегают люди. Рука женщины выпускает нож и тот падает на пол. Секунду спустя воздух разрывает плач ребёнка…

Он не мог помнить эту сцену, но всё же она отпечаталась у него в глазах и в сердце. И этот образ, пустивший глубокие корни в его разум, послужил причиной, из-за которой возникло его недоверие ко всем женщинам.

Миттермайер впервые узнал, что лежит за случайными связями и развратом его друга. Не в силах найти правильных слов, он сделал большой глоток пива. Разрываемый на части сочувствие и симпатией к другу с одной стороны и желанием встать на защиту женщин (в первую очередь своей жены) с другой, он отвернулся. В такие моменты ум и образование никак не помогали понять, что же можно ответить. Жизнь Миттермайера была счастливой, и сейчас это заставляло его чувствовать себя ничтожным.

— Послушай, Ройенталь, это просто мои мысли, но…

Однако, повернувшись к другу, Миттермайер закрыл рот. Молодой офицер с разными глазами упал лицом на стойку, отдавшись наконец в сладкие объятия Гипноса.

На следующий день страдающая похмельем парочка отыскала друг друга в офицерской столовой. Миттермайер, которому всё ещё кусок в горло не лез, тыкал в картошку с беконом кончиком вилки, когда его друг угрюмо заговорил:

— Вчера я выпил лишнего. И наговорил того, что не должен был. Пожалуйста, забудь обо всём.

— О чём ты говоришь? — спросил Миттермайер. — Я сам выпил столько, что ничего не помню.

— Хмм… Вот как? Что ж, в таком случае, всё к лучшему.

В улыбке Ройенталя сквозила ирония. Направлена ли была эта кривая улыбка на неумелую ложь Миттермайера или на собственное пьяное признание, он и сам не мог бы сказать. Как бы то ни было, с того самого дня они никогда больше не поднимали этой темы.

Вот такие отношения были между ними.

V

Зигфрид Кирхайс долгое время служил главным помощником Райнхарда, и когда он ушёл, чтобы командовать собственным флотом, многие офицеры пробовали заполнить оставленное им место рядом с Райнхардом. Тем не менее, ни одному из них не удалось долго продержаться на этой должности. Никто во Вселенной не разделял чувств Райнхарда так, как его рыжеволосый друг. И более того, сами офицеры часто колебались. Им недоставало слаженности с Райнхардом, так что очень быстро их работа превращалась в простую передачу его односторонних приказов.

Ещё когда Кирхайс был жив, Райнхард, в поисках офицеров штаба, взял под своё покровительство Пауля фон Оберштайна. Теперь же он искал себе помощника, обладающего хотя бы десятитысячной долей таланта и преданности Кирхайса.

Но однажды к нему пришёл Артур фон Штрайт.

Штрайт прежде служил под началом герцога Брауншвейга, возглавлявшего конфедерацию аристократов, и предложил своему господину следующее: «Вместо того чтобы устраивать масштабную гражданскую войну, которая погрузит в хаос всю Империю, нам следует решить эту проблему, убив одного Райнхарда». Этим предложением он навлёк на себя гнев герцога и был изгнан. Когда впоследствии он попал в руки Райнхарда, молодому гросс-адмиралу понравилось уверенное поведение этого человека, и он отпустил его.

Райнхард вообще был очень чувствителен к красоте или уродству действий людей, и поэтому без колебаний хвалил таких, как Штрайт, даже если они были его врагами.

В сентябре предыдущего года, когда Райнхард потерял того, кто был ему ближе брата, шок и горе почти сломили его. Хотя, как ни странно, Райнхард не испытывал ненависти к Ансбаху, человеку, убившему Зигфрида Кирхайса. Его собственное чувство вины было слишком глубоким, и, кроме того, он нашёл красоту в действиях Ансбаха, отдавшего собственную жизнь в попытке отомстить за своего господина.

С другой стороны, к своему погибшему врагу, герцогу Отто фон Брауншвейгу, Райнхард испытывал гнев пополам с презрением. Этот человек, чьи тщеславие и гордыня привели его к жалкой смерти, заслуживал презрения за то, что не умел правильно распоряжаться людьми вроде Ансбаха и Штрайта.

«Он был обречён на гибель. И так уж вышло, что я стал орудием рока», — считал Райнхард. И потому не испытывал ни малейших угрызений совести.

Итак, однажды к Райнхарду пришёл Артур фон Штрайт. Его попросил об этом один из родственников, которому он был обязан и не мог отказать в просьбе. Тем более что и он, и его семья оказались выброшены на улицу после полной конфискации имущества.

«Если ты склонишься перед Райнхардом, он точно оставит нам что-нибудь. Пусть не всё, но хотя бы часть наших активов», — сказали ему.

И Штрайт пообещал сделать то, чего больше никогда не собирался делать, преодолел смущение и поклонился своему бывшему врагу.

Выслушав его, Райнхард чуть улыбнулся и кивнул:

— Хорошо. Я не буду слишком жесток к нему.

— Я очень благодарен вам за это.

— Однако у меня есть одно условие, — улыбка Райнхарда исчезла. — Вы будете работать на меня в штабе командования.

Штрайт молчал.

— Я с уважением отношусь к вашим суждениям и планам. Я долго позволял вам оставаться без дела, но теперь наступил новый год. Вам не кажется, что пора уже отказаться от преданности своему старому господину, за которую вы так цепляетесь?

Штрайт, слушавший с опущенной головой, наконец поднял взгляд. Его глаза сияли решимостью.

— Я не знаю, что сказать в ответ на ваше щедрое предложение, ваше превосходительство. Разве что, взамен на доброту, проявленную к такому глупцу, как я, прошу принять мою полную и искреннюю преданность.

Артур фон Штрайт был произведён в контр-адмиралы и стал старшим адъютантом Райнхарда. А лейтенант Теодор фон Рюке стал младшим адъютантом, и это стало подтверждением тому, что никто не способен в одиночку заменить Кирхайса. В случае Рюке, звание и возраст не имели значения, он, по сути, стал помощником контр-адмирала Штрайта.

Ни для кого не было секретом, что Штрайт был прежде врагом Райнхарда, поэтому решение назначить его на такую должность удивило многих.

— Смелый поступок, вот так просто взять и сделать, — Миттермайер, почти столь же известный своей смелостью, как и его командир, был глубоко впечатлён.

Точка зрения, что «начальнику штаба Оберштайну это не понравится…» тоже была широко распространена, но в этом случае предположения оказались не верны, так как Оберштайн полностью согласился с выбором главнокомандующего. Ему были известны таланты Штрайта, а кроме того, он видел политическую выгоду в том, что Штрайт, бывший верным вассалом герцога Брауншвейга, подчинился Райнхарду. Тем не менее, если бы в будущем он приобрёл слишком много власти, Оберштайн, несомненно, постарался бы избавиться от него…

У Оберштайна не было семьи. В его официальной резиденции у него был лишь один дежурный слуга, а в личном доме — дворецкий и служанка, супружеская пара средних лет. Был, однако, один «член семьи», нуждающийся в заботе.

Это был пёс, старый на вид далматинец. Весной прошлого года, когда Липпштадтская война ещё не разгорелась, Оберштайн как-то раз возвращался в адмиралтейство после того, как уходил пообедать. Он уже поднялся по ступенькам и собирался войти в атриум, когда на лице стоящего у дверей охранника появилось странное выражение. Обернувшись, Оберштайн увидел, что за ним бежит старый пёс, тощий и грязный, и виляет своим тонким хвостом.

Начальник штаба, известный своей холодностью и жестокостью, неохотно произнёс:

— Что здесь делает эта собака?

Лицо охранника застыло с выражением паники, когда к нему обратились неорганические, искусственные глаза, сверкающие зловещим светом.

— А, эм… А разве это не собака вашего превосходительства?

— Хмф, неужели похоже, что эта собака может принадлежать мне?

— Т-так она не ваша?

— О, так значит, она и вправду похожа на мою?

Странно тронутый, Оберштайн кивнул головой. И с того самого дня безымянный пёс стал частью семьи начальника генерального штаба Имперской Космической Армады.

Престарелый пёс, хотя и спасённый от бродячей жизни, не обладал почти никакими достоинствами и ничего не ел, кроме разваренного куриного мяса.

— Адмирал флота Галактической Империи, который может одним взглядом заставить замолчать кричащего ребёнка, бегает посреди ночи в мясной магазин, чтобы купить курицу для какой-то шавки, — поведал Нейхардт Мюллер в офицерском клубе об этом забавном факте после того, как заметил вечером Оберштайна за этим занятием.

На лицах Миттермайера и Ройенталя появилось такое выражение, будто они хотят что-то сказать, но в итоге оба смогли сдержаться и промолчали.

— Ха. Значит, нашего начальника штаба ненавидят люди, но любят собаки? Что ж, полагаю, неудивительно, что собаки ладят друг с другом, — это оскорбление прозвучало из уст Фрица Йозефа Биттенфельда, командира флота Шварц Ланценрайтеров.

Биттенфельд славился своей яростью в битве, про него говорили, что «если бы сражение было ограничено двумя часами, то даже Миттермайеру или Ройенталю пришлось туго в бою с ним». Однако эта оценка также свидетельствовала о нетерпеливости Биттенфельда. Когда нужно было нанести мощный удар, атаковав всеми силами, то для командования нельзя было найти никого лучше Биттенфельда, но если противник выдерживал этот первый удар, то Биттенфельд терялся, не в силах поддерживать тот же напор. Хотя справедливости ради стоило заметить, что немногие враги могли выдержать этот первый удар…

— Биттенфельд, несомненно, силён, — сказал как-то Ройенталь Миттермайеру, когда они выпивали наедине. — Если бы нам однажды пришлось сражаться друг с другом, у него точно было бы преимущество в начале боя. Хотя к его концу победителем бы остался я.

Впрочем, число противников, в победе над которыми адмирал с разными глазами не был уверен, можно было пересчитать по пальцам одной руки.

Реформы Райнхарда не признавали «священных коров». Даже расточительство и роскошь, изобильно цветущие при императорском дворе, не избежали его внимания.

Хотя сам дворец Нойе Сан-Суси избежал уничтожения, но его просторные сады были закрыты, половина величественных строений опустела, и по ходу дела было распущено множество слуг и придворных дам.

Большинство оставшихся были пожилыми людьми. Поговаривали, что герцог Лоэнграмм просто ненавидит великолепие дворца. Хотя у Райнхарда было своё мнение на этот счёт. Большинству пожилых слуг, которые провели десятилетия во дворце, было уже слишком поздно приспосабливаться к жизни в мире за его пределами. А вот молодые ещё имели крепкие спины и способность к адаптированию, да и спрос на рынке труда в Империи есть. Они смогут найти себе другую работу.

Райнхард скрывал такую доброту — или снисходительность — за маской безжалостных амбиций. Единственным, кто мог понять его без единого слова, был Зигфрид Кирхайс. А так как Райнхард упрямо отказывался отвечать тем, кто задавали ему вопросы, то его действия интерпретировали как результат ненависти к императору. В конце концов, эта ненависть ведь и впрямь существовала…

Когда этот молодой могущественный вассал избавится от малолетнего императора и наденет на голову самую ценную из корон? Не только Империя, всё человечество, казалось, затаив дыхание, ждёт этого.

На протяжении пяти столетий, прошедших с тех пор, как Рудольф фон Гольденбаум упразднил республиканское правительство и основал Галактическую Империю в 310-м году космической эры, слово «император» было словом, обозначающим главу рода Гольденбаумов. Когда одна семья или династия делает нацию своей собственностью и монополизирует трон верховного властителя на пятьсот лет, это начинает восприниматься как ортодоксальная система, приобретая ауру святости и неприкосновенности.

Но разве где-то написано, что узурпация хуже, чем наследственная преемственность? Или это просто самооправдание, которое правители используют для защиты власти, которой обладают? Если узурпация и вооружённое восстание являются единственным способом уничтожить монополию на власть, то никого не должно удивлять, что те, кто жаждет перемен, идут по единственной доступной им дороге.

Однажды, когда Оберштайн пришёл к Райнхарду, он окольным путём спросил у него, как тот собирается поступить с юным императором.

— Я не стану убивать его.

По ароматной жидкости цвета крови в хрустальном бокале, который держал Райнхард, пробежала едва заметная рябь, отразившаяся в его льдисто-голубых глазах.

— Оставим его в живых. Он обладает ценностью, и я могу его использовать. Вы согласны, Оберштайн?

— Несомненно. Пока что.

— Да, пока что…

Райнхард приложился к бокалу. Когда жидкость пролилась ему в горло, по телу разошлось ощущение тепла. Оно согрело ему грудь, но никак не могло заполнить пустоту в ней.

Глава 3. Тонкая нить

I

Центральный командный пункт крепости Изерлон представлял собой огромное помещение с потолком высотой шестнадцать метров и стенами примерно восьмидесятиметровой длины. Чтобы попасть в него из коридора, необходимо было пройти через пункт охраны, после чего вошедший оказывался в зале, на стене которого располагались несколько экранов, главный из которых был восьми с половиной метров в высоту и шириной пятнадцать метров. Справа от него находились двенадцать подэкранов, а слева — шестнадцать тактических мониторов. Перед главным экраном тремя рядами стояли двадцать четыре кресла операторов, а позади них на полу — трёхмерный дисплей. Ещё дальше располагались кресло и стол командующего крепости, где обычно со скучающим видом сидел и пил чай Ян Вэнли. Используя особую горячую линию, подведённую к его столу, он мог напрямую связаться с Центром стратегического планирования на Хайнессене или с Патрульным флотом, если тот покидал крепость. Слева, права и сзади от командирского находились ещё два десятка рабочих мест для высшего командного состава крепости. Большую часть времени сиденье слева от Яна занимала его адъютант, старший лейтенант Фредерика Гринхилл, сиденье справа — начальник штаба, контр-адмирал Мурай, а сзади — начальник службы безопасности крепости, генерал-майор Шёнкопф. Также поблизости сидели адмирал Меркатц, заместитель командующего Патрульным флотом Фишер и начальник администрации крепости Кассельн, хотя последний проводил больше времени в офисе административного управления, а Фишер в диспетчерском пункте космопорта.

Все сообщения, инструкции, приказы и официальные переговоры велись с помощью гарнитур. Камеры, установленные на стенах, передавали изображения на мониторы в двух разных комнатах контроля. В том маловероятном случае, если бы центральный командный пункт был захвачен врагом, любая из этих комнат могла стать новым командным центром.

Много лет спустя, когда Юлиан Минц вспоминал эти дни на Изерлоне, первым, что приходило ему в голову, была картина того, как Ян Вэнли сидит в кресле командующего. То, как он в невоспитанной манере закидывал ноги на стол или сам сидел на нём со скрещенными ногами, за что его вечно подвергали критике те, кто считал, что настоящий солдат должен демонстрировать величественную красоту воинского порядка. Однако Ян никогда и не был образцовым солдатом, поэтому от него трудно было ожидать соблюдения формальностей…

Юлиан, пока ещё не имеющий собственного места в командном пункте, которое мог получить, лишь достигнув офицерского звания, сидел обычно на ступеньке неподалёку от Яна, вскакивая каждый раз, когда его звали.

В его памяти также отложился слабый запах озона и аромат кофе, поднимавшийся над картонными стаканами в руках офицеров. Ян, пивший красный чай, находился в меньшинстве, и, похоже, его немного раздражало то, что аромат чая забивался кофейным. Хотя, конечно, это было мелочью, а у Яна было множество других, больших и маленьких, причин для раздражения, с которыми нужно было как-то справляться. Включая и то, что Юлиан недавно принял участие в своём первом бою.

Когда Юлиан впервые встретил Яна после возвращения из боя, адмирал приветствовал его с непонятным выражением лица и после долгого молчания сказал нечто ужасно невоенное:

— Сколько раз я тебе говорил, Юлин: не делай ничего столь опасного.

И Юлиан, и стоящая рядом с адмиралом Фредерика Гринхилл с трудом сумели сохранить на лицах невозмутимость.

Потом Юлиан отправился в адмиральскую каюту, где занялся привычными повседневными делами. Он как раз составлял меню на ужин, когда раздался сигнал визифона и на экране появилась Фредерика.

— Теперь воюешь на домашнем фронте, да, Юлиан?

— Ну, моему опекуну точно нельзя доверить такого ответственного задания. Я могу вам чем-то помочь?

Возможно, его слова прозвучали чуть более формально, чем требовалось. Хотя если бы кто-то сказал ему, что он сейчас находится в том возрасте, в котором юноши зачастую идолизируют девушек постарше, он бы категорически отверг это.

— Да, Юлиан. Для тебя есть важное сообщение. С завтрашнего дня ты становишься главным старшиной. В полдень подойди за бумагами о назначении.

— Меня повышают? Правда?

— Конечно. Ты проделал отличную работу. Очень впечатляюще для первого раза.

— Большое спасибо! Но что об этом думает адмирал Ян?

В карих глазах Фредерики появилось лёгкое удивление.

— Разумеется, он рад за тебя. Хотя никогда этого не признает… — ничего другого она ответить не могла.

Когда звонок завершился, Юлиан ненадолго погрузился в размышления.

Ян никогда не хотел превращать Юлиана в солдата. Однако сам Юлиан хотел им стать. Что же касается Яна, то он считал, что не должен навязывать мальчику своих желаний, но в то же время хотел бы сохранить его рядом с собой. Это был единственный вопрос, в котором слова и дела самого талантливого из адмиралов Союза полностью расходились.

Как бы то ни было, собственный выбор профессии Яном был крайним случаем того, как жизнь может отклониться от намеченного сценария. В поисках места, где можно было бесплатно изучать историю, он поступил на факультет военной истории Военной академии, который вскоре расформировали, а Яна против его воли перевели на факультет военной стратегии, после чего он оказался в действующей армии, не испытывая по этому поводу ни капли энтузиазма.

Юлиан, напротив, действительно проявлял инициативу в своих воинских амбициях и был уверен в себе и выборе профессии. Вообще-то, это не должно было касаться Яна. Не должно было, но Юлиан правда хотел, чтобы Ян благословил его на выбранном пути.

Отец Юлиана был солдатом, но если бы после его смерти опекуном мальчика стал не Ян, совсем не очевидно, что он выбрал бы карьеру военного. Хорошо это или плохо, но личность Яна оказала на Юлиана огромное влияние, и если бы он сейчас подверг критике выбор юноши, это было бы тем же, что хмуриться на отражение в зеркале.

Вспомнив это выражение лица Яна, Юлиан про себя улыбнулся. Он не сомневался, что рано или поздно опекун поймёт его.

В этом году Яну Вэнли исполнился тридцать один год.

— Не потому, что я этого хочу! — горячо настаивал он.

— Вы ещё молоды, — попытался утешить его Юлиан.

Вообще-то, Ян и вправду выглядел достаточно молодо, чтобы на вид ему могли дать лет двадцать пять, хотя, по словам Алекса Кассельна, его старшего товарища по Академии, всё дело было в том, что ему не приходилось трудиться изо всех сил, чтобы содержать семью.

— Ну, с таким мужем, — нанёс ответный удар Ян, — вся тяжёлая работа ложится на плечи госпожи Кассельн. Терпение этой женщины воистину достойно святой. Обычная женщина и года бы не продержалась под одной крышей с таким тираном!

Юлиан усмехнулся, услышав это. Не знай он, какая тёплая атмосфера царит в семье Кассельнов или того, что Ян с Кассельном на самом деле друзья, а подколками обмениваются лишь для удовольствия, слова Яна могли бы прозвучать как оскорбление.

Как солдат, Ян был ужасным стрелком, средним с точки зрения физической силы и рефлексов, и полностью бесполезным на поле боя. По безжалостному определению Кассельна, «у него не было ничего полезного ниже шеи». Хотя не то чтобы у Кассельна было особое право так говорить. Мастер работы с документами и выдающийся военный чиновник, но первоклассным бойцом он тоже совсем не являлся.

В обязанности Кассельна входило управление аппаратной и программной сторонами гигантской боевой станции, которой являлась крепость Изерлон. Производственные объекты, оборудование, средства связи, сортировка и распределение — все многочисленные функции, необходимые для нормального функционирования крепости, сохранялись благодаря его умениям.

«Когда Кассельн чихает, весь Изерлон трясёт от лихорадки», — говорили иногда солдаты, и в этой шутке было зерно правды. В самом деле, когда Кассельн однажды отсутствовал неделю, лёжа в госпитале с острым гастритом, администрация Изерлона оказалась не в состоянии делать хоть что-то помимо повседневной работы и была окружена толпой обозлённых солдат.

— Вы хоть понимаете, что делаете? Это слишком неэффективно! Можете вы сделать что-нибудь с этой канцелярщиной?

Ян был хорош с текстами, но не слишком ладил с цифрами, так что Кассельн, как и адъютант Яна Фредерика, был для него очень ценен.

Ян делегировал им большую часть прозаической работы, возвращаясь к работе только для составления планов сражений огромных флотов и руководства ими на поле боя. Вопреки собственным желаниям Яна, его талант оказался приспособленным, чтобы проявляться во времена потрясений и чрезвычайных ситуаций. Если бы царил мир, он бы умер никем — самое большее, второсортным историком, известным лишь небольшой кучке людей. Тем, что сделало его одним из важнейших людей огромного межзвёздного государства, был тот простой факт, что само время сделало его таланты необходимыми.

Среди всех разнообразных талантов человеческой расы, военный гений относится к самой узкоспециализированной категории. В определённые периоды времени и при определённых обстоятельствах он становится совершенно бесполезным для общества. В мирное время некоторые люди, наверное, проживали целую жизнь, не имея возможности применить свои великие способности. В отличие от учёных или художников, они не оставляли после себя работ, которые могли быть обнаружены и оценены хотя бы посмертно. Никто даже не знал об их потенциале. Значение имел лишь результат. И, несмотря на свою молодость, Ян Вэнли уже много раз добивался результата.

II

Вечером Ян с Юлианом навестили Алекса Кассельна в его официальной резиденции. Они делали это время от времени и прежде, когда жили на Хайнессене, но после переезда в крепость Изерлон у них окончательно вошло в традицию собираться такой компанией раз или два в месяц. Госпожа Кассельн готовила домашнюю еду, а после ужина её муж и гость обычно наслаждались игрой в трёхмерные шахматы за бокалом бренди.

В этот вечер чета Кассельнов устраивала скромный, но тёплый званый ужин, чтобы отпраздновать произведение Юлиана в звание главного старшины, его первое сражение и первые героические действия на поле боя.

Когда гости прибыли, их встретила Шарлотта Филлис, восьмилетняя старшая дочь Кассельна.

— Привет, Юлиан! — сказал она.

— Добрый вечер, Шарлота, — ответил на приветствие Юлиан.

— Здравствуйте, дядя Ян.

— Эм… Добрый вечер, Шарлотта.

Подошедший Кассельн, державший на руках пятилетнюю младшую дочку, хитро улыбнулся, отметив заминку при ответе.

— В чём дело, Ян? Тебя что-то беспокоит?

— Просто мои чувства ранены. Я-то надеялся, что меня не будут называть «дядей» пока я ещё молод и не женат… Ты можешь что-нибудь с этим сделать?

Наедине и в неофициальной обстановке Ян разговаривал с другом без принятого в армии официоза, просто как со старшим товарищем по Военной академии.

— Ты испорченный человек, Ян. Уже за тридцать и всё ещё одинок. Сколько, по-твоему, мы ещё будем терпеть подобное антисоциальное поведение?

— Есть множество людей, которые всю жизнь оставались одинокими, но всё же внесли свой вклад в общество. Если хочешь, я хоть сейчас могу назвать четыре или пять сотен имён.

— А я могу назвать ещё больше тех, кто тоже внёс вклад, но при этом ещё и создал семью.

«Очко в пользу Кассельна», — подумал Юлиан.

Кассельн был на шесть лет старше Яна и заметно превосходил его как в игре в шахматы, так и в состязании в ядовитых остротах. В данном случае Ян не попытался нанести контрудар, хотя, скорее всего, лишь потому, что его отвлёк аромат ужина.

Ужин в этот раз проходил весело. Госпожа Кассельн приготовила свои коронные омлет с цикорием и рыбку с овощами, но Юлиану то застолье запомнилось больше потому, что ему впервые налили вина. До этого вечера он всегда пил тот же яблочный сидр, что и Шарлотта.

Хотя, разумеется, это привело лишь к тому, что он покраснел и подвергся насмешкам со стороны взрослых.

Поев, Ян с Кассельном традиционно переместились в гостиную и начали игру в трёхмерные шахматы. Однако, после первых двух партий, в которых они обменялись победами, на лице у Кассельна появилось серьёзное выражение.

— Я бы хотел обсудить одно важное дело.

Ян кивнул, ничего не обещая, но предлагая продолжать, и взглянул через плечо Кассельна. На другой стороне гостиной Юлиан рисовал для девочек картинки на разложенных прямо на полу листах бумаги. «Этот юноша и сам как с картинки», — подумалось Яну. В боевом скафандре на поле битвы или расслабленно сидящим в окружении детей, Юлиан выглядел естественно, как персонаж на картине великого мастера. Вероятно, это было у него врождённым. Ян знал ещё одного человека — не лично, конечно же — обладающего тем же качеством: Райнхарда фон Лоэнграмма из Галактической Империи.

— Ян, — начал Кассельн, после короткого раздумья подобрав слова. — Являясь жизненно-важной частью нашей организации, ты уделяешь слишком мало внимания своей личной безопасности. И в данном случае это совсем не комплимент. Ты допускаешь серьёзную ошибку.

Ян медленно переместил взгляд и серьёзно посмотрел на своего старшего товарища. А Кассельн продолжил:

— Ты ведь не какой-нибудь отшельник, живущий в глуши. На тебе лежит ответственность за множество людей. Так как насчёт того, чтобы хоть немного поберечь себя?

— У меня и так полно забот. Если бы я думал ещё и об этом, тогда…

— Тогда что?

— Тогда у меня не было бы времени на послеобеденный сон.

Ян попытался перевести всё в шутку, но Кассельн не принял лёгкого тона. Плеснув себе и Яну в бокалы ещё бренди, он скрестил ноги и выпрямился в кресле.

— Твоя проблема заключается не в свободном времени или отсутствии оного. Ты просто не хочешь этим заниматься. Ты прекрасно знаешь, что должен задумываться о таких вещах, но не делаешь этого. Разве я не прав?

— Мне просто неинтересны такие мелочи. Разбираться с ними слишком муторно. Вот и всё.

Кассельн протяжно вздохнул.

— Может, я и не настаивал так на этом вопросе, но меня волнует наш глава государства, его превосходительство председатель Верховного Совета Трюнихт.

— А что насчёт Трюнихта?

— У этого человека нет идеалов, и он на самом деле не умеет управлять государством. Но чего у него не отнять, так это хитрости и расчётливости. Можешь смеяться, если захочешь, но в последнее время он меня пугает.

Разумеется, Ян не стал смеяться. Он вспомнил тот неясный ужас, который охватил его осенью прошлого года, когда он вынужден был обменяться с Трюнихтом рукопожатием на глазах у ликующей толпы.

— Я всегда думал о нём, как о мелком политическом дельце, которому нечего продавать, кроме напыщенных и красивых слов, — сказал Кассельн. — Но теперь я ощущаю в нём что-то чудовищное. Мне всё больше и больше кажется, что он готов без колебаний совершить нечто страшное. Как бы это сказать… Такое чувство, будто он заключил сделку с дьяволом.

Кассельна беспокоило несколько вещей, и одной из них был рост влияния сторонников Трюнихта в рядах вооружённых сил. Адмирал Куберсли, начальник Центра стратегического планирования и главный человек в армии, пережил покушение, долгую госпитализацию и арест пытавшимися захватить власть заговорщиками, а сейчас, вернувшись на свой пост, столкнулся с пассивным неповиновением и продолжающимися трениями. Оказалось, что ключевые позиции в штабе флота заняли сторонники Трюнихта, во главе которых стоял адмирал Доусон.

— Я слышал, что когда дело доходит до набора персонала и флотских операций, даже свирепый старый Бьюкок на каждом шагу сталкивается с трудностями и с трудом это терпит. Если так пойдёт и дальше, весь верхний эшелон военного руководства окажется в руках приспешников Трюнихта.

— Если это случится, я подам в отставку.

— Не делай такое радостное лицо, говоря это. Давай представим, что ты уволился и начал вести ту жизнь пенсионера, о которой так долго мечтал. Может, для тебя это и будет хорошо, но попробуй поставить себя на место всех тех солдат и офицеров, которых ты оставишь. Как только командующим крепости назначат кого-нибудь вроде Доусона, она превратится в подобие общежития при семинарии. С него станется даже начать устраивать дни чистоты и выгонять весь гарнизон на уборку, чтобы он мыли крепость до блеска, — независимо от того, шутил Кассельн или нет, нарисованная им сцена была совсем не смешной. — Как бы то ни было, давай вернёмся к тому, с чего начали. Ты должен хоть немного подумать о своей безопасности Ян. Юлиан уже один раз потерял родителей и, независимо от того, сколь бесполезен его приёмный отец, будет позором вынуждать его снова через такое пройти.

— …Неужели я и вправду настолько бесполезен?

— А ты что, считаешь, что хорошо справляешься с обязанностями отца?

— Тебе напомнить, кто четыре года назад навязал Юлиану такого ужасного опекуна?

Кассельн не стал отвечать. Вместо этого он после короткой паузы предложил:

— Будешь ещё бренди?

— Смиренно приму твоё предложение.

Несколько бокалов спустя, Ян с Кассельном синхронно, словно договорившись заранее, повернулись к Юлиану. Обеих девочек уже клонило в сон, и госпожа Кассельн с Юлианом собирались отвести их в спальню.

— Какой всё же хороший мальчик. Ни капли не похож на своего опекуна.

— Скорее во всём виноват коварный друг его опекуна, — не остался в долгу Ян. А потом вздохнул: — Эх, у него совсем нет друзей.

— Что ты имеешь в виду?

— В таком возрасте нужно иметь друзей своего возраста. Друзей, с которыми не страшно идти в бой, приятелей, с которыми можно повеселиться, товарищей, соперников… да всех. Юлиана же окружают одни взрослые, к тому же солдаты. И в этом вся проблема. Хотя, конечно, когда мы жили на Хайнессене, всё было не так.

— Но, несмотря на это, он растёт честным и прямым юношей.

— Я в нём не сомневаюсь, — на этот раз тон Яна был абсолютно серьёзным. Впрочем, спустя пару секунд он добавил: — Всё же у него замечательный приёмный отец.

Любой, услышавший его в этот момент, сразу понял бы, что он использовал шутку, чтобы скрыть смущение.

— Он не послушался меня только один раз, — снова заговорил Ян. — Сосед уезжал куда-то и попросил позаботиться о его соловье. Я сказал Юлиану, чтобы покормил птицу, но он ушёл на тренировку по флайболу, так и не сделав этого.

— И? Что же дальше?

— Я строго наказал его, отправив спать без ужина.

— Ну-ну. Полагаю, для тебя это тоже было наказанием.

— Для меня? Почему?

— Потому что я не могу представить, чтобы ты оставил Юлиана без ужина, а сам поел. Наверняка ты тоже отказался от еды.

— …Ну, я в тот вечер не хотел есть и решил сохранить аппетит для завтрака, — помолчав, ответил Ян.

— О, вот как. Сохранить аппетит, значит.

Ян сделал глоток бренди и попытался реабилитироваться:

— Я хорошо понимаю, что мне предстоит ещё долгий путь как семейному человеку. Но даже у меня есть свои причины для этого. В конце концов, я одинок и сам вырос в семье с одним родителем. Как бы я мог стать идеальным от…

— Копирование идеальных родителей — это не то, как растут дети. Скорее они видят отрицательные примеры, которые им показывают их несовершенные родители, и используют их, для развития духа независимости. Понимаете, ваше превосходительство?

— Я понимаю, что обо мне только что сказали нечто ужасное.

— Ну, если тебе не нравится, что о тебе говорят, то как насчёт такого: найди себе жену и попытайся приблизиться к идеалу.

Эта внезапная атака на мгновение лишила Яна дара речи.

— Несмотря на то, что война ещё не закончилась? — спросил он наконец.

— Так и думал, что ты это скажешь. И всё же — в чём главная задача человека? Она такая же, как у всех живых существ: передать свои гены следующему поколению и сохранить свою расу. Дать начало новой жизни. Разве не так?

— Да, и по той же причине величайший грех для человека — это убить кого-либо или стать причиной чьей-то смерти. А именно из этого и состоит жизнь солдата.

— Не стоит так думать. Но ладно, допустим, кто-то совершил этот грех. Если у него будет пятеро детей и хотя бы один из них пойдёт по пути человеколюбия, то он может искупить грехи своего отца. Сын, который продолжит исполнение его нереализованных амбиций.

— Для исполнения амбиций необязательно иметь биологического сына, — сказал Ян, снова посмотрев на Юлиана. Затем его взгляд вновь обратился к другу, и он добавил, будто только что вспомнив: — Кроме того, то, о чём ты говоришь, предполагает, что у отца были амбиции, которые он так и не реализовал.

Ян поднялся, собираясь сходить в туалет, а Кассельн подозвал Юлиана и предложил присесть в освободившееся кресло Яна.

— Что-то случилось? — спросил юноша. — Вы сказали, что это нечто важное…

— Ты, молодой человек, являешься вернейшим сторонником своего опекуна. Вот почему я говорю об этом именно тебе: твой опекун знает почти всё о прошлом и довольно отчётливо видит будущее. Но у таких людей бывает плохая привычка не знать, что сегодня в меню. Ты понимаешь меня?

— Да, полностью.

— Это крайность, но давай предположим, что сегодняшний ужин был отравлен. Как бы хорошо Ян ни знал будущее, это ему не поможет, если он не будет осознавать, что происходит здесь и сейчас. Ты ещё следишь за мыслью?

На сей раз Юлиан ответил не сразу. В его карих глазах отразились напряжённые размышления.

— Другими словами, вы говорите, чтобы я стал его дегустатором?

— Что-то в этом роде, — кивнул Кассельн.

На лице Юлиана появилась лёгкая улыбка. Каким-то образом это придало ему очень интеллигентный вид.

— Вы хорошо подобрали человека на эту роль, адмирал Кассельн.

— Ну, думаю, я умею разбираться в людях.

— Я сделаю всё, что смогу. Но скажите, адмирал Ян и вправду находится в столь опасном положении? — голос Юлиана опустился на октаву.

— Прямо сейчас всё в порядке. Пока у нас есть такой могучий враг, как Галактическая Империя, таланты Яна останутся необходимыми. Однако никто не знает, как быстро может перемениться ситуация. И если уж я об этом подумал, то и Ян не может этого не понимать, но он почему-то…

— Не промывай мозги невинным юношам своими странными теориями, Алекс, — сказал только что подошёдший к ним Ян, горько улыбаясь. Затем он попросил Юлиана начать собираться, а сам посмотрел на Кассельна, подчёркнуто пожав плечами. — Не беспокойся об этом слишком сильно. Я всё понимаю и думал об этом. Я не собираюсь становиться игрушкой председателя Трюнихта и хотел бы прожить достаточно долго, чтобы насладиться своими золотыми годами.

III

Доминион Феззан.

Это было самое необычное из государств. Строго говоря, Феззан даже не являлся государством. Это был не более чем отдельный регион под сюзеренитетом императора Галактической Империи, чьё внутреннее самоуправление и свобода торговли были разрешены с его милости. Однако в то же время это название вызывало у людей множество ассоциаций — большая экономическая активность, накопление богатства, процветание, а также возможности для успеха, получения удовольствия и применения способностей. Это был Карфаген, Басра, Кордова, Чанъань, Самарканд, Константинополь, Генуя, Любек, Шанхай, Нью-Йорк, Марспорт, Просперина… Все существовавшие в истории человечества райские места для авантюрных и амбициозных душ объединились в нём.

Изначально представлявшая собой бесплодную пустыню, эта планеты была расписана красочными легендами об успехе… и куда более многочисленными рассказами о неудачах.

Феззан находился посреди потока. Туда стекались люди, товары, деньги и информация со всех обитаемых планет — и возвращались обратно, получив оценку и надбавку к стоимости.

В ручье стекающейся информации даже сплетни составляли важную категорию. А в водопаде под названием «Де ля Корт», баре, широко известном как место сбора независимых торговцев, помимо просторного помещения основного бара существовали также многочисленные «переговорные» и «карточные» комнаты, в которых можно было обменяться любыми видами информации под надёжной защитой звуконепроницаемых стен и надёжной системы защиты от прослушивания.

Большинство слухов отсеивались как пустая болтовня или шутки, но иногда в них содержались самородки информации, стоящей дороже золота. Примером тому мог послужить человек по имени Валентин Кауф, про которого торговцы до сих пор говорили с уважением, несмотря на то, что прошло уже полвека с тех пор, как он занимался активной деятельностью.

Кауф родился сыном владельца торгового корабля, которого едва ли можно было отнести к среднему классу. Но вскоре после того, как Валентин унаследовал состояние отца, он потерял всё в безрассудных спекуляциях. С помощью одного из друзей, вошедшего в его положение, он купил небольшой рудный транспорт и попытался начать всё с чистого листа. Однако этот корабль потерпел крушение в результате магнитной бури, в результате чего вложившийся в Кауфа друг обанкротился вместе с ним. Оказавшись припёртым к стене, Кауф почувствовал, что ему ничего не осталось, кроме как застраховать свою жизнь, назначив друга бенефицаром, получающим в случае смерти, и совершить самоубийство, вернув таким образом хотя бы часть долга. И вот он сидел в одиночестве в баре «Де ла Корт», держа в руках бокал, который, как он решил, должен был стать последним в его жизни. И в это время до него донеслись обрывки беседы, ведущейся за соседним столом:

— …поэтому маркиз выдвигает младшего брата императора… с другой стороны, министр военных дел…

— …саморазрушение и самозабвение… загнаны в угол… нужны солдаты… победить не удастся, но… теперь, когда вы упомянули об этом, они и вправду кажутся похожими на свиней… поднимают восстание, потому что их тащат на бойню…

За этими словами последовал хриплый смех, но Кауф его уже не услышал. Он бросил на стойку плату за выпивку и быстро выбежал из бара.

Неделю спустя новости о восстании стали известны всем, и вот тогда торговцы обнаружили, что целый ряд стратегических поставок оказался в руках никому не известного молодого торговца Валентина Кауфа. Кауф провёл расследование, основываясь на обрывках услышанного разговора, изучил упомянутых в нём людей, выяснив, какими территориями они владеют и, какие руды добываются на этих территориях, а также предсказал, нехватку каких товаров может вызвать возникший в результате восстания хаос. Затем он обратился ко всем, к кому только мог, чтобы получить кредиты и собрать капитал, необходимый для покупки этих товаров. Хотя война не должна была продлиться больше месяца, но купленное им было необходимо и в этот период. Гамбит Кауфа оказался успешным — словно приговорённый к казни прыгнул с двенадцатого шага виселицы и приземлился на королевский трон. Эта сделка принесла ему достаточно, чтобы купить десяток торговых кораблей даже с учётом того, что половину прибыли он отдал другу, который помог ему раньше.

После этого полоса успехов Валентина Кауфа продолжилась, он полностью освободился от неудач, преследовавших его до того дня. Кауф трижды становился обладателем премии Синдбада, и когда он умер в возрасте пятидесяти с небольшим лет, он оставил своим шестерым сыновьям огромное богатство. Хотя к этому дню от Финансовой Группы Кауфа не осталось ни следа. Просто потому, что сыновья Кауфа унаследовали богатство отца, но не его талант и энергию. И всё же, пусть лишь для одного поколения, впечатляющий успех Кауфа был историческим фактом — и более чем достаточной причиной для мечтаний и амбиций феззанских торговцев.

«Сегодня ты обычный новичок, а завтра можешь стать вторым Валентином Кауфом!» — такой лозунг висел в крупнейшем торговом университете Феззана, и хотя его трудно было назвать утончённым, он всё равно вызывал отклик в сердцах молодых людей. Кстати, этот университет был основан на деньги О’Хиггинса, того самого друга Валентина Кауфа, так что кто-то мог бы сказать, что О’Хиггинс сделал для Феззана больше, чем когда-либо делал Кауф. Огромное богатство Кауфа растворилось, будто мираж в пустыне, а основанный О’Хиггинсом университет существовал и по сей день, производя множество свободных торговцев, экономистов и чиновников и предоставляя Феззану его главный ресурс — талантливых людей.

Однажды за столом в главном помещении бара «Де ла Корт» сидела и наслаждалась выпивкой и сплетнями группа торговцев, только что вернувшихся из межзвёздного путешествия. Темой разговоров было то, как день ото дня менялось имперское общество.

— Похоже, потеряв свои особые права, дворяне быстро распродают недвижимость, драгоценности и ценные бумаги. Все видят, как ослабло их влияние, так что цены упали ниже некуда. Возможно, они и хотели бы воспротивиться, но они боятся того, что может за этим последовать. Поэтому им остаётся лишь сидеть в своих постелях и плакать.

— Когда власть переходит в другие руки, то те, кто жирел при старой, всегда становятся мишенью для мести новой. Так уж исторически сложилось.

— Иными словами, потомки связаны кровью с проступками предков. Не поймите меня неправильно — мне их немного жалко, но…

— Прибереги жалость для тех простолюдинов, за чей счёт дворяне кормились последние пятьсот лет. Даже если следующие пятьсот лет им придётся нести наказание за это, я всё равно не проявил бы к ним ни капли сочувствия.

— Ну вот опять ты… У тебя что — лёд в жилах? Ты ведь благодаря этим дворянам можешь вести довольно приятную жизнь.

— Я вкладываю всего себя в то, что я делаю. И я готов к тому, что всё это может взорваться у меня в руках. Но они думают, что деньги просто растут на земле, и для их получения не нужно использовать ни ума, ни силы. И этого я не могу простить.

— Ладно-ладно, мы поняли. Кстати, я услышал нечто странное от чиновников из столицы доминиона.

— О? И что же ты услышал?

— Говорят, правителя в последнее время часто видят в странном капюшоне.

— В капюшоне? Как-то не вяжется с образом Чёрного Лиса.

— Как ни странно, он подходит ему лучше, чем ты думаешь. Потому что, видимо, это такой капюшон, какой идёт в комплекте с длинным чёрным плащом…

В здании капитолия, где работал Адриан Рубинский, сотрудники перешёптывались, поглядывая в сторону приёмной.

При его чрезвычайно занятой общественной и личной жизни, правитель всегда говорил, что ему нужно два тела или сутки длиной в пятьдесят часов, чтобы всё успевать. Поэтому никто не мог понять, что на него нашло, что он провёл последние несколько дней в конфиденциальных беседах с каким-то загадочным религиозным лидером. На Феззане мало кто знал об особых отношениях, связывающих их планету с Землёй, и лишь небольшая горстка их работала в главном здании правительства.

Облачённая в чёрный плащ фигура неподвижно стояла в приёмной под неодобрительными взглядами работников правительства. Наконец вышел секретарь и сопроводил человека в офис правителя. Посетители, записавшиеся на встречу к Рубинскому раньше него, могли лишь раздражённо смотреть в спину удаляющейся фигуре, так как их собственные аудиенции откладывались.

Этого епископа, отправленного Великим Епископом Земли присматривать за Рубинским, называли «Дегсби». Это было одновременно и имя, и статус.

Войдя в комнату, епископ Дегсби откинул капюшон.

Лицо, скрывавшееся под ним, оказалось на удивление молодым — возможно, ему не было ещё и тридцати. Его узкое бледное лицо говорило о жизни в строгости и воздержании от мирских удовольствий, а также о не совсем правильном питании. Длинные чёрные волосы выглядели неопрятно, а блеск голубых глаз напоминал солнце в тропическом лесу — пылкий блеск, вызывающий у встретившихся с ним взглядом дискомфорт, предполагая явный дисбаланс между разумом и верой.

— Прошу вас, присаживайтесь, ваше превосходительство, — сказал Рубинский. Его вид и каждое его движение выражали смирение. Однако хоть он и вёл себя так, это не было его подлинным желанием, идущим из сердца.

Дегсби опустился в предложенное кресло с выражением скорее не высокомерия, а незаинтересованности в тонкостях.

— То, что вы мне вчера сказали, правда? — сразу же потребовал он ответа. Похоже, он не видел смысла в обмене приветствиями.

— Несомненно. Я собираюсь начать уделять повышенное внимание экономическому сотрудничеству с Империей, а также окажу финансовую помощь. Хотя и не слишком большую.

— Таким образом, вы нарушите баланс сил между Империей и Союзом. Как вы собираетесь использовать это?

— Я позволю герцогу Райнхарду фон Лоэнграмму объединить всю Галактику, после чего уничтожу его и захвачу его наследие. С этим есть какие-то проблемы?

После слов Рубинского на лице епископа сначала появилось удивление, за которым постепенно проступила подозрительность. После нескольких секунд, потребовавшихся ему, чтобы собраться с мыслями, он произнёс:

— Это хорошая идея, хотя, возможно, несколько эгоистичная. Однако белобрысого мальчишку будет не так-то просто одурачить, а кроме того, на его стороне этот мерзавец Оберштайн. Вы правда думаете, что они позволят вам осуществить задуманное?

— Похоже, вы весьма неплохо осведомлены о ситуации, — любезно сказал Рубинский. — Тем не менее, ни герцог Лоэнграмм, ни Оберштайн не всезнающи и не всемогущи. Наверняка есть слабое место, которым мы можем воспользоваться. А если его не существует, то я сам его создам.

Будь Райнхард фон Лоэнграмм столь всесилен, как про него говорят, он бы не оказался прошлой осенью мишенью убийцы и не потерял своего ближайшего сподвижника, Зигфрида Кирхайса.

— Если говорить о власти и функциях правительства, то есть один момент, на который стоит обратить внимание… — задумчиво проговорил Рубинский. — Чем больше вы их централизуете, тем проще потом манипулировать всей системой, просто изъяв одну часть. В новой династии, которая вскоре воцарится, мы убьём лишь одного человека, герцога — или правильнее будет сказать императора — Лоэнграмма и возьмём под свой контроль нервный центр его правительства. И одно это сделает нас правителями всей обитаемой Вселенной.

— Однако, — сказал Дегсби, — правительство Союза нам ближе. Вы, феззанцы, держите их за горло своим богатством, а недавно, во время государственного переворота, председатель их Верховного Совета Трюнихт был спасён нашими же учениками. Конечно, мы можем встать на сторону Галактической Империи, но не будет ли напрасной тратой позволить убить наших пешек в Союзе? Говоря вашим языком, мы потеряем свои инвестиции, не так ли?

Епископ зрил в корень. Каким бы ни было его психическое состояние, он, конечно же, не испытывал недостатка в интеллекте.

— Вовсе нет, ваше превосходительство, — ответил Рубинский. — Правительство Союза сыграет свою роль, разрушая его изнутри. Вообще-то, не бывает государств, настолько сильных, что их может разрушить лишь внешний враг. А внутренние противоречия облегчают внешним врагам задачу. И вот что важно — распад государства никогда не начинается с низов. Как говорится, рыба гниёт с головы. Из этого правила нет ни одного исключения.

После этих слов Рубинского епископ посмотрел на него с иронией:

— Феззан называется доминионом, но, по сути, тоже является государством. Но я уверен, его голова не начнёт гнить так, как у Союза.

— Это было довольно грубо. Как бы то ни было, я думаю, что для одного дня мы уже достаточно обсудили. А я не должен забывать о своих обязанностях государственного деятеля.

Затем Рубинский сказал, что вечером планируется банкет, и предложил епископу прийти, но тот резко отказался и вышел.

Его место занял молодой человек. Он выглядел так, словно только что окончил колледж, но в его взгляде не было юношеской наивности, а красивое лицо выглядело сухим и бесчувственным. Телосложение у него было довольно стройное, а рост хоть и повыше среднего, но недостаточно, чтобы можно было назвать его высоким.

Это был Руперт Кассельринг, с прошлой осени ставший помощником Рубинского. Его предшественник, Болтек, отправился в Галактическую Империю в качестве уполномоченного и в данный момент участвовал в важной операции на Одине.

— Должно быть, вам ужасно тяжело нянчиться с этим епископом.

— Ты прав. С фанатичным догматиком труднее иметь дело, чем с медведем, поднятым из спячки… Он хоть знает, что такое «жить ради удовольствия»?

Рубинский, всегда называвший себя гедонистом, усмехнулся, вспомнив пуританское поведение молодого епископа.

— Несколько тысяч лет назад христианам удалось захватить старую Римскую империю благодаря религиозному промыванию мозгов её правящей верхушке. А те грязные трюки, которые они использовали потом, чтобы подавить или уничтожить другие религии?! И в итоге они стали править не только империей, но и всей цивилизацией! Нет иного примера более успешного захвата власти. Я уже говорил, что собираюсь повторить эту часть истории, но это было в то время, когда я планировал разгромить и Империю, и Союз…

Чёрный Лис Феззана раздражённо щёлкнул языком. Существовала причина, по которой он вынужден был отказаться от своего первоначального плана. Во всём виновато было восхождение Райнхарда фон Лоэнграмма. Его гений охватывал как военное дело, так и руководство страной, и под его управлением Империя сейчас подвергалась радикальным внутренним реформам. Старая и слабая династия Гольденбаумов должна была исчезнуть навсегда — и было бы естественно — но из её пепла готова была родиться молодая и сильная династия Лоэнграммов.

Одолеть одновременно и Союз, и эту новую династию было бы трудной задачей. И если бы даже это удалось, во всей Галактике наступил бы политический хаос и возникли бы многочисленные преступные группы. Чтобы восстановить стабильность, потребовались бы огромные военные силы, и всё равно период междуцарствия продлился бы долго. За это время права и интересы Феззан, скорее всего, обратились бы в ничто, растаскиваемые легионами мелких политических и военных сил, которые возникли бы до того, как сформировался бы новый порядок.

«А этого нам не нужно, — думал Рубинкий. — Тогда что же делать?»

Феззан должен вместе с этой новой Галактической Империей захватить полную власть над разделённой Галактикой. К такому выводу пришёл Рубинский.

Слово «разделённой» не означало, что он хотел ввести государственные границы в космосе. Нет, вся человеческая семья будет объединена под флагом Галактической Империи, и всем политическим и военным суверенитетом, вместе с сопутствующей им властью, будет обладать лишь её император. Феззан тоже будет подчиняться ему. Однако экономический суверенитет будет принадлежать Феззану. Разделяя контроль над функциями общества, «Новая Империя» и Феззан смогут сосуществовать и участвовать во взаимном развитии. А упадочнический и безнадёжный Союз Свободных Планет должен будет сыграть роль удобрения, ставшего почвой для новой эры.

Однако Рубинский поделился с молодым епископом Церкви Земли лишь отредактированной версией своего плана. Целью Церкви являлось не просто религиозное господство, а теократия, при которой политическое и религиозное руководство объединились бы в одних руках. Если бы они сделали Землю храмом для всего человечества, если бы паломничества никогда не прекращались — что ж, это не было бы большой проблемой. В конце концов, эта слабая пограничная планета действительно являлась колыбелью человеческой расы. Но мысль о Земле, как о местонахождении теократии, о том, чтобы она снова стала центром власти над всей человеческой расой, была слишком ужасна.

Это означало бы лишь появление Великого Епископа Земли вместо «священного и неприкосновенного императора Рудольфа», шаг назад вместо развития. Чтобы предотвратить такое развитие событий и сделать реальностью намерения самого Рубинского, он должен был пока что демонстрировать ложное послушание Церкви Земли, а потом, когда установится двойная правящая система Империи и Феззана, использовать имперскую военную машину для подавления и полного уничтожения терраизма. Разумеется, чтобы добиться этого необходимо будет действовать крайне осторожно. В прошлом, как только правитель Феззана делал попытку сбросить ярмо Земли, ему приходилось платить за это жизнью. Адриан Рубинский не хотел повторить их путь — только идеальная победа могла помочь сбросить оковы Земли.

IV

Граф Йохан фон Ремшейд, некогда высокопоставленный представитель Галактической Империи, теперь жил жизнью перебежчика в довольно отдалённой части главной планеты Доминиона Феззан.

Так как при старой системе он был влиятельным чиновником, при новой его ждал суд, если бы он решил вернуться в Империю. Возможно, его бы простили, если бы он покаялся в грехах и поклялся в верности герцогу Лоэнграмму, но его собственная гордость и традиции высокородной семьи не позволяли ему согнуть колени перед выскочкой вроде этого белобрысого мальчишки. Поэтому он покинул свою официальную резиденцию и поселился в Измайловском округе в полудне пути от столицы. Искусственное море поблизости наполняла сиреневато-голубая вода, а с другой стороны высились скалистые горы, цветом напоминающие агат.

С тех пор, как граф потерял официальные средства к существованию, он жил в одиночестве и скуке, но теперь, впервые за прошедшее время, показавшееся ему столетиями, он сидел в гостиной, принимая гостя. Этим гостем был молодой помощник правителя Феззана по имени Руперт Кессельринг.

Пара пренебрежительных замечаний о новой системе правления Райнхарда послужили вместо приветствий, после чего гость сразу же перешёл к причине своего визита.

— Прошу простить мне мою прямоту, граф, но ваше сиятельство сейчас находится в крайне затруднительном положении.

После паузы Ремшейд произнёс:

— Я не нуждаюсь в том, чтобы слышать это от вас, — при этих глазах в его взгляде промелькнула тоска. Хоть он и вложил свои активы в трастовую компанию на Феззане и не терпел никаких неудобств в повседневной жизни, он не мог отрицать существования пустоты в своей душе. Ненависть к новой политической системе, стремление вернуться домой и к старому порядку — хотя эти чувства были окрашены в негативные света, всё же это были чувства. Желание восстановить старый порядок буквально горело в маленьких глазках графа.

Руперт Кессельринг, который был более чем на двадцать лет моложе графа, наблюдал за ним со смесью прохлады и сарказма во взгляде, но когда он заговорил, то был очень вежлив.

— На самом деле я здесь в качестве неофициального посланника правителя. Он хотел бы предложить вашему сиятельству определённый план, поэтому, если я могу привлечь ваше внимание…

Пятнадцать минут спустя граф смотрел на Кессельринга со смесью изумления и недоверия.

— Это довольно смелое предложение. И, признаю, весьма привлекательное. Но я не могу задаться вопросом, действительно ли это желание правителя Феззана или же это ваша собственная игра.

— Я всего лишь преданный слуга нашего правителя, — скромно произнёс молодой помощник, хотя это были лишь пустые слова. В глазах же на мгновение блеснула сталь.

— Как бы то ни было, — сказала Ремшейд, — я всё ещё не уверен. Не поймите меня неправильно — ваше предложение звучит для меня как музыка. Но для чего это Феззану? Мне кажется, что в перспективе вам было бы экономически выгоднее сотрудничать с новой имперской властью.

На лице Кессельринга промелькнула улыбка. Развеять опасения бывшего имперского представителя было для него детской игрой. Всё, что ему нужно было сделать, это подтвердить его предрассудки.

— Герцог Лоэнграмм пытается изменить не только имперскую политику, но также и экономику. Его действия слишком радикальны и в своих поступках он опирается лишь на собственное мнение. Он уже начал ущемлять права феззанцев, которыми мы пользовались в Империи. Изменения — это само по себе неплохо, но мы не можем игнорировать изменений, идущих неправильном направлении. Конечно, это упрощённое объяснение, но оно отражает позицию Феззана.

Кессельринг сделал паузу, дав Ремшейду подумать, а затем продолжил:

— Естественно, когда этот план достигнет успеха и династия Гольденбаумов будет спасена из рук презренного узурпатора, Феззан должен будет получить компенсацию, соразмерную оказанным услугам. Но слава спасителя государства достанется вам. Что скажете? Разве вам не кажется, что это привлекательная сделка для обеих сторон.

— «Сделка», значит… — усмехнулся Ремшейд. — Для вас, феззанцев, всё является лишь возможностью для заключения сделок — даже жизнь или смерть целого государства. И это показатель силы. Если Империи удастся восстановить такую же жизненную силу, её будет ждать ещё пятьсот лет порядка и стабильности.

Повернувшись в сторону и сделав вид, что рассматривает пастельную картину, Кессельрингу удалось сдержать позывы расхохотаться. Мудрый человек осознаёт трудности, для дурака же нет ничего невозможного. Граф Ремшейд наверняка не был глупцом, но идея Вечной Империи, вбитая в него с самого детства, мешала ему думать. И до тех пор, пока приверженцы старого порядка будут продолжать жить этой фантазией, правительство Феззана сможет использовать их. Как тех, кто перебрался на Феззан, так и тех, кто остался в Империи.

В тот день молодой помощник правителя Феззана не терял времени даром. Покинув дом графа Ремшейда, он сразу же направил свой лэндкар к дому человека по фамилии Хенлоу. Хенлоу был направлен на Феззан в качестве представителя Союза Свободных Планет, что делало его частью дипломатического посольства Союза на Феззане. Однако у него было ещё одно неофициальное задание. Он являлся главой антиимперской разведки на Феззане. Таким образом, он играл стратегически-важную роль для Союза. Однако положение, ответственность и способности не всегда идут рука об руку.

Квалификация представителей Союза в последние годы всё ухудшалась. С каждой сменой администрации высшие должностные лица вознаграждали хлебными местами своих сторонников, а бизнесмены и политики, ничего не знающие о дипломатии, с радостью принимали назначения в посольство, чтобы улучшить свою репутацию. Отец Хенлоу был основателем известной корпорации, и хотя теперь он являлся её владельцем, его неумелость исчерпала терпение членов совета директоров, и они тактично отправили его подальше.

Когда Хенлоу, человек с большим животом, вислыми щеками и едва заметными бровями, здоровался с Кессельрингом, то не смог скрыть смущения. Тот указал ему на кое-какие государственные облигации, приобретённые Феззаном у Союза, по которым прошли сроки погашения.

— Общая стоимость составляет около пятисот миллиардов динаров. Обычно мы бы настаивали на немедленной выплате, но…

— Всё сразу?.. Но это же… Я имею в виду…

— Да, именно так. Прошу прощения за грубость, но эта сумма превосходит возможности выплат со стороны вашего государства. Поэтому мы бы хотели, чтобы вы обратили внимание на терпение нашего доминиона в осуществлении его законных прав и приняли это в качестве доказательства дружбы и доверия, которые мы испытываем к Союзу.

— Не знаю, как вас благодарить…

— Однако это продлится только до тех пор, пока Союз остаётся стабильным демократическим государством.

Хенлоу ощутил нечто зловещее в голосе и выражении лица Руперта Кессельринга.

— Вы хотите сказать, что Феззан усомнился в политической стабильности Союза?

— Именно это я и сказал.

После этой резкой реплики представитель Союза смущённо замолчал. Кессельринг продолжил уже мягче:

— Феззан действительно желает продолжать видеть в Союзе Свободных Планет сильное и стабильное демократическое государство.

— Так и есть.

— Беспокойства, подобные прошлогоднему государственному перевороту, ставят нас в крайне неудобное положение. Если бы заговорщики преуспели, капитал, который мы инвестировали в Союз, был бы изъят во имя социализма безо всякого возмещения. Свобода промышленности и защита частной собственности необходимы для выживания Феззана, поэтому нам было бы крайне неприятно, если бы правительство вашей страны сменилось таким образом, чтобы начать отрицать эти вещи.

— Я, конечно же, согласен с вами. Однако этот безрассудный заговор провалился, и моя страна по сей день продолжает защищать традиции свободы и демократии.

— Если говорить об этом, то вклад адмирала Яна Вэнли был… чрезвычайно велик, — слова Кессельринга также подразумевали, что Хенлоу и ему подобные вообще ничего не внесли в эту победу, но тот, разумеется, этого не понял.

— Да, верно. Он отличный командир…

— В плане чистого таланта, репутации и способностей во флоте Союза нет никого, кто мог бы встать рядом с адмиралом Яном, не так ли?

— Ну… Пожалуй, да, но…

— И как долго, по-вашему, такой человек будет терпеть приказы нынешней администрации? Вы думали об этом, господин Хенлоу?

Некоторое время Хенлоу размышлял над словами молодого помощника, после чего на его лице отразились удивление и ужас.

— Вы… вы полагаете, что он…

Руперт Кессельринг ответил улыбкой, достойной ученика Мефистофеля.

— Вижу, вы проницательный человек, ваше превосходительство, — Кессельрингу пришлось сделать над собой некоторые усилия, чтобы произнести эти слова. Про себя он проклинал тупость собеседника. Хотя, разумеется, своих настоящих чувств он никак не проявил. В этот момент ему приходилось терпеливо направлять посла, словно тренируя забывчивую собаку делать трюк.

— Но… но ведь… во время прошлогоднего переворота адмирал Ян поддержал правительство и подавил мятеж. Так почему же такой человек может теперь повернуться против правительства?

— Прошлый год — это прошлый год. Учтите хотя бы вот что: это лишь благодаря адмиралу Яну заговорщики были разгромлены так быстро и полностью. Но если у него когда-нибудь появятся собственные амбиции, кто сможет его остановить? Разве не оказались перед ним бессильны даже Изерлон и Ожерелье Артемиды?

— Но…

Хенлоу начал было возражать, но сразу же остановился, достал платок и вытер с лица пот. От сомнений, щедро приправленных страхом, у него свело живот. Кессельринг ясно видел это. Добавить ещё немного специй и сомнения превратятся в подозрение.

— Я понимаю, что мои слова звучат как навет, но у меня есть некоторые основания для них…

— О чём вы говорите? — Хенлоу наклонился вперёд с напряжённым выражением лица. Теперь он окончательно превратился в марионетку, пляшущую под дудку Кессельринга.

— Ожерелье Артемиды. Двенадцать боевых спутников на стационарной орбите над Хайнессеном. Адмирал Ян уничтожил их все. Но действительно ли было необходимо уничтожать все двенадцать?

— Теперь, когда вы об этом упомянули… — подумав, пробормотал Хенлоу.

— Вот именно. Что, если он видел в них препятствие для того, чтобы позже самому захватить Хайнессен, и потому устранил их, когда представился шанс? Я говорю это лишь из привязанности к правительству Союза, и если я ошибаюсь, значит, ошибаюсь, но не кажется ли вам, что было бы лучше попросить адмирала Яна объясниться?

Вылив на голову Хенлоу ещё немало ядовитых речей, Кессельринг покинул резиденцию представителя Союза.

Приехав в здание правительства Феззана, Кессельринг доложил обо всём Рубинскому и замер, чуть нахмурясь.

— В чём дело? Кажется, тебя что-то тревожит.

— Я рад, что всё прошло хорошо, но когда людьми так легко удаётся управлять, то кажется, будто чего-то не хватает. Я бы хотел как-нибудь поучаствовать в настоящем противостоянии, знаете, таком, когда от напряжения готовы посыпаться искры.

— Так бывает не всегда. И уже очень скоро ты захочешь встретиться с кем-нибудь, с кем проще договориться. И не думай, что сегодняшние переговоры прошли успешно благодаря твоим превосходным дипломатическим способностям.

— Я понимаю. Дело было в том, что представитель Союза находился в очень слабой позиции… как с официальной стороны, так и с личной, — Кессельринг негромко рассмеялся. Хенлоу был человеком, подверженным мирским страстям, и Кессельринг, по приказу правителя, сам предоставлял ему деньги и красивых женщин, приручая его для будущего использования. Развращение и подкуп иностранных дипломатов не нарушали морального кодекса феззанцев. Признавая существование вещей, которые невозможно купить, они не видели ничего неправильного в том, чтобы купить за разумную рыночную цену то, что продаётся, а затем использовать.

— Кстати, ваше превосходительство. Не знаю, вправе ли я поднимать столь мелкий вопрос, но не могли бы вы уделить минуту, чтобы поговорить о человеке по имени Борис Конев?

— Я помню, кто это. Что насчёт него?

— Мы получили на Бориса Конева жалобу от нашего представителя в Союзе. Похоже, он не слишком открыт к сотрудничеству и трудолюбив, а главное — совершенно немотивирован.

— Хмм…

— Как свободный торговец, он, видимо, неплохо соображал и умел вести дела. Но связывать его статусом госслужащего… Разве это не то же самое, что приказать кочевнику вспахать поле?

— Хочешь сказать, что он не подходит для этой работы?

— Пожалуйста, простите, если рассердил вас. Наверняка действия вашего превосходительства являются результатом всестороннего рассмотрения…

Рубинский сделал крохотный глоток вина, покачав его во рту.

— Здесь не о чем беспокоиться. Возможно, Конев и вправду лучше подходит для самостоятельной работы. Однако у меня есть пешки, которые кажутся бесполезными сейчас, но чьё предназначение станет очевидным впоследствии. Причём зачастую, как с банковскими счетами и облигациями, — чем дольше срок, тем выше процентная ставка.

— Это, несомненно, так, но…

— Сколько сотен миллионов лет потребовалось для образования нефти в пластах Земли, прежде чем она стала чем-то полезным? По сравнению с этим, если человеку дать пятьдесят лет, то он обязательно покажет результат, как бы бестолков он ни был. Не нужно волноваться.

— Сотни миллионов лет, вы сказали?.. — пробормотал помощник со странным чувством поражения, словно разрыв между ними только что в одно мгновение увеличился до отказа.

Подумав несколько секунд, Кессельринг снова посмотрел на правителя.

— И всё же… Направление движения пешек на шахматной доске определено изначально, но к людям это не относится. Они двигаются в ту сторону, куда хотят сами, и превратить их во что-то полезное бывает на удивление трудно…

— Не надо портить моих метафор. Я прекрасно знаю, что человеческая психология и поведение куда сложнее, чем у шахматных пешек. И поэтому, чтобы заставить их двигаться так, как необходимо тебе, нужно их упростить.

— Что вы имеете в виду?

— Если поставить человека в определённые обстоятельства, можно ограничить его возможные ходы. Возьмём, к примеру, того же Яна Вэнли из армии Союза…

В настоящее время Ян находился в несколько неопределённом положении. Правительство Союза относилось к нему неоднозначно. Им не доставляла удовольствия мысль о том, что Ян может прийти в политику и, со своим нынешним уровнем поддержки, законно лишить их власти. Кроме того, у них были страхи — те самые, которые подогрел Рубинский с помощью Кессельринга — что Ян может использовать военные силы для установления своей власти и безо всякого закона. Учитывая эти две проблемы, власть предержащие, со своей стороны, предпочли бы ликвидировать Яна. Однако его военный гений был абсолютно необходим Союзу. Если бы молодого адмирала вдруг не стало, вооружённые силы Союза могли и вовсе сдаться без борьбы. Довольно иронично было, что лучшей защитой для Яна являлся имперский диктатор, герцог Райнхард фон Лоэнграмм. Не будь угрозы с его стороны, правители Союза тут же избавились бы от Яна, в чьём присутствии отпала бы надобность. Это не значило, что они пошли бы так далеко, чтобы убить его и навлечь на себя недовольство народа, но точно не стали бы думать дважды, прежде чем спровоцировать какой-нибудь политический или сексуальный скандал, способный запятнать его репутацию или ущемить в гражданских правах. Первоклассный правитель ищет цели в вопросе «Чего я могу добиться с помощью своей власти?», в то время как единственная цель второсортных политиков в том, чтобы удержать эту власть в своих руках как можно дольше. И в данный момент времени Союзом явно руководили правители второго сорта.

— Ян Вэнли сейчас стоит на тонкой нити. Один конец удерживает Союз, другой — Империя. Пока сохраняется баланс, Ян может стоять, пусть и неуверенно. Однако…

— Вы хотите сказать, что мы, феззанцы, обрежем эту нить?

— Нам даже не придётся этого делать. Достаточно лишь слегка пообтрепать. И если мы это сделаем, количество возможных вариантов действий у Яна будет неуклонно уменьшаться. Ещё два-три года — и у него останется лишь два пути: быть уничтоженным нынешним правительством или сбросить его и самому встать во главе государства.

— Также есть вероятность, что он будет убит в сражении с Райнхардом фон Лоэнграммом ещё до того, как это случится, — не преминул указать на возможную проблему помощник правителя.

— Я не могу допустить, чтобы герцог Лоэнграмм получил такое удовольствие, — спокойным тоном произнёс Рубинский, но в глубине его крылось нечто мрачное.

У Кессельринга возникло ощущение, что Рубинский уклоняется от его вопросов.

— А ещё возможно, что Ян Вэнли победит герцога Лоэнграмма. Что вы станете делать в такой ситуации?

— Господин Кессельринг… — голос правителя изменился. — Похоже, я сказал слишком много, а вы слишком много услышали. У нас обоих полно дел помимо того, чтобы сидеть здесь и вести философские беседы. Этот план требует от нас создать лидера из графа Ремшейда, а мы ещё не отобрали членов команды для предстоящего дела. В первую очередь я хочу, чтобы вы позаботились об этом.

— Мои извинения, — после короткой паузы сказал Кессельринг. — Я скоро закончу отбор кандидатов и предоставлю вам отчёт.

Помощник покинул комнату, и мощное тело Рубинского откинулось назад в кресле.

Когда этот проект будет приведён в действие, Галактическая Империя под диктатурой Лоэнграмма и Союз Свободных Планет станут смертельными врагами. Однако этот план должен быть приведён в исполнение прежде, чем возникнет какой-то дальновидный политик и попытается добиться мирного сосуществования двух держав.

На твёрдой челюсти правителя возникла хищная усмешка.

Он не должен дать им возможности осознать, что врагом Союза Свободных Планет была не Галактическая Империя, а династия Гольденбаумов. В тот момент, когда Союз и Империя признают династию Гольденбаумов общим врагом, которого нужно совместно уничтожить, возможен будет мир между новым имперским порядком Лоэнграмма и Союзом. Поэтому они никогда не должны этого осознать. Борьба между двумя великими государствами должна продлиться ещё немного. Не вечно. Ещё трёх-четырёх лет будет достаточно. И потом, когда пламя войны погаснет, эти глупцы и представить не смогут, кто управлял всеми обитаемыми планетами, а также связывающим их космическим пространством…

Глава 4. Утраченное

I

Был конец февраля, когда Руперт Кессельринг, помощник правителя Феззана, посетил Леопольда Шумахера в долине Ассинибойе, расположенной примерно в девяти сотнях километров к северу от столицы. В государстве, сосредоточенном на торговле, этот обширный кусок пахотной земли долго оставался заброшенным, но в прошлом году группа поселенцев под предводительством Шумахера заняла её под коллективное хозяйство и начала обрабатывать.

Леопольд Шумахер до прошлого года был капитаном имперского флота, когда он присоединился к силам дворянской коалиции во время Липпштадтской войны, где служил офицером штаба при бароне Флегеле, одном из самых ярых сторонников жёсткой линии. Барон, однако, постоянно игнорировал советы и предложения Шумахера, а под конец пришёл в ярость и попытался убить его, но в итоге сам был застрелен солдатами, больше доверявшими советнику, чем командиру. После этого Шумахер взял на себя ответственность за судьбу команды и вместе с ними бежал на Феззан. Здесь они решили оставить прошлую жизнь позади и начать всё с начала. Конечно, у тридцатитрёхлетнего Шумахера была многообещающая карьера в армии, но теперь он устал от войны и интриг и искал спокойной жизни.

Поэтому он избавился от систем вооружения линкора, на котором они прилетели на Феззан, а потом продал корабль одному из торговцев. Полученные деньги он разделил между всеми членами экипажа и собирался уйти, оставив судьбу каждого в их собственных руках. Однако его подчинённые не захотели расходиться. Хотя они покинули родину и прилетели сюда после поражения в битве, они не были уверены, что смогут выжить в беспощадном мире феззанского общества, где сообразительность и хитрость являются обязательными условиями жизни и где нельзя ни на минуту ослаблять бдительности. В Империи ходило немало преувеличенных рассказов о талантах феззанцев в погоне за прибылью, поэтому члены команды, состоящей из простых солдат, не знакомых с этим миром, не чувствовали, что их способностей хватит, чтобы выжить в нём. Единственное, во что они верили — это осторожность Шумахера и его чувство ответственности. И Шумахер, в свою очередь, не мог бросить тех, кто спас его из под прицела оружия разгневанного барона Флегеля.

Солдаты оставили Шумахеру вопрос о том, как лучше использовать их сбережения, и мудрый бывший офицер, тоже сомневающийся, что сможет вести торговые дела с феззанцами и не остаться обманутым, решил пойти в сельское хозяйство. Работа не слишком привлекательная, зато дающая стабильность. Даже столь сосредоточенные на торговле люди, какими были феззанцы, не могли жить без еды, и, по большому счёту, готовы были платить хорошие деньги за свежие и качественные продукты. Шумахер решил, что поставляя таковые торговцам, знающим, как наслаждаться жизнью, они смогут закрепиться на Феззане.

Шумахер смог эффективно использовать средства, полученные от продажи линкора. Он приобрёл землю в долине Ассинибойе, установил простой, но хорошо оборудованный передвижной дом, а также закупил семена и саженцы. Для дезертиров долгая и требующая терпения битва с землёй только начиналась.

А потом появился Кессельринг.

Бывший штабной офицер, казалось, рассматривал неожиданного посетителя не более чем досадное и нежеланное вмешательство в их дела. Когда помощник правителя сказал, что у него есть важное сообщение по поводу их родины, Шумахер ответил ему:

— Прошу вас, не стоит больше тратить на меня ваше время, — его вежливый тон не смог полостью скрыть неискренности. — Что бы ни происходило с Империей и династией Гольденбаумов, это не имеет ко мне никакого отношения. Я занят строительством новой жизни для меня и моих друзей, и у меня нет времени на размышления о чём-то, связанном с прошлым, которое я отбросил.

— Вы можете, если желаете, отбросить своё прошлое, — сказал Кессельринг, — но не стоит при этом отбрасывать и будущее. Капитан Шумахер, вы ведь не из таких людей, кто стремится провести остаток жизни, копаясь в земле и удобрениях. Если бы вам выпал шанс изменить ход истории, разве вы не воспользовались бы им вместо этого?

— Прошу вас, уходите, — Шумахер начал приподниматься с кресла.

— Пожалуйста, постойте! Успокойтесь и выслушайте меня. Наверное, вы все могли бы выращивать продукты на своей ферме. Долина Ассинибойе была заброшена и не использовалась, но здешняя земля обладает неплохим потенциалом. Однако, к сожалению, урожай ничего вам не даст, если вы не сможете продать его. Уверен, что такой разумный человек, как вы, это понимает.

В душе Кессельринг был весьма впечатлён тем, что на лице Шумахера не дрогнуло ни единого мускула. Молодой помощник правителя понял, каким сильным и умным человеком был его собеседник. Однако эта игра с самого начала была подстроена против него. У Шумахера была всего лишь одна пешка, в то время как его противник обладал полным комплектом фигур.

После долгого молчания, Шумахер произнёс:

— Так вот как ведутся дела на Феззане? — нотка гнева в его голосе не была направлена на Кессельринга. Это был просто сарказм, вызванный собственной беспомощностью.

— Верно. Таков наш путь, — на лице Кессельринга не отразилось ни малейшего стыда, когда он заявил о своей победе. — Мы меняем правила, когда ситуация требует этого. Можете презирать меня, если пожелаете… Хотя презрение проигравшего к победителю, на мой взгляд — одна из самых бесполезных эмоций в мире.

— Вы так думаете только пока побеждаете, — небрежно вернул удар Шумахер, а потом раздражённо уставился на Кессельринга. Помощник правителя был чуть не на десять лет младше него. — Что ж, давайте послушаем. Чего вы от меня хотите? Убить герцога Лоэнграмма или ещё чего-то в этом духе?

— Феззан не любит кровопролития, — улыбнулся в ответ Кессельринг. — В конце концов, мир — это единственный путь к процветанию.

Было очевидно, что Шумахер не поверил ни единому слову, но молодому помощнику требовалось от него подчинение, а не вера. Он сказал ему то же, что и графу фон Ремшейду до того, и с удовлетворением заметил выражение шока на лице Шумахера.

Граф Альфред фон Лансберг тоже находился на главной планете Доминиона Феззан, досадуя на свою неудачу потерпевшего поражение. В свои двадцать шесть лет ему пришлось пережить больше изменений в стиле жизни, чем его прадеду за вчетверо больший срок. Прадед провёл всю жизнь в пирах, охоте и распутстве, а Альфред, не успев набраться опыта в какой-нибудь из этих областей, оказался вовлечен в восстание, разделившее Империю надвое, и в результате лишился всего своего наследства. Его единственной удачей был тот факт, что он был ещё жив.

Альфреду едва удалось выбраться живым из битвы, после чего он и бежал на Феззан. Там он продал запонки со звёздным сапфиром, подаренные ему прежним императором, Фридрихом IV, чтобы на время обеспечить себя средствами для проживания, а затем приступил к написанию труда под названием «История Липпштадтской войны». В конце концов, его стихи и короткие рассказы всегда хорошо принимали в салонах аристократов.

Закончив первую часть, Альфред с триумфом отнёс её издателю… но получил вежливый отказ.

— Работа вашего сиятельства, несомненно, не лишена привлекательных черт, — сказал редактор возмущённому Альфреду. — Но она слишком субъективна, в ней много неточностей, так что я сомневаюсь, имеет ли она какую-либо ценность как хроника событий… Вместо того, чтобы использовать такой напыщенный стиль и писать то, что диктует ваша страсть или романтизм, вам следовало бы придерживаться более сдержанного стиля и писать спокойно и объективно…

Молодой граф вырвал рукопись из рук редактора, собрал остатки растоптанного самоуважения и вернулся в своё временное жилище. В тот вечер ему пришлось выпить немало вина, чтобы уснуть.

На следующий день его настроение было совсем другим. Он был не каким-то хроникёром событий! Он был человеком действия. Поэтому разве не должен он не записывать прошлое на листах бумаги, а действовать в настоящем и своими руками строить будущее?

Как раз в то время, когда в его голове бродили такие мысли, его посетил молодой помощник правителя Феззана Руперт Кессельринг. Он вежливо спросил:

— Граф Лансберг, не хотели бы вы приложить свои верность и страсть на благо своей родины? Если да, то граф Ремшейд возглавляет один проект, в котором я бы хотел, чтобы ваше сиятельство приняли участие…

Услышав, в чём именно состоит этот проект, Альфред был удивлён и взволнован. Он сразу же согласился принять в нём участие, и вскоре его представили Шумахеру, отвечавшему за реализацию плана.

Бывший имперский капитан прекрасно знал, что Альфред был другом покойного барона Флегеля. «Это может обернуться нехорошо», — забеспокоился Шумахер, готовясь к худшему.

Однако Альфред встречал множество капитанов, во время восстания и ничего не помнил об этом конкретном.

— Я знаю, что мы с вами были товарищами, — сказал он. — И с сегодняшнего дня мы вновь станем братьями по оружию! Рад познакомиться с вами!

На лице Альфреда не было ни сомнений, ни предрассудков, когда он протягивал руку Шумахеру. Пожимая её, капитан чувствовал смесь облегчения и беспокойства.

Альфред фон Лансберг был достаточно неплохим парнем, чтобы иметь с ним дело, а также обладал энергией и храбростью, но при этом зачастую смешивал реальность с домыслами. Думая над тем, что может получиться из их плана, Шумахер был настроен не слишком оптимистично.

Может ли план вообще сработать? Шумахер не мог не сомневаться. А если они добьются успеха, к чему это приведёт? Выйдет ли из этого хоть что-то, помимо нового распространения пожара войны и создания препятствий на пути к миру? Но, хоть Шумахер и думал так, у него всё равно не было иного выбора.

Таким образом, Руперт Кессельринг уверенно продвигался в сборе людей, необходимых для выполнения плана. Времени и денег у него хватало, и он был уверен, что план сработает. И когда это произойдёт, всю человеческую расу охватит ошеломлённое неверие. А ещё ему было очень интересно узнать, как отреагирует на этой герцог Райнхард фон Лоэнграмм, который был на год моложе самого Кессельринга.

Когда этот день настанет, даже Рубинский будет вынужден признать его способности…

II

Хильда, Хильдегарде фон Мариендорф, теперь помогала Райнхарду в роли секретаря канцлера Империи. Райнхард высоко оценивал политический, дипломатический и стратегический вклад, вносимый ею.

Однако, по мнению гражданских и военных подчинённых Райнхарда, дело было не только в её таланте. Двадцатидвухлетний Райнхард и двадцатиоднолетняя Хильда отличались редкой красотой, и когда они стояли рядом, то были похожи на Аполлона и Минерву из древнеримских мифов. Хотя публично этого никто не говорил — в Империи слово «миф» применялось лишь по отношению к древнегерманскому наследию.

Хильда не очень соответствовала тому образу благовоспитанной леди, который ожидался от дочери графа. Её русые волосы были коротко подстрижены, а когда она шла своей лёгкой упругой походкой, то выглядела столь яркой и полной жизни, что была больше похожа на мальчишку. Отец Хильды, граф Франц фон Мариендорф, души не чаял в дочери и считал её настоящим чудом. Она росла, не ограниченная аристократическими рамками, и это позволило её разуму развиться далеко за пределы её возраста и положения. Поэтому графу не приходилось сожалеть о том, что у него нет сына. Именно благодаря Хильде и её предвидению в разгар Липпшатадтской войны их семье удалось избежать трудностей, которые постигли многих дворян.

У Хильды не было родных братьев. Был только кузен, барон Хайнрих фон Кюммель. Со своими серебристыми волосами, привлекательным, хоть и бледным, лицом и тонким телом, он выглядел даже не стройным, а слабым и хрупким. Его здоровье действительно было плохим, и как раз потому, что большую часть времени ему приходилось проводить в постели, он не присоединился к Липпштадтскому Соглашению, благодаря чему избежал гибели.

Ещё до его рождения ему был поставлен диагноз «врождённое метаболическое заболевание». В его организме было недостаточно ферментов, и неспособность правильно расщеплять и поглощать сахар и аминокислоты препятствовало его развитию. Помочь могло бы кормление в течение нескольких лет особым молоком, но оно было чрезвычайно дорого.

Согласно Закону о ликвидации генетической неполноценности, принятому Рудольфом Великим, детей с врождёнными заболеваниями не стоило оставлять в живых. Из этого следовало, что, с юридической точки зрения, о производстве молока для спасения слабых детей не могло быть и речи. Однако реальная проблема заключалась в том, что дети с физическими недостатками рождались как в аристократических, так и в простых семьях. И если небольшое количество целебного молока всё же производилось, чтобы удовлетворить спрос среди дворян, продавалось оно по столь высоким ценам, что обычным людям невозможно было его купить. Для правящего класса Империи обычные люди не имели значения помимо того, что они должны были трудиться и платить налоги, обеспечивающие жизнь аристократов. Конечно, трудолюбивые работники заслуживали похвалы, но слабые и инвалиды, которые ничего не вносили в общество, а лишь обременяли других, не заслуживали права на жизнь.

В обычных обстоятельствах Хайнрих умер бы во младенчестве. Единственной причиной, почему он до сих пор жил, было то, что он родился в аристократической семье среднего достатка. В зависимости от внешних факторов и характера, люди, оказавшиеся в таком положении, могут найти в этом пищу для глубоких размышлений, а могут просто принять всё как данность. Пауль фон Оберштайн, с рождения имеющий искусственные глаза, много думал об этом и пришёл к решению пойти против системы, которую считал злом. Но Хайнриху для подобного не хватало физических сил. Когда он родился, врачи говорили: «Он доживёт лишь до трёх лет», когда ему исполнилось пять: «Он проживёт ещё не более двух лет», а в двенадцать: «Вряд ли он протянет до пятнадцати». Его кузина Хильда, на три года старше мальчика, не могла не чувствовать себя его защитницей и делала всё, что было в её силах, чтобы помочь кузену.

Для Хайнриха же Хильда была не просто старшей кузиной. Красивая, живая и не по годам мудрая девушка была объектом его восхищения, граничащего с поклонением. Потеряв обоих родителей ещё в детстве, он стал главой семьи, а его дядя граф Франц фон Мариендорф — его опекуном. Самому Хайнриху не хватало ни возраста, ни опыта, ни здоровья, так что граф управлял всем его наследством. Если бы он только захотел, то легко мог бы присвоить себе имущество семьи фон Кюммель, однако среди имперского дворянства было очень мало столь же честных и заслуживающих доверия людей, как граф Мариендорф.

Пожалуй, тенденцию Хайнриха к поклонению героям можно было считать вполне естественной. Его восхищали люди, в течение одной жизни добившиеся очень многого: Леонардо да Винчи; политический реформатор, воин и поэт Цао Цао; солдат, революционер, математик и техник Лазарь Карно; император, астроном и поэт Рукн аль-Дунья ва ад-дин Абу Талиб Мухаммед Тогрул-Бег ибн Микаил.

Как-то раз Хильда попросила адмирала Эрнеста Меклингера, одного из подчинённых Райнхарда, навестить Хайнриха. В глазах мальчика Меклингер был, в каком-то смысле, идеалом человека.

Как и Ян Вэнли из Союза Свободных Планет, Меклингер вступил в ряды вооружённых сил не по собственной воле. Но, в отличие от Яна, в чьём досье, в колонке «Интересы и хобби», было написано «поспать», Меклингер был щедро одарён творческими способностями. В Имперской Академии Искусств он выигрывал соревнования в стихосложении и рисовании акварелью, а его игру на фортепьяно критики оценили как «идеальное сочетание смелости и деликатности». В военном же деле он зарекомендовал себя как надёжный офицер, достойно проявив себя в битве при Амритсаре и Липпштадтской войне, где совершил немало подвигов. По манере ведения боя он был скорее стратегом, наблюдающим за всей картиной боя и вовремя реагирующим на изменения обстоятельств. Он мог хорошо командовать большим флотом, но его умения советника были ещё более выдающимися.

Приняв просьбу Хильды, адмирал-художник приехал вместе с ней в дом Хайнриха, взяв с собой собственноручно написанную картину, и провёл с молодым человеком около часа за приятной беседой. Хайнрих сильно разволновался, отчего у него поднялась температура, и им пришлось закончить общение и позвать доктора. Хильда, отправившаяся провожать Меклингера, поблагодарила его и спросила:

— Когда вы зашли в комнату Хайнриха, на вашем лице мелькнуло удивление. Мне любопытно узнать, с чем это связано?

— О, так это отразилось у меня на лице? — спросил Меклингер, мягко улыбнувшись под своими аккуратно подстриженными усами. В свои тридцать пять лет он мог считаться старым на фоне остальных адмиралов Райнхарда. — Вообще-то, я знаю нескольких людей с похожим состоянием и обратил внимание, что люди, которые не могут свободно двигаться, часто держат домашних животных. Кошек, птиц и прочих. В комнате же барона Кюммеля я не увидел никаких признаков, что у него кто-то есть, и подумал, с чем это может быть связано. Вот и всё.

Хайнрих действительно никогда себе никого не заводил. Может, ему просто не нужна была психологическая компенсация в виде радости — а может, зависти — от вида активно передвигающегося животного?

Сказанное Меклингером напомнило Хильде о её собственных сомнениях, которые она когда-то испытывала на этот счёт, хотя в тот раз она быстро забыла об этом.

И Хильда, и Меклингер были наделены ярким умом и чувствительностью. Вероятно, именно поэтому она и испытывала тогда сомнения, пусть так и оставшиеся нераспустившимся бутоном. Много, много позже дочь графа, служившая секретарём канцлера Империи и адмирал флота, бывший художником и поэтом, вспомнят этот мимолётный разговор. Когда это случится, воспоминания будут окрашены горечью.

План перемещения крепости Гайесбург, предложенный генералом Шафтом и отданный на исполнение адмиралам Кемпффу и Мюллеру, не был тем, что Хильда безусловно поддерживала. Скорее, девушка резко критиковала его. Она верила, что сейчас человечество более нуждается в умениях Райнхарда как строителя, а не завоевателя. Хотя Хильда, разумеется, не была приверженцем пацифизма. Против врагов реформ и объединения, таких как конфедерации аристократов под руководством герцога Брауншвейга, можно и нужно применять военную силу. Однако военная мощь государства не всемогуща сама по себе, она опирается на политическое и экономическое благополучие, и, если ослабить хоть один из этих факторов ради увеличения военной мощи, не стоит ожидать, что победы продлятся долго. Можно сказать, что силовой метод — это последняя попытка обратить вспять политическое или дипломатическое поражение и наиболее ценен, когда его вообще не приходится применять.

Хильда не могла понять, зачем нужно вторгаться на территорию Союза Свободных Планет именно сейчас. Это вторжение не было неизбежным.

Тем не менее, план быстро развивался под энергичным руководством Карла Густава Кемпффа. Одновременно с ремонтом крепости, вокруг неё в кольцевом порядке строились двенадцать подпространственных двигателей и двенадцать двигателей для обычной навигации. Первый тест подпространственного прыжка был назначен на середину марта. В данный момент над проектом трудились шестьдесят четыре тысячи военных инженеров, и Райнхард решил удовлетворить прошение Кемпффа о мобилизации ещё двадцати четырёх тысяч.

— Я раньше не понимал, насколько сложная вещь это подпространственное перемещение, — как-то за обедом сказал Райнхард Хильде. — Если масса окажется слишком мала, то не удастся добиться нужной мощности для прыжка, а если наоборот, слишком велика, — то мощность двигателя превысит предел. И даже если использовать несколько двигателей, они должны работать с идеальной синхронизацией, а не пойти вразнос, иначе крепость Гайесбург может навсегда остаться в подпространстве или оказаться распылённой на атомы. Фон Шафт полон уверенности, но сложность этого проекта заключается в выполнении, а не в планировании. Поэтому я не думаю, что у него есть повод для самодовольства.

— Хотя адмирал Кемпфф делает хорошую работу.

— Но успех пока не достигнут…

— Надеюсь, что он преуспеет. В противном случае вы потеряете способного адмирала.

— Если Кемпфф умрёт таким образом, это лишь покажет, каким человеком он был. Даже если он выживет после провала, это будет означать, что он бесполезен, — в этот момент тон Райнхарда вышел за границы холодной оценки, в нём прозвучала бессердечная жестокость.

«Сказали бы вы то же самое, если бы Зигфрид Кирхайс был жив?» — подумала Хильда, но не осмелилась произнести этого вслух. Во всей Вселенной остался лишь один человек, который мог бы открыто сказать это Райнхарду. Это была молодая женщина, живущая на горной вилле во Флорене, обладающая такими же золотыми волосами, как и у её младшего брата, улыбкой, подобной осеннему солнцу, и носящая титул графини фон Грюневальд.

Райнхард с беспечной грацией поднёс к губам бокал. Глядя на него, Хильда ощутила некую опасность, исходящую от этого элегантного молодого человека. Словно в нём жил и был его движущей силой дикий крылатый жеребец. И его поводья — держал ли их сам Райнхард, или же они были в руках у покойного Зигфрида Кирхайса? Эта мысль преследовала Хильду и не хотела отпускать…

III

— С технической стороны нет никаких препятствий к тому, чтобы крепость двигалась. Проблема, которую мы должны решить, заключается в соотношении между массой и мощностью двигателя. Это единственный камень преткновения, — уверенно закончил свою речь генерал-полковник технической службы Шафт, не оставляя слушателям повода для беспокойства.

Масса крепости Гайесбург составляла около сорока триллионов тонн. Как повлияет на пространство уход в подпространство, а потом возвращение такого огромного тела? Не случится ли при этом локального сотрясения пространства-времени, ведущего к гибели всех находящихся поблизости? Можно ли вообще добиться идеальной синхронизации двенадцати двигателей? А если будет допущена ошибка даже в долю секунды, что случится с более чем миллионом людей, находящихся внутри? Они окажутся распылёнными на атомы или навсегда сгинут в подпространстве?

Эксперименты меньшего масштаба проводились одни за другим, исследовательские корабли заполнили участки космоса, где крепость должна была войти в подпространство и выйти из него. Когда проект был только запущен, Райнхард требовал делать всё с точностью, «близкой к совершенству, насколько это возможно для человека», и, поскольку Кемпфф и Мюллер были отличными руководителями, они использовали все доступные средства, чтобы повысить шансы на успех. Хотя, естественно, даже это не могло гарантировать идеального результата.

Сам Райнхард тем временем полностью погрузился в исполнение обязанностей канцлера. Он работал по шесть дней в неделю, первую половину дня проводя в адмиралтействе, а вторую — в кабинете канцлера. Обед в час дня служил границей. За этими обедами к нему часто присоединялась Хильда, и Райнхарду доставляло удовольствие общение с этой привлекательной молодой женщиной. Хотя было похоже, что его больше интересует её ум, а не красота.

Однажды, кода разговор коснулся прошлогодней Липпштадтской войны, Хильда сказала:

— У герцога Брауншвейга было больше войск, чем у вашего превосходительства, но он потерпел поражение, так как ему не хватало трёх вещей.

— Вот как? Прошу, расскажите. Я бы хотел услышать, о каких трёх вещах вы говорите.

— Конечно… Его сердцу не хватало спокойствия, его глазам не хватало проницательности, а ушам не хватало готовности прислушаться к мнению подчинённых.

— Понятно.

— А если говорить о вас, ваше превосходительство, то вы добились победы над могущественным врагом как раз потому, что обладали всеми этими качествами.

Райнхард отметил, что она использовала прошедшее время, и взгляд его сверкающих льдисто-голубых глаз слегка затвердел. Он поставил на стол кофейную чашку из тонкого как бумага фарфора, и внимательно посмотрел на своего симпатичного секретаря.

— Похоже, вы хотите мне что-то сказать, фройляйн.

— О, это всего лишь разговор за чашкой кофе. Не стоит смотреть на меня столь пугающим взглядом, ваше превосходительство.

— Вам не стоит бояться меня… — Райнхард криво усмехнулся, и на мгновение в его лице проявились мальчишеские черты.

Хильда кивнула и начала говорить:

— Государства, организации, союзы — называйте как хотите, но есть кое-что абсолютно необходимое для объединения групп людей.

— Да? И что это?

— Враг.

Райнхард издал короткий смешок.

— Вы говорите правду. И как всегда прямы, фройляйн. Итак, что же за враг нужен мне и моим подчинённым?

Хильда дала Райнхарду ответ, который, он, наверное, и ожидал услышать:

— Династия Гольденбаумов, разумеется, — сказала она, глядя прямо в глаза молодому канцлеру Империи. — Новому императору всего семь лет, и его возраст, таланты, способности и всё прочее в данный момент не представляют для вас никакой опасности. То, что он нынешний глава императорской семьи и мог бы стать символом для объединения консервативных сил — единственная связанная с ним проблема, никаких других нет.

— Вы абсолютно правы, — сказал Райнхард, кивая.

Какими качествами сможет обладать в будущем Эрвин Йозеф было пока неизвестно никому. Помимо некоторой раздражительности, он казался обычным мальчиком, не проявляющим особого ума или талантов и не обладающим внешностью и внутренним светом, которые отличали Райнхарда в том же возрасте. Тем не менее, даже среди великих встречалась такая вещь, как «поздний расцвет», так что было трудно предполагать, каким человеком он вырастет в итоге.

Райнхард ни в чём не ограничил императора материально, хотя и сократил расходы на содержание дворца и количество камергеров по сравнению со временем правления Фридриха IV. Тем не мене, оставались ещё десятки людей: репетиторы, повара, специально обученные няни и медсёстры, даже собаководы… Еда, одежда и игрушки императора были роскошны и выходили далеко за рамки доступного простому человеку. Ему разрешалось делать всё, что он пожелает, и никто не мог его отругать… Возможно, это и был лучший способ пресечь на корню всё великое, что он мог бы в себе развить. Даже человек, обладающий потенциально великим умом, был бы развращён подобной средой.

— Не волнуйтесь, фройляйн, — мягко сказал Райнхард. — Даже я не хочу становиться убийцей детей. Я не буду убивать императора. Как вы и говорили, мне нужен враг. А я хотел бы быть более великодушным, чем мои враги, и настолько праведным, насколько это возможно…

— Неплохо сказано, ваше превосходительство.

Хильда не испытывала симпатии к династии Гольденбаумов. Ей самой казалось странным, что она, рождённая в аристократической семье, обладала мышлением, присущим скорее республиканцу. И всё же она не хотела, чтобы Райнхард стал убийцей детей. Самой узурпации стыдиться нечего. На самом деле, это было бы поводом для гордости, доказательством того, что чьи-то способности взяли верх над власть предержащими. Но убивать ребёнка? Вне зависимости от обстоятельств, будущие поколения никогда не простят этого…

IV

Прежде, чем приступить к испытаниям работы двигателей, адмирал Карл Густав Кемпфф ненадолго вернулся на Один, чтобы доложить о ходе работ гросс-адмиралу Райнхарду фон Лоэнграмму, главнокомандующему Космической Армады Империи.

— Думаете, это будет работать?

— Обязательно будет, — по-солдатски чётко ответил Кемпфф на вопрос Райнхарда. — Можете рассчитывать на это.

Райнхард окинул взглядом своих светло-голубых глаз высокую и мощную фигуру подчинённого, кивнул, а потом, со смягчившимся выражением лица, порекомендовал ему провести одну ночь дома с семьёй. Кемпфф планировал возвращаться в Гайесбург незамедлительно, но сменил маршрут и вернулся в свою официальную резиденцию. У него были жена и двое детей. Им впервые за несколько месяцев удалось собраться вместе, и Кемпфф с признательностью подумал о молодом главнокомандующем, придя домой.

— Ваш папа скоро отправится в космос, чтобы разобраться с плохими парнями. Вы оба мужчины, поэтому я хочу, чтобы вы вели себя хорошо и заботились о маме.

Кемпфф прекрасно знал, что всё совсем не так однозначно, но считал, что в общении с детьми нужно говорить просто и ясно. Когда они подрастут, то сами осознают, насколько сложен и уродлив этот мир. Быть может, тогда они станут возмущаться тем мировоззрением, которое передал им отец, но он верил, что, когда они сами станут родителями, они поймут его.

— Мальчики, попрощайтесь с отцом.

По подсказке матери, старший из сыновей, восьмилетний Густав Исаак, обхватил руками тело отца и, подтянувшись так высоко, как только мог, сказал:

— До свиданья, папа. Возвращайся скорее.

Пятилетний Карл Франц подбежал к ним, и, запрыгнув на спину брату, тоже подтянулся поближе к отцу.

— Пока, папа. Привези мне подарок, ладно?

Старший из мальчиков развернулся и стал ругать его:

— Глупый! Папа отправляется работать. У него не будет времени покупать подарки!

Но их добрый отец лишь рассмеялся и погладил каштановые волосы заплакавшего младшего сына своей большой ладонью.

— Я привезу подарки, когда приеду… Или нет, постойте, как насчёт такого? Мы давно не навещали вашу бабушку. Давайте поедем к ней все вместе, когда я вернусь?

— Дорогой, ты уверен, что стоит давать такие обещания? Дети обидятся, если ты нарушишь их.

— А? Да ничего, всё будет хорошо. После успешного выполнения нынешнего задания, я точно получу возможность отдохнуть. И мы даже сможем отправлять больше денег твоим родным.

— Это не то, о чём я… дорогой, просто постарайся вернуться целым и невредимым. Это всё, чём я прошу.

— Про это не стоило и упоминать. Я вернусь.

Кемпфф поцеловал жену, легко подхватил обоих детей и снова улыбнулся.

— Разве я когда-нибудь не возвращался, отправляясь на битву? — спросил он с оттенком деревенского юмора.

Хильда была не единственной, кто критически относился к идее вторжения. Вольфганг Миттермайер и Оскар фон Ройенталь, прозванные «Двойной Звездой», придерживались того же мнения. Хотя поначалу они были разочарованы тем, что кому-то другому поручили эту миссию, это сожаление быстро превратилось в шокированное неверие, когда они узнали, что весь план операции изначально исходил от инспектора Научно-технического отдела Шафта. Было совершенно очевидно, что тем руководили лишь личные мотивы.

Однажды ночью, в клубе для высокопоставленных офицеров, они вдвоём пили кофе и играли в покер в отдельной комнате. При этом они на все лады ругали Шафта.

— Даже если он и придумал какую-то новую тактическую теорию, то всё равно глупо думать, что это повод настаивать на атаке. Это мумеи-но-ши, позорно предлагать такое командующему, — жёстко сказал волевой и честный Миттермайер, критикуя Шафта.

«Мумеи-но-ши», древнекитайский термин, означающий «напрасная жертва 2500 солдат», обычно использовался для описания беззаконных войн, не имеющих высокой цели, и был самым резким из терминов для критики войны.

Кемпфф был назначен командовать операцией, и Миттермайер сдерживался от публичного высказывания своего мнения. Во-первых, дело уже вышло за рамки того, когда допустима критика, а во-вторых, он не хотел, чтобы люди подумали, будто он завидует возможным успехам Кемпффа. Так что он сказал одному лишь Ройенталю:

— Конечно, рано или поздно мы должны разгромить Союз, но нынешняя затея бессмысленная и ненужная. Для государства вредно устраивать мобилизацию без особой нужды и становиться заносчивым только из-за своей военной мощи.

На поле боя Миттермайер был храбрым командиром — настолько, что заработал прозвище «Ураганный Волк» — но это отнюдь не означало, что он был агрессивен. Напротив, он был очень далёк от того, чтобы совершать бессмысленные акты жестокости или излишне гордиться военной силой.

— Если бы Зигфрид Кирхайс был жив, уверен, он смог бы отговорить герцога Лоэнграмма от этого, — со вздохом добавил Миттермайер.

Все любили этого рыжего парня. Он был до крайности самоотверженным, и его смерть стала ударом для многих. С течением времени горе и шок приуменьшились, но чувство утраты только углубилось. Всем, кто знал его лично, казалось, что в их сердцах возникло пустое место.

«И если уж даже я чувствую это, то насколько же хуже приходится герцогу Лоэнграмму?» — подумал Миттермайер, не в силах сдержать сочувствия.

Он и его друг и коллега Оскар фон Ройенталь познакомились с Райнхардом четыре года назад. В то время будущему главнокомандующему было восемнадцать, и он служил в должности коммодора. Двадцатишестилетний Миттермайер и двадцатисемилетний Ройенталь были капитанами 1-го ранга, а Зигфрид Кирхайс, тенью следовавший за Райнхардом, ещё не поднялся выше капитана 3-го ранга.

Райнхард в то время ещё не вошёл в ряды высшей знати вместе с новой фамилией, а носил свою прежнюю фамилию фон Мюзель. Он только что вернулся из звёздного региона Флота Вана, где захватил в плен офицеров Союза, и солдаты почувствовали лёгкое потрясение, увидев его. Он был невероятно красивым молодым человеком, на спине которого вполне уместно смотрелись бы белые крылья. Но при этом все подспудно чувствовали, что во взгляде его пронзительных голубых глаз больше напора, чем доброты, больше ума, чем невинности и больше резкости, чем дружелюбия.

— Что думаешь? — спросил тогда Миттермайер. — Об этом белобрысом отродье или как называют его старшие офицеры?

— Это прозвище уже устарело, — ответил Ройенталь. — Не стоит путать тигрёнка и кота. Этот наверняка скоро вырастет в тигра. Он действительно младший брат наложницы императора, но враги бы не стали проигрывать ему только из-за этого.

Миттермайер решительным кивком выразил согласие с этими словами. Молодого человека по имени Райнхард фон Мюзель в то время сильно недооценивали. Одной из причин этого было то, что его старшая сестра Аннерозе являлась наложницей императора, что заставляло многих думать, будто Райнхард достиг всего лишь благодаря ей. Другой причиной, немного странной, было то, что за прекрасной внешностью мало кто видел его подлинный характер. Люди обычно считали, что острый ум плохо сочетается с внешней красотой. Кроме того, сама мысль о том, что Райнхард мог продвинуться так высоко за счёт собственных талантов, была неприятна для завистливых аристократов, и они хотели верить, что незаслуженно подниматься наверх ему помогает влияние сестры.

Поскольку Ройенталю и Миттермайеру с самого начала удалось точно распознать способности Райнхарда, они впоследствии никогда не удивлялись тому, скольких новых успехов добился «белобрысый щенок» и сколько повышений он получил. Но даже им потребовалось время, чтобы понять истинную ценность Зигфрида Кирхайса. Тот всегда держался на шаг позади Райнхарда, но присутствие этого рыжего здоровяка терялось за блеском Райнхарда, несмотря на то, что и сам он был весьма ярок.

— Он из тех, кого называют верными сторонниками, — сказал Ройенталь, хотя в то время он имел в виду лишь то, что Зигфрид был обычным человеком, чьим единственным достоинством была верность тому, кому он служил. Но справедливо было бы добавить, что Ройенталь отличался от прочих аристократов, с уважением относясь к верности. Остальные же, если не игнорировали Кирхайса, то насмехались над ним, говоря что-то вроде: «Если сестра — звезда, то брат — планета… и посмотрите — у неё даже есть спутник».

Не стараясь добиться чего-то для себя, Кирхайс молча играл роль тени Райнхарда, помогая и поддерживая его. Когда он руководил операцией во время восстания Кастроппа, многие впервые узнали о его выдающихся способностях…

Ройенталь, возможно, относился к новой мобилизации даже более резко, чем Миттермайер. По его словам, в предложении Шафта не было ничего принципиально нового, а просто возрождалась старая доктрина про «большой корабль с большими пушками», вытащенная на свет и раскрашенная по-новому.

— Кого труднее убить? Одного огромного слона или десять тысяч мышей? Очевидно, что вторых. Но чего ещё можно ожидать от болвана, не видящего ценности действия группой во время войны? — слова молодого адмирала сочились презрением, а глаза разного цвета зло блестели.

— И всё же они могут добиться успеха. Даже если дальше всё пойдёт так, как ты говоришь.

— Хмф… — Ройенталь с недовольным видом пригладил свои каштановые волосы, явно не желая соглашаться.

— Меня в этой ситуации больше беспокоит герцог Лоэнграмм, чем этот сноб Шафт, — произнёс Миттермайер, делая глоток кофе. — Я ловлю себя на мысли, что он немного изменился после гибели Кирхайса. Не могу сказать конкретно, где и в чём, но…

— Когда люди теряют то единственное, что не могут позволить себе потерять, то не могут не измениться.

Кивком соглашаясь со словами Ройенталя, Миттермайер подумал:

«А как бы изменился я, если бы вдруг потерял Евангелину?»

Затем он поспешно выгнал из головы эту зловещую и неприятную мысль. Он был мужественным человеком, которого всегда славили за храбрость на поле боя и за его пределами, а также за здравый смысл. Наверняка он ещё не раз даст повод для таких похвал. Но и у него было то, о чём ему не хотелось даже думать.

Его друг бросил на него взгляд, наполненный сложными чувствами. Он высоко ценил Миттермайера как друга и как солдата, но просто не мог понять, почему тот, несмотря на личное обаяние и статус, стремится связаться себя лишь с одной женщиной. А может, Ройенталь только говорил себе, что не может понять этого. Может, он просто не хотел этого понимать.

V

Утром того дня, когда должны были состояться испытания, в крепости Гайесбург находились двенадцать тысяч человек, большую часть которых составляли технические специалисты. Два адмирала, Кемпфф и Мюллер, естественно, тоже были там, но среди их подчинённых ходили весьма своеобразные теории насчёт того, почему к ним присоединился генерал-полковник Шафт, инспектор Научно-технического отдела. Одна из историй гласила, что Шафт изначально надеялся наблюдать за ходом эксперимента вместе с гросс-адмиралом Лоэнграммом, но молодой главнокомандующий холодно сказал ему: «Командная рубка Гайесбурга гораздо более подходящее место для вас в данной ситуации», и отправил его в крепость. Многие верили в эту историю. Хотя не было никаких подтверждающих её доказательств, но все легко могли представить, что такой человек как Шафт предпочёл бы наблюдать за опасным экспериментом со зрительских мест для привилегированных персон. Впрочем, в случае неудачи, оказаться рядом с Райнхардом тоже было бы небезопасно.

Райнхард, сопровождаемый высшим офицерским составом в лице Миттермайера, Ройенталя и Оберштайна, а также Валеном, Лютцем, Меклингером, Кесслером, Фаренхайтом и тремя штабными офицерами Карлом-Робертом Штейнметцем, Гельмутом Ренненкампфом и Эрнстом фон Айзенахом, сидел в центральном командном зале своего адмиралтейства, пристально глядя на огромный экран. В случае успешного завершения эксперимента, крепость Гайесбург должна была появиться на нём — серебристо-серая сфера, внезапно возникшая на глубоком синем свете небес, покрытом множеством серебряных и золотых точек. Это было бы поистине драматическое зрелище.

— Однако это случится лишь при успешном завершении эксперимента, — голос Ройенталя, прошептавшего эти слова Миттермайеру, был скорее бессердечным, чем ироническим. В отличие от своего коллеги, считавшего Кемпффа лучшим командующим, чем он сам, оценка Ройенталя была пренебрежительной. Хотя и относилась больше ко всей этой ситуации в целом. Конечно, Кемпфф всего лишь выполнял приказ, но вкладывать сердце и душу в столь бесполезное дело Ройенталь считал глупостью

Три члена адмиралтейства, Вернер Альдринген, Рольф Отто Браухитч и Дитрих Сокен, входили прежде в штаб Кирхайса, но после его гибели перешли под прямое командование Райнхарда. Все они были вице-адмиралами. Кроме них, контр-адмирал Хорст Зинцер перешёл под командование Миттермайера, а контр-адмирал Ханс-Эдуард Бергенгрюн — под командование Ройенталя. Эти адмиралы тоже смотрели на экран из глубины зала, где стояли вместе с другими контр— и вице-адмиралами.

В общем, в главном командном зале адмиралтейства собрались сливки имперского военного командования. Одним небрежным жестом они могли отправить десятки тысяч линкоров в путь через пустоту космоса.

«Здесь и сейчас, — подумал Ройенталь, — можно было бы изменить весь ход истории Галактики, просто сбросив одну фотонную бомбу на это здание».

Хотя это было не совсем верно — вовсе не обязательно было умирать всем. Достаточно было исчезнуть одному из них, белокурому молодому человеку несравненного ума и красоты, этого было бы достаточно для изменения судьбы человечества. Это предположение заставило его почувствовать смутное беспокойство, но в то же время и интерес. Ройенталь подумал о том, что случилось полгода назад — о словах Райнхарда, сказанных им после получения доклада о захвате канцлера Лихтенладе: «То же относится ко всем вам. Если у вас есть решимость, и вы готовы рискнуть всем, то действуйте. Можете бросить мне вызов в любое время». Такая уверенность! Взгляд карего и голубого глаз Ройенталя чуть сместился, обращаясь к его молодому командиру. Затем, вздохнув так тихо, что никто больше не услышал, он снова переключил внимание на экран. Его ушей достиг голос, ведущий обратный отсчёт:

— …три, два, один…

— Ооо! — среди адмиралов пронёсся удивлённый вздох. На долю секунды изображение вздрогнуло, но прежде, чем они успели осознать это, картинка на экране сменилась. Теперь в его центре, на фоне моря звёзд, висела серебристо-серая сфера, окружённая двадцатью четырьмя огромными двигателями.

— Сработало! — послышался тут и там возбуждённый шёпот. Адмиралы с различными эмоциями на лицах глядели на экран.

Переход удался. Крепость Гайесбург, способная нести два миллиона солдат и шестнадцать тысяч кораблей, появилась на внешней границе системы Вальгалла. После этого было принято официальное решение отправить её в путь, чтобы вернуть Изерлон. Это было 17-го марта 489-го года по имперскому календарю.

Герцог Лоэнграмм, канцлер Империи, неожиданно сказал:

— Пожалуй, я посещу Гайесбург.

На следующий день он взошёл на борт «Брунгильды», своего флагманского корабля, вместе со своим секретарём, Хильдегардой фон Мариендорф, и адъютантом, контр-адмиралом Штрайтом. Спустя полдня полёта на обычной скорости, «Брунгильда» добралась до Гайесбурга, и капитан 2-го ранга Нимеллер, капитан корабля, завёл её в порт с мастерством, близким к настоящему искусству.

Адмиралы Кемпфф и Мюллер вышли поприветствовать главнокомандующего. Райнхард поздравил их, потом помахал рукой команде и сразу же направился в Большой зал.

Кемпфф и Мюллер обменялись удивлёнными взглядами.

В Большом зале крепости Райнхард в прошлом году праздновал победу в Липпштадтской войне в прошлом году, и именно в нём несравненная преданность Зигфрида Кирхайса привела его к гибели.

— Я хочу побыть здесь один какое-то время. Не впускайте никого внутрь, — с этими словами Райнхард открыл двери и исчез внутри.

Сквозь узкую щель в тяжёлых дверях была видна стена с проломом, оставленным выстрелом из ручной пушки. Он так и не был заделан. Практичный администратор Кемпфф решил, что в распространении ремонта на декоративную отделку нет никакой надобности. Это, конечно, было правдой, но теперь, когда Райнхард был здесь, казалось бесчувственным, что работа оказалась невыполненной.

Неужели только мёртвым Райнхард может открыть своё сердце?

Хильда ощутила, как её грудь резанула боль. Если всё действительно так, то его одиночество слишком велико для любого человека. Зачем тогда Райнхард положил конец старой Империи и зачем пытался начать править всей Галактикой?

«Это неправильно», — подумала Хильда. Несомненно, Райнхард мог бы вести куда более полноценную жизнь, подходящую для молодого человека вроде него. Что же она должна сделать, чтобы добиться этого?

В этот момент двери окончательно захлопнулись, словно отвергая всё живое.

За этими дверями Райнхард сидел на давно заброшенных ступенях, ведущих к помосту. Сцены полугодичной давности проносились перед его льдисто-голубыми глазами. Зигфрид Кирхайс, лежащий в луже собственной крови и из последних сил произносящий: «Пожалуйста, возьмите всю Вселенную в свои руки… И скажите госпоже Аннерозе…. Скажите ей, что Зиг сдержал обещание, данное в детстве…»

«Ты сдержал своё обещание. Так что и я сдержу слово, данное тебе. Во что бы то ни стало, я сделаю эту Вселенную своей. А потом увижусь с сестрой. Но мне холодно, Кирхайс. Из мира, где не осталось ни тебя, ни Аннерозе, исчезли тепло и свет. Если бы я только мог перемотать время назад на двенадцать лет, если бы я только мог вернуться в те дни… если бы я только мог делать это снова и снова… тогда мой мир был бы немного теплее и ярче…»

Райнхард сжал в руках серебряный медальон, который до этой минуты носил на шее. Он прикоснулся пальцем к часто нажимаемому месту, и медальон открылся, являя на свет прядь слегка вьющихся рыжих волос, словно окрашенных расплавленными рубинами. Белокурый юноша долго сидел неподвижно, глядя на неё…

***

В кабинете правителя Феззана его помощник Руперт Кессельринг докладывал Адриану Рубинскому о последних новостях. В первую очередь сообщив о том, что тестовый переход крепости Гайесбург прошёл успешно, он перешёл к действиям Союза Свободных Планет.

— Правительство Союза временно вызвало адмирала Яна Вэнли на Хайнессен и, по всей видимости, решило провести в отношении него следственную комиссию.

— Следственная комиссия? Значит, не военный трибунал…

— Будь это военный трибунал, понадобилось бы официальное обвинение, чтобы его начать. Ответчику должны были бы предоставить адвоката, а весь процесс был бы открыт для общественности. Однако следственная комиссия никак не прописана в законе. Иными словами, она полностью произвольна по форме. И это куда эффективнее, чем трибунал, если поставленная цель — психологическое давлении, основанное на подозрениях и спекуляциях.

— Подобное как раз в стиле нынешнего руководства Союза. На словах они превозносят демократию, а в действительности — игнорируют законы и правила, превращая их в пустые оболочки. Это опасный способ ведения дел, и так не может продолжаться долго. Как раз из-за того, что их власти сами не уважают закон, общественные нормы в Союзе столь непрочны. Государство на грани краха.

— Даже если так, они должны сами решать свои проблемы, — кисло произнёс Руперт Кессельринг. — Нам не стоит о них беспокоиться. Когда кто-то наследует состояние, не имея собственных способностей, он должен пройти соответствующее испытание. И если не выдержит его, то его ждёт разрушение. Это относится не только к династии Гольденбаумов…

Рубинский, ничего не говоря, постучал пальцами по столу.

Глава 5: Следственная комиссия

I

9-го марта Яну Вэнли на Изерлон был доставлен приказ правительства Союза Свободных Планет о вызове его в столицу.

Приказ поступил непосредственно от председателя Комитета обороны, и Ян, преобразовав файл текст, провёл следующие пять минут, уставившись в табличку, на которой он отображался. Наконец он заметил, что Фредерика Гринхилл с беспокойством смотрит на него, и улыбнулся ей.

— Я получил приказ. В нём говорится, что мне нужно прибыть на Хайнессен.

— Для чего?

— Чтобы предстать перед «следственной комиссией». По крайней мере, так говорится в приказе. Не знаете, что это может означать, лейтенант? Я никак не могу вспомнить.

Фредерика чуть свела свои красиво очерченные брови.

— Я знаю об обычных судах и военном трибунале, но ни в Хартии Союза, ни в военном кодексе нет никаких упоминаний про «следственную комиссию».

— Ага… Значит, это что-то, выходящее за рамки обычных законов.

— Или, если перефразировать, нечто надуманное, не имеющее правовой основы, — Фредерика, с её феноменальной памятью, наизусть знала все основополагающие документы Союза.

— Вы правы. Но тот факт, что это идёт от председателя Комитета обороны, означает, что всё абсолютно легально. Похоже, мне придётся отправиться на эту ярмарку тщеславия.

Несмотря на то, что он родился на Хайнессене, название планеты вызывало в голове Яна унылую картину: это был очаг интриг и силовых игр сторонников Трюнихта.

Как бы то ни было, в своё отсутствие он мог оставить командовать на Изерлоне лишь одного человека. Ян вызвал к себе контр-адмирала Алекса Кассельна.

Узнав о полученном приказе, Кассельн нахмурился, но, конечно, он не мог сказать Яну, чтобы тот не летал в столицу.

— Что бы ты ни делал, будь осмотрительным, — сказал он. — Убедись, что не даёшь им никаких зацепок.

— Знаю. Позаботишься о крепости, пока меня не будет?

Бригадный генерал Шёнкопф, начальник службы безопасности крепости, тоже не слишком хотел отпускать своего командира:

— Вы ведь будете принимать все меры безопасности? Я бы с радостью возглавил вашу охрану лично, если вы…

— Не нужно перегибать палку. Мы ведь не на вражескую территорию пробираемся. Просто дайте мне одного человека, которому я мог бы доверять.

— Так уж вышло, что вы как раз сейчас разговариваете с умным и храбрым воином.

— Если я заберу с собой начальника службы безопасности, то могут возникнуть проблемы. Нет уж, оставайтесь здесь и помогите Кассельну. Юлиана я тоже с собой не беру. Я решил ограничиться минимально возможным числом людей.

В качестве транспорта Ян выбрал крейсер под названием «Леда II» вместо своего флагмана «Гипериона», а также эскортом из десяти эсминцев, который должен был проводить его лишь до выхода из Изерлонского коридора. Ян не желал создавать видимости, что он, командующий огромными воинскими силами, пытается запугать правительство. В его положении приходилось принимать во внимание множество подобных утомительных вещей.

Охранником, рекомендованным Шёнкопфом, оказался мичман по имени Луи Машунго. С глянцевой чёрной кожей, плечами толщиной с бедро Яна, широченной грудью, твёрдой челюстью и очаровательно-круглыми светло-карими глазами, он производил впечатление кроткого быка. Но эти могучие мускулы явно могли вызвать ураган подавляющей силы, если его разозлить.

— Если выставить его против этих столичных слабаков, — довольным голосом произнёс Шёнкопф, — то он наверняка опрокинет целый взвод одной рукой.

— Хотите сказать, что он даже сильнее, чем вы? — уточнил Ян.

— И всё равно, я бы взял с собой целый отряд, — бесцеремонно продолжил Шёнкопф, проигнорировав вопрос. А потом добавил с хитрым выражением лица: — Кстати, а вы возьмёте с собой старшего лейтенанта Гринхилл?

— Без адъютанта я не смогу нормально работать.

— С этим не поспорить, но если вы возьмёте её, а Юлиана оставите… парнишка будет ревновать.

Сказав всё, что он хотел сказать, Шёнкопф отправился на полигон, чтобы посмотреть, как Юлиан тренируется в стрельбе. Когда тренировка закончилась, он обратился к юноше:

— Я знаю, что лейтенант Гринхилл неравнодушна к адмиралу Яну, каким бы непостижимым это ни казалось. Но как адмирал относится к ней?

— Не могу сказать… — пробормотал Юлиан с лёгкой улыбкой. — В любом случае, он из тех, кто ненавидит, когда люди знают о его чувствах, поэтому редко говорит что-то, позволяющее понять его.

— И это по-своему делает его довольно понятным. У него умная голова на плечах, а вот характер простой, и это делает его немного наивным в личных отношениях.

— Вы, похоже, знаете всё и обо всех.

Комментарий Юлиана застал Шёнкопфа врасплох.

— Эй, о чём это ты?

— Эм, да так, ни о чём. Мне пора готовить ужин, так что увидимся завтра. Приготовлю ирландское рагу, которое любит адмирал…

Юлиан отдал честь и быстро направился к выходу с полигона.

— Хорошо быть занятым, — крикнул ему вслед Шёнкопф. — Но постарайся не растерять своих талантов на приготовление рагу!

Юлиан был искренне разочарован тем, что не может отправиться в столицу вместе с Яном. Частично из-за разговора с Кассельном, но сейчас больше чем когда-либо он хотел держаться поближе к опекуну и присматривать за ним.

Он вспомнил, что Ян сказал ему, прежде чем объявить о своём решении: «Юлиан, на ближайшие два месяца я освобождаю тебя от работы по дому». Юноша не был уверен, были ли эти слова связаны с прощальным даром Шёнкопфа. Было похоже, что Ян тоже заботится о Юлиане — о том, что у него нет друзей среди ровесников. Возможно, поэтому он и хотел дать ему шанс завести их.

Впрочем, остался бы он или поехал с ним, скорее всего, в этой поездке на Хайнессен Юлиан ничем не смог бы помочь ему. В отличие от той же Фредерики, в отсутствие которой Яну было бы трудно выполнять немалую часть своих административных обязанностей.

«Как бы то ни было, я бы хотел быть ему полезным хотя бы до отправления», — подумал Юлиан. И поставил себе задачу как можно лучше подготовить адмирала к поездке. Ян молча наблюдал за сборами, понимая, что лишь помешает, если попробует помочь.

— Слушай, Юлиан. А какой у тебя сейчас рост? — внезапно спросил он, будто эта мысль только что пришла ему в голову.

— А? 173 сантиметра.

— Я так и думал. Похоже, в следующем году ты меня обгонишь. А ведь при нашей первой встрече ты не доставал мне и до плеча…

Больше он ничего не сказал, но и от этих слов мальчик почувствовал что-то вроде тёплого потока воздуха.

II

Время путешествия от Изерлона до столицы частично зависело от внешних условий, но стандартом были три-четыре недели. Ян решил использовать это неожиданное свободное место в своём распорядке, чтобы записать свои исторические теории и мысли о государственном устройстве. Пусть этого времени и не хватало для того, чтобы сделать всю работу, он решил, что должен хотя бы закончить черновик.

Когда крейсер «Леда II» вылетел с Изерлона, Ян немедленно устроился в своём кабинете и приступил к работе.

Есть два способа защитить свою страну. Первый состоит в том, чтобы создать более мощное вооружение, чем у государств-противников, другой — в том, чтобы сделать эти государства не опасными для себя мирными методами. Первый метод проще и привлекательнее для властей, но для современного общества должно быть очевидно, что существует обратная пропорция между наращиванием вооружения и экономическим развитием. Увеличение военной мощи одного государства вынуждает все прочие делать то же самое, и это продолжается до тех пор, пока гонка вооружений не достигнет определённого предела, за которым следует крах экономики и общества, а затем и гибель самого государства. В этом есть определённая ирония — государство гибнет из-за стремления защитить себя…

Ян поднял глаза от своего текстового процессора и хлопнул себя по шее рукой. Поразмыслив несколько десятков секунд, он снова начал писать.

Говорят, что с древних времён множество государств были уничтожены внешними захватчиками. Однако требует внимания тот факт, что куда больше государств погибли из-за внутренних факторов: собственных вторжений, за которыми последовала контратака, коррумпированность механизмов государственной власти, несправедливого распределения богатств, а также от недовольства граждан, вызванного притеснениями и нарушениями свобод. Когда социальное неравенство остаётся без внимания, когда создаётся излишнее количество вооружения, когда государство злоупотребляет своей силой — внутренне, для подавления собственных жителей, и внешне, для вторжения в другие страны — такое государство находится на пути к разрушению. Это доказанный исторический факт. С момента возникновения современных государств акты беззаконных вторжений, в конечном счёте, неизменно приводили к поражению и гибели — не для страны, подвергшейся нападению, а для страны, его совершившей. Даже если не вдаваться в моральную сторону вопроса, столь малая вероятность итогового успеха уже должна заставлять избегать нападений на другие страны…

Возможно, эта часть получилась слишком категоричной», — с серьёзным выражением лица перечитал получившийся текст Ян, скрестив на груди руки, после чего снова взялся за работу.

Что же конкретно мы должны делать здесь и сейчас? Если мы обдумаем всё то множество путей, при которых второй способ практичнее первого, то результат получится очевидным. Мы должны сосуществовать с новым правительством Галактической Империи. Прежняя власть, опирающаяся на аристократию, была врагом не только для Союза Свободных Планет, но и для тех, кем она правила, иными словами, для обычных жителей Империи. А новое правительство, недавно созданное Райнхардом фон Лоэнграммом, напротив, пользуется поддержкой народа, и потому быстро укрепляется. Процесс формирования структур власти и само правление Лоэнграмма резко контрастирует с диктатурой Рудольфа фон Гольденбаума. Правительство Гольденбаума было создано с помощью демократических процессов, но правило отнюдь не демократически. Правительство Лоэнграмма, наоборот, пришло к власти недемократическим образом, но правит довольно демократично. Это не «власть народа», но, во всяком случае, до этого момента, это «власть для народа». Или, по крайней мере, она такова в куда большей степени, чем прежняя. Как только мы признаем это, сосуществование с этой новой Империей перейдёт из разряда «если» в разряд «когда». С другой стороны, чего мы точно не должны допустить, так это чтобы какая-нибудь злая воля втянула нас в сговор с потерпевшей поражение старой имперской властью. В тот момент, когда мы объединимся с теми, кого нельзя рассматривать иначе, как эксплуататоров, Союз станет врагом не только нового правительства Империи, но и всех двадцати пяти миллиардов имперских граждан, поддерживающих его…

Ян глубоко вздохнул и вытянул руки. Потом с некоторым раздражением уставился на то, что только что написал. Он де считал, что сделанное им заключение неправильно, но, возможно, стоило подвести под него более явную аргументацию. Кроме того, оно казалось несколько поспешным, да и то, что он встал на сторону герцога Райнхарда фон Лоэнграмма, не могло не вызвать критики.

— Герцог Райнхард фон Лоэнграмм, да?

Это имя даже звучало элегантно. Ян подумал об этом совсем молодом человеке, прекрасном, как полубог, со своими золотыми волосами, голубыми глазами и фарфоровой кожей. Таланты и образ жизни этого юноши, на девять лет моложе его самого, несомненно, привлекали Яна. Он проводил в Империи столь радикальные изменения, что иногда казалось, будто всё это какой-то эксперимент, ставящий целью узнать, сколь велико может быть влияние одного человека на весь мир. Рано или поздно, он, по всей видимости, станет императором. Не за счёт родословной, а лишь благодаря собственным способностям. И когда это случится, может возникнуть своеобразная политическая система, исторически известная как «свободное имперское правление» — самодержавие без аристократии, но поддерживаемое простыми людьми.

Но если это произойдёт, не превратится ли Галактическая Империя под руководством своего нового императора Райнхарда фон Лоэнграмма, в некое подобие племенного государства? Если граждане совместят амбиции императора со своими собственными идеалами, Союз свободных Планет может столкнуться с нападением фанатично настроенной «народной армии».

В каюте словно бы похолодало. Конечно, его догадки не всегда попадали в цель, но если разбивать их на категории, то плохие предчувствия сбывались куда чаще. Подобное он испытывал и перед битвой при Амритсаре, и перед государственным переворотом Военного Конгресса. Совсем невесело было наблюдать, как все события идут именно в том направлении, которого он опасался.

«Моя жизнь была бы куда проще, родись я в Империи», — подумал Ян однажды. В этом случае он мог бы, не испытывая сомнений, пойти на службу к Райнхарду и с радостью и от всего сердца участвовать в уничтожении дворянской конфедерации и последующими реформами. Но реальность была такова, что он родился и вырос в Союзе и был вынужден безо всякого желания вести войну от имени Трюнихта.

В итоге Ян стал заполнять своё время чтением и игрой в трёхмерные шахматы, так толком и не продвинувшись в литературной деятельности.

Три недели спустя крейсер «Леда II» достиг системы звезды Баалат, в которой вращалась планета Хайнессен. Экипаж начал собираться в комнате отдыха. С Хайнессена транслировались несколько сотен коммерческих каналов, поэтому на военных и гражданских кораблях часто возникала проблема, когда становился возможен неограниченный приём сигнала — команды обычно делились на любителей спорта и музыки.

В кабинете у Яна был отдельный небольшой приёмник. НА первом же канале, который он выбрал, Арон Доумек, политик из фракции Трюнихта, как раз произносил громкую речь в отвратительных тонах:

«…вот почему мы должны защищать свою историю и традиции! Вот почему мы должны не обращать внимания на временные трудности и бедность! Нет иного слова, кроме как «трус», для тех, кто подчёркивает только свои права, не предпринимая никаких усилий, чтобы выполнить свои обязанности перед страной!..»

Для тех, кто находится у власти, нет ничего дешевле, чем жизни остальных. И слова о бедности служили отличной демонстрацией их мыслей, а «временные трудности» наверняка растягивались на века. В любом случае, весь груз ложился на обычных граждан. А политики только и делали, что произносили напыщенные речи, распределяя деньги всех остальных.

Когда Ян больше не смог выдерживать этого, то переключил канал. Вместо надменного лица политика на экране появился молодой юноша, одетый в какой-то непрактичный с виду костюм древнего покроя. Похоже, это была какая-то детская приключенческая программа. Прочие персонажи называли юношу «принцем».

Истории о бродягах с королевской кровью, странствующих принцах, были основной литературы как таковой. Литература была средством передачи легенд и мифов для многих народов. Бесчисленное число популяризованных версий таких историй существовало в любую эпоху и в любом месте. Они вдохновляли многих художников и всегда поддерживались широким кругом людей.

Тем не менее, Ян не мог не обратить внимания на некоторые ассоциации в этой сказке: юный принц космического королевства, чьи врождённые права украдены злым канцлером, изображённым как воплощение зла, пытается вернуть к власти законную королевскую семью.

Он решил спросить находящуюся в его кабинете Фредерику:

— Лейтенант Гринхилл, вы не знаете, какая компания спонсирует этот канал?

— Кажется, какая-то компания по производству синтетической пищи. Их офис находится в Феззане, но деталей я не знаю.

— Вот как? А я задавался вопросом, не является ли это политической пропагандой старого режима Галактической Империи.

— Да нет, не может такого быть, — сказала Фредерика со смешком, но, заметив, что Ян не смеётся и пристально смотрит на экран, посерьёзнела и добавила: — Но история действительно похожая.

По правде говоря, она покровительствовала Яну. Будь здесь Кассельн или Шёнкопф, они бы точно расхохотались.

Но прозвучавшее слово «Феззан» заставило Яна глубоко задуматься. Да он никогда и не забывал о нём. О чём думают феззанцы? Для чего им нужны такие богатства? Стремятся ли они к объединению Галактики или желают разделения и постоянной войны?

Есть целый ряд исторических примеров, когда экономические требования способствовали объединению.

Одним из главных факторов, позволивших Монгольской империи Чингисхана стать единым огромным государством, была полученная им поддержка от торговцев, путешествующих по Великому Шёлковому пути. Каждый оазис на этом пути был отдельным независимым государством, и потому было трудно обеспечивать безопасность на протяжении всего маршрута. Кроме того, каждое из этих государств-оазисов могло взимать торговые пошлины по своему усмотрению, что было крайне невыгодно для торговцев.

Поначалу они надеялись на помощь Хорезма, но его правитель оказался неумелым и жадным, так что им пришлось отказаться от этой идеи и оказать поддержку Чингисхану, человеку, который обладал тремя несомненными достоинствами: веротерпимостью, военными талантами и достаточным умом, чтобы понимать важность торговли между Востоком и Западом. Поэтому торговцы предоставили Чингисхану очень многое: деньги, информацию, оружие и технологии его изготовления, продукты, переводчиков, развитые методы сбора налогов. Всё это сильно помогло ему в его завоеваниях, так что было бы вполне справедливо сказать, что эти торговцы сделали для становления Монгольской империи не меньше, чем те, кто занимался непосредственно военными действиями. Отдельного упоминания заслуживают уйгуры, управлявшие экономикой и финансами Монгольской империи. Фактически, они и были её правителями, и под покровом Монгольской империи скрывалась Уйгурская, благодаря чему она и стала такой огромной и знаменитой.

Хотят ли Феззанцы стать «уйгурами» для новой Галактической Империи, объединившей всё человечество, и не стараются ли они добиться этой цели?

Это казалось Яну наиболее логичным и убедительным объяснением их действий, чем любое другое.

Но люди и группы, в которые они собираются, не всегда действуют логично.

Хотя у него не было никаких доказательств или серьёзных оснований для этого, но в действиях Феззана была какая-то нелогичность. В прошлом году предсказание Яна о том, что Райнхард фон Лоэнграмм отправит в Союз агентов для развязывания гражданской войны, оказалось верным. Это произошло потому, что Райнхард поступал абсолютно логично и обоснованно, благодаря чему Ян смог проследить ход его мыслей шаг за шагом. Но в случае Феззана ему зачастую не удавалось прочитать их замыслов. Можно было бы сказать, что феззанцы оказались хитрее его, и это не было бы неправдой. Но Ян чувствовал, что всё не так просто — в действиях Феззана есть некий неизвестный элемент, который и не даёт просчитать его с точки зрения чистой логики и рациональности. Хотя он пока не мог ничего сказать о том, чем же может являться этот неизвестный элемент.

— Что за ужасный беспорядок, — отвлёк Яна от его мыслей капитан «Леды-2» Зено. Отслеживая коммерческие передачи с Хайнессена, он узнал о происшествии. На борту транспортного корабля, перевозившего пилотов истребителей-спартанцев, из-за элементарной ошибки новичка внутри упало давление воздуха, в результате чего погибло более десяти пилотов.

— Сколько, по-вашему, стоит обучение одного пилота истребителя? Речь идёт о миллиардах динаров!

— Да, это большие деньги, — согласился Ян, мысленно подсчитав, что его собственное жалованье составляет всего лишь двадцатую часть от этой суммы. В Академии он и сам проходил лётную подготовку. Если это можно так называть, учитывая то, что в симуляторе его сбивали раз тридцать. А сколько раз ему самому удавалось сбить противника? Дважды? Или трижды? Он вспомнил, как инструктор покачал головой и пробормотал что-то насчёт того, что каждый год среди учащихся попадается один-два человека, которым здесь не место. Поскольку его слова были правдивы, Ян не смог ничего на это ответить.

— Ещё какие! Пилот — это скопление инвестиций и технологий. Они — драгоценный товар, который мы не можем позволить себе так просто потерять. Честно говоря, если мы планируем победить в этой войне, то тыловой службе нужно работать куда лучше… — капитан Зено скрипнул зубами.

«Его горе и гнев совершенно понятны, — подумал Ян, — но…»

Ошибки, вероятно, начинаются на более ранней стадии, чем эта. В конце концов, сам факт вложения огромных сумм денег, а также знаний и умений в человека с единственной целью — убивать и разрушать, едва ли можно назвать нормальным. То же касалось и средств, вложенных в самого Яна.

Возможно, создание государств — это не более чем способ оправдания человеческого безумия. Самые уродливые, отвратительные, жестокие поступки оправдываются благом государства. Достаточно сказать: «Я сделал это ради своего страны», и вторжения в другие страны, массовые убийства и эксперименты на людях превращаются в действия, достойные похвалы. А те, кто их критикует, могут подвергнуться обвинениям за «измену родине».

Те, кто мечтает о государствах, верят, что ими будут править умные и высокоморальные люди. Однако в действительности это совсем не так. Во главе правительства обычно находятся люди, чьи ум, рассудительность и моральные качества не дотягивают даже до уровня среднего гражданина. Но в чём они точно его превосходят, так это в жажде власти. Если бы эту жажду можно было направить в конструктивное русло, они могли бы реформировать правительство и общество, став движущей силой для установления порядка и процветания в новой эпохе. Но есть ли в правительстве хотя бы десятая часть таких людей? В истории практически любой династии, всё, что было построено первым поколением, уничтожалось в течение десятка последующих. Иными словами, династии и государства были очень живучими, непоколебимыми организмами, которые могли бы жить сотни лет, если бы хоть один великий человек возникал в них раз в несколько поколений. Но если они становились столь же слабыми и разложившимися, как династия Гольденбаумов в современной Галактической Империи, то для них уже не было спасения. Хотя если бы реформы Манфреда Второго сто лет назад были реализованы, то Империя могла бы просуществовать ещё несколько столетий.

Что же касается Союза Свободных Планет, Ян не мог приравнять его к империи. Потому что сама идея оставить реформы отдельным великим людям, появляющимся или не появляющимся раз в несколько десятилетий, противоречила принципам демократического правления. Демократические и республиканские системы создавались для того, чтобы сделать героев и великих личностей ненужными — но когда этот идеал претворится в реальность?

Крейсер «Леда II» без фанфар приземлился на военном космодроме Хайнессена. Приказ председателя комитета обороны шёл под грифом «совершенно секретно». Ян хотел бы связаться с Куберсли, начальником Центра стратегического планирования, и Бьюкоком, главнокомандующим флотом Союза, но это не только пошло бы вразрез с приказом, но и могло спровоцировать столкновение между гражданскими и военными властями. В любом случае, ему, похоже, не собирались предоставлять такой возможности. Люди, встретившие его на космодроме, получили приказ непосредственно от председателя комитета обороны, и как только его корабль приземлился, адмирала отвели к лэндкару и велели сесть в него.

Фредерика и Машунго попытались протестовать, но вооружённые люди преградили им путь, и Яна увезли. Ни Ян, ни Фредерика не могли предположить, что на него будет предпринято такое давление.

После двадцатиминутной поездки Яна выпустили из машины возле какого-то военного объекта. Там адмирала встретил человек средних лет, вышедший поприветствовать его.

— Я контр-адмирал Бэй. Служу начальником службы безопасности его превосходительства председателя Верховного Совета Трюнихта. Мне поручено охранять вас, адмирал Ян. Обещаю сделать всё, что в моих силах.

— Весьма признателен, — безразлично ответил Ян. Хоть Бэй и назвал свою работу охраной, но даже школьник мог догадаться, что на самом деле он приставлен следить за ним.

Затем Бэй представил Яну его помощника, который должен был заботиться о его жилье. Это был огромного роста младший офицер с пустыми, как стеклянные шары, аквамариновыми глазами.

Ян почувствовал разочарование. Похоже, при выборе помощника для него эта следственная комиссия стремилась исключить мягкость в любых её проявлениях. Ни добра, ни красоты не допускалось. Особое внимание уделялось результату, а не форме, и, вне всяких сомнений, желаемым результатом было запугивание Яна и предотвращение его возможного побега.

«И всё же это уже чересчур, — подумал Ян. — Если так относиться к человеку, то любые дружеские чувства к этой их следственной комиссии быстро исчезнут. Как и возможность того, что он расслабится и ослабит бдительность. Единственным ответом может быть только принятие защитной стойки».

После того, как ему показали его жилище и оставили одного, Ян посмотрел в окно, но снаружи ничего не было видно, кроме ещё одного здания, стоящего на другой стороне маленького внутреннего двора. В нём было всего несколько окон, и все они были неприветливо-серыми. Не только возможность наблюдения за пейзажем, но и контакт с внешним миром был отрезан. Рядом находилось около взвода солдат. Они делали вид, что просто слоняются без дела, но на плече у каждого висела лучевая винтовка. Это было боевое оружие, которое находящиеся не при исполнении солдаты носить с собой не могли. Ян постучал по оконному стеклу. Оно оказалось сантиметров шесть толщиной, да к тому же сделанным из особого усиленного стекла. Если бы могучий бурый медведь попытался пробить это окно, то смог бы разве что поцарапать его.

Но, по крайней мере, в комнате была неплохая обстановка, пусть и лишённая индивидуальности: кровать, столы для еды и письма, а также диван. Всё выглядело так, будто ими никогда не пользовались. Ян даже не смог заставить себя заняться поиском жучков и скрытых камер. Разумеется, они были, и, разумеется, они были хорошо спрятаны. Искать их было просто пустой тратой энергии.

— Это домашний арест, — сказал он пустой комнате.

Что же происходит? Ян сел на кровать и погрузился в размышления. Подушки на кровати были не слишком мягкими и не слишком жёсткими, но вряд ли одного этого хватило бы, чтобы поднять ему настроение. В пустой комнате перед его взглядом танцевали картины пыток, промывания мозгов и убийства. Хореографом, конечно же, был Иов Трюнихт.

Это уже вышло за пределы простых противоречий. Ян стоял на поле боя на стороне Союза, потому что верил, что демократия, при которой обычные люди действуют сообща — пусть даже идя обходными путями, полными трудностей и ошибок — лучше, чем диктатура милосердного императора. И вот Ян попал на Хайнессен, планету, которая должна была быть цитаделью демократии, и оказался заперт в клетке по приказу прогнивших средневековых правителей.

«Не стоит торопиться и действовать поспешно», — сказал себе Ян. В данный момент у Верховного Совета нет возможности уничтожить его физически или морально, как бы они его ни ненавидели. Сделав так, они бы лишь привели в восторг Галактическую Империю, которой не пришлось бы ударить пальцем о палец для уничтожения серьёзного противника. Было только четыре сценария, при которых Ян мог представить, что Трюнихт или Верховный Совет решатся причинить ему вред:

1. Появление великого полководца, равного или превосходящего Яна и в то же время верного правительству.

2. Установление прочного мира с Галактической Империей и признание Яна помехой ему.

3. Предположение, что Ян предал Союз и перешёл на сторону Империи.

4. Сами члены Верховного Совета предали Союз и перешли на сторону Империи.

По поводу первого сценария. Если не считать верности правительству, в данный момент во флоте Союза не было никого, превосходящего Яна в плане способностей. Это было совершенно объективным заключением. «Потерять» Яна во время бесконечной войны с Галактической Империей было самоубийственно для государства. Конечно, государства, как и отдельные люди, иногда совершали самоубийства, но вряд ли в данном случае дело дошло до этого.

Второй сценарий был вообще глупым. Если бы с Империей удалось заключить мир или хотя бы создать обстоятельства, делающие это возможным, Ян был бы в восторге. Для него это означало выход на пенсию и начало исполнения давней мечты о жизни отставного офицера. Тем не менее, поскольку каждый может судить по-своему, у властей могло быть своё мнение по этому поводу, основанное на недопонимании и искажении истины.

Делать то, что предполагал третий сценарий, у Яна не было никакого желания, но, как и в случае со вторым, у правительства могло быть своё мнение. Его представители могли и действительно верить в подобное, и просто использовать это в качестве лозунга.

Что же касается четвёртого сценария…

Но в тот момент, когда Ян задумался об этом, прозвенел сигнал визифона и на экране возникло лицо контр-адмирала Бэя.

— Ваше превосходительство. Мне сказали, что слушанье начнётся через час. Я скоро приеду, чтобы сопроводить вас, так что, пожалуйста, будьте готовы.

III

Помещение было излишне просторным, с высоким потолком. Освещение же намеренно сделали тусклым, а температуру удерживали чуть ниже комфортной отметки, что вызывало сухость на коже Яна.

Всё здесь было рассчитано так, чтобы оказывать психологическое давление и запугивать. Места для задающих вопросы были приподняты так, чтобы они могли смотреть сверху-вниз на допрашиваемого, и окружали его с трёх сторон.

Если бы Ян был человеком, ценящим власть превыше всего, то атмосфера этого зала заставила бы его сжаться, как только он вошёл. Однако он отметил лишь декорации, скрывающие блеф. Хотя зрелище и вызывало физическое отвращение, но он не был ни растерян, ни напуган.

В креслах над ним сидели девять следователей. По трое спереди, слева и справа от Яна. Как только его глаза привыкли к тусклому освещению, он смог разглядеть лицо человека средних лет, сидящего в самой середине. Это был Негропонти, грузный человек ростом примерно с Яна, который теперь занимал место председателя комитета обороны в администрации Трюнихта. Именно он руководил этой следственной комиссией. Хотя наверняка он был лишь рупором для подлинного оратора, председателя Верховного Совета, который не мог позволить себе показаться в таком месте.

Мысль о том, что ему придётся провести здесь несколько дней, развлекая людей Трюнихта, запоздало омрачила настроение Яна. Его разделили с Фредерикой и уоррент-офицером Машунго, так что сражаться ему придётся в одиночку. Военный трибунал в этом отношении был куда справедливее, так как позволял обвиняемому при желании выбрать до трёх адвокатов для своей защиты. А здесь же, по-видимому, Яну придётся самому представлять себя.

Негропонти назвался. Следом представился мужчина, сидящий по правую руку от него:

— Меня зовут Энрике Мартино Борхес де Арантес-и-Оливейра. Я президент Независимого университета государственного управления.

Ян отдал честь, проявляя должное уважение. Очевидно, этот человек был вице-председатателем следственной комиссии. Впрочем, уважения он заслуживал уже за то, что мог без запинки произнести своё имя.

Потом один за другим назвали свои имена и остальные семеро. Пятеро из них были политиками или чиновниками из фракции Трюнихта, представителями своры, которых Ян не хотел даже запоминать. Однако когда он заметил худое невыразительное лицо адмирала Рокуэлла, начальника тыловой службы и единственного офицера среди присутствующих, то не мог просто улыбнуться и забыть нём. Его присутствие здесь показывало, что влияние Трюнихта в армии растёт. Хван Руи, ещё один политик, не являющийся членом фракции Трюнихта, похоже, относился к этой следственной комиссии больше с интересом, чем с желанием добиться каких-то целей. Он тоже произвёл впечатление на Яна, хотя и в другом смысле, чем Рокуэлл. Скорее всего, его выбрали членом следственной комиссии, чтобы Трюнихт мог заявить о своей беспристрастности, но в ядовитом воздухе этого одностороннего фарса он мог просто играть роль вентилятора. Было бы ошибкой много ожидать от него, но всё же…

Когда представления были закончены, Негропонти сказал:

— Что ж, можете присаживаться, адмирал Ян… Нет-нет, не так! Не скрещивайте ноги. Вы находитесь под следствием, адмирал Ян. Не забывайте, в каком вы положении.

Мудро проглотив слова о том, что никто не говорил ему, как сидеть, Ян выбрал самую скромную позу, какую смог изобразить, и выпрямился. Как и в битве, здесь время решало всё.

— Хорошо, теперь давайте начнём расследование…

Это торжественное заявление не произвело ни малейшего впечатления на Яна. Он лишь молился, чтобы всё поскорее закончилось.

Первые два часа были потрачены на то, чтобы рассказать о прошлом Яна. Начиная с даты его рождения, имён родителей и рода деятельности отца, все записи вплоть до поступления в Военную академию были подробно рассмотрены и прокомментированы. Похоже, им было известно о Яне больше, чем ему самому.

Самым болезненным стало то, что они подняли табели его успеваемости в Военной академии и вывели их на настенный экран. Не считая 98-ми баллов по военной истории, 94-х баллов по классической стратегии и 92-х баллов в упражнениях по тактическому анализу, у него были веские основания для смущения при взгляде на эти цифры. Он получил 58 баллов на практическом экзамене по стрельбе, 59 баллов по пилотированию истребителя и 59 баллов по строению двигателей при проходном балле 55.

Насколько всё могло бы измениться и для Яна, и для всего Союза Свободных Планет, если бы он недобрал баллов по одному из предметов и был отчислен. Изерлон по-прежнему оставался бы в руках Империи, хотя, с другой стороны, при этом удалось бы избежать катастрофического поражения при Амритсаре. Под защитой Ожерелья Артемиды, государственный переворот в Союзе мог бы оказаться хотя бы частично успешным, и гражданская война с оппозицией могла бы продолжаться до сих пор. И, воспользовавшись этим, герцог Лоэнграмм, вполне возможно, сразу отправил бы в наступление весь свой огромный флот и был бы на пути к осуществлению своей мечты о завоеваниях.

Что же касается самого Яна, то он никогда бы не встретил юную Фредерику Гринхилл на Эль-Фасиле, не познакомился бы с Алексом Кассельном, а следовательно, и с Юлианом, не заполучил бы себе в подчинённые Шёнкопфа… Возможно, он был бы призван на службу в качестве простого солдата и погиб бы в бою или уклонился от призыва и подался в бега. Человек является лишь атомом истории, но из всех бесконечно ветвящихся путей в будущее лишь один становится реальностью. Поэтому стоит с уважением относиться к делу рук судьбы, бесконечно сплетающей бесчисленное множество микрокосмов.

— …и в настоящий момент вы являетесь одновременно самым молодым в истории Союза адмиралом и главнокомандующим наших сил на передовой. Прекрасный пример того, что люди подразумевают под словами «завидная удача».

То, как он произнёс эти слова, подействовало на нервы Яну, оторвав его от собственных размышлений. Если его место настолько завидно, то они могли бы сами его занять. Он был тем, кто обязан обеспечивать постоянный поток приказов, пока его корабль то атакует, то отступает. Он был тем, кто обязан эффективно выполнять работу по убийству и уничтожению, в то время как лучи с вражеских линкоров формируют огромные волны света, заполняющие всё поле зрения. Он был тем, кто только что проделал путь длиной в четыре тысячи световых лет после того, как всё, казалось бы, начало успокаиваться — проделал только для того, чтобы оказаться перед этой следственной комиссией… Он не просил сочувствия, но, с его точки зрения, занимаемая им должность никоим образом не могла вызывать зависти. Может, для безымянных солдат такое мнение было простительно, но он не желал слышать подобное от этих людей, сидящих в безопасности далеко от линии фронта и думающих лишь о том, как бы уничтожить любого, кто проявит инакомыслие.

— В нашей демократической республике никому, кем бы он ни был, не разрешено совершать действий, выходящих за рамки законов и норм. Именно для того, чтобы устранить все вопросы на этот счёт, мы и созвали сегодня эту следственную комиссию. И поэтому мой первый вопрос…

«Ну вот, началось», — подумал Ян.

— В прошлом году, во время подавления государственного переворота Военного Конгресса по Спасению Республики, по вашему приказу были уничтожены все двенадцать боевых спутников, составляющих Ожерелье Артемиды, спутников, в создание которых для обороны столичной планеты были инвестированы огромные средства. Всё верно?

— Так точно.

— Наверное, вы будете утверждать, что это была тактически неизбежная мера, но я не могу удержаться от ощущения, что это было поспешное и непродуманное решение. Неужели у вас не было другого способа добиться поставленной цели, помимо уничтожения ценного государственного имущества?

— Я решил, что другого способа нет, поэтому и предпринял данные действия. Если вы считаете, что они были ошибочны, я хотел бы услышать альтернативу.

— Мы не специалисты в военном деле. Это ваша задача — мыслить на тактическом уровне. Но, раз уж вы упомянули об этом, — разве не лучше было бы войти в атмосферу после уничтожения, скажем, двух или трёх боевых спутников?

— Если бы я так поступил, мы, вне всякого сомнения, подверглись бы нападению со стороны оставшихся спутников и понесли бы серьёзные потери, — так как это было очевидным фактом, Ян даже не повысил голоса. — Если вы считаете, что беспилотные спутники важнее человеческих жизней, то да, моё решение было ошибочным, но…

Ян немного ненавидел себя за такие слова, но без подобного ответа обойтись было невозможно.

— А что вы скажете на это: заговорщики в любом случае оказались в ловушке на Хайнессене. Вместо того чтобы предпринимать такие резкие действия, может, стоило бы потратить время, чтобы ослабить их желание сопротивляться?

— Я тоже думал об этом, но два фактора заставили меня отказаться от этой идеи.

— Мы все хотели бы узнать их.

— Первый фактор состоял именно в том, что заговорщики были загнаны в угол, в том числе и психологически. Существовала большая опасность, что они попытаются выкрутиться из этого положения, используя важных лиц из правительства в качестве живого щита. Если бы они потребовали пойти на уступки, приставив пистолеты к вашим головам, у нас не было бы другого выбора, кроме как пойти на переговоры с ними.

На несколько секунд повисло неловкое молчание. Ян собирался с мыслями, а чиновники не знали, что говорить.

— Второй фактор связан с ещё большей опасностью. В тот момент гражданская война в Империи уже подходила к концу. Если бы мы осадили Хайнессен и ждали, пока заговорщики сдадутся сами, то талантливый военный, каким является Райнхард фон Лоэнграмм, мог воспользоваться ситуацией и начать массированное вторжение на волне своей победы в гражданской войне. А на Изерлоне в это время, помимо гражданских лиц, оставался лишь небольшой гарнизон и несколько человек, управляющих космическими полётами.

Ян сделал паузу, чтобы перевести дух, подумав, что не отказался бы сейчас от стакана воды.

— Из-за этих двух причин мне пришлось принять меры, которые позволили бы как можно быстрее освободить Хайнессен и, помимо этого, нанести мощный психологический удар по заговорщикам. Если вы считаете, что это заслуживает критики, то я приму её. Но даже если отставить в сторону мои личные чувства, все те мужчины и женщины, что рисковали своими жизнями, сражаясь под моим командованием, всё равно не примут этого, пока вы не предложите лучшего альтернативного плана.

В этих словах нельзя было не заметить угрозы. И похоже, что это сработало. Среди чиновников раздались негромкие перешёптывания, в сторону Яна то и дело бросались раздражённые взгляды. По-видимому, у них закончились контраргументы. Единственным исключением был Хван, который наклонился набок и зевал. Наконец Негропонти громко откашлялся и произнёс:

— Ну что ж, давайте отложим этот вопрос на некоторое время и перейдём к следующему. Незадолго до того, как вы вступили в бой с противником в системе Дория, вы, насколько нам известно, сказали своим солдатам следующее: «На кону стоит лишь существование государства. По сравнению с правами и свободой, за которые мы сражаемся с Империей, государство стоит не так уж много». Этот факт может подтвердить множество свидетелей, слышавших вас собственными ушами, так что ошибки здесь быть не может, не так ли?

IV

— Не могу поручиться за дословность, — ответил Ян, — но я действительно сказал что-то подобное.

Раз есть свидетели, то отрицать это было бы бессмысленно. Но главным было то, что Ян не считал, будто сказал что-то неправильное. Пусть он не всегда и не во всём бывал прав, но в сказанном в тот день он был уверен. Даже если бы государство погибло, они могли бы построить его заново. Множество государств разрушались и снова восстанавливались, становясь лишь сильнее. Разумеется, куда больше государств гибли раз и навсегда, но лишь потому, что, в большинстве своём они уже исчерпали свою роль в истории, одряхлели от старости или ослабли из-за прогнившей власти, и их дальнейшее существование не несло никакой ценности. Да, гибель государства всё равно является трагедией, но в основном из-за того, что при этом зачастую проливаются реки крови и гибнет множество людей. И многие из них погибают, уверенные в том, что могут спасти отжившее свой век государств от неминуемой гибели. Так тонущие под грузом накопившихся ошибок государства забирают с собой столько достойных продолжать жить людей, сколько им удаётся. Иногда верховные правители этих государств до последнего жили в роскоши, забывая о бесчисленных погибших, умирающих на поле боя с их именами на устах. Ян часто задавался вопросом — сколько же за всю историю человечества было людей, несущих ответственность за войны, кто погиб на передовой?

Свобода и права человека — вот о чём говорил солдатам Ян. Может, стоило добавить к этому ещё и «жизнь»? Но когда Ян подумал обо всём, что уже сделал и что, по всей вероятности, сделает в будущем, он понял, что никак не может произнести этого слова. Чем же он занимается? Есть бесчисленное множество вещей, которые важнее, чем приказывать убивать и разрушать на поле боя.

— И вам не кажется, что это было непозволительное высказывание? — спросил чей-то скрипучий голос.

Этот голос напомнил Яну некоторых учителей в Военной академии, чьи глаза загорались, когда они ловили учащегося на ошибке. Словно кошка, облизывающаяся, глядя на добычу.

— А? Вы так считаете?

Председатель комитета обороны, должно быть, чувствуя дискомфорт из-за несогласия Яна уступить им, подпустил строгости в голос:

— Вы — солдат, обязанный защищать своё государство. В столь молодом возрасте вы уже носите звание адмирала. Вы командуете флотом, численность солдат в котором сопоставима с числом жителей большого города. Так почему же вы не находите непозволительным, когда человек, находящийся в вашем положении, публично произносит слова, унижающие государство, демонстрируя при этом презрение к своим обязанностям и вызывая падение морального духа подчинённых?

«Сейчас тебе в первую очередь нужно терпение, чтобы вынести весь этот абсурд и тщеславие», — подсказывал Яну здравый смысл, но этот внутренний голос становился всё слабее и слабее.

— Если позволите, господин председатель… — произнёс Ян, изо всех сил стараясь контролировать голос. — Я думаю, что то моё заявление было необычайно точным. Государства не делятся как клетки, чтобы создавать личностей. Это личности с независимой волей собираются вместе, формируя государства. И потому ясно как день, что является главным, а что второстепенным для демократического общества.

— Ясно как день, значит? А я вижу это немного иначе. Государство имеет ценность, делающую его необходимым для людей.

— Правда? Но люди могут прекрасно жить и без какого-либо государства, а вот государство не может существовать без людей.

— Я… Честно говоря, я шокирован. Вы говорите как какой-то анархист!

— Это не так, господин председатель. На самом деле, я вегетарианец… хотя и забываю об этом, стоит мне только увидеть вкусный кусок мяса.

— Адмирал Ян! Вы хотите оскорбить следственную комиссию?

Ощущение опасности в голосе Негропонти усилилось.

— Вовсе нет. У меня не было подобных намерений, — разумеется, такие намерения у него были, но открыто заявлять об этом всё же не стоило.

Ян замолчал, не оправдываясь и не извиняясь, а председатель комитета обороны, похоже, потеряв нить своих обвинений, продолжал смотреть на него, плотно поджав свои толстые губы.

— Как насчёт того, чтобы прерваться ненадолго и успокоиться? — прозвучал голос Хвана, до этого не произнёсшего ни слова с момента представления. — Адмирал Ян, должно быть, устал, да и я совсем заску… то есть, совсем без сил. И был бы рад небольшому перерыву.

Это замечание, вероятно, спасло много человеческих жизней.

После полуторачасового перерыва следственная комиссия продолжилась. Негропонти нашёл новую цель для атаки.

— Как я понимаю, вы назначили своим адъютантом Фредерику Гринхилл?

— Верно. А что с этим не так?

— Она дочь адмирала Гринхилла, возглавившего в прошлом году мятеж против нашей демократической республики. Вы не могли не знать об этом, но всё же…

Ян чуть приподнял брови:

— О? Значит, в нашей свободной стране ребёнок несёт вину за своих родителей, словно при древнем самодержавии?

— Ничего такого я не говорил.

— Боюсь, иначе я ваши слова интерпретировать не могу.

— Я предлагаю вам тщательнее обдумывать назначения, чтобы избежать ненужных недопониманий.

— Что за «ненужные недопонимания»? Можете сказать конкретно?..

Поскольку ответа не было, Ян продолжил:

— Одно дело, если бы у вас были доказательства, вызывающие серьёзные сомнения на её счёт, но я не вижу смысла совершать превентивные действия на основе каких-то туманных «ненужных недопониманий». К тому же, согласно законам нашего государства, командующий может брать к себе на службу кого угодно. И более того, если мне скажут разжаловать самого способного и доверенного помощника, о котором я только мог просить, это помешает мне использовать наши силы в полной мере. И это может заставить меня подумать, что вы сознательно пытаетесь ослабить нашу армию. Так я должен интерпретировать ваши слова?

Агрессивная аргументация Яна, очевидно, выбила у членов комиссии почву из-под ног. Негропонти два или три раза открывал рот, пытаясь что-то сказать, но закрывал его обратно, не в силах с ходу придумать ответа. В поисках поддержки он повернулся к ректору Центрального автономного университета государственного управления, сидевшему рядом с ним.

Энрике-как-его-там-Оливейра был больше чиновником, чем учёным, а его университет был местом для выращивания правительственных чиновников. Учитывая его блестящую репутацию, Оливейра, несомненно, был способен добиться того, чего хотел, на каждом этапе своей жизни. И его до кончиков пальцев переполняли самоуверенность и чувство превосходства.

— Адмирал Ян, нам будет трудно задавать вопросы, если с нами разговаривают так. Мы не враги. Так давайте попробуем лучше понять друг друга, говоря спокойно и обдуманно.

Услышав сухой, хриплый голос Оливейры, Ян решил, что ненавидит этого человека. В том же Негропонти, который мог впадать в бешенство или растерянность, чувствовалось куда больше человеческого.

— Судя по вашим словам и действиям, у вас, похоже, довольно предвзятое отношение к этой следственной комиссии, но вы ошибаетесь на наш счёт. Мы вызвали вас сюда не для того, чтобы обвинять. По сути, можно сказать, что эта следственная комиссия создана для того, чтобы улучшить ваше положение. Но, естественно, для этого нам нужно ваше сотрудничество. И мы тоже хотим всячески сотрудничать с вами.

— В таком случае, я бы хотел кое о чём попросить.

— И что же это?

— Если у вас есть лист с предполагаемыми ответами, не могли бы вы показать его мне? Потому что мне и в самом деле хотелось бы узнать, на какие ответы вы надеетесь.

Мёртвое молчание на несколько секунд наполнило комнату, а потом его сменил шквал разгневанных голосов.

— Предупреждаем! Пожалуйста, воздержитесь от слов и действий, оскорбляющих следственную комиссию или выражающих презрение к её власти и авторитету! — председателю комитета обороны еле удалось удержать свой голос на грани того, чтобы не сорваться на бессвязный крик.

«Если в этом фарсе есть что-то, что можно назвать «авторитетом», то покажите его уже», — подумал Ян.

Разумеется, от продолжения спора его удерживала не покорность и не сожаление о сказанном. На виске председателя комитета обороны Негропонти пульсировала толстая вена. Ян со злостью посмотрел, как Оливейра что-то шепчет ему на ухо.

Наконец первый день следственной комиссии закончился, но это не означало, что в его фактическом домашнем аресте что-то изменилось. Лэндкар доставил его обратно в то же самое здание. Как только он встретил приставленного к нему в помощники младшего офицера, Ян сразу же попросился выйти поужинать.

— Ваше превосходительство, я приготовлю вам ужин здесь. Так что нет никакой необходимости куда-то выходить.

— Я хотел бы поесть снаружи. Не в такой пустой унылой комнате.

— Вам нужно разрешение контр-адмирала Бэя, чтобы выйти за ворота.

— Мне не особенно хочется получать от него разрешение.

— Хотите вы этого или нет, оно необходимо!

— Что ж, в таком случае, вы можете связаться с контр-адмиралом Бэем?

— Он в данный момент отсутствует. У него официальные дела в офисе председателя Верховного Совета.

— И когда он вернётся?

— Я не знаю. Это всё, что вам нужно?

— Да, можно сказать и так.

Младший офицер отдал честь и покинул комнату, и Ян некоторое время стоял, уставившись на закрывшуюся дверь. Даже зная о присутствии жучков, он не смог сдержаться и прорычал:

— Думаете, вы можете так со мной поступать?

Ян швырнул свой военный берет на пол. Потом поднял ни в чём не повинный головной убор, отряхнул от пыли и надел обратно. Скрестив руки на груди, он стал бродить по комнате.

«С меня хватит. Клянусь, на этот раз я действительно уволюсь!» — он думал об этом с тех пор, как год назад захватил Изерлон. Эти самые люди раз за разом отклоняли его прошения об отставке, вместо этого назначая его на всё более и более высокие посты, вместе с увеличением власти расширяя его круг его обязанностей.

Когда его наконец отпустили после заседания следственной комиссии, он почувствовал лёгкое удовлетворение. В этот раз ему, по крайней мере, удалось одержать тактическую победу. Он разбивал их ложные обвинения одно за другим и даже, хоть это и было непросто, смог смутить этих толстокожих следователей.

Однако тактическая победа не всегда приводит к победе стратегической. Хоть он и предпочёл бы, чтобы все эти высокопоставленные чиновники сдались и прекратили наконец этот фарс, было вполне вероятно, что они станут действовать ещё боле одержимо. А он уже сегодня достиг предела своей выносливости во время сегодняшнего допроса и ему казалось невозможным продолжать сдерживаться и завтра, и ещё дальше.

«В таком случае, у меня не остаётся выбора, кроме как уйти, верно?

Ян сел за письменный стол и начал думать о прошении об отставке.

Фредерика Гринхилл в это время отнюдь не бездельничала, бросив всё на самотёк. Она приступила к работе, как только вошла в свою комнату в многоквартирном доме для женщин-офицеров, за три часа сделав четырнадцать звонков по визифону и определив местонахождение контр-адмирала Бэя. Как только тот вышел из офиса Иова Трюнихта, Фредерика тут же подошла к нему в сопровождении Машунго.

— Как адъютант адмирала Яна я требую встречи со своим командиром. Где адмирал?

— Это секретная информация, являющаяся государственной тайной. Я не могу разрешить вам встретиться и не могу сказать, где сейчас адмирал.

Фредерику такой ответ не устроил.

— Понятно. Видимо, эта «следственна комиссия» относится к разряду пыток, проводимых за закрытыми дверями?

— Лейтенант Гринхилл, следите за словами.

— Если вы считаете, что я ошибаюсь, то я требую, чтобы вы доказали это, обнародовав информацию об этой следственной комиссии, позволили присутствовать адвокатам и разрешили обвиняемому принимать посетителей.

— Я не обязан отвечать на подобные требования.

— Почему вы не можете ответить?

— Мне не нужно отвечать на это.

Но высокомерное отношение контр-адмирала не заставило Фредерику отступить.

— В таком случае, вы не станете возражать, если я сообщу прессе, что члены правительства подвергают психологическим пыткам адмирала Яна, национального героя?

Эти слова вызвали вспышку паники в глазах контр-адмирала.

— Т-только попробуйте. Вы нарушите закон о сохранении государственной тайны и сами окажетесь под трибуналом.

— Для трибунала не будет никаких оснований. В законе о сохранении государственной тайны не сказано ни слова о какой-то «следственной комиссии». А значит, в обнародовании информации о ней нет никакого преступления. Если вы намерены навязать адмиралу Яну эту тайную следственную комиссию и отказываете ему в его гражданских правах, то и я тоже могу использовать любые методы, имеющиеся в моём распоряжении.

— Хмф. Яблоко от яблони недалеко падает, да? — ядовито выплюнул контр-адмирал.

На лице мичмана Машунго промелькнул шок, а затем и ярость, но Фредерика и бровью не повела. Лишь карие глаза на миг сверкнули. Когда Бэй повернулся, чтобы уйти, оставив за собой жестокие слова, она не сделала ничего, чтобы остановить его.

В прошлом году, когда она узнала, что её отец является руководителем заговорщиков, совершивших государственный переворот, она приготовилась сложить с себя обязанности адъютанта Яна. Но адмирал, тоном неловкого школьника, сказал, что ему трудно будет без неё. Те простые слова поддерживали её с тех пор и, вероятно, продолжат поддерживать и дальше. Фредерика повернулась к своему крупному и мускулистому спутнику.

— Мичман Машунго, я не хотела этого делать, но похоже, что выбора нет. Давайте встретимся с адмиралом Бьюкоком и спросим у него, что происходит.

Истратив около десятка листов бумаги, Ян наконец закончил писать прошение об отставке. Он чувствовал, что после этого не сможет смотреть в глаза Юлиану, Фредерике, Кассельну или остальным, но он просто не мог и дальше оставаться на одной стороне с Трюнихтом и его пособниками. Даже если его не будет, пока Изерлон остаётся в руках Союза, Империи будет трудно организовать вторжение. Подумав так, ему удалось успокоиться.

Совершенно истощённый, Ян рухнул на кровать. Он не мог знать, что за несколько тысяч световых лет от Хайнессена крепость Гайесбург летит сквозь холодную пустоту космоса. Ни бог, ни дьявол не сделали Яна всезнающим или всесильным.

Глава 6. Сражение без оружия

I

10-го апреля группа из шестнадцати боевых кораблей, в числе которых были линкор «Эспаньола» и крейсер «Кордоба», обнаружили это. Это соединение, которым командовал капитан 1-го ранга Гибсон, отправилось с Изерлона патрулировать Коридор.

— Если вы наткнётесь на противника, то ни при каких обстоятельствах не вступайте с ним в бой. Просто отступите к крепости и доложите о том, что обнаружили, — строго напутствовал всех командиров патрулей контр-адмирал Алекс Кассельн, исполняющий обязанности командующего. В отсутствие Яна Вэнли им следовало избегать ненужных битв, насколько это возможно.

Оператор систем обнаружения на крейсере «Кордоба» пил очередную кружку кофе, поглядывая на экраны своих приборов. Вокруг всё было мирно — а значит, скучно. Ему нечем было заниматься, кроме как пить кофе, однако желудок уже подавал сигналы, что с него достаточно кофеина на сегодня. Внезапно глаза оператора загорелись, и он яростно отставил кружку на угол консоли.

— Прямо по курсу наблюдается искажение пространства, — доложил он. — Что-то сейчас завершит переход. Расстояние: 300 световых секунд. Масса объекта…

Взгляд оператора застыл, прикипев к экрану измерителя массы, и он забыл слова, которые собирался сказать. Потребовалось несколько секунд, чтобы голос вновь начал подчиняться ему.

— Масса… Невероятно огромна!

— Назовите точную цифру! — крикнул капитан.

Оператор откашлялся, потом ещё раз, и только с третьей попытки ему удалось слегка справиться с шоком, сдавившим горло.

— Масса около сорока триллионов тонн! Это точно не линкор!

На сей раз наступила очередь капитана замолчать. Но спустя пару мгновений он вздрогнул и помотал головой, после чего, постаравшись придать голосу уверенности, отдал приказ:

— Полный назад! Иначе попадём под сотрясение пространства!

Капитан Гибсон, командующий этим патрульным соединением, тоже отдал точно такой же приказ к немедленному отступлению. Шестнадцать кораблей стали разрывать дистанцию со всё сильнее искажающимся пространством так быстро, как только позволяла мощность их двигателей. Огромные волны космического землетрясения мчались за ними, изгибая и сотрясая само пространство-время, сжимая их сердца невидимыми руками.

Кофейная кружка упала на пол с края консоли и разбилась. Но на неё никто не обратил внимания. Операторы не отвлекались от своих прямых обязанностей, наблюдая за всем происходящим в космосе. Наконец они увидели, как на них надвигается ударная волна, и на корабле поднялся крик…

В командном зале Изерлона воцарилась безумная атмосфера. Операторы находились в постоянном движении. Ни их рукам, ни глазам, ни голосам не было покоя. Контр-адмирал Кассельн вместе с остальными членами командования стоял, наблюдая за происходящим.

— Похоже, патрульная группа снова наткнулась на врага…

— Да, враг не дремлет. Может, они пытаются заработать сверхурочных.

Пустые разговоры в такой обстановке были, конечно же, запрещены, но люди не могли сдержать себя и подчиняться этому правилу, когда чувствовали себя не в своей тарелке. Наконец старший оператор передал исполняющему обязанности командующего отчёт капитана Гибсона.

— Совершивший переход объект имеет приблизительно сферическую форму, состоит из металлических сплавов и керамики, а его масса…

— Сколько?

— Масса по приблизительной оценке превышает сорок триллионов тонн.

— Вы сказали триллионов?! — Кассельн был спокойным человеком, но даже он не смог сохранить самообладания, услышав эту цифру.

Старший оператор продолжил отчёт:

— Судя по массе и форме, это, скорее всего, искусственный планетоид диаметром от сорока до шестидесяти пяти километров.

— То есть… крепость вроде Изерлона? — глухо спросил Кассельн.

Бригадный генерал Шёнкопф, командующий обороной крепости, скривил губы в ироничной улыбке и сказал:

— Не думаю, что Империя когда-либо посылала к нам послов доброй воли в такой форме.

— Значит, то нападение в январе было лишь пробой сил перед этим? — с горечью произнёс Кассельн. Он думал, что враг получил тот же урок, что и они, и будет осмотрительнее в будущем. Неужели он всё это время ошибался? — Итак, у нас имеется имперский флот, притащивший с собой на этот раз и собственную базу?

— Стоит признать их старания, — откликнулся Шёнкопф, хотя похвалы в его голосе не было.

Контр-адмирал Мурай, всегда серьёзный, бросил неодобрительный взгляд на командующего обороной.

— Как бы то ни было, задуманное ими просто невероятно. Притащить сюда на буксире целую крепость… Имперские военные, должно быть, разработали совершенно новую технологию.

— Технология не нова, — возразил Шёнкопф. — Они просто увеличили масштаб. В поразительной мере, должен добавить.

— В чём мы можем быть уверены, — сказал Кассельн, вставая между спорщиками, чтобы вернуть разговор в конструктивное русло, — так это в том, что их силы огромны, а нас застали врасплох. К тому же, адмирал Ян отсутствует в крепости. Пока его нет, здесь командуем мы, а значит, нам и придётся разбираться с этим. По крайней мере, пока.

После слов Кассельна по просторному командному залу пронеслась волна напряжения. Люди обменивались взглядами, полными вполне объяснимого беспокойства. Они были уверены в неуязвимости Изерлона, но теперь в краеугольном камне этой уверенности появилась трещина сомнения, грозящая перерасти в панику. Изерлон выдержал все выстрелы, обрушивавшиеся на него, но это были выстрелы корабельных пушек. Огневая мощь главных орудий появившейся поблизости крепости могла оказаться на совершенно ином уровне.

Среди солдат давно ходила шутка про то, что получилось бы, если выстрелить по Изерлону «Молотом Тора», но теперь нечто похожее могло произойти на самом деле.

«Изерлон, — говорили люди, — имеет четыре ряда многослойной брони из сверхтвёрдой стали, кристаллического волокна и суперкерамики. Это самый крепкий орешек во всей Галактике». Возможно, после этой битвы такие слова будут произносить только в прошедшем времени.

— Дуэль между орудиями крепостей?.. — Кассельн почувствовал, как по его позвоночнику прошёлся холодок. Представляя возможное столкновение этих огромных энергий, он не мог не чувствовать озноба. Не зря же говорили, что видевший выстрел «Молота Тора» собственными глазами, не забудет этого зрелища никогда.

— Вы только подумайте, какой великолепный фейерверк мы сможем увидеть!

Разумеется, это сказал Шёнкопф. Хотя на этот раз, под влиянием испорченного настроения, острота у него получилась не слишком удачной. Описанная им картина выходила за рамки того, над чем могли бы посмеяться солдаты, находящиеся на передовой.

— Нам нужно, чтобы адмирал Ян вернулся со столичной планеты как можно скорее, — произнёс коммодор Патричев.

Судя по его виду, он сразу же пожалел об этих словах, которые могли прозвучать как неуважение к исполняющему обязанности командующего. Кассельн, однако, лишь согласно кивнул, не проявляя ни малейшего неудовольствия. Он прекрасно понимал, что был командиром для мирного времени и служил лишь заменой адмиралу Яну.

И всё же, даже если Ян отправится обратно, как только сообщение по сверхсветовой связи достигнет Хайнессена, расстояние оттуда до Изерлона слишком уж велико.

— По самым грубым прикидкам, — заметил Кассельн, — нам придётся каким-то образом сдерживать их в течение как минимум четырёх недель до возвращения командующего.

— Неплохой прогноз, — сказал Патричев, но его голос прозвучал не столь бодро, как он рассчитывал. Им предстояло сразиться с беспрецедентно сильным противником без своего командира. И не просто командира, а непобедимого героя войны, «Волшебника», «Чудотворца Яна», чьё присутствие само по себе придало бы им сил и уверенности.

По телу Патричева прошла дрожь, достигая каждого отдельного нерва. Он покрылся гусиной кожей, а холодный пот намочил его одежду изнутри. И это было вполне естественно.

В крепости Изерлон и приписанном к ней Патрульном флоте было, в общей сложности, более двух миллионов солдат и офицеров. И даже в нынешнем состоянии, когда многих ветеранов сменили зелёные новобранцы, они по-прежнему были самой грозной военной силой Союза Свободных Планет. Но свою силу они извлекали из абсолютной веры в непобедимость своего командира.

— Как, по-вашему, что случится, если мы потеряем крепость Изерлон? — глухо выдавил контр-адмирал Мурай. — Гигантский флот под командованием герцога Лоэнграмма пройдёт через Коридор и вторгнется на нашу территорию. Если это случится, то Союзу…

Он не произнёс слов «придёт конец», но это и так было понятно всем.

В прошлом, флот Союза много раз сталкивался с имперским флотом, прошедшим через Коридор. Но теперь всё было не так, как два года назад. Не считая Первого флота, силы, имеющиеся по эту сторону Коридора, состояли в основном из новобранцев, сил планетарной обороны, неспособных к дальним перелётам, патрульных эскадрилий с низкой огневой мощью и слабой бронёй и подразделений, пока что находящихся в стадии формирования. Безопасность Союза полностью зависела от крепости Изерлон и Патрульного флота. Фактически, только благодаря им у тех, кто находился в тылу, была возможность обучать новобранцев и создавать новые боевые соединения.

И всё же, в такой критический момент, главнокомандующий был отозван на Хайнессен! И ради чего? Чтобы предстать перед какой-то следственной комиссией, которая не была ни срочной, ни необходимой.

Вдалеке от линии фронта, на столичной планете, политики из фракции Трюнихта, не защищающие никого, кроме собственных шкур, тепло одевались и сытно ели. А заскучав от такой жизни, вызвали Яна Вэнли и теперь развлекались, играя в Звёздную Палату. Представив себе их лица, Кассельн почувствовал, как где-то глубоко внутри разгорается ярость. Ради защиты власти и привилегий этих людей, солдатам, находящимся на передовой, каждый день приходилось отдавать жизни. Так было во время государственного переворота в прошлом году, и так же было и до того. Кассельн не удержался от того, чтобы со скепсисом подумать, есть ли вообще смысл в этих войнах.

Если что-то во всей этой ситуации и поднимало ему настроение, так это то, что теперь Ян будет освобождён от бессмысленной борьбы со следственной комиссией на Хайнессене. Если уж придётся сражаться так или иначе, то даже Ян предпочёл бы столкнуться в бою с грозным врагом в космической пустоте. А долгом Кассельна и остальных было удержать Изерлон до его возвращения.

Рассмотрев худшие сценарии, Кассельн принял несколько превентивных мер. Все тактические и стратегические компьютеры были настроены так, чтобы данные с них можно было полностью стереть в любой момент. Секретные документы на материальных носителях также могли быть при необходимости уничтожены. А гражданское население Изерлона в количестве трёх миллионов человек начало готовиться к эвакуации. Быстрота и точность выполнения всех этих мер отражали самую сильную сторону Кассельна.

И, разумеется, с Изерлона в тыл отправилось сообщение:

«10-го апреля многочисленный флот Империи вошёл в Изерлонский коридор. Кроме того, флот сопровождает гигантская мобильная крепость. Запрашиваем немедленное подкрепление».

II

В тот же самый день, 10-го апреля, в столице Союза летели искры в сражении без оружия. Адмирал Ян Вэнли противостоял следственной комиссии, а его адъютант Фредерика Гринхилл, похоже, каким-то образом умудрилась стать врагом всей администрации Трюнихта.

Яна допрашивали не каждый день. У всех следователей была и другая работа, в том числе и у председателя следственной комиссии Негропонти, возглавлявшего комитет обороны. Так что, поскольку они не могли сосредоточить всю свою энергию на запугивании Яна, следственная комиссия собиралась лишь раз в два-три дня и потому грозилась растянуться до бесконечности. Нервы Яна сильно пострадали, и, если бы у него был вспыльчивый характер, он бы давно взорвался. В данный момент он мог думать только о том, что целью всего этого является не расследование и желание чего-то добиться, а само по себе продолжение процесса.

«Как они собираются это закончить?» — думал Ян. Предположим, что цель происходящего состояла в том, чтобы узнать, опасен ли Ян для власти Союза. Если будет сделано заключение, что он не опасен, то его отпустят. В противном случае им нужно будет предпринять какие-то решительные меры — но, учитывая угрозу со стороны Империи, они не могут себе позволить потерять Яна. Тем не менее, они не могли продолжать и расследование вечно… Раздумывая над этими обстоятельствами, Ян нашёл их столь нелепыми, что даже немного развеселился.

Что бы они ни решили, рано или поздно им придётся его отпустить, так что Ян стал просто ждать этого, строя предположения, какое же оправдание они придумают, чтобы сохранить видимость законности.

Прошение об отставке лежало у него в кармане. При необходимости он мог в любой момент достать его и сунуть под нос председателю комитета обороны. Ян написал это прошение ночью после первого дня следственной комиссии, а на следующий день, когда он собирался бросить его на стол председателя, заседания не было, что деморализовало Яна, и он сунул прошение в карман. Не то чтобы потом у него не было возможности его выложить, но само знание, что оно есть и может быть вытащено в любой момент, успокоило его, а также пробудило его тёмную сторону: «Давайте подождём, пока ситуация станет более драматичной, и тогда уже покажем им это!»

Дни, когда собиралась комиссия, были для Яна не столь тягостны, как те, что приходилось проводить под домашним арестом в отведённом ему помещении. Там совсем нечего было делать — из окна ничего не было видно, доступа к головидению также не было, а когда он, заранее зная ответ, попросил принести ему пару книг, то получил насмешливый отказ. Решив в таком случае сам что-нибудь написать, Ян обнаружил, что у него есть ручка, но нет бумаги — он изорвал несколько листов, когда писал прошение об отставке, израсходовав тем самым всё, что у него было. Некоторое время адмирал пробовал лежать на кровати, представляя себе, как пытает каждого из членов следственной комиссии, но это ему быстро надоело.

Хотя трижды в день его хорошо кормили, но приносимая ему еда была столь же лишена индивидуальности, как и всё в этой комнате, и не было никакой надежды дождаться разнообразия. К примеру, завтрак был совершенно одинаков в течение всех этих дней — ржаной хлеб, масло, йогурт, кофе, овощной сок, бекон с яйцами, картофель и лёгкий овощной салат. Обильно, сытно и вполне вкусно, но если бы у него спросили, Ян назвал бы эти завтраки «лишёнными искренности и оригинальности». Самым непростительным, конечно, было их предположение, что после еды он должен пить кофе.

Будь здесь Юлиан, он бы заваривал ароматный красный чай из листьев Шиллонга, и, даже если бы подавал яйца к завтраку каждый день, чередовал бы омлеты и яичницу. А его технике приготовления рисового гратена и рисовой каши из остатков вчерашнего ужина, по мнению Яна, не было равных под небесами. Для культуры и общества было бы куда лучше, если бы юноша решил обучаться кулинарии официально и стал поваром вместо того, чтобы заниматься непристойной военной службой, не несущей ничего хорошего для человечества или цивилизации. Поступи он так, Ян бы даже потратил своё пенсионное пособие, чтобы открыть для него ресторан… Хотя, разумеется, для юношеского романтизма должность «повара» проигрывала «капитану боевого корабля».

Так проходили бессмысленные дни Яна на Хайнессене. Но будет справедливо сказать, что даже такие обстоятельства были куда предпочтительнее, чем тот тяжёлый труд, который взвалила на свои плечи Фредерика, борющаяся за своего адмирала без сна и отдыха.

Получив бездушный ответ от контр-адмирала Бэя, Фредерика и Машунго направились прямо к руководству флота. Дежурный офицер был бюрократического типа, и Фредерика потратила много времени на то, пытаясь чего-то от него добиться. Но наконец её заметил молодой капитан 3-го ранга Эдмонд Мессершмидт, который как раз собирался уйти домой. Он остановился и попытался помочь девушке. Её отец, Дуайт Гринхилл, был заместителем руководителя Военной академии, когда Мессершмидт учился там, и какое-то время, по-видимому, рассматривал его в качестве возможного жениха для дочери.

— Рад помочь, — с лёгкой улыбкой ответил Мессершмидт на слова благодарности. — Если вам что-то понадобится, я сделаю всё, что смогу. Передавайте от меня привет вашей матери. А вы, Фредерика, столь же прекрасны, как и прежде…

Фредерика ещё раз поблагодарила его, но к тому моменту, как перед ней открылась дверь кабинета адмирала Бьюкока, Мессершмидт уже исчез из её мыслей.

— Старший лейтенант, как вы здесь оказались?!

Это было первое, что сказал ей семидесятидвухлетний адмирал. Как и ожидала Фредерика, второй человек в армии Союза ничего не знал о том, что Яна вызвали в столицу. Одно лишь это ясно показывало, насколько тайной была эта следственная комиссия.

Фредерика вкратце изложила ему всё произошедшее. К концу её рассказа его сед брови задрожали, а когда она закончила говорить, он долго молчал. Старик был не столько удивлён, сколько шокирован.

— Честно говоря, — наконец решилась прервать молчание девушка. — Я сомневалась, стоит ли привлекать к этому внимание вашего превосходительства. Хотя я буду признательна за любую помощь в освобождении адмирала Яна, при худшем развитии событий всё это может обернуться столкновением между армией и правительством…

— Это, безусловно, серьёзная проблема. Но в то же время нам уже не о чем беспокоиться.

Эти странные слова старый адмирал произнёс горьким тоном, так не похожим на его обычную приветливую манеру речи. Заметив недоумение девушки, он объяснил:

— Я имею в виду, старший лейтенант, что армия больше не сможет объединиться против правительства.

— То есть, в армии произошёл раскол на две противоборствующие фракции?

— Две! Да уж, можно сказать, что их именно две. Если, конечно, вы можете поставить подавляющее большинство рядом с меньшинством и сказать, что это две части. Я, естественно, среди меньшинства. Хоть это и не повод для хвастовства…

Фредерика тихо вздохнула. Она колебалась, стоит ли произносить эти слова, но не могла не спросить:

— Как подобное могло случиться?

По какой-то причине старый адмирал, похоже, так же не решался ответить на этот вопрос, как она не решалась его задать. Но так же, как Фредерика не смогла удержаться от вопроса, Бьюкок не смог удержаться от ответа:

— Это нелегко говорить, но если нужно указать причину, то всё дело в прошлогоднем государственном перевороте. После него доверие к военным сильно уменьшилось. И политики по-максимуму использовали эту возможность. Манипулируя назначениями военнослужащих так, как они считают нужным, им удалось укомплектовать командование своими людьми. А так как ни я, ни адмирал Куберсли ничего не смогли сделать во время переворота, над нашими возражениями просто посмеялись.

«Моё лицо, наверное, сейчас бледное, как полотно», — подумала Фредерика. Вновь образ её отца, Дуайта Гринхилла, возглавлявшего заговорщиков, встал у неё на пути. Она не могла не любить отца. Однако если бы подобное продолжило происходить и дальше, она вполне могла в конце концов возненавидеть его.

— Так что мы с адмиралом Куберсли сейчас как скалы, окружённые морем. Хотя я так до конца и не понимаю, какие мотивы могли заставить политиков вызвать адмирала Яна в столицу, они, вне всяких сомнений, думают, что до определённого предела могут делать всё, что им заблагорассудится, и сокрушить всякого, кто попытается возражать.

— Я не знаю, что сказать… Я не думала, что ставлю вас в такое сложное положение…

— О чём вы говорите? В моём положении ничего особенного нет. Просто противно, вот и всё. Все эти отвратительные движения вокруг, с которыми я ничего не могу поделать, сводят меня с ума. На самом деле, даже в этом кабинете наверняка установлены жучки. Могу утверждать это с вероятностью процентов в девяносто.

Услышав это, здоровяк Машунго аж подпрыгнул, рассмешив старого адмирала. Однако, встретившись глазами с Фредерикой, он перестал смеяться.

— Причина, по которой я сейчас говорю с вами, хоть и знаю об этом, — сказал он, — в том, что уже слишком поздно пытаться кого-то одурачить насчёт моего мнения, а любые записи, сделанные с помощью незаконно установленных подслушивающих устройств, нельзя использовать в качестве доказательств для обвинения. А вот я мог бы, теоретически, подать на них в суд за нарушения прав человека из-за этого подслушивания. Если, конечно, предположить, что правительство подчиняется Хартии Союза.

— Правительство не может публично попирать фасад демократии. Думаю, мы могли бы использовать этот факт в качестве оружия, когда придёт время.

— Мне приятно слышать, когда лейтенант говорит с такой мудростью и проницательностью. И кстати, возвращаясь к ситуации с адмиралом Яном. Теперь, когда я знаю, что происходит, я сделаю всё возможное, чтобы помочь ему. Можете рассчитывать на моё содействие.

— Это не станет для вас проблемой? — спросила Фредерика.

На этот раз улыбка старого адмирала была весёлой.

— Вы пришли ко мне и попросили, так что теперь поздно волноваться об этом. Я высоко ценю этого молодого человека. О, только не говорите ему этого. В конце концов, молодёжь так быстро начинает задирать голову.

— Я очень вам признательна. И, так как я знаю, что вы хороший человек, то, думаю, вы не будете против, если я скажу, что тоже очень высоко вас ценю, ваше превосходительство.

— Хотел бы я, чтобы вас услышала моя жена. Кстати говоря… — Бьюкок посерьёзнел. — За вами ведь никто не шёл по пути сюда?

В карих глазах Фредерики мелькнуло потрясение, и она обернулась к Машунго. Направляясь в штаб, она думала только о ситуации с Яном и не обращала внимания на возможную слежку. Это было беспечно.

Машунго выпрямился и доложил глубоким басом:

— У меня нет доказательств, но я видел несколько лэндкаров, которые показались мне подозрительными. Если за нами был хвост, они наверняка меняли машины по пути.

— Я так и думал. От этого хитрого лиса Бэя иного ждать и не приходится, — Бьюкок громко щёлкнул языком, возможно, стараясь, чтобы Бэй услышал его через свои невидимые жучки. Старик всегда был дерзким. — Вот на чём базируется наша демократия, лейтенант. Дождь ещё не начался, но облака уже сгущаются и скоро зрелище станет ужасным. Мы находимся на кривой ускорения от плохого к худшему, и вернуться назад к хорошей погоде будет весьма непросто.

— Мы пришли сюда готовыми к этому, сэр.

— Хорошо, — в обычно резком голосе послышалась тёплая нотка. — Полагаю, это значит, что мы товарищи. Несмотря на разницу в поколениях.

III

Хоть она и колебалась перед принятием этого решения, но обратиться к адмиралу Бьюкоку оказалось большой удачей для Фредерики. Бьюкок не просто хотел помочь: с его положением и репутацией даже «подавляющее большинство» не могло позволить себе полностью его игнорировать. Будь у них такая возможность, они бы давно отправили старого адмирала в отставку с занимаемой им должности главнокомандующего космической армады.

Вскоре «Леда-2», изолированная в дальнем углу военного космодрома, была освобождена из-под наблюдения. Экипаж, которому, без объяснения причин, было запрещено покидать корабль, получил возможность выйти на планету и начал действовать сообща с Фредерикой.

Сама же девушка решила принять предложение Бьюкоков и остаться в их доме. Потому что комната, в которой она жила прежде, не только наверняка была набита жучками и находилась под наблюдением, находиться в ней было физически небезопасно. Дом же Бьюкока охранялся набранными лично им людьми, да и без них Бэй просто не смог бы совершить что-либо противозаконное в доме главнокомандующего.

Госпожа Бьюкок также тепло приняла Фредерику.

— Пожалуйста, оставайтесь столько, сколько захотите. Хотя вы, наверное, не можете… Вы должны спасти адмирала Яна и как можно скорее вернуться на Изерлон, да? Как бы то ни было, можете расслабиться и чувствовать себя как дома.

— Мне ужасно неловко вот так навязываться.

— Не стоит волноваться об этом. В этом доме всегда становится светлее, когда сюда приходит кто-то молодой, а мой муж очень рад возможности поссориться с правительством. Так что это мы должны вас благодарить.

Тёплая улыбка госпожи Бьюкок вызвала у Фредерики чувство зависти. Значит, вот как выглядит связь между мужем и женой, прожившими вместе более сорока лет и глубоко понимающими друг друга?

Однако за пределами семьи Бьюкок Фредерика начала сомневаться, не потеряло ли её государство право называться свободным. Дело было даже не в том, что случилось с ней лично — девушке казалось, что разум и непредвзятость быстро исчезают из государства и общества.

Сделав дом Бьюкоков своей базой, Фредерика беспрестанно работала и часто ходила по разным людям и инстанциям. Именно в это время и произошёл один инцидент.

С недавних пор существовала гражданская организация, известная как Комитет Эдвардс. Антивоенные активисты объединились, создав организацию, названную в память о Джессике Эдвардс, пожертвовавшей жизнью во время Резни на Стадионе в прошлом году. Этот Комитет поднял вопрос о несправедливости системы призыва на военную службу.

Они провели исследование жизни семей двухсот сорока шести тысяч высокопоставленных политиков, финансистов и чиновников, у которых были дети в возрасте, подходящем для призыва на военную службу, и результаты оказались просто шокирующими. Менее пятнадцати процентов из этих молодых людей служили в армии и менее одного процента находились в действующих войсках.

— Что показывают эти цифры? Если наш правящий класс не устаёт рассказывать нам о том, что эта долгая война необходима ради торжества справедливости, то почему они не позволяют своим сыновьям и дочерям участвовать в ней? Почему они пользуются своими привилегиями для уклонения от призыва? Единственным ответом может быть то, что они сами не считают эту войну достаточно важной, чтобы отправить на неё своих родных!

Комитет Эдвардс разослал анкеты с вопросами, но администрация Трюнихта их проигнорировала.

— Мы не видим необходимости отвечать на это, — вот и всё, что сказал председатель комитета по передаче информации Боннет, являвшийся также официальным представителем правительства по связям с общественностью.

Но что ещё больше разозлило и напугало членов Комитета Эдвардс, так это то, что обнаруженная ими информация почти не освещалась СМИ. Электронные газеты и головидение одну за другой рассказывали истории о преступлениях и скандалах, не связанных с правительством, но полностью игнорировали деятельность Комитета.

Не имея других вариантов, члены Комитета Эдвардс решили донести своё сообщение гражданам непосредственно и вышли на улицы. Но навстречу демонстрации, в которой принимали участие около пяти тысяч человек, вышли полицейские отряды, блокируя им путь. А когда они свернули на боковую улицу, стремясь обойти полицейских, то столкнулись с поджидавшими их представителями провоенной организации, рыцарями-патриотами, державшими в руках керамические дубинки. Полицейские издалека наблюдали, как демонстрантов, среди которых были женщины и дети, жестоко избивают до тех пор, пока они больше не могли держаться на ногах. Наконец рыцари убежали, а полицейские подошли и заковали в наручники истекающих кровью членов Комитета Эдвардс. В качестве предлога для их ареста была указана «организация беспорядков». Как потом пояснили в полиции: «Между членами Комитета Эдвардс произошла внутренняя ссора, которая привела к кровопролитию». Именно так о случившемся было сообщено в средствах массовой информации, а об участии рыцарей-патриотов нигде не сообщалось…

Когда Фредерика услышала эту историю от Жуана Ребелу, знакомого политика Бьюкока, она поначалу не могла поверить в услышанное. Хотя она прекрасно знала о случившемся с Яном и с ней самой, но её вера в демократическую систему и свободу журналистики имела слишком прочные корни.

Но даже эта вера таяла день ото дня в ходе деятельности Фредерики. Даже с публичной поддержкой Бьюкока и тайным содействием Ребелу, она всё время натыкалась на невидимые стены и цепи. Им наконец удалось выяснить, в каком здании проводятся заседания следственной комиссии — Ребелу узнал об этом, связавшись с Хваном Руи. Оно находилось на территории штаб-квартиры тыловой службы вооружённых сил Союза, но даже адмирал Бьюкок не смог попасть туда, так как это было запрещено в связи с некой «государственной тайной». Также Бьюкоку было отказано и во встрече с теми, кто там распоряжался и мог что-либо ответить на его вопросы. После этого старый адмирал заметил за собой постоянную слежку, и во время второй личной встречи со свидетелем, которого ему наконец удалось найти, запуганный кем-то человек отказался давать показания.

Когда Фредерике во второй раз удалось загнать в угол контр-адмирала Бэя, тот вилял в ответ на все её вопросы, решительно отказываясь ответить прямо. Потеряв терпение при виде этого, девушка решила снова попробовать пригрозить ему тем, что обратится к прессе. Однако на сей раз ответ Бэя отличался от сказанного им прежде.

— Если вы хотите что-то сказать им — пожалуйста. Но вы не сможете найти репортёра, который согласится вас выслушать. Вас или проигнорируют, или превратят в посмешище.

Фредерика посмотрела ему в глаза и успела заметить слабую вспышку паники и сожаления. Он только что сказал что-то, чего не должен был говорить.

Сердце девушки обдало холодом. Как она видела на примере случившегося с Комитетом Эдвардс, администрация Трюнихта чувствовала уверенность в своих возможностях управлять средствами массовой информации. А когда политическая власть и журналистика вступают в сговор, демократия утрачивает способность к самокритике и самоочищению, позволяя укорениться смертельной болезни. В их государстве всё уже зашло настолько далеко? Неужели правительством, армией и СМИ управляет один и тот же человек?

На следующий день ей не раз приходилось вспоминать об этом. Мичман Машунго читал электронную газету, но, увидев Фредерику, попытался тут же спрятать её. Естественно, это лишь вызвало у неё подозрения. Она попросила отдать ей эту газету, и Машунго неохотно подчинился.

В газете была размещена статья о Фредерике, где говорилось о том, что она всё ещё занимает должность в армии Союза, несмотря на то, что её отец, Дуайт Гринхилл, был «предводителем заговорщиков, устроивших государственный переворот в прошлом году». Также там были представлены комментарии от неназванного информатора, предполагающего, что между ней и её командиром, адмиралом Яном, могут быть романтические отношения. Происхождение и предназначение этой статьи были ясны как день.

— Это всего лишь куча лживого мусора, — возмущённо сказал Машунго.

Но Фредерике не хотелось злиться. Должно быть, гадости, перешедшие определённую черту, возымели противоположный эффект, не вызывая больше ярости. Ещё одной причиной было нетерпение и одновременно чувство беспомощности, которое она испытывала, будучи неспособной придумать, как вытащить Яна из сложившейся ситуации.

Однако чудо наконец случилось. Однажды с ней в срочном порядке связался адмирал Бьюкок.

— Большие новости, лейтенант, — сказал этот смелый старый солдат, с трудом сдерживая волнение. — Крепость Изерлон находится под ударом. Имперский флот снова вторгся на нашу территорию.

Фредерика ахнула. Но ещё до того, как успело схлынуть первое удивление, в её голове вспыхнула мысль, и девушка вскричала:

— В таком случае, им придётся освободить адмирала Яна!

— Именно так. По иронии судьбы, имперский флот в этот раз стал нашим спасителем.

Как это ни странно, Фредерика действительно была рада. Впервые в жизни она чувствовала благодарность по отношению к имперскому флоту.

IV

С самого начала того дня заседание следственной комиссии было полно признаков непогоды. Хотя Ян решил смириться с чем угодно, президент Оливейра из Университета государственного управления, возможно, увлечённый академической страстью, начал читать ему лекцию о смысле того, что называется войной. По его словам, негативные мысли на этот счёт были не более чем продуктом лицемерия и сентиментальности.

— Вы хороший человек, адмирал, но вы ещё молоды. Вы просто пока не понимаете, что такое война.

Ян промолчал, но это никак не помешало Оливейре продолжить лекцию для невольной аудитории.

— Послушайте меня. Война — это продукт цивилизации, а также наиболее разумный метод разрешения внешних и внутренних конфликтов.

«Кто такое сказал? — хотелось спросить Яну. — Кто в мире когда-либо признавал подобное?»

Но он даже не попытался спорить, будучи уверен в напрасности этих усилий. А Оливейра, по-видимому, расценив его молчание так, как было удобно ему, продолжил напыщенно излагать свою теорию:

— Человек — это животное, которое очень легко может сбиться с истинного пути. В частности, мир и свобода приводят людей к самоуспокоенности. Именно война порождает бурную деятельность и упорядоченную дисциплину. Война сама по себе двигает цивилизацию вперёд, делает людей сильнее и развивает как физически, так и духовно.

— Замечательная мысль, — заявил Ян без капли искренности в голосе. — Возможно, будь я кем-то, кто никогда не отнимал жизни и не терял семью на войне, я бы даже захотел в это поверить.

Когда Ян был в настроении, он мог отпускать саркастические замечания даже в лицо высокопоставленным правительственным чиновникам. До сих пор он сдерживался лишь потому, что шансы высказаться ему предоставляли редко, а последствия наверняка были бы слишком уж неприятны. Но к этому моменту в нём уже накопилась критическая масса агрессии.

Терпеливость и молчание не обязательно и не в любых обстоятельствах являются достоинствами. Терпеть то, что должно быть нестерпимым, и молчать о том, что должно быть сказано, — значит, позволять эго противников беспрепятственно раздуваться и позволять им самим думать, что их эгоцентризм приемлем в любой ситуации. Если нянчиться с имеющими власть, как с маленькими детьми, и позволять им топтаться по себе — ничем хорошим это закончиться не может.

— Естественно, — продолжил Ян, — эта идея, должно быть, имеет свою прелесть для людей, получающих преимущества от войны и пытающихся построить собственное благосостояние на жертвах других. Ну, знаете, для таких людей, которые прикрываются любовью к стране, к которой на самом деле ничего не чувствуют, чтобы обмануть слушателей.

На лице Оливейры впервые мелькнула ярость.

— В-вы говорите, что наш патриотизм — обман?

— Я лишь говорю, что если защищать отечество и приносить жертвы действительно так важно, как вы утверждаете, то как насчёт того, чтобы делать это самому, вместо того, чтобы отдавать приказы всем остальным? — тон Яна теперь был почти беззаботным. — Например, вы могли бы собрать всех политиков, чиновников, интеллигентов и финансистов, ратующих за войну, и создать их них какой-нибудь «Патриотический полк». И, когда Империя снова нападёт, встать в первой линии обороны. Но для начала вам следовало бы перебраться из безопасных мест вроде столицы поближе к фронту, в тот же Изерлон. Что скажете? У нас достаточно свободных кают, чтобы разместить всех.

Мёртвая тишина, повисшая в зале после этих слов Яна, была наполнена враждебностью и нерешительностью. Эффективных контраргументов привести никто не мог, поэтому молчание затягивалось. Понимая, что ответа не дождётся, Ян нанёс ещё один удар:

— Знаете ли вы, что является наибольшей наглостью среди человеческих поступков? Это когда люди, имеющие власть, а также те, кто им подпевает, прячутся в безопасном укрытии и оттуда восхваляют войну, навязывают патриотическое, жертвенное мышление народу, а потом отправляют людей умирать на поле боя. Если в этой Галактике когда-нибудь наступит мир, для этого в первую очередь необходимо уничтожить подобных паразитов, а не продолжать бессмысленную войну с Империей.

Воздух в помещении, казалось, заледенел. Никто из следственной комиссии не мог предположить, что молодой адмирал может извергнуть на них столько яда. Даже Хван Руи смотрел на Яна с удивлением.

— Под «паразитами» вы подразумеваете эту следственную комиссию? — спросил Негропонти. Он неплохо держался, демонстрируя спокойствие, но всё же голос его слегка дрожал от сдерживаемых чувств.

— А что, похоже, что я имел в виду кого-то другого? — бросил в ответ Ян намеренно неуважительным тоном.

Охваченный гневом Негропонти раздулся как лягушка, схватил молоток и начал яростно бить им по столу.

— Необоснованные оскорбления! Наглость, переходящая все границы! Похоже, у нас нет выбора, кроме как поставить под сомнение саму природу вашей личности, адмирал Ян! Это следствие необходимо продлить ещё больше!

— Возражаю… — начал говорить Ян, но остальная часть его фразы утонула в грохоте молотка.

— Я запрещаю подследственному говорить!

— На каких основаниях?

— На основании моих полномочий как главы этой следственной… нет, постойте. Я не обязан вам отвечать. А вы должны подчиняться процедуре следствия.

Ян упёр руки в бока и дерзко посмотрел на председателя комиссии. Он давно уже решил, что в какой-то момент точно не выдержит и взорвётся, и вот, похоже, этот момент наступил.

— Тогда не могли бы вы просто приказать мне покинуть этот зал? Потому что, честно говоря, я больше ни секунды не смогу выдерживать звуков ваших голосов и вида ваших лиц. Просто вышвырните меня за то, что не заплатил за вход, или ещё за что-нибудь. Потому что моё терпение уже на преде…

В этот момент рядом с председателем комитета обороны раздался звонок, и Ян прервался.

— Алло? Да, это я. В чём дело? — раздражённо спросил Негропонти в трубку, продолжая сверлить взглядом Яна, но затем единственная фраза с другого конца линии явно потрясла его. Мышцы его лица заметно напряглись, и он несколько раз попросил подтвердить какие-то детали.

Когда Негропонти наконец положил трубку, он с испуганным видом осмотрелся и высоким голосом сказал:

— Мы прервём наше заседание на час. Прошу членов комиссии пройти в соседнюю комнату. Адмирал, вы подождите нас здесь.

Было очевидно, что возникла какая-то непредвиденная ситуация. Ян безо всяких эмоций проводил взглядом поспешно удаляющихся членов комиссии.

«Какие-то политические потрясения? — задумался он. — Или даже лучше, вдруг Трюнихта хватил удар…»

Не слишком джентльменские, но вполне понятные в его ситуации мысли.

А в соседней комнате побледневшие следователи смотрели на Негропонти.

«Крупномасштабное вражеское вторжение через Изерлонский коридор» — это сообщение невидимым молотом сбило их с ног.

— Что нужно делать — вполне понятно, — сказал Хван Руи, единственный среди них, кто сохранил самообладание. — Тут даже думать не о чем. Необходимо приостановить следствие, вернуть адмирала Яна обратно на Изерлон и приказать ему… нет, попросить его дать отпор имперскому флоту.

— Но мы не можем вот так взять и развернуть всё на сто восемьдесят градусов! До этого момента он находился под следствием!

— Что ж, тогда будем придерживаться первоначального плана и продолжим? Пока имперский флот не придёт прямо к нам, на Хайнессен?

И вновь ни у кого не нашлось, что на это ответить.

— Как бы то ни было, похоже, у нас нет выбора, — подытожил Хван.

— Но мы не можем решать это самостоятельно, — сказал Негропонти. — Нужно спросить у председателя Верховного Совета Трюнихта, как нам быть.

С жалостью поглядев на Негропонти, Руи сказал:

— Тогда идите и сделайте это. Думаю, разговор займёт не более пяти минут.

Ян досчитал примерно до пятисот, когда члены следственной комиссии вернулись в зал. Он заметил, что их настроение полностью изменилось по сравнению с недавним. Он мысленно приготовился и посмотрел на председателя комитета обороны, который занял своё место и, чуть помешкав, заговорил:

— Адмирал, возникла чрезвычайная ситуация. Крепость Изерлон столкнулась с вероятностью массированной атаки со стороны флота Империи. Как бы невероятно это ни звучало, но враг, по-видимому, прикрепил двигатели к космической крепости и доставил её к нам целиком, вместе с большим флотом боевых кораблей. Подкрепления должны быть отправлены немедленно.

— Так вы, эм… Говорите мне лететь туда?

После десяти секунд молчания Ян повторил свой вопрос. Его голос и выражение лица были мягкими. Негропонти заметно смутился, но каким-то образом ему удалось заставить себя сказать:

— Ну, разумеется! Вы же командующий крепостью Изерлон и Патрульным флотом. На вас лежат долг и ответственность остановить вторжение врага, разве не так?

— К сожалению, я сейчас далеко от передовой и вообще нахожусь под следствием. Более того, я произвожу плохое впечатление, так что, возможно, в итоге буду уволен из рядов вооруженных сил. Разве я могу покинуть следственную комиссию до её окончания?

— Она закрыта. Адмирал Ян, как председатель комитета обороны и ваш старший офицер, я приказываю вам немедленно отправляться на Изерлон, возглавить нашу оборону и затем контратаковать. Вы поняли?

Он произнёс это суровым голосом, но лёгкая дрожь, прозвучавшая в вопросе «Вы поняли?» показывала беспокойство, испытываемое им в глубине души. С юридической точки зрения он действительно был старшим офицером для Яна, но если бы тот проигнорировал его приказ, и это закончилось падением Изерлона, то законные основания его высокого положения обрушатся, и он лишится всей своей власти.

Негропонти наконец осознал, что они играли с огнём, сидя на пороховой бочке. Он мог наслаждаться властью только при поддержке государства. Он мог давить на кого-то только потому, что те подчинялись ему как представителю власти этого государства. Но ни он, ни кто-либо ещё в правительстве не обладает никакой силой, данной от природы.

— Слушаюсь. Я сейчас же отправлюсь на Изерлон…

Негропонти вздохнул с облегчением, услышав слова Яна.

— …ведь там, в конце концов, остались мои подчинённые и друзья. Вы можете гарантировать мои полномочия и свободу действий?

— Конечно. Вы можете делать всё, что хотите.

— Что ж, в таком случае прошу меня простить…

Когда Ян поднялся на ноги, собираясь уйти, один из следователей обратился к нему. Это был один из тех, кто сидел на краю стола и чьи имена Ян забыл сразу же после того, как их услышал. Сейчас в голосе этого человека ясно слышались заискивающие нотки:

— Как вы думаете, адмирал, у нас есть шансы на победу? А, ну, конечно же, есть. В конце концов, вы же Чудотворец Ян. Уверен, вы оправдаете наши ожидания.

— Я сделаю всё, что смогу, — коротко ответил Ян.

У него не было ни малейшего желания или намерения плести словесные кружева, чтобы удовлетворить членов следственной комиссии. По сути, у него не было причин отвечать даже так, как он ответил. Кроме того, он пока не представлял, как справиться с этой угрозой.

Естественно, именно члены следственной комиссии должны были нести ответственность за возникновение сложившейся ситуации. Но также бессмысленно было отрицать и тот факт, что новая тактика имперцев застала его врасплох. Он не стал бы спорить, если бы его назвали наивным, но всё же человеческому воображению есть предел.

Выставить крепость против крепости. Прикрепить к ней двигатели, чтобы она могла летать в космосе. Вообще-то, это была вариация на старую тему про «большой корабль с большими пушками» и новой эту тактику назвать было трудно. Однако она оказала сильное психологическое воздействие на правительство Союза, так что его представители даже оказали Яну услугу, освободив его от своего маленького фарса.

Молодой адмирал всегда полагал, что если какая-то революционно-новая технология когда-нибудь нарушит баланс сил между двумя враждующими государствами, то это будет разработка средства, позволяющего делать прыжки в космосе на сверхдлинные дистанции в десять тысяч световых лет и более. Если бы что-то подобное удалось претворить в жизнь, Империи не понадобилось бы проводить свои корабли через Изерлонский коридор, и она отправила бы огромный флот непосредственно в сердце территории Союза. И однажды жители Хайнессена внезапно подняли бы глаза и увидели сотни линкоров, заслоняющих солнце. Они бы смотрели на них в недоумении, не в силах сдвинуться с места. Тогда у правительства Союза не останется иного выбора, кроме как «принести клятву у стены замка» — то есть, клятву, которую приносят, когда враг прижал тебя к стенке, и отступать некуда — и безоговорочно сдаться.

О том, что бы он делал в таком случае, Ян даже не задумывался. Такие обстоятельства выходили за рамки того, с чем он мог справиться. Если бы его попытались заставить что-то делать в такой ситуации, он бы просто отказался. Никто не платит ему за то, чтобы он совершал чудеса.

Ян вновь надел свой форменный берет, подчёркнуто неторопливо отряхнул от пыли одежду и широким шагом направился к выходу.

— О, постойте, я чуть не забыл сказать кое-что важное, — вдруг сказал он, останавливаясь возле самой двери. Он обернулся к членам следственной комиссии и спросил с неуважением, граничащим с открытым неповиновением: — Мне очень интересно, кто именно выбрал время вторжения имперского флота для того, чтобы отозвать меня с Изерлона. Если крепость, конечно, не падёт, то я надеюсь всё же узнать это. А сейчас мне пора…

Ян повернулся на каблуках и покинул помещение, в котором вынужден был терпеливо выдерживать эти ужасные и бессмысленные дни. Он бы не отказался посмотреть, как искажаются лица следователей после его замечания, но это означало бы провести в этом гнетущем пространстве ещё какое-то время, а этого ему совершенно не хотелось.

Дверь распахнулась, а потом снова закрылась под взглядами девяти пар глаз. На одном лице читалось поражение, другое выражало неловкость, ещё одно всё ещё было белым от гнева.

— Кем этот наглый сопляк себя возомнил? — глухо прорычал кто-то.

Краска отслоилась, обнажив скрытую под ней мерзость.

— Если я правильно помню, это герой, спасший нашу страну, — с сарказмом ответил Хван Руи. — Если бы не этот «наглый сопляк», мы бы уже сдались Империи, или, в лучшем случае, гнили в тюрьме, как политические заключённые. И у нас точно не было бы роскоши коротать часы, играя в следователей. Он наш общий благодетель. И какую же благодарность мы проявили к нему, удерживая его здесь и запугивая целыми днями?

— Но вам не кажется, что это неуважительно — так обращаться к тем, кто выше него?

— Выше? Но действительно ли политики такие впечатляющие существа? Какой вклад мы носим в общественную деятельность? Да, нам доверена обязанность честно собирать и с пользой распределять налоги. Это то, что мы делаем и за что нам платят. И всё. В лучшем случае мы всего лишь паразиты, живущие за счёт общественных механизмов. А если мы выглядим впечатляюще, то это лишь благодаря соответствующей рекламе. Как бы то ни было, вместо того, чтобы спорить об этом… — тут свет, наполняющий глаза Хвана, стал ещё более ироничным. — …нам следовало бы обратить внимание на ещё один пожар, который находится ближе к дому, так как насчёт того, чтобы заняться этим? Как и сказал адмирал Ян, кто-то должен взять на себя ответственность за то, что его отозвали с передовой прямо перед вторжением со стороны Империи? Одно прошение об отставке необходимо. И это, разумеется, должен быть не адмирал.

Все взгляды сошлись на Негропонти. Челюсть председателя комитета обороны задрожала. Идея вызвать Яна в столицу принадлежала не ему. По крайней мере, изначально. Он выполнял волю другого человека. Хотя, конечно, не пассивно.

В головах окружавших Негропонти людей слово «бывший» уже было добавлено к его должности.

V

Когда Ян вышел наружу, под тихий и яркий солнечный свет, он раскинул руки и глубоко вздохнул, выпуская из лёгких влажный грязный воздух.

— Адмирал Ян!

Слегка дрожащий голос ударил по его барабанным перепонкам и добрался до самых глубин сердца. Ян обернулся, ища взглядом обладательницу этого голоса. Неподалёку под ярким солнцем он увидел стройную фигуру Фредерики, а рядом с ней — адмирала Бьюкока и мичмана Машунго.

— Лейтенант Гринхилл…

«Я наконец-то вновь оказался среди людей», — подумал Ян. Хотя бывали моменты, когда он чувствовал другое, но всё же его место в мире было именно здесь, рядом с ними.

— Простите, что втравил вас во всё это, — произнёс он, сердечно кланяясь Бьюкоку.

— Если вам есть что сказать, — как всегда прямо ответил старый адмирал, — скажите это лейтенанту Гринхилл. Я лишь протянул ей руку помощи.

Ян повернулся к Фредерике.

— Спасибо, лейтенант. Я не знаю, что… эм… то есть, не знаю, как вас и благодарить.

Фредерика, сдержав совсем другой импульс, лишь чуть улыбнулась в ответ.

— Как ваш адъютант, я делала лишь то, что должна была, ваше превосходительство. Но я рада быть вам полезной.

Нижняя челюсть старого адмирала совершила несколько движений. Возможно, он пробормотал что-то вроде: «Они оба неуклюжи, как школьники», но никто не стоял достаточно близко, чтобы это услышать. Вслух же он произнёс:

— Ну что ж, вы, наверное, торопитесь на Изерлон, но мы не можем отпустить вас с пустыми руками. Я знаю, что нужно сделать ещё много приготовлений, но для начала давайте все вместе пообедаем. Думаю, столько Изерлон сможет подождать, да и наше личное участие в подготовке по большей части не требуется.

Это было разумное предложение.

Жуан Ребелу ждал их в ресторане под названием «Белый олень». Поскольку он был политиком, состоящим в оппозиции к действующему политическому курсу, то не рискнул идти на военный объект, где содержали Яна.

Приняв от адмирала благодарность за помощь и, в свою очередь, поздравив его с освобождением, он заговорил очень серьёзно:

— Прямо сейчас мы находимся в точке, когда люди теряют веру в политиков, и в то же время у нас есть высокопоставленный боевой офицер, обладающий как способностями, так и огромной популярностью. Я говорю о вас, адмирал Ян. Это чрезвычайно опасные условия для нашей демократической системы. Можно даже назвать их тепличными условиями для возникновения диктатуры.

— А я, значит, тепличный цветок?

Однако Ребелу не подержал шутливый тон Яна:

— Если случится худшее, адмирал Ян, можно даже представить будущее, в котором вас будут помнить как второго Рудольфа фон Гольденбаума.

— Эм… Сделайте паузу, пожалуйста, — взволнованно прервал его Ян. Его называли по-разному, и его это ничуть не задевало, но данный случай был просто исключительным. — Скажу сразу, у меня нет ни малейшего желания становиться правителем. Если бы таковое было, я мог бы просто воспользоваться идеальным шансом, который предоставил мне прошлогодний военный переворот.

— Я тоже так считаю и хочу в это верить. Но… — Ребелу мрачно помолчал, а потом прямо посмотрел на молодого черноволосого адмирала. — Люди меняются. Пятьсот лет назад, действительно ли у того же Рудольфа с самого начала были амбиции стать диктатором? У меня есть в этом сомнения. Не считая определённой самоуверенности, он, вполне возможно, был всего лишь реформатором, увлечённым своими убеждениями и идеалами. По крайней мере, до тех пор, пока он не получил в руки какую-то реальную власть. И эта власть изменила его, превратив самоуверенность в самообман.

— Значит, вы полагаете, что если бы я обладал властью, то это изменило бы и меня? — спросил Ян.

— Я не знаю. Я могу только молиться. Молиться, чтобы никогда не наступил день, когда вам придётся пойти по пути Рудольфа ради самозащиты.

Ян промолчал. Ему хотелось спросить Ребелу, кому он будет молиться, но знал, что не получит удовлетворительного ответа. Ян уважал Ребелу как добросовестного политика, и именно поэтому ему было неприятно слышать о его сомнениях.

Когда Ребелу почти сразу ушёл, не оставшись на обед, Ян пробормотал про себя: Ну и ладно». Фредерика и Бьюкок чувствовали то же самое. Несмотря на признательность, которую они к нему испытывали, подобный пессимизм был неуместен на их встрече.

Покончив с основным блюдом из жареной оленины, и отведав немного дынного шербета на десерт, Ян почувствовал себя сытым и довольным, но по дороге из ресторана он столкнулся с тем, которого меньше всего ожидал увидеть. Это был Негропонти, тот самый человек, с которым он боролся на следственной комиссии совсем недавно.

— Адмирал Ян, как офицер и общественный деятель, вы должны защищать честь государства. Поэтому вы не будете делать никаких заявлений, которые могли бы нанести ущерб имиджу правительства, не правда ли?

Ян внимательно посмотрел на него. Если бы он когда-нибудь хотел узнать, насколько наглым может быть человек, то ответ стоял сейчас прямо перед ним.

— Говоря так, вы признаёте, что сведения о том небольшом представлении, в которое вы меня вовлекли, могут повредить имиджу правительства, если об этом узнают посторонние. Так?

Негропонти заметно отшатнулся от этой контратаки, но всё же ему удалось устоять на месте. Его работа сейчас заключалась в том, чтобы заткнуть Яну рот и не позволить ему испортить имидж председателя Верховного Совета Трюнихта, поэтому он пришёл сюда и терпел позор.

— Я лишь исполнял свои обязанности государственного чиновника, вот и всё. И несмотря на это… нет, именно поэтому я уверен, что имею право просить вас также исполнить свои обязанности перед государством.

— Председатель комитета свободен быть уверенным в чём захочет, — ответил Ян. — Что же до меня, то мне не хочется даже вспоминать об этой следственной комиссии, а все мои мысли сейчас заняты только тем, как бы выиграть предстоящую битву.

Не говоря больше ничего, Ян прошёл мимо Негропонти. Казавшийся недавно таким вкусным обед теперь словно прокис в животе. Планета Хайнессен обладала такой природной красотой, но потом на неё пришли люди… Нет, думать о победе в битве было в самом деле куда приятнее, чем об этих людях.

«Я не проиграл Райнхарду фон Лоэнграмму, так что уж точно не проиграю его подчинённым…» — Ян криво улыбнулся, поймав себя на такой мысли. Это звучало скорее как тщеславие, а не уверенность в себе.

— Как ни посмотри, — сказал он адмиралу Бьюкоку чуть позже, — у правительства есть дурная привычка связывать мне руки, а потом отправлять на войну. Это сводит меня с ума.

Ян не считал, что сказал лишнее. Так действительно происходило с тех самых пор, как он захватил Изерлон. Ему всё время приходилось сражаться в условиях, когда его полномочия принимать стратегические решения были сильно ограничены. Он бы хотел большей свободы действий. Как бы это желание ни противоречило его ненависти к войне, всё же, оно имело место быть.

— Тут вы правы, — ответил Бьюкок. — Но, что бы они ни делали, в этот раз нет иного выбора, кроме как идти и сражаться.

— Верно. Да и, в конце концов, Изерлон — это мой дом.

И это не было преувеличением. Место, которому он принадлежал, никогда не было на земле.

Хоть Ян и родился на Хайнессене, он потерял мать, когда ему было всего пять лет, и с шести начал жить на межзвёздном торговом корабле, принадлежавшем его отцу, Яну Тайлуну. Незадолго до того, как ему исполнилось шестнадцать, отец Яна погиб. И, хотя после этого он поселился в общежитии Военной академии, в последующие десять лет не было случая, чтобы он провёл на поверхности планеты хотя бы месяц без перерывов. Алекс Кассельн даже подшучивал по этому поводу, что Ян скоро совсем разучится ходить по земле.

Кроме того, на Изерлоне находился Юлиан. Да и вообще большинство важных для Яна людей.

— Ну что, лейтенант, отправляемся домой? — спросил он свою прекрасную помощницу.

Глава 7. Крепость против крепости

I

«Апрель — ужаснейший месяц» — сказал один древний поэт, и для солдат и офицеров крепости Изерлон апрель 798-го года Космической Эры действительно стал месяцем лишений и страданий. Их командир отсутствовал, а им самим приходилось сражаться с многочисленным противником в изоляции и без подкреплений.

«Всем было непросто. В конце концов, с нами не было адмирала Яна… — скажет впоследствии Юлиан Фредерике. — Но в то же время у нас было чувство, что всё будет хорошо, если мы просто сможем продержаться до его возвращения, и это нам очень помогало. И ещё… Это может показаться странным, но наш гнев был направлен не на врага, напавшего именно в тот момент, когда командующего не было в крепости, нет, многие ругали наше правительство, отозвавшее адмирала в тыл в подобное время».

Солдаты могли сколько угодно проклинать правительство, но старшие офицеры такой роскошью не обладали. В отсутствие Яна, обязанности командующего исполнял контр-адмирал Алекс Кассельн, помимо которого в число командования входили бригадный генерал фон Шёнкопф, командующий обороной крепости, контр-адмирал Мурай, начальник штаба, контр-адмирал Фишер, заместитель командующего Патрульным флотом, контр-адмирал Нгуен и контр-адмирал Аттенборо, возглавляющие подразделения Патрульного флота, а также коммодор Патричев, заместитель начальника штаба. Поскольку многие из них имели одинаковые звания, очень важно было иметь чёткую командную структуру. Действующий командующий Кассельн был лишь первым среди равных.

Командующий, адмирал Ян, являлся главной вершиной в командовании крепости и приданного её флота, остальные же высокопоставленные офицеры формировали вокруг него хребет на два звания ниже. Поскольку никакого «номера два» не существовало, начальник штаба флота Галактической Империи Пауль фон Оберштайн наверняка очень высоко оценил бы подобную организацию, если бы узнал об этом.

Ещё одна необычная проблема заключалась в присутствии советника командующего, Меркатца, чьи должность и звание были весьма неопределёнными. Во время службы в Галактической Империи он был адмиралом флота, но после поражения в гражданской войне и побега в Союз стал официально считаться вице-адмиралом. Таким образом, он потерял два звания, но это было неизбежным. В Союзе в данный момент не было ни одного гранд-адмирала, соответствующего имперскому гросс-адмиралу, а промежуточного звания адмирала флота вообще не существовало. Кроме того, так как даже Куберсли, начальник Центра стратегического планирования, всё ещё находился в звании адмирала, то перебежчику из вражеского стана не могли дать такого же звания, как и у главы вооружённых сил Союза.

Однако даже в звании вице-адмирала он превосходил Кассельна. Если бы он решил воспользоваться этим и потребовать соответствующих полномочий, пока Яна нет в крепости, это наверняка привело бы всю организацию в замешательство. Но Меркатц хорошо понимал своё положение недавно прибывшего, да ещё и перебежчика, поэтому он всегда действовал сдержанно, никогда не вмешивался в разговоры и даже не высказывал своего мнения, если его об этом не спрашивали.

Адъютанта Меркатца, Бернхарда фон Шнайдера, это не слишком удовлетворяло. Молодой офицер Шнайдер, который и посоветовал Меркатцу перебраться в Союз, был капитаном 3-го ранга во времена службы в Империи. Сейчас же он считался старшим лейтенантом. Так как его старший офицер был понижен на два звания, он сам попросил о том, чтобы с ним было сделано то же самое, что должно было сделать его простым лейтенантом. Ян вообще не видел нужды понижать его в звании, но из уважения к разборчивости — или упрямству — Шнайдера предложил пойти на компромисс и сойтись на понижении на одно звание.

Шнайдер мог бы вести мирную и спокойную жизнь, если бы не дал Меркатцу того самого совета, но он был слишком предан старому адмиралу. Однако ему хотелось, чтобы его начальник играл более значительную роль и иногда Шнайдер думал о том, что Меркатцу стоит быть понапористее.

С другой стороны, контр-адмирал Мурай и другие равные ему по положению офицеры считали, что Ян слишком мягок с адмиралом-перебежчиком, и это вызывало сомнения в том, насколько эффективно сможет работать командная структура крепости в отсутствие своего молодого командующего.

— Четыре недели, — решительно сказал Кассельн собравшимся офицерам. — Если нам удастся продержаться четыре недели, адмирал Ян успеет вернуться.

Это было всё, что он мог сказать, чтобы подбодрить солдат и офицеров, включая и себя самого. Хотя все высоко ценили его как администратора, репутация в качестве боевого командира перед лицом кризиса было совсем другим делом.

Затем Кассельн продолжил тем же решительным тоном:

— Враг не должен знать о том, что командующий отсутствует в крепости, — если бы противнику стало известно об этом, атаки имперцев, скорее всего, стали бы куда агрессивнее, а в худшем варианте развития событий они могли даже перехватить Яна по пути назад. — Наша политика будет заключаться в том, чтобы защищать Изерлон до возвращения адмирала Яна. Сосредоточимся на обороне и будем отбивать атаки врага по мере необходимости.

Когда он закончил свою речь, собравшиеся офицеры переглянулись друг с другом. Хотя они были не слишком рады недостатку креативности и напора в действиях, все понимали, что других вариантов у них практически нет.

— Хорошо, мы сосредоточимся на обороне, — сказал молодой и горячий Аттенборо, — но не кажется ли вам, что враг может насторожиться, если мы будем слишком пассивны?

— Пассивность сама по себе может заставить врага заподозрить очередную ловушку адмирала Яна, — ответил Шёнкопф.

— А если нет?

— Когда настанет это время, крепость Изерлон, для захвата которой мы приложили столько усилий, просто вернётся в руки Империи.

Аттенборо явно собирался что-то ответить, но тут их прервал офицер связи, сообщивший, что с имперской крепости транслируется сигнал. Кассельн на секунду нахмурился, но потом отдал приказ расшифровать его и направить на экран главного командного зала.

Один из дополнительных экранов был переключен в режим приёма видео и на нём появился мужчина в форме адмирала имперского флота. Этот крепко сложенный офицер в расцвете сил всем своим видом демонстрировал уверенность и смелость.

— Солдаты повстанческой армии или, если вам так угодно, солдаты Союза. Я адмирал Карл Густав Кемпфф, командующий экспедиционными силами флота Галактической Империи и крепости Гайесбург. Я хочу поприветствовать вас прежде, чем мы начнём сражаться. Если бы это было возможно, то я бы предпочёл, чтобы вы сдались, но я знаю, что вы этого не сделаете. Что ж, пусть удача улыбнётся вам в предстоящей битве.

— Старомодно, — пробормотал стоявший рядом с Юлианом Шёнкопф. — Но достойно и внушительно.

На Юлиана мощная, словно высеченная из гранита, фигура Кемпффа произвела ошеломляющее впечатление. Весь его вид свидетельствовал о силе и смелости адмирала… а также об опыте и подвигах, совершённых во множестве битв.

Юлиану пришло в голову, что на его фоне адмирал Ян смотрелся бы, как новоиспечённый адъютант. Хотя, естественно, ничего неуважительного по отношению к Яну он при этом не имел в виду.

Когда впоследствии люди спрашивали его о бывшем опекуне, Юлиан обычно отвечал:

«Что ж, адмирал никогда не выглядел важной персоной. Если поставить его рядом с большой группой выдающихся боевых офицеров, то он бы вообще не выделялся. Но если бы он исчез из этой группы, вы бы сразу это заметили. Вот таким человеком был адмирал Ян…»

— Никакого ответа с Изерлона.

Кемпфф кивнул, услышав доклад.

— Я немного разочарован, — сказал он затем. — Я надеялся взглянуть в лицо Яну Вэнли. Хотя солдаты есть солдаты, так что, полагаю, нам стоит использовать силу оружия в качестве приветствия.

Ответа из крепости не было потому, что Кассельн и остальные не хотели, чтобы враг узнал о том, что командующего нет на месте. Разумеется, Кемпфф не мог догадаться об этом.

— Подать энергию на главные орудия крепости! — глубоким голосом скомандовал Кемпфф.

Главными орудиями крепости Гайесбург были пушки с жёстким рентгеновским излучением. Испускаемые ими лучи имели длину волны в 100 ангстрем, а мощность достигала 740 миллионов мегаватт, что позволяло одним выстрелом испарить гигантский линкор. Показания заполненности энергией изменились с белого на жёлтый, затем с жёлтого на оранжевый, и когда офицер-артиллерист крикнул: «Зарядка завершена!» Кемпфф отдал приказ:

— Огонь!

После этого приказа много пальцев нажало на множество кнопок.

Дюжина раскалённых добела осколков света метнулись от Гайесбурга к Изерлону. Казавшиеся с виду твёрдыми объектами лучи за две секунды преодолели расстояние в шестьсот тысяч километров и врезались в стену принадлежащей ныне Союзу крепости. Поля нейтрализации оказались бессильны их остановить. Сверхтвёрдая сталь с зеркальным покрытием, кристаллические волокна и суперкерамика, из которых состояла четырёхслойная броня Изерлона, сопротивлялись несколько секунд, а потом всё же не выдержали. Лучи пронзили внешнюю стену крепости, достигли внутренней части и за несколько пикосекунд выжгли всё, до чего добрались.

Вспыхнули взрывы.

Грохот сотряс весь Изерлон изнутри. Все собравшиеся в командном центре вскочили на ноги, хотя некоторые не смогли устоять и упали. Раздались пронзительные сигналы аварийной сигнализации.

— Блок RU77 повреждён! — крикнул оператор. Даже его голос, казалось, потерял цвет.

— Доложите о повреждениях! — приказал Кассельн, продолжая стоять. — И отправьте спасательные команды, чтобы вывести оттуда раненых! Быстро!

— Внутри блока нет признаков жизни. Они все мертвы. Там было целых четыре тысячи солдат, сосредоточенных в боевых башнях и арсеналах… — тыльной стороной ладони оператор вытер пот, выступивший у него на лбу. — Ремонт внешней стены… в настоящее время невозможен. Мы можем лишь отказаться от повреждённого блока…

— Значит, выбора нет. Запечатайте блок RU77. Затем прикажите всему персоналу надеть скафандры. Кроме того, запретите всем, не относящимся к боевой смене, входить в блоки, входить в блоки, обращённые к наружной стене. Проконтролируйте это!

— Исполняющий обязанности командующего! — подошёл к Кассельну Шёнкопф. — Как насчёт ответного удара?

— Ответного удара?

— Другого выбора нет. Мы не можем просто сидеть и ждать второго залпа.

— Но… Вы же видели, что только что произошло! — Кассельна никто не посмел бы назвать трусом, но даже его лицо побледнело. — Если мы станем обмениваться ударами основных орудий, то нам всем придёт конец!

— Вот именно! Если крепости будут обстреливать друг друга, то обе они окажутся разрушены. Так что, если мы сможем внушить этот ужас врагам, то они, вероятно, перестанут столь безрассудно вести огонь из главного калибра. Да, это тупик, но тупик для обеих сторон, и это поможет нам выиграть время. Слабость же сейчас проявлять не стоит.

— Я понял. Вы правы, — Кассельн кивнул и повернулся к артиллеристу. — Заряжайте «Молот Тора»!

При этих словах напряжение мгновенно охватило всех в командном центре. «Молот Тора» — собирательное название батареи основных орудий Изерлона. Их общая мощность в 924 миллиона мегаватт заметно превышала мощь орудий Гайесбурга. В те времена, когда эта крепость находилась в руках Империи, флот Союза шесть раз предпринимал наступления на неё в попытках захватить или уничтожить, и каждый раз нёс огромные потери в живой силе и кораблях, что позволило имперским военным хвастаться, что «Изерлонский коридор вымощен трупами солдат-повстанцев».

— Зарядка завершена! Цель зафиксирована!

Кассельн сглотнул и поднял руку:

— Огонь!

На этот раз гигантский столб света поднялся с Изерлона и протянулся в сторону Гайесбурга. Прорвав поля нейтрализации энергии и многослойную броню, словно это была обычная бумага, он вызвал мощный взрыв внутри крепости. На своих экранах находящиеся на Изерлоне смогли разглядеть маленький белый пузырёк света, исходящий из Гайесбурга. Этот «пузырёк» на деле был взрывом энергии, эквивалентным одновременному взрыву десятка кораблей. В этот момент в Гайесбурге погибло несколько тысяч человек.

II

Невыразимо жестокий обмен ударами главных орудий стал лишь первым актом разыгравшейся драмы. Обе стороны понесли серьёзный урон и пережили ещё более серьёзный психологический шок, после чего отказались от продолжения. Если кто-то выстрелит, другой выстрелит в ответ, и оба проиграют. Поскольку цель обеих сторон заключалась в том, чтобы одержать победу, а не в том, чтобы совершить групповое самоубийство, нужно было найти другой путь.

— Интересно, что они намерены испробовать дальше? — спросил Кассельн, оглядывая офицеров штаба с измученным выражением лица.

— Во-первых, — откликнулся контр-адмирал Мурай, — у них есть возможность вывести свой флот и бросить нам вызов в бою между кораблями, однако я не думаю, что вероятность этого велика. Их флот станет лёгкой мишенью для «Молота Тора».

— Тогда что?

— В данный момент окружающая область пространства наполнена электромагнитными волнами и помехами. Связь, разумеется, не работает, в результате чего мы можем наблюдать за врагом лишь оптическим способом. Я могу представить, что они воспользуются этой возможностью, чтобы подобраться ближе на маленьких кораблях и доставить десант, который бы начал операцию по проникновению и саботажу.

— Хмм… Что думает об этом командующий обороной крепости?

— Я думаю, что начальник штаба абсолютно прав, — ответил Шёнкопф, вертя кончиками пальцев пустую чашку из-под кофе. — Но я добавил бы к этому ещё кое-что… Нам незачем сидеть и ждать, пока враг придёт к нам. Мы можем сами сделать то же самое.

— …А вы что скажете, адмирал Меркатц?

После вопроса Кассельна глаза лейтенанта Шнайдера загорелись ярче, чем у самого Меркатца. Но в это самое время раздался звонок, сигнализирующий о срочном вызове. Кассельн взял трубку и, после короткого обмена фразами, обернулся к Шёнкопфу.

— Доклад с 24-й башни. Вражеский десант начал приземляться на внешнюю стену этой башни. Они держатся в слепой зоне, где мы не можем им помешать. Необходимо мобилизовать наземные войска. Вы присмотрите за этим, генерал?

— Как им удалось провернуть это так быстро! — в голосе Шёнкопфа звучали одновременно злость и уважение.

Он вызвал капитана Каспера Линца. После назначения Шёнкопфа командующим обороны крепости и производства его в бригадные генералы, Линц занял его место в качестве командира легендарного полка розенриттеров. Это был молодой человек жилистого телосложения, с сине-зелёными глазами и волосами цвета выбеленной соломы.

— Линц, приготовь отряд к рукопашной. Я лично возглавлю вас.

Шёнкопф направился к двери, продолжая отдавать приказы.

— Подождите, — остановил его Кассельн. — Командующему обороной крепости нет нужды ввязываться в рукопашную схватку. Пожалуйста, останьтесь в командном зале.

— Просто небольшая тренировка, адмирал, — ответил Шёнкопф, оглядываясь через плечо. — Я скоро вернусь.

В сравнении с планетой гравитационное поле Изерлона было слабым, но всё же оно существовало, простираясь на десять километров вокруг его поверхности. Однако на внешней стене была искусственная гравитация, поддерживаемая системами крепости. В то же время, внешняя стена также являлась миром жёсткого вакуума и температуры, близкой к абсолютному нулю.

Очень специфическое поле боя, на котором в тот момент на ней сошлись наземные силы противоборствующих сторон.

Приземлившись на внешнюю стену Изерлона, 849-й батальон Имперского корпуса инженеров под прикрытием 97-го полка бронегренадёров приступил к установке небольшой водородной бомбы. Площадь поверхности крепости составляла 11300 квадратных километров. Несмотря на то, что на ней располагалось немало систем обнаружения, орудийных батарей и установок, люков и датчиков, всё равно нельзя было сказать, что слепых зон совсем не осталось. Захватчики воспользовались одной из них.

Волна за волной имперские солдаты приземлялись на внешнюю стену, но когда их набралось уже около тысячи, началась контратака Союза.

Лазерные винтовки выпустили лучи света, и два имперских солдата упали, корчась от боли. Силы Союза под непосредственным командованием Шёнкопфа атаковали растерявшихся врагов. Выпрыгивая из люков и из тени орудийных башен, они вели непрекращающуюся стрельбу. Однако, несмотря на панику, имперцы открыли ответный огонь. Угол, под которым им пришлось стрелять, а также зеркальное покрытие брони солдат Союза, отражающее выстрелы, делали лазерные винтовки не самым подходящим оружием, поэтому наиболее эффективным стало обычное автоматическое оружие. Прямые траектории трассирующих зарядов, оставляющих за собой радужные следы, привлекали взгляды солдат. Когда же расстояние между отрядами сократилось до минимума, началась примитивная рукопашная схватка, и в ход пошли длинные широкие ножи из суперкерамики и топоры из высокопрочного углепластика.

Мало кто мог создать иллюзию, что ремесло убийства, практикуемое на полях сражений, является искусством, но Вальтер фон Шёнкопф был одним из таких людей. Его топор был одноручным, длиной в восемьдесят пять сантиметров, но он орудовал им обеими руками, нанося удары во все стороны и выстраивая вокруг себя стену из разлетающихся кровавых брызг. Среди врагов могло бы найтись немало тех, кто превосходил бы его в силе или скорости, но когда дело доходило до баланса между этими двумя характеристиками, а также эффективности, с которой его атаки наносили смертельные раны, никто не мог сравниться с ним. Шёнкопф буквально скользил сквозь хаос битвы, на волосок уклоняясь от могучих вражеских ударов и безжалостно нанося ответные, точно попадая в горло или суставы противников.

Для 97-го полка имперских бронегренадёров это сражение обернулось катастрофой. Если бы их противниками был кто-то другой, а не розенриттеры, «Рыцари Розы», они, возможно, смогли бы продержаться подольше, но в итоге лишь подтвердили репутацию противника, став ещё одним доказательством того, что «равный по количеству враг никогда не сможет одолеть розенриттеров».

Имперцы понесли тяжёлые потери, оказались частично окружены и оттеснены в один из углов конструкции внешней стены, когда из тени их десантного корабля появилось несколько истребителей-валькирий, заложивших крутой вираж, чтобы атаковать солдат Союза сверху.

Лучи орудий валькирий были бесполезны против стен крепости, но легко пробивали броню солдат. Кроме того, они обрушили на врага противопехотные ракеты. Вспыхнул водоворот ослепительных взрывов, и разорванные на куски человеческие тела полетели в пустоту космоса. Устроив эту одностороннюю бойню, валькирии попытались на большой скорости отступить, но в этот момент зенитные орудия издали беззвучный рёв. Подбитые фотонными зарядами валькирии начали дрожать, потеряли скорость и наконец взорвались, упав на поверхность стены Изерлона.

Среди всего этого хаоса Шёнкопф приказал выпустить сигнальную ракету и, когда зажёгся её бледно-зелёный свет, розенриттеры отступили, один за другим исчезая в люках крепости. Прошло уже полтора часа, и они приближались к пределу возможностей ведения боя в безвоздушном пространстве в тяжёлой броне. То же относилось и к имперцам, которые на время прекратили свои действия и, подобрав выживших, отступили. Однако стрельба зенитных орудий не прекращалась, что привело к дополнительным потерям при отходе.

Шёнкопф снял свою броню, ополоснулся в душе и вернулся обратно в командный зал.

— Что ж, нам удалось отбросить их. Как насчёт того, чтобы теперь самим отправить десант и инженеров, как я предлагал раньше?

— Нет, всё же мы не сможем этого сделать, — ответил начальник штаба Мурай.

— Почему нет?

— Вы захватили в плен немало вражеских инженеров. Что, если противник сделает то же самое? Под воздействием сыворотки правды или пыток кто-нибудь может сказать им об отсутствии в крепости адмирала Яна…

— Понятно, — согласно кивнул Шёнкопф. — Это действительно было бы опасно.

Внезапно огонёк в его глазах разгорелся ярче. Его люди захватили пленных, но что насчёт врага? Во время сражений в космосе зачастую трудно отделить пропавших без вести от погибших. Так как тел во многих случаях не оставалось, то лучшее, что можно было сделать, это объединить всех, обозначив как «не вернувшихся».

Кассельн чуть склонил голову.

— Мы ведь не оставили никого из своих, чтобы они попали в плен, не так ли, генерал Шёнкопф?

— Молюсь, чтобы так и было. Но всё же…

— Что?

— Как нам быть в дальнейшем? Мы не можем приказать солдатам убивать себя, если вероятность захвата будет велика, к тому же есть раненые и потерявшие сознание. Поэтому в каждой битве один-два человека, да попадают в руки врага. Этого никак нельзя избежать.

— И?

— Рано или поздно, но это случится. И тогда лучшим вариантом для нас будет использовать это против врага. Может, устроим врагу ловушку?

— Нет, я хотел бы сначала ещё понаблюдать за их действиями. Ответный удар за этот трюк может оказаться страшнее, чем мы ожидаем.

У Кассельна было немало причин для осторожности, и Шёнкопф это признавал. Даже на него производил впечатление вид вражеской крепости на главном экране. Немного подумав, он сказал:

— Как бы то ни было, их первая атака была сильной и открытой, а вторая маленькой и хитрой. Какой же будет третья?..

Никто не смог дать ответа на этот вопрос, но он его и не ожидал. Оглядев зал, он подошёл к своему ученику и похлопал его по плечу:

— Юлиан, иди-ка, поспи, пока можешь. Очень скоро такой возможности у тебя не будет.

В центральном командном зале крепости Гайесбург командующий имперскими силами Карл Густав Кемпфф и его заместитель Нейхардт Мюллер беседовали, глядя на изображение Изерлона, находящегося от них на расстоянии в шестьсот тысяч километров, на их главном экране.

— Значит, инженеры потерпели неудачу? Что ж, ничего не поделаешь. Если бы всё шло так, как нам хочется, эта работа была бы слишком лёгкой.

— Как бы то ни было, наш противник — Ян Вэнли. Даже герцог Лоэнграмм уважает его умения.

— Ян Вэнли, да? Что ж, умения у него есть, особенно когда надо убегать. В позапрошлом году, в битве при Амритсаре, он сбежал от меня прямо посреди битвы. Просто взял и отступил, хотя и одерживал верх. Странный тип.

— Странный… И уже одно это означает, что нам нелегко будет предугадать, какие уловки он готовит.

— Но мы не можем позволить себе сидеть и ждать, чтобы увидеть это. Инициатива сейчас в наших руках, так что нужно продолжать давить. Приготовления к тому, о чём мы с вами говорили, завершены, адмирал Мюллер?

— Да. Начнём?

Кемпфф кивнул и, пока он продолжал решительным взглядом рассматривать изображение крепости Изерлон, на его твёрдой челюсти появилась уверенная улыбка.

III

Пока напряжённость и беспокойство проникали в сердца людей, события продолжали развиваться. Долгое затишье имперских атак длилось уже восемьдесят часов, с момента провала их инженеров. Словно наевшийся лев, враг теперь двигался вяло.

— Они ничего не пытаются предпринять. Что они замышляют?

Некоторые обитатели крепости злились или паниковали, но, поскольку политика командования состояла в том, чтобы потянуть время, любой разрыв между вражескими атаками только приветствовался.

— С каждой секундой адмирал Ян всё ближе к Изерлону. И тем ближе мы к победе.

Так сказал своим подчинённым коммодор Патричев. Верность первой части этого утверждения не подлежала сомнению, а вот относительно второй мнения разделились. Некоторые боялись, что Изерлон падёт прежде, чем адмирал успеет вернуться. Однако солдаты на передовой в целом были скорее оптимистами, а тот факт, что хоть враг и высадился на внешней стене, но был отброшен, сыграл позитивную роль в поднятии их боевого духа.

Следующее нападение оказалось внезапным. Не было никаких предупреждающих знаков. Просто затишье в мгновение ока сменилось яростной атакой, словно в фильме, из которого был вырван кусок. К тому моменту, когда операторы систем наблюдения поверили своим глазам, мощный луч, выпущенный с Гайесбурга, уже разрезал пространство между крепостями.

— Энергетические волны быстро приближаются!..

Прежде, чем оператор успел договорить, внешняя стена Изерлона оказалась разорвана мощным ударом жёстких рентгеновских лучей. Крепость сотрясла серия взрывов во внутренних помещениях.

— Башня 79 полностью разрушена. Выживших нет… Блок LB29 повреждён! Много убитых и раненых… — послышались выкрики докладов.

— Отрезать Башню 79! Немедленно отправить спасателей в блок LB29, — сразу же откликнулся Кассельн, а потом решительно отдал приказ: — Приготовить «Молот Тора»!

Кассельн скрипел зубами и в прямом, и в переносном смысле. Он полагал, что имперцы отказались от попыток решить дело с помощью обмена ударами главных орудий крепостей, но теперь понял, что такие мысли были слишком наивными. Если бы кто-то сейчас стал критиковать его за то, что пассивность изначально была ошибочной, ему бы оставалось лишь сидеть и покорно принимать это…

Несколько секунд спустя главная батарея Изерлона обрушила на Гайесбург пламя мести. Клыки раскалённой энергии вонзились во внешнюю броню крепости. Вспыхнуло пламя, но почти сразу же с Гайесбурга нанесли ответный удар. Паника, взрывы и оглушительный рёв наполнили воздух.

— Да они с ума сошли, — выдохнул Патричев, переводя взгляд с одного экрана на другой. — Они хотят, чтобы мы погибли все вместе?

Кассельн молчал, закусив губу. Его охватило странное чувство нарушенного равновесия. Что-то пошло не так. Всё было неправильно.

Внезапно пол под ними прогнулся. Кассельн и Шёнкопф покачнулись, с трудом устояв на ногах. Послышался грохот, и два или три экрана потемнели.

— Стена взорвана! — раздался истеричный крик оператора. — Это бомба! Не луч! Возможно, водородная бомба с лазерным взрывателем.

— Вражеский флот прямо позади нас!

— Что?! — воскликнул Кассельн в недоумении. — Что происходит?!

Через пару секунд он получил ответ. Это была уловка. Обмен ударами главных орудий крепостей сам по себе был отвлекающим манёвром, призванным скрыть выступление флота, как перед этим — действия военных инженеров. Как он раньше этого не понял? От всего сердца Кассельн проклял свою неосмотрительность.

Тем временем, на мостике флагманского линкора «Любек», обошедшего Изерлон, Нейхардт Мюллер, довольно улыбнулся.

Водородные бомбы проделали огромное отверстие в одной из секций внешней стены крепости. Его диаметр достигал двух километров, а чёрную глубину провала окружала пилообразная бахрома. Всё вместе это напоминало окровавленную пасть плотоядного зверя.

Мюллер приказал выпустить две тысячи валькирий. После того, как они захватили контроль над пространством в гравитационном поле Изерлона, в сторону пролома были также отправлены десантные корабли, несущие пятьдесят тысяч бронегренадёров. Через него бойцы проникли вовнутрь. Действуя согласно с атаками снаружи, они захватывали командные и диспетчерские пункты. Даже не заходя так далеко, они, по всей вероятности, смогли бы уничтожить все средства связи и транспортные системы внутри крепости.

— Если это сработает, Изерлон — как крепость, так и коридор — будет нашим.

Среди какофонии надрывающихся сирен и сигналов тревоги, которые, казалось, пытались перекричать друг друга, Юлиан бежал по кольцевой дороге к порту, где располагались одноместные истребители-спартанцы. До этого он находился в гостях у Кассельнов, приглашённый пообедать вместе с миссис Кассельн и двумя её дочерьми. Сам адмирал Кассельн, не имея возможности покинуть командный центр, попросил Юлиана проведать его семью. Юноша нашёл такое смешение государственных и личных обязанностей приемлемым. В конце концов, если бы он только захотел, Кассельн мог бы отправить семью на Хайнессен или перевезти в самое безопасное место в крепости. Теперь же, подхватив свой форменный берет, Юлиан выбежал в коридор, направляясь туда, где собирались лётчики-истребители.

— Береги себя, Юлиан! — голос Шарлотты Филлис всё ещё звучал у него в ушах.

«Такая милая малышка» — подумал юноша. Наверное, примерно таково было бы иметь младшую сестру.

Как-то раз Ян, поддразнивая Юлиана, сказал: «Через десять лет тебе будет двадцать шесть, а Шарлотте восемнадцать. Вы неплохо подходите друг другу по возрасту, не считаешь?». Юлиан, однако, смог ловко отбить этот укол: «Адмирал, вам сейчас тридцать один, а лейтенанту Гринхилл двадцать четыре. Я бы сказал, что вы сочетаетесь ещё лучше». Ян лишь криво улыбнулся и сменил тему. Когда он собирается прояснить ситуацию? Юлиан задумался, пытаясь представить себя в двадцать шесть лет…

— Эй, парень, ты тоже вылетаешь? — раздался весёлый голос возле его уха.

Даже в такие моменты в этом голосе не слышалось ни малейшего намёка на панику. Напротив, в нём звучали твёрдость и храбрость говорившего. Юлиан приостановился и обернулся, уже зная, кого он увидит: рядом стоял молодой ас, капитан 3-го ранга Оливер Поплан, также являвшийся инструктором юноши в технике управления истребителем.

Что бы Ян ни говорил Юлиану о службе в вооружённых силах, он предоставил ему первоклассных инструкторов в лице Шёнкопфа и Поплана. Правда, при этом они также считались двумя самыми большими бабниками на Изерлоне, и учиться у них такому поведению Юлиану не слишком хотелось.

— Похоже, капитан, вас не слишком заботит сложившаяся ситуация.

Юлиан ощутил слабый запах гелиотропа, исходивший от капитана. Неужели он только что от любовницы? Так рано утром, да ещё и во время боя… Поплан, похоже, заметил и правильно оценил выражение лица юноши. Он поднял руку и принюхался к запаху духов от рукава.

— Малыш, это аромат жизни. Не только твоей или моей — я имею в виду саму жизнь. Однажды ты обязательно поймёшь это…

Прежде, чем Юлиан успел поделиться своими мыслями по поводу этого заявления, они добрались до порта. Заняв места в своих спартанцах в ангаре, они выехали на взлётно-посадочную полосу. Техники из обслуживающего персонала, одетые в герметичные комбинезоны, махали им вслед руками. Они надеялись на благополучное возвращение даже больше, чем сами пилоты.

При запуске с корабля-носителя во время сражения на высоких скоростях можно было использовать импульс судна, но для старта с Изерлона требовалась взлётная полоса. Она была шириной в 50 метров и в 2000 метров длиной, оканчиваясь воротами высотой 17,5 метров. Когда спартанец Юлиана вырулил к началу полосы, перед ним зажёгся ряд огоньков, простирающихся до самого выхода. Пилоты называли их «белыми зрачками мрачного жреца».

— 28-й, приготовиться! — раздался в ушах голос диспетчера. — Взлёт по сигналу. Будьте осторожны, оказавшись снаружи.

Этими словами диспетчер проявлял доброжелательность к новобранцу.

— Вперёд!

Примерно через минуту, промчавшись вдоль «белых зрачков мрачного жреца», истребитель Юлиана вылетел в космос.

— Виски, Водка, Ром, Бренди, Шерри, Коньяк: все ваши эскадрильи в сборе, не так ли? — обратился Поплан к своим подчинённым. — Хорошо. Я хочу от вас лишь того, чтобы вы на время забыли обо всех отвлекающих факторах вроде желания спасти страну. Это не по-нашему. Думайте о молодых красотках, которым вы ещё не сказали, что без ума от них, и о том, как сильно хотите выжить, чтобы снова увидеть их улыбающиеся лица. Если вы сможете это сделать, то дружелюбный дьявол обязательно прикроет ваши спины, даже если ревнивый бог будет ненавидеть вас. Вам всё ясно?

— Так точно! — дружно ответили подчинённые.

— Отлично, тогда за мной! — расплылся в ухмылке от уха до уха молодой ас.

Кассельн никак не мог решить, отправлять флот или нет. Доклады «Готов к выходу» поступили от контр-адмиралов Фишера, Нгуена и Аттенборо. Экипажам космических кораблей было практически невыносимо оставаться в крепости в такое время, не в силах ничего сделать, кроме как наблюдать со стороны за тем, как протекает битва. С другой стороны, если битва станет совсем хаотичной, имперцы, по крайней мере, не смогут использовать главные орудия своей крепости, опасаясь попасть по своим. Таким образом, всё могло бы свестись к обычному сражению флотов. Разумом Кассельн это понимал, но не мог определиться со временем мобилизации.

— Вражеские линкоры на 9-30!

— Башня 29, открыть огонь!

Отчёты и приказы повторялись раз за разом, почти сливаясь друг с другом и поднимаясь до предельного для человеческого слуха уровня. Трудно было поверить, что неподалёку, за стеной, находится пространство, в котором не существует такого понятия, как звук. Так же странно было и то, что офицеры обливались потом в комнате, в которой искусственно поддерживалась удобная для работы температура 16,5 градусов Цельсия.

Бригадный генерал Шёнкопф, отдававший теперь всё новые приказы о перехвате вражеских групп каждые несколько секунд, а не минут, подал знак стоящему неподалёку дежурному. Солдат, чьи нервы, похоже, находились на пределе, подбежал к нему, и начальник службы безопасности крепости сказал:

— Принеси мне чашку кофе. Не слишком крепкого, с половиной ложки сахара и без молока.

Посмотрев на молодого солдата, не разменявшего ещё и третьего десятка, Шёнкопф усмехнулся и добавил:

— Это, возможно, последняя чашка кофе, которую мне доведётся выпить, так что постарайся приготовить его получше, ладно?

Солдата как ветром сдуло из командного центра. Кассельн, уставший и посеревший лицом, проводил его взглядом и нашёл в себе силы с сарказмом произнести:

— Что ж, если у тебя есть достаточно свободного времени на то, чтобы рассказывать, какой кофе ты хочешь, значит, не всё ещё потеряно.

— Вроде того. Если речь идёт о женщинах или кофе, я не собираюсь идти на компромиссы, даже если это убьёт меня.

Они обменялись усмешками, и в это время их прервал третий голос:

— Действующий командующий!

Кассельн обернулся на голос, и увидел стоящего рядом адмирала Меркатца. Пожилой адмирал-перебежчик выглядел спокойным и решительным. Шёнкопф тоже повернулся, с неподдельным интересом разглядывая этого бывшего имперского льва.

— Я бы хотел, чтобы вы временно предоставили мне командование флотом. Думаю, я знаю, как сделать ситуацию немного проще для нас.

Хотя Кассельн ответил не сразу, интуитивно он понял, что именно этого момента он ждал.

— Что ж, он в ваших руках. Сделайте это.

IV

Средний рост, крепкое телосложение, смуглая кожа, жёсткие чёрные волосы, усы и бакенбарды — таков был портрет капитана 2-го ранга Асадоры Шартиана, командовавшего флагманом Яна «Гиперионом». Неизвестно, насколько хорошо он смог бы командовать соединением кораблей, но его лидерские и управленческие качества при командовании одним не оставляли желать лучшего, благодаря чему Ян мог с уверенностью оставить на него действия флагмана и всё своё внимание сосредоточить на командовании флотом, что и делал во время многих тяжёлых битв.

Когда адмирал Виллибальд Иоахим Меркатц и лейтенант Шнайдер прибыли на «Гиперион», этот храбрый солдат сверкнул глазами и заявил:

— Не думал, что когда-нибудь буду приветствовать кого-то кроме адмирала Яна на борту этого флагмана в качестве командующего. Но, разумеется, я буду исполнять свой долг. Жду ваших приказаний, — его тон, пусть и не явно грубый, не показывал и сдержанности.

Такая откровенность ничуть не обеспокоила Меркатца. Шартиан всего лишь высказал своё мнение высокопоставленному офицеру, но явно не собирался игнорировать своих обязанностей.

Меркатц был согласен с Кассельном в отношении общей стратегии действий: занять оборонительную позицию и ждать возвращения адмирала Яна. Следовательно, сейчас от него требовалось эффективно осуществить эту стратегию на тактическом уровне. Иными словами, помешать имперцам высадить десант в крепость. Но для этого ему нужна была помощь.

— Я поддерживаю адмирала Меркатца, — сказал контр-адмирал Фишер.

— Я поддерживаю адмирала Яна. Так что я поддерживаю адмирала Меркатца, поддерживающего адмирала Яна, — сказал контр-адмирал Аттенборо.

— У нас нет иного выбора, кроме как поддержать адмирала Меркатца, — сказал контр-адмирал Нгуен.

Скромное поведение Меркатца произвело положительное впечатление на всех троих.

В это время имперские валькирии продолжали удерживать преимущество в битве, хотя их доминирование в пространстве вокруг крепости было далеко не полным. Спартанцы Союза оказались на удивление упрямым противником. В частности, тактика, используемая шестью звеньями под командованием Оливера Поплана, была настолько изощрённой, что полностью заслуживала называться «дьявольской». Поплан чувствовал себя абсолютно естественно в космическом бою, и это действительно было так, но также он знал, что не все могут стать такими же гениями, как он, и потому лучший ас Союза разработал тактику групповых действий для своих подчинённых, при которой тройки бойцов сражались как единое целое. К примеру, несколько раз одному из пилотов звена удавалось заманить врага в ловушку, чтобы оставшиеся двое легко уничтожили его, напав сзади. Пилоты валькирий гордились своей профессией, и такая тактика доводила их чуть ли не до плача. Однако, как бы то ни было, звенья Поплана показывали выдающиеся результаты в бою, а сам он часто с храбростью вступал в бои один на один, сбив множество вражеских истребителей.

Тем не менее, имперцы всё равно имели заметное преимущество. Когда Мюллер ненадолго вернулся в Гайесбург для доклада, Кемпфф радостно сказал:

— Рано или поздно это место будет переименовано в «Гайесбургский коридор»! Или, чем чёрт не шутит, даже в «Коридор Кемпффа-Мюллера»!

При этих словах Мюллер чуть нахмурился. Карл Густав Кемпфф, которого он знал, был разумным и уважаемым воином, а не человеком, способным, пусть даже в шутку, сказать нечто настолько напыщенное. На взгляд молодого заместителя командующего, Кемпфф в тот момент был не похож на себя и выглядел не просто взволнованным, а легкомысленным и лишенным самообладания. Главнокомандующий Райнхард фон Лоэнграмм никогда бы не позволил подчинённому, в том числе и покойному Зигфриду Кирхайсу, получить такие почести.

Вернувшись на свой флагман, Мюллер решил внести некоторые изменения в план действий. Он собирался дождаться, пока валькирии полностью захватят пространство гравитационного поля крепости, но, похоже, это оказалось труднее, чем ожидалось, и потому он решил поступить иначе и запечатать главный порт крепости, чтобы не позволить флоту Союза покинуть её. По его мнению, этого можно было добиться, сделав смелый шаг и взорвав шесть пустых эсминцев. Он уже некоторое время раздумывал над этим планом, но надеялся избежать его применения, ведь после возвращения Изерлона ремонт портовых сооружений потребует длительного времени, в течение которого нельзя будет сажать туда корабли.

Однако, как только Мюллер закончил выстраивать эти шесть эсминцев, главные орудия Изерлона вновь заговорили, изрыгая языки космического пламени. Прицел не был особо точен, и клинки непостижимой энергии уничтожили лишь несколько крейсеров и эсминцев, ничего больше не достигнув, но Мюллеру пришлось на время рассредоточить флот, нарушив построение кораблей. Потом он снова собрал таранную группу за пределами действия вражеских орудий, но этого времени хватило, чтобы корабли Союза вышли в космос.

Он опоздал совсем немного. Если бы враг выступил чуть позже, Мюллеру удалось бы запечатать главный порт Изерлона, и запертый в ловушке флот Союза оказался бы бессилен вмешаться в ход битвы. Таким образом крепость лишилась бы половины своих возможностей, превратившись в простую орудийную установку на просторах космоса, что резко обесценило бы её существование.

Мюллер в отчаянии топнул ногой. Лишь понимание того, что их окончательная победа всего лишь откладывается на несколько дней, помогло ему вернуть самообладание. Их подавляющее преимущество никуда не исчезло. Он попытался сразу же перехватить атакующий флот Союза. Однако этот флот, печально известный флот Яна, который мог покинуть крепость лишь для того, чтобы сражаться, вдруг изменил направление движения и, избежав резкой атаки Мюллера, начал быстро перемещаться вдоль сферической поверхности крепости. Предвидя, куда может привести манёвр врага, Мюллер не стал совершать ошибку и преследовать его сзади. Вместо этого он направил свои корабли в противоположную сторону, рассчитывая выйти навстречу и уничтожить вражеский авангард. Вот только в этом и заключалась хитрость. Чтобы сделать это, флоту Мюллера пришлось бы пройти прямо перед неповреждённой зенитной батареей Изерлона.

Когда Мюллер понял это, он сразу же приказал отступать… или, точнее, попытался сделать это. К тому времени, как он отдал приказ, флот Союза уже с потрясающей скоростью и порядком развернулся и зашёл ему в тыл, отрезая путь к отступлению.

Имперцы оказались зажаты между орудийными башнями Изерлона и Патрульным флотом под командованием Меркатца. Флот Союза, которому до сих пор не находилось места в сражении, теперь дал волю ярости и желанию отомстить, обрушив их на врага вместе с ракетами и лазерными лучами. Силы Мюллера попались в огромную сеть энергии, сотканную из смерти и разрушения. Лишённые возможности для манёвра, не говоря уж об ответной атаке, имперские корабли взрывались один за другим, выбрасывая струи пламени и разлетаясь на части, а затем превращаясь в огненные шары, сверкающие и украшающие собой энергетическую сеть.

Это зрелище можно было наблюдать даже из Гайесбурга. Но артиллеристы крепости ничего не могли поделать, так как удар главных орудий испарил бы вместе с врагом и их товарищей.

— Да о чём думает Мюллер?! — в ярости закричал Кемпфф. — Вот так и бывает, если колеблешься с принятием решения!

Но ему и самому в тот момент нужно было принимать решение: отправлять ли восемь тысяч оставшихся под его командованием кораблей, чтобы спасти флот Мюллера.

— Я не могу просто стоять и смотреть, как их убивают. Айзендорф! Патрикен! Отправляйтесь и спасите этого сопляка!

Подчинённых весьма удивило то, как грубо был высказан этот приказ. И всё же они не стали медлить с его выполнением, ведь иначе гнев командира мог переместиться с Мюллера на них. Два адмирала направились в главный порт крепости, чтобы возглавить свои боевые соединения. По пути они не смогли удержаться от перешёптывания:

— Командующий выглядит сердито…

— Победа здесь может стать беспрецедентным достижением, но если он потерпит неудачу, то понижение в звании станет для него наименьшим беспокойством. Его могут вообще перевести на какую-нибудь незначительную работу.

— В таком случае будет бесполезно пытаться догнать Миттермайера и Ройенталя…

Подвергшийся концентрированной атаке имперский флот получил серьёзный урон, но, несмотря на то, что он корчился в агонии, именно благодаря мудрому командованию Нейхардта Мюллера он избежал полного краха. Его флагман метался по всему полю боя, помогая оказавшимся в тяжёлом положении подчинённым, укрепляя готовые рассыпаться построения, помогая отступить в тыл наименее защищённым кораблям и ужесточая оборону в ожидании подкрепления, которое, как он был уверен, вскоре должно было подойти. Узнав, что Айзендорф и Патрикен уже в пути, он бросил остатки сил в атаку и вырвался из окружения.

Меркатц тоже хорошо понимал, когда следует отступить, и потому, избежав бессмысленного столкновения с новым врагом, спокойно и не нарушая построений вернулся в крепость. Своей цели его рейд достиг.

Юлиан тоже вернулся в порт. В этой битве он сбил три вражеских валькирии и доказал, что его успехи в первом бою были не случайны.

V

14-го и 15-го апреля атаки имперского флота были успешны в течение примерно 90 % времени операций, но в итоге каждый раз оканчивались неудачей из-за внезапного изменения в ходе боя. Для Карла Густава Кемпффа это было невыносимо, и он начал вымещать своё негодование на некомпетентном, по его мнению, заместителе.

— Вы сражались храбро. Проблема в том, что это всё, что вы делали. Что вы хотели этим показать?

Замечание Кемпффа задело Мюллера. Хотя он тоже размышлял над своими ошибками, но то, что ему было приказано возвращаться в тыл, по вполне понятным причинам стало для него ударом. Офицер, высоко оцениваемый самим Райнхардом и в двадцать с небольшим лет ставший адмиралом, не может не быть гордым и уверенным в себе.

Сдерживая своё негодование, он привёл свой флот обратно в тыл, но, хоть и не был человеком ограниченного ума, не мог в данном случае не задаться вопросом о том, что Кемпфф, возможно, желает заполучить всю славу для себя одного.

Пока он раздумывал об этом, к нему подошёл военный врач с докладом:

— Один из пленных сказал кое-что необычное.

— Что же?

— Он утверждает, что адмирал Яна Вэнли на самом деле сейчас отсутствует в крепости Изерлон…

— Правда?.. — спросил Мюллер, слегка отклонившись назад и уставившись на врача. Было непонятно, относится ли его вопрос к самому докладу или его содержанию, и это само по себе показывало степень его удивления.

— Я не знаю, насколько это достоверно, — спокойно ответил врач, — но пленный, бредящий от лихорадки и находящийся на грани смерти, произнёс это. Теперь же он мёртв, и подтвердить сказанное невозможно.

— Но как такое вообще может быть? — пробормотал Мюллер. — Неужели этого пугала всего имперского флота даже нет в крепости?

Расслышав его слова, стоящий рядом капитан 3-го ранга Древенц спросил:

— Этот Ян Вэнли и правда такой страшный противник?

Немного помолчав, Мюллер ответил вопросом на вопрос:

— А вы бы смогли захватить эту крепость, не пролив ни капли крови своих людей? И так, чтобы никто не смог разгадать ваш план?

— Нет, — подумав, ответил Древенц. — Это невозможно.

— Что ж, значит, Яна Вэнли действительно стоит бояться. К выдающемуся вражескому командиру следует проявить уважение, не так ли? В этом нет ничего зазорного.

Просветив капитана на этот счёт, Мюллер снова погрузился в размышления. Мог ли командующий столь важной крепостью, как Изерлон, покинуть свой пост? Да ещё в столь неопределённое время, когда Империя в любой момент может начать полномасштабное наступление? Мюллеру, как и любому солдату, имеющему хоть толику чувства ответственности и здравого смысла, нелегко было в это поверить.

Он вспомнил один из кораблей, которые видел лично, когда флот Союза вышел из крепости.

Судя по его виду, это точно был «Гиперион», в последние два года являвшийся флагманом Яна. Разве тот факт, что он участвовал в битве, не означает, что Ян находится на Изерлоне? Или это была уловка, призванная замаскировать его отсутствие? Возможно ли, что всё происходящее было лишь сложной стратегией, которая должна заставить их думать, что командующий отсутствует в крепости, и выманить их в безрассудное нападение? Как бы то ни было, Ян Вэнли действительно был человеком, захватившим Изерлон без потерь. Впервые услышав об этом два года назад, Мюллер был глубоко шокирован. Именно тогда он осознал, сколь бесконечно разнообразной может быть военная стратегия.

Можно ли верить словам умирающего военнопленного? Возможно, врач не расслышал или неправильно что-то понял. Или сознание раненого не было так уж омрачено лихорадкой… Разве не могло быть такого, что тот, зная, что умирает, пытался ввести врага в замешательство своими последними словами?

Вполне вероятно даже, что он сделал так по приказу самого Яна.

Мюллер слегка покачал головой.

«Если он здесь, значит, здесь. Если его нет, значит, нет. В любом случае, только посмотрите, сколько проблем он доставляет, вне зависимости от своего присутствия. Понятно, почему мятежники называют Яна «Волшебником».

Если бы Ян смог узнать, что о нём думает Мюллер, он бы, скорее всего, пожал плечами и сказал: «Пожалуйста, не стоит меня переоценивать. Я просто обычный человек, у которого много забот и мало амбиций, чья самая большая мечта — выйти на пенсию. Если бы мои соотечественники ставили бы меня так же высоко, как и враги, то мне в шею не дышала бы следственная комиссия».

Что касается Мюллера, то как бы осторожно он себя ни вёл, он всё равно не считал, что осторожен достаточно. Мюллер беспокоился о собственных действиях, не говоря уже о тех хитрых схемах, которые мог вынашивать Ян. Непроверенная информация сводила его с ума. Больше всего на свете он хотел, чтобы тот солдат остался жив.

Когда дело доходило до пленных, захваченных в космическом бою, они обычно бывали двух видов: те, кто попал в плен, когда сдавался весь корабль, и те, кто был захвачен раненым во время рукопашной. Однако в этой битве они захватили крайне мало пленников. Более того, почти все они были серьёзно ранены и находились без сознания, поэтому невозможно было подтвердить слова покойного.

Они смогли допросить только одного из них, и его слова лишь ещё больше смутили Мюллера:

— Адмирал Ян приказал генералу Шёнкопфу говорить, что его нет?..

И всё же Нейхардт Мюллер наконец собрался с мыслями и начал отдавать указания:

— Отправить разведчиков и выставить охрану по всему коридору! Мы дождёмся возвращения Яна Вэнли и захватим его в плен. Если нам это удастся, придёт конец не только Изерлону, но и всей армии Союза Свободных Планет.

По его приказу в разные части Изерлонского коридора было отправлено три тысячи кораблей. Напрягая до предела свои возможности обнаружения, они покрыли всю зону ловушками. Собираясь поймать не кого-нибудь, а самого Яна Вэнли, они уделили большое внимание выбору позиций.

Но был один человек, которого это решение разозлило. Главнокомандующий Кемпфф потребовал доложить, почему происходит перестановка войск, если он не отдавал такого приказа.

У Мюллера не было иного выбора, кроме как попытаться убедить его в правильности таких действий:

— В прошлом году Зигфрид Кирхайс побывал на Изерлоне для обмена военнопленными и по возвращении рассказал мне кое-что о Яне Вэнли. Он сказал: «Когда я увидел этого человека лично, но вовсе не выглядел похожим на бесстрашного и свирепого воина. И, пожалуй, именно это делает его ещё страшнее».

— И? — недовольно спросил Кемпфф.

Но Мюллер не собирался уступать:

— Один из захваченных при атаке на Изерлон пленных перед смертью сказал, что Яна нет в крепости. Я не знаю, почему такое могло случиться, но, разумеется, как только он узнает о нападении, то поспешит вернуться. Если мы сможем перехватить его по пути и взять в плен, это станет смертельным даром для всего Союза.

Выслушав его, Кемпфф сказал:

— Разве не вы сказали, что мы не знаем, какую необычную тактику собирается применить Ян? У Союза Свободных Планет нет более важной базы, нежели Изерлон. Так по какой причине его командующий может отсутствовать на своём посту? Очевидно, что его план состоит как раз в том, чтобы заставить нас думать, будто его здесь нет, и распылять свои силы. Немедленно верните свои корабли на изначальные позиции. Жизненно важно, чтобы они оставались у нас в резерве.

Поскольку он ничего не мог поделать, Мюллер отступил, но это не значило, что он был убеждён. Он желал лично захватить этот самый грандиозный приз, даже если это означало бы проигнорировать приказ непосредственного командира. И всё же он чувствовал неуверенность, что было вполне естественно, и решил посоветоваться со своим помощником, коммодором Орло. Тот ответил ему так:

— Ваше превосходительство здесь лишь заместитель, а не главнокомандующий. Вместо того чтобы настаивать на своём, вам лучше следовать политике старшего офицера.

Молчаливый взгляд Мюллера стоил тысячи красноречивых слов, выражающих, как трудно ему отказаться от плана по захвату Яна Вэнли. И всё же он наконец вздохнул и прислушался к предостережению своего помощника.

— Вы правы. Заместитель должен следовать воле главнокомандующего. Так что я отброшу свои амбиции и отменю отданный приказ.

Как и Ян, Мюллер не был ни всеведующим, ни всесильным, и, несмотря на его выдающиеся способности, у его проницательности и способностей к предвидению были свои пределы.

Таким образом, все ловушки, установленные на пути Яна Вэнли, были удалены.

В конечном счёте, Мюллер сделал правильное предположение, но принял неверное решение. Придёт время, и имперские историки станут критиковать его за это, говоря, что Ройенталь или Миттермайер на его месте до конца следовали бы своим первоначальным намерениям и сумели бы захватить Яна Вэнли. Но, когда его спросят об этом, Миттермайер ответит: «Всё это лишь домыслы и теории после случившегося факта. И будь я на месте Мюллера, то не добился бы большего».

Как бы то ни было, после того, как в сражении не выявилось решающего преимущества ни одной из сторон, события практически зашли в тупик, и так продолжалось почти до самого конца апреля. Яну Вэнли почти настала пора «возвращаться домой».

VI

Когда подчинённые Яна Вэнли ещё только начинали свою отчаянную борьбу за Изерлон, Руперт Кессельринг, помощник правителя Феззана, общался с разъярённым посетителем с ловкостью опытного матадора.

— Пожалуйста, господин Хенлоу. Не нужно так расстраиваться.

Намёк на улыбку на губах молодого человека подействовал на его пожилого собеседника, представителя Союза Свободных Планет на Феззане, словно красный флаг на быка, приводя в ярость и поднимая давление.

— Вам легко это говорить, Кессельринг! Но я не могу спокойно принять этого! Следуя вашим рекомендациям, мы отозвали Яна с Изерлона и подвергли его официальному расследованию… И что произошло потом?! Огромный имперский флот пересёк границу, воспользовавшись его отсутствием! Просто невероятно вовремя! Мне бы хотелось услышать подробное объяснение такой их информированности!

— Ваш чай остыл.

— Разве я говорил что-то про чай?! Мы последовали вашему совету, и…

— Я был неправ, давая вам такой совет.

— Что вы сказали?!

— Я сказал, что был неправ, давая такой совет, — с изяществом, граничащим с демонстративностью, Кессельринг поднёс к губам чашку чая со сливками. — С самого начала я не имел права говорить вам, что адмирала Яна следует допросить. В конце концов, это можно счесть вмешательством в ваши внутренние дела. Скорее, это вы должны были отвергнуть это предложение, но не воспользовались своим правом. Вы все добровольно согласились с моим дерзким вмешательством. И при этом вы настаиваете, что вся вина лежит на этом скромном сыне Феззана?

Молодой феззанец спокойно наблюдал, как с каждой секундой меняется цвет лица представителя Союза.

— Но всё же… Судя по тому, как вы действовали во время нашего прошлого разговора, нас нельзя винить за то, что мы подумали, что в случае отказа Союз потеряет поддержку Феззана.

Это была отчаянная контратака, но помощник Чёрного Лиса остался совершенно равнодушен.

— В любом случае, — сказал он, — сейчас всё это не имеет значения, и обсуждать это не имеет смысла. Важнее то, что будет дальше. Скажите, что вы собираетесь делать теперь?

— «Что мы собираемся делать теперь»?..

— О боже, вы ведь даже не думали об этом, не так ли? Это возвращает меня к нашей теме. Мы здесь, на Феззане, очень озабочены будущим. И мы долго и тщательно раздумывали, чьей дружбы нам стоит добиваться: нынешней администрации Трюнихта или возможной будущей администрации Яна…

Эти слова поразили Хенлоу, словно хлёсткая пощёчина. Выражение его лица стало напоминать барсука, который только что выбрался из своей норы и нос к носу столкнулся с дулом ружья.

— Будущая администрация Яна? Это смешно! Эм… прошу прощения, но такое невозможно. Абсолютно невозможно.

— Правда? Что ж, вы так уверенно говорите… В таком случае, позвольте спросить: могли ли вы предугадать три года назад, что в самом ближайшем будущем молодой человек по имени Райнхард фон Лоэнграмм станет правителем Галактической Империи?

Хенлоу промолчал.

— Вот так выглядит богатство исторических возможностей. Так разыгрываются капризы судьбы. Вот о чём вам стоит хорошенько подумать, господин Хенлоу: до какой степени ваше личное благосостояние связано с вашей непоколебимой лояльностью к одной лишь администрации Трюнихта? Столь умный человек наверняка знает, как делать правильные инвестиции. Настоящее, конечно, имеет большое значение для людей, но не потому, что оно проистекает из прошлого, а скорее потому, что оно является источником будущего.

Кессельринг снова взял в руку чашку чая со сливками. По другую сторону поднимающегося над ней пара он видел Хенлоу, который запутался в расчётах, отбрасывая возможности одну за другой, и который явно потерял возможность действовать от своего имени.

Глава 8. Возвращение

I

Крейсер «Леда-2» мчался обратно в крепость Изерлон сквозь огромный лабиринт тьмы и звёзд. По пути на Хайнессен прекрасной леди, известной как «Леда-2», составлял компанию минимальный флот сопровождения, да и то лишь на первом участке пути. Теперь же, возвращаясь, она была со всех сторон окружена младшими и старшими рыцарями общим числом 5500.

— Интересно, не предпочло бы правительство отправить меня обратно с пустыми руками? — сказал Ян Фредерике. Но этот вопрос был задан не серьёзно, а лишь в качестве шпильки в адрес правительства. Которое, при всей враждебности к Яну, не могло не выделить ему достаточно сил для отражения вражеского вторжения. Они никак не могли отправить его с пустыми руками.

Разумеется, собрать определённое количество кораблей и создать из них эффективное боевое соединение — это совсем разные вещи. Силы, данные Яну, были собраны с миру по нитке. Среди них было 2200 кораблей под командованием контр-адмирала Аларкона, 2040 кораблей под командованием контр-адмирала Мортона, 650 кораблей коммодора Маринетти и 610 кораблей коммодора Саньяла. Всё это были независимые подразделения, не связанные с основной космической армадой, и до сих пор выполняли обязанности регионального патруля или охраны. Но, по крайней мере, у них были броня и вооружение.

Адмирал Бьюкок, главнокомандующий космической армады Союза, попытался мобилизовать для Яна Первый флот, который в тот момент являлся единственным формально организованным флотом во всей космической армаде Союза и по огневой мощи, защитным свойствам, составу, опыту и обученности экипажа мог сравниться с Патрульным флотом Яна. В него входило 14400 кораблей, а командовал им прежний командир Яна, вице-адмирал Паэтта. Однако при попытке мобилизации Первого флота Бьюкок столкнулся с противодействием. Причём не только от политиков, но даже среди военного руководства.

— А как же защита столицы? — спрашивали они. — Если Первый флот отправится на границу, разве это не оставит столицу беззащитной?

— К своему стыду, я должен сказать, что во время прошлогоднего государственного переворота на Хайнессене базировалось несколько флотов. И всё же переворот случился, не так ли? — ответил на это адмирал Бьюкок. — Кроме того, если мы не задействуем Первый флот, то какие же силы мы реально сможем дать адмиралу Яну?

Адмирал Куберсли, начальник Центра стратегического планирования, перенёс осложнения после недавнего ранения и вынужден был вернуться в госпиталь для дополнительного лечения, и потому никто не поддержал старого адмирала. Комитет обороны приказал Первому флоту сосредоточиться на защите столицы, а Центру стратегического планирования в итоге удалось собрать лишь 5500 кораблей.

— Даже Куберсли стал в такой ситуации робким как ягнёнок, — с горечью сказал на это Бьюкок. — Он находится под большим давлением и, если он слишком долго пробудет в госпитале, то ему придётся уйти в отставку. Так что, в конце концов, я оказался одиноким изолированным стариком.

— Я с вами, сэр, — Ян произнёс эти слова от всей души.

— И я ценю это, — улыбнулся старый адмирал. — Но Изерлон находится слишком далеко от Хайнессена, чтобы это имело большое значение.

По правде говоря, Ян и сам сомневался в том, что сможет оказать Бьюкоку серьёзную поддержку.

Среди четырёх отданных под его командование офицеров, Ян почти ничего не знал о двух коммодорах.

«Я буду просто счастлив, если их способности к командованию и знания основ войны дотягивают до должного уровня», — думал он.

По крайней мере, Ян чувствовал, что может положиться на контр-адмирала Лионеля Мортона. Тот служил заместителем командующего в бывшем Девятом флоте. Когда его старший офицер был тяжело ранен во время битвы при Амритсаре, он принял на себя командование во время долгого отступления и сумел предотвратить полный развал флота. Он обладал солидной репутацией терпеливого и хладнокровного командующего, а также послужной список, достойный и звания вице-адмирала. В свои сорок с небольшим лет он видел гораздо больше сражений, чем Ян. Однако он не заканчивал Офицерской академии, и вызванное этим чувство неловкости осложняло ему жизнь и положение в иерархии.

А вот контр-адмирал Сэндл Аларкон был настоящей проблемой. В том, что касалось умений, сомневаться в нём не приходилось, но вот характер заставлял соблюдать осторожность. До Яна доходило немало сомнительных слухов на его счёт. Например, о том, что он был одержимым сторонником военного превосходства, и единственной причиной, по которой он не присоединился к прошлогоднему перевороту, стала его личная вражда с капитаном Эвансом, хотя на самом деле его идеи были даже более радикальными, чем у Военного Конгресса. Но самым отвратительным для Яна был тот факт, что Аларкона не единожды подозревали в убийствах гражданских и военнопленных, но каждый раз небрежно проводимый военный трибунал объявлял его невиновным в виду недостаточности улик. По мнению Яна, за этим могло скрываться нечто отвратительное, и Аларкона кто-то покрывал. Но в данный момент адмирал был адмиралом, а военный актив — военным активом. Всё, что сейчас требовалось от Яна — это эффективно использовать умения Аларкона.

На этот раз Яну предстояло выступить не против Райнхарда фон Лоэнграмма. В те дни молодой герцог полностью посвятил своё внимание управлению Империей. Или, если подумать, он не счёл необходимым своё личное присутствие на поле боя. В таком случае, его отношение к этому вторжению было, по-видимому, на уровне: «Эй, разве не здорово будет, если нам удастся победить?». Эта битва не являлась для него жизненно-важной.

В позапрошлом году Райнхард, в то время ещё только граф, возглавлял вторжение в системе Астарта. Он с успехом применил тактику поочерёдной атаки на разделившиеся силы противника, но то вторжение сделало возможным не только это. Главным было то, что на тот момент крепость Изерлон находилась в руках Империи, играя роль базы снабжения и защиты от нападения сзади. Имея в тылу такую поддержку, Райнхард мог безбоязненно вторгнуться на вражескую территорию.

В тот же год Райнхард также одержал великую победу в битве при Амритсаре, растянув линию фронта до предела и одновременно уничтожив линии снабжения флота Союза.

Его тактические умения были настолько впечатляющи и ослепительны, что наблюдателям они казались некой магией. Но это было совсем не так. Он был великим тактиком — пожалуй, даже великим стратегом, — который принимал все необходимые для победы меры ещё до того, как прибыть на поле боя.

Какими бы внешне блестящими и неожиданными ни выглядели победы Райнхарда, он действовал сознательно и с логической последовательностью, стремясь всегда иметь стратегические гарантии.

Райнхард любил одерживать лёгкие победы малой кровью, и именно поэтому Ян признал его величие. Такие победы на самом деле означали скрупулёзную подготовку условий для превосходства в битве, минимизацию своих потерь. Вот только глупые военные и гражданские власти не ценили этого, считая человеческие жизни неисчерпаемым ресурсом.

Именно благодаря таланту Райнхарда, ему удалось собрать вокруг себя стольких блестящих адмиралов. Хотя единственным, с кем Ян встречался лично, был Зигфрид Кирхайс. В тот день, когда до Яна дошло известие о его гибели, он почувствовал боль, словно потерял старого друга. Кроме того, Ян верил, что если бы Кирхайс остался жив, он смог бы стать жизненно-важным мостиком между Союзом и новой имперской властью…

Как будто отвечая на его невысказанные мысли, к Яну подошла Фредерика с вопросом о Райнхарде:

— Адмирал, как вы полагаете, герцог Лоэнграмм собирается убить императора?

— Нет, я не думаю, что он убьёт его.

— Но ведь очевидно, что он намерен узурпировать трон, а император, разумеется, станет помехой для этого.

— На всём протяжении человеческой истории существовало бесчисленное количество узурпаторов. В конце концов, основатель любой династии по определению является узурпатором или внешним захватчиком. Но ответом на вопрос, всегда ли узурпаторы, придя к власти, убивали предыдущих королей, будет громкое «нет». Со многими свергнутыми королями обращались вполне неплохо, некоторые даже стали аристократами в своих же странах. Более того, когда это случалось, почти не было случаев, чтобы свергнутой династии удалось вернуться к власти.

Основатель одной древней династии, узурпировавший трон после того, как заставил ребёнка-императора из предыдущей династии отречься от власти, великодушно относился к своему предшественнику, предоставил ему всевозможные привилегии и даже приказал своему наследнику подписать договор о том, что с представителями старой династии не будут обращаться жестоко, и этот договор соблюдался следующими поколениями. Тот основатель был мудрым человеком. Он понимал, что своим милосердием к побеждённым сможет завоевать людей, а предыдущая династия, лишившаяся власти, но сохранившая положение аристократов, будет всё менее враждебной к новому порядку.

Глядя на то, как герцог Лоэнграмм обращается со старыми дворянскими фамилиями, как в военном, так и в политическом отношении, Ян видел свирепость и беспощадность, но не увидел бессердечной жестокости. Кроме того, Райнхард точно не был глупцом. Любой мог понять, что если он убьёт семилетнего ребёнка, то подвергнется моральному и политическому осуждению. И Райнхард не собирался принимать решений, наносящих ущерб его собственным интересам.

Конечно, императору сейчас могло быть семь лет, но всего через десяток лет ему исполнится семнадцать, а через два — двадцать семь. Так что в будущем соображения могут измениться, пока же герцог Лоэнграмм наверняка оставит юного императора в живых. Скорее всего, он думает о том, как наиболее эффективно использовать его, но, по иронии судьбы, именно молодой канцлер был наиболее озабочен безопасностью императора. Если бы мальчик умер сейчас, пусть даже по вполне естественной причине или в результате какого-нибудь несчастного случая, многие, если не все, сочли бы это убийством и не стали бы долго искать виновного. Живой же император в любом случае не помешал бы проводимым Райнхардом реформам. Райнхард не нуждался в поддержке сторонников императора.

Пятьсот лет назад Рудольф фон Гольденбаум заставил реку истории течь вспять. Он отряхнул старые одежды самодержавия и классового общества, которые человечество, казалось бы, давно уже скинуло и выбросило, и вышел на сцену перед гражданами. Самодержавие и сословный строй были частью процесса, через который цивилизация неизбежно должна была пройти на пути от рождения до зрелости, но в современном гражданском обществе им роли не оставалось. Старым способам управления нужно было уступить сцену. Более того, внедрение такого правительства создало систему, в которой многие приносились в жертву ради небольшого числа принадлежащих к правящему классу.

Возможно, реформы герцога Лоэнграмма были лишь средством достижения его личных амбиций или являлись результатом неприязни к династии Гольденбаумов. Несмотря на это, путь, выбранный им, явно соответствовал пути прогресса истории — к свободе и равенству. В таком случае, не было никаких причин, по которым Союз Свободных Планет должен был противостоять ему. Скорее наоборот, разве не должен он был объединиться с ним, дабы избавить вселенную от остатков этого древнего деспотизма и построить новый порядок? И также вовсе не обязательно было, чтобы всё человечество являлось гражданами одного государства, ведь что плохого в нескольких странах и народах, живущих бок о бок? В конце концов, они существовали в течение большей части человеческой истории.

Проблема заключалась в том, какой политический процесс лучше использовать для достижения этой цели. Следует ли оставить ход истории и восстановление его естественного течения в руках такого выдающегося человека, как Райнхард фон Лоэнграмм? Или же правильнее было бы разделить ответственность, как это делалось в Союзе, между многими людьми с обычной нравственностью и способностями, которые бы вместе постепенно продвигались вперёд сквозь циклы конфликтов, страданий, компромиссов, проб и ошибок? Нужно было выбрать один из этих вариантов.

Современное гражданское общество, свергнув самодержавие, выбрало второй вариант, и Ян был убеждён в том, что этот выбор был правильным. Появление такого человека, как Райнхард, наделённого амбициями, идеалами и способностями было чудом, или, лучше сказать, случайной погрешностью истории. И в настоящее время он сосредоточил в одних руках всю власть Галактической Империи. Главнокомандующий армией и канцлер Империи одновременно! И это было хорошо, ведь у него хватало таланта для выполнения всех взятых на себя обязанностей. Но что насчёт его преемника?

Человечество приобрело больше, не давая чрезмерной власти посредственным политикам, чем оно потеряло, ограничив власть героев и великих государственных деятелей, которые могут появиться или не появиться раз в несколько столетий. Таков фундаментальный принцип демократии. В конце концов, достаточно представить, каким кошмаром стало бы становление человека вроде Иова Трюнихта «священным и неприкосновенным» императором!

II

Раздался сигнал тревоги, и оператор доложила:

— Вражеские корабли обнаружены по направлению на одиннадцать часов! Вывожу изображение на экран, — её голос был столь чарующим, словно она хвасталась им намеренно.

На экране появилось изображение небольшого патрульного соединения из одного эсминца и шести кораблей сопровождения. Удивлённые появлением флота Союза, они пытались сбежать.

— Нас заметили, — сказал капитан Зено. — Шансов для внезапной атаки не остаётся.

Ян недоверчиво взглянул на него.

— Что? Я и не планировал скрытной атаки. Поэтому я даже благодарен им за то, что они оказали нам услугу и сбежали.

От такого заявления офицеры штаба застыли, не зная, что и думать. Яну пришлось объяснить подробнее:

— Короче говоря, случившееся означает, что вражеский командующий оказался вынужден искать вражеские подкрепления… ну, то есть, нас. Могу лишь представить, какую неуверенность он сейчас испытывает. Как ему быть — продолжать атаковать Изерлон и подставить нам спину или повернуться к нам и подставить спину Изерлону? Или же разделить свои силы и сражаться на два фронта? Стоит ли пытаться разгромить нас по отдельности, даже если это будет означать два боя с небольшим перерывом между ними? А может, правильнее будет решить, что шансов на победу нет, и отступить? Как бы то ни было, он оказался припёрт к стенке, и одно это само по себе даёт нам преимущество.

Ян чуть пожал плечами.

— Что же до меня, то я правда надеюсь, что враг выберет последний вариант. В таком случае никто не пострадает и не погибнет. Более того, самый простой путь — всегда лучший.

Офицеры штаба этого лоскутного флота вежливо посмеялись — скорее всего, потому, что решили, будто Ян шутил. Они не знали его так, как высшие офицеры Изерлона и Патрульного флота. Из всех собравшихся лишь Фредерика понимала, что он говорит серьёзно, и она не смеялась.

Получив срочный доклад от патруля, заметившего приближающийся флот, Карл Густав Кемпфф уставился на экран, раздумывая над своими возможными действиями. Глубокая складка залегла на мясистом пространстве между его бровями.

Как и предполагал Ян, Кемпфф вынужден был принимать трудное решение. Несколько дней назад он отправил на Один сообщение о ходе сражения и не испытал никаких проблем с формулировками. Он не проиграл и нанёс сильный психологический удар по защитникам крепости, а также и значительный физический урон. Однако Изерлон, хоть и повреждённый, всё ещё сохранял большую часть своих функций, и ни одному солдату Империи не удалось проникнуть внутрь. Всё не просто зашло в тупик. По правде говоря, огромная крепость Гайесбург оказалась слишком велика для Кемпффа. Генерал Шафт превозносил свои достижения как только мог, но на самом деле те трудности, которые пришлось преодолеть предложившим этот план, не шли ни в какое сравнения с тем, с чем столкнулись выполнявшие его. Несмотря на это, существовало три возможных сценария в случае того, если бы Кемпфф сообщил, что у него возникли трудности, и любой из них ранил бы его гордость: его могли разжаловать, ему могли приказать отступить или для укрепления его сил мог быть послан кто-то ещё. В итоге Кемпфф сформулировал свой отчёт следующим образом:

«Мы имеем преимущество».

Примерно в это же время огромный флот из более чем двадцати тысяч кораблей направлялся с территории Империи в сторону Изерлонского коридора. Этот флот состоял из двух частей. Передовой группой командовал адмирал флота Вольфганг Миттермайер, а тыловая находилась под командованием адмирала флота Оскара фон Ройенталя. Известные в имперском флоте как «Двойная Звезда» адмиралы получили неожиданный приказ от Райнхарда о мобилизации и немедленной отправке на помощь Кемпффу.

Миттермайер, получив такой приказ, выглядел слегка сбитым с толку. Ройенталь же выразил своё недоумение словами:

— Для меня большая честь получить ваш приказ, главнокомандующий. И всё же, если мы атакуем врага именно сейчас, не кажется ли вам, что адмирал Кемпфф может ошибочно подумать, будто мы крадём плоды его достижений?

Ройенталь сказал это, заботясь о психологическом состоянии командующего на передовой, но реакцией Райнхарда на его слова стал низкий, сухой, даже несколько безжизненный смех.

— Вам не стоит так беспокоиться, адмирал. Хотя, конечно, всё могло бы быть иначе, добейся действительно Кемпфф хоть какого-то успеха.

— Как скажете, ваше превосходительство.

— Не растягивайте фронт больше, чем это необходимо. Всё прочее оставляю на ваше усмотрение.

Адмиралы отсалютовали Райнхарду и вышли. Проходя через холл, Ройенталь спросил:

— Как, по-твоему, что на самом деле задумал герцог Лоэнграмм? Если сражение зашло в тупик, то, конечно, это достаточная причина для того, чтобы отправить нас. Но если Кемпфф и без того одерживает верх, то в нашем участии нет нужды. А если он потерпел поражение, то всё это лишь пустая трата времени, так как уже слишком поздно пытаться помочь ему.

— Как бы то ни было, нам отдал приказ канцлер Империи, — напомнил другу Миттермайер. — Мы просто должны сделать всё, что в наших силах. Если ситуация к моменту нашего прибытия на поле боя потребует от нас вмешаться в битву, тогда мы и решим, как это сделать.

— Ты прав.

Если они прибудут, а Кемпфф уже победит врага или будет одерживать верх, то волноваться будет не о чем. Если ситуация окажется патовой, им нужно будет посоветоваться с Кемпффом и его людьми и выработать план совместных действий. Так что единственный вариант, который следовало обсудить, это план действий на случай того, если они прибудут туда и найдут побеждённого адмирала Кемпффа, преследуемого противником. И этот вопрос они решили буквально за пару-тройку фраз. Даже обыскав всю Империю и Союз невозможно было найти пары командиров одинакового звания, которые бы столь же хорошо были настроены на мысли друг друга, как они.

Отдав приказ Миттермайеру и Ройенталю и отпустив их, Райнхард снова смотрел на отчёт Кемпффа, когда к нему подошёл адмирал флота Пауль фон Оберштайн.

— Насколько я вижу, вас чем-то не устраивает продвижение адмирала Кемпффа, — сказал он.

— Я думал, что Кемпфф справится немного лучше, но, видимо, всё, на что он способен, — это тревожить врага. Наша цель в том, чтобы обессилить Изерлон. Вовсе не обязательно захватывать его. Допустимо даже столкнуть крепости, уничтожив обе.

При этих словах молодого герцога в искусственных глазах Оберштайна вспыхнул свет.

— И всё же, как я понимаю, Кемпфф использует Гайесбург в качестве базы и укрепления для прямых атак на противника.

— Вот поэтому я и говорю, что он достиг своего предела! — Райнхард швырнул отчёт на стол.

Его начальник штаба поднял руку, откидывая назад свои седые волосы.

— С этой точки зрения, тот, кто выбрал Кемпффа для выполнения этого задания, тоже не может избежать вины. Я сделал неправильный выбор, рекомендовав его. Приношу свои извинения.

— О? С вашей стороны это весьма похвально, не правда ли? — холодно произнёс Райнхард. — Тем не менее, именно я в конечном итоге несу ответственность за его назначение. Хотя, если проследить всё до начала, то всё началось с Шафта и его бесполезного предложения. Одно дело, если бы мы просто не смогли извлечь преимущества, но теперь, когда всё оборачивается потерями для нас, я не знаю, что делать с этим человеком.

— И всё же, даже такой как он может оказаться в чём-то полезным. Трудно захватить вселенную одной лишь силой оружия. Думаю, лучше собрать столько пешек, сколько получится. Даже тех, которые приходится поднимать из сточной канавы.

Взгляд льдисто-голубых глаз, устремлённый на начальника штаба, в тот момент сверкнул особенно холодным светом.

— Не заблуждайтесь, Оберштайн. Я не собираюсь красть вселенную, словно какой-то карманник. Я хочу получить её, как завоеватель.

— Как пожелаете.

После того, как Оберштайн отдал честь и вышел, Райнхард тряхнул своей роскошной гривой золотистых волос, отбрасывая их назад. Его бледные пальцы нежно сжали медальон на груди.

— Это то, что происходит, когда получаешь власть? — спросил он. — Вокруг не осталось ни одной живой души, которая пыталась бы меня понять. Или это всё же моя вина?

Его ясные глаза подёрнулись тучами тоски. Это было не то, что он искал. Тем, чего он желал, было совсем иное…

III

— У нас не так много времени, — объяснял Ян Фредерике. Узнав, что Изерлонский коридор ещё не полностью захвачен, Райнхард фон Лоэнграмм наверняка отправит сюда подкрепления. И это будет огромный флот, так как отправлять что-то меньшее было бы безрассудной тратой ресурсов. Ян полагал, что их шансы на победу упадут практически до нуля, если до прибытия подкрепления имперцев им не удастся восстановить контроль над окружающим Изерлон пространством.

— Получается, до сих пор время играло за нас, но теперь всё станет наоборот? — заметила Фредерика. — Если бы ваше превосходительство были вражеским командующим, вы бы наверняка уже давно справились с Изерлоном, да?

— Скорее всего. Будь я на месте их командующего, я бы столкнул крепости. Один большой взрыв, и обеих крепостей больше нет. А потом, когда всё успокоится, можно было бы построить новую крепость. Если бы имперцы решили поступить так, мы никак не смогли бы сопротивляться этому. Но похоже, что вражеский командующий не смог перестроить свой образ мыслей.

— Хотя способ и правда несколько чрезмерный.

— Но ведь эффективный?

— Этого у вас не отнять.

— И, разумеется, если бы Изерлон уже был разрушен с помощью этой тактики, наш флот никак не смог бы остановить вторжение. Тем не менее, если они попробуют это сейчас, мы сможем кое-что предпринять.

При этих словах выражение его лица изменилось, напомнив Фредерике лицо мальчишки, только что обнаружившего новую удачную комбинацию в шахматах. Ян ничуть не изменился с тех пор, как командовал эвакуацией из звёздной системы Эль-Фасиль десять лет назад. Несмотря на прошедшие годы и продвижение по службе, Ян так и не стал похож на военного. Но за эти годы изменилось то, как на него смотрели другие. Во время эвакуации с Эль-Фасиля, Фредерика, тогда ещё четырнадцатилетняя девочка, запомнила, как взрослые говорили друг с другом, кто-то пытался успокоить, а кто-то со злостью заявлял: «Они что, всерьёз назначили этого молокососа руководить нашим отлётом?».

Теперь же Ян стал объектом восхваления и столь же яростной злобы. Но, как бы то ни было, другие воспринимали его иначе, чем он сам.

— Думаю, мы можем с уверенностью сказать, что Изерлон не будет покорён извне, — сказала Фредерика.

— Что ж, может, и так, — ответил Ян со слегка горьким взглядом.

Даже не принимая во внимание оборонительные способности космической крепости, была ещё одна причина, по которой Изерлон так долго считался неуязвимым. Дело было в том, что у нападающих на него всегда были в каком-то смысле связаны руки. Целью нападений на крепость было получение контроля над Изерлонским коридором и обеспечение господства над этим маршрутом, связывающим Империю и Союз. Других целей никогда не существовало. Именно это желание изначально побудило Империю построить крепость в этом месте крепость Изерлон, и эта надежда раз за разом заставляла Союз предпринимать попытки захвата, за которые приходилось платить бесчисленным количеством убитых и раненых.

Иными словами, целью нападений на Изерлон никогда не было его уничтожение, а всегда лишь захват. И единственным человеком в истории, кому это удалось, стал Ян Вэнли.

Но всё это было в прошлом. Если бы существовала возможность создать другую базу снабжения и боевой поддержки в Изерлонском коридоре, Империя смогла бы атаковать Изерлон с намерением уничтожить его. И такая атака была бы намного более жёсткой и беспощадной, чем нападение с целью захвата.

Ян содрогнулся, подумав о подобном, но факты, вроде бы, пока не указывали на такое развитие событий. Имперский командующий, похоже, использовал новую крепость исключительно в качестве базы для операций по захвату Изерлона. И это была самая большая удача, на которую только могла рассчитывать ослабленная армия Союза Свободных Планет.

После прошлогодней гражданской войны и, главное, случившегося ещё годом ранее сокрушительного поражения в битве при Амритсаре боевой потенциал Союза по сей день оставался в ослабленном состоянии. В той бесплодной битве погибло около двух миллионов солдат. Также покинули этот мир и многие талантливые адмиралы.

Думая об этом, Ян понимал, что до сих пор вынужден иметь дело с последствиями того поражения. Бремя, свалившееся на его плечи, оказалось бы легче, останься в живых хотя бы один из тех храбрых адмиралов, что пали под Амритсаром — к примеру, Уланф или Бородин.

Однако сейчас у него не было времени погружаться в бессмысленные спекуляции. Мёртвых не вернуть. Так что проблемы должны решать живые — пусть даже предстоящее виделось сложным, утомительным и совершенно не вызывало у Яна желания этим заниматься.

Тем временем сбитые с толку имперцы определились с направлением дальнейших действий.

План Кемпффа был таким:

Сначала нужно быстро отвести войска от Изерлона. Увидев это, враги решат, что они отступают, так как на помощь защитникам крепости прибыло подкрепление. Они выйдут из крепости, не желая упускать возможности зажать флот Кемпффа в клещи. В этот момент флот развернётся и атакует их. Тогда силы Союза решат, что «прибытие подкрепления» было ловушкой, чтобы выманить их из Изерлона, отступят в крепость и снова закроются внутри. Таким образом, Кемпфф хотел убедиться, что они не покинут крепости, а сам он смог бы бросить все силы на уничтожение идущего к крепости подкрепления. С умом воспользовавшись временным интервалом между двумя сражениями, он легко разгромит обе вражеские группы по отдельности.

«Превосходно!» — подумал Мюллер, узнав об этом плане, хотя ничего не мог поделать с неким чувством неуверенности. Если эта операция окажется успешной, Кемпфф прославится как настоящий композитор военной стратегии, но станет ли враг танцевать под его мелодию? Этот план требовал безупречного исполнения, а также идеального выбора времени, ведь достаточно было одного неверного шага, чтобы флот Империи и вправду оказался зажат в клещи. Сама по себе тактика нападения на вражеские отряды по отдельности, очевидно, была верным решением, но Мюллер посчитал, что, возможно, будет лучше, если Гайесбург останется на месте, чтобы следить за Изерлоном, в то время как основной флот отправится уничтожать подкрепление врага.

Мюллер предложил это Кемпффу. Из-за ряда неловких обстоятельств ему потребовалось набраться смелости, чтобы сделать это, но Кемпфф, показывая широту взглядов и щедрость, внёс изменения в план, включив в него некоторые идеи Мюллера.

— Значит ли это, что подкрепление приближается? Или же это ловушка?

В главном зале управления Изерлона высшее руководство, собравшееся вокруг контр-адмирала Алекса Кассельна, столкнулось с трудностями, пытаясь решить, что нужно предпринять. Имперский флот, до сих пор наводнявший пространство вокруг крепости, теперь отступал, словно море при отливе. Крепость Гайесбург продолжала сохранять дистанцию в шестьсот тысяч километров. С такого расстояния её орудия могли отреагировать на атаку в любой момент.

— А ты что думаешь, парень? — вопрос Шёнкопф Юлиану, только что принесшему кофе, был, скорее всего, шуткой.

— Возможно, это и то, и другое, — ответил Юлиан.

— И то, и другое?

— Так точно. Подкрепление во главе с адмиралом Яном наверняка уже рядом. Имперцы могут знать об этом и пытаться использовать против нас же. Когда наш флот покинет крепость, а они внезапно атакуют, мы решим, что всё это было лишь, ловушкой и отведём войска, так ведь? Изобразив такую уловку, они смогут быть уверены, что наш флот останется здесь, а сами, тем временем, бросят все силы против прибывшего подкрепления.

Высшие офицеры крепости долго молчали, задумчиво глядя на светловолосого юношу. Наконец, Кассельн прочистил горло и спросил:

— Что заставляет тебя так думать, Юлиан?

— Движения вражеского флота выглядят слишком неестественными.

— Это в самом деле так, но нет ли у тебя других оснований для твоей теории?

— Ну, скажем так: если это только ловушка, то какова её цель? Заставить нас сдаться? Использовать нашу собственную мобилизацию как шанс проникнуть в крепость? Что-то из этих двух вариантов, верно? Но к этому моменту враги уже должны хорошо понимать, что мы сосредоточены на обороне и не отойдём далеко от крепости. В таком случае, они, скорее, попытаются использовать наш защитный настрой против нас же самих. И гораздо более вероятно, что они рассчитывают на то, что мы проявим осторожность и останемся в крепости.

— Понятно, — немного подумав, со вздохом произнёс Шёнкопф. — Просто поразительно. Этот молодой человек был лучшим учеником адмирала Яна, прежде чем попасть ко мне и Поплану.

Шёнкофп взглянул на Кассельна, который как раз обратился к адмиралу Меркатцу, чтобы узнать его мнение по поводу необходимых мер.

— Если всё действительно обстоит так, то ответ прост. Мы должны сделать вид, что попались на их уловку. Затем, когда они сменят курс, мы развернёмся и атакуем их с тыла. После чего, если командование нашего подкрепления думает на той же волне, мы сможем провести идеальный манёвр со взятием в клещи, — ровным голосом сказал Меркатц.

Когда Кассельн предложил ему возглавить действия флота, старый адмирал тем же спокойным тоном согласился, а затем обратился к Юлиану:

— Молодой человек, я бы хотел видеть вас на борту «Гипериона». На мостике.

Удивление, охватившее ветерана-стратега, было не столь сильным, как два года назад, когда он впервые осознал гениальность Райнхарда фон Лоэнграмма, но, тем не менее, чем-то сродни тому.

IV

«Войну можно сравнить с подъёмом на гору…» — так когда-то сказал «Нытик» Йозеф Топпарол, творец стремительной победы Союза в битве при Дагоне. «Правительство решает, на какую гору вам нужно подняться. Стратегия заключается в решении, какой маршрут выбрать, а также соответствующей подготовке. А тактика — это работа по эффективному восхождению по выбранному маршруту».

В случае с Яном, маршрут восхождения был уже определён. Острое желание самому определять свой путь, которое он иногда испытывал, явно противоречило его отвращению к войне, но всё же…

— Вражеский флот впереди на 11–30!

Услышав доклад оператора систем наблюдения, напряжение охватило тела и умы всех членов экипажей флота. Так как их сборный флот насчитывал пять тысяч кораблей, было очевидно, что враг превосходит их численностью более чем вдвое. Не было никакого способа, с помощью которого они могли бы одолеть врага, сражаясь лицом к лицу. Им оставалось только ждать, пока их товарищи из Изерлона не появятся в тылу противника.

Ян молился, чтобы его подчинённые в Изерлоне приняли верное решение. Если они останутся бить баклуши в крепости, то, сильно уступая врагу числом, он проиграет, став жертвой тактики имперцев «разделяй и властвуй». Для выполнения плана Яна был обязательным условием тот факт, смогут ли они без слов найти взаимопонимание с товарищами в Изерлоне.

Меркатц, воин, закалённый в бесчисленных битвах, был там. Несомненно, он должен оказаться достойным той веры, что возлагал на него Ян. И ещё там был Юлиан — при мысли о нём красивое лицо подопечного всплыло у Яна в памяти. Он часто обсуждал с юношей стратегию и тактику военных действий и не раз повторял: если враг отступает без очевидных причин, следует остерегаться. Также он рассказывал о различных вариантах того, что может за этим последовать. Окажет ли ему Юлиан любезность, вспомнив об этом? Если да… нет, постойте. Разве не был он против того, чтобы Юлиан поступил на военную службу? И стоит ли теперь ожидать от него столь многого?..

— Враг на дистанции огня!

— Хорошо, просто действуйте согласно плану, — Ян сделал глоток чая из картонной чашки. — Постепенно отступаем. Удерживайте дистанцию с противником!

Через Мортона и Аларкона его приказы дошли до всех каждого корабля.

Тем временем, подозрительные взгляды всех в имперском флоте были обращены к обзорным экранам и всевозможным системам обнаружения.

— Враг отступает. В последние пять минут расстояние между нами не меняется, — оператор изо всех сил старался сохранять деловой тон, но не смог скрыть слабой дрожи.

Кемпфф сидел в командирском кресле, раздумывая над ситуацией. Затем он с некоторой тревогой спросил:

— Возможно ли, что вражеский флот построен в длинные глубокие колонны, и они пытаются втянуть нас в середину?

Человеческие и электронные разумы пытались найти ответ на вопрос командующего, пока, наконец, не пришли к единому мнению: вероятность подобного крайне мала. Их основное предположение состояло в том, что вражеский флот, находящийся перед ними — это все корабли, пришедшие на помощь Изерлону.

— В таком случае, они, должно быть, пытаются выиграть время. Видимо, ждут подхода флота из крепости, чтобы зажать нас в клещи. Какая наглость! Неужели они и правда думают, что я попадусь на это?

На этот раз интуиция Кемпффа оказалась абсолютно верной. Оперевшись могучей ладонью на стол, он отдал приказ продвигаться вперёд на максимальной боевой скорости и через три минуты открыть огонь. Он быстро уничтожит это подкрепление, а потом развернётся и займётся Изерлоном. И это будет только началом — следуя предложению Мюллера использовать Гайесбург для блокирования Изерлона, им удастся достичь того, что прежде считалось невозможным: преодолеть Изерлонский коридор и выйти на другую его сторону. И что тогда сможет помешать ему двинуться дальше после победы и прорваться на территорию Союза?

— Враг в зоне поражения.

— Хорошо. Открыть огонь!

Десятки тысяч сверкающих стрел пронзили темноту космоса.

На одно короткое мгновение узкий Изерлонский коридор превратился в бесформенную трубу, с одного конца которой на другой неслась огромная волна энергии. Когда на корабли Союза обрушился яростный удар, кругом взметнулись яркие вихри, и корабли стали взрываться, исчезая во вспышках света. Даже те суда, что избежали прямых попаданий, всё равно сильно тряхнуло, и временный флагман «Леда-2» не стал исключением.

Ян, как обычно, командовавший флотом с вершины своего стола, был сброшен с него сотрясением и стукнулся бедром о командирское кресло. Он совсем забыл, что находится на борту «Леды-2», на треть меньшей по размерам, чем линкор «Гиперион», и заметно уступающей ему по защищённости.

Застрявший в своём кресле Ян представлял собой иллюстрацию беспечности. Наконец, с пылающим от смущения лицом, он всё же смог подняться. Обеспокоенная Фредерика уверенным шагом подошла к нему. Очевидно, что чувство равновесия девушки было развито гораздо лучше, чем у её командира.

— Построение D… — произнёс Ян. Так и не усвоив урок, он снова забрался на стол.

— Всем кораблям: построение D! — громко повторила его приказ Фредерика.

Офицер связи передал приказ, отправив его не по каналам связи, ставшим бесполезными, а в виде закодированных сигналов, отправленных с помощью сигнальных огней.

Построение D представляло собой цилиндрическую формацию и, в более сложном варианте, могла заключать врага практически в кольцо. Когда имперский флот попытался проскользнуть сквозь этот сверкающий круг сияющих бликов, корабли Союза омыли их орудийным огнём со всех сторон: сверху, снизу, справа и слева. Этот огонь, естественно, направлялся от краёв кольца к центру и, фокусируясь в одной точке, его разрушительная сила значительно увеличилась. Движущиеся вперёд имперские корабли время от времени пронзались сразу несколькими лучами энергии, пришедшими одновременно с разных направлений и разрезающими их на части, прежде чем они вспухали огненными шарами.

Когда это построение использовалось в безграничном пространстве открытого космоса, враг мог мгновенно рассредоточиться, развернуться и сам окружить построение кольцом ещё большего радиуса. Однако внутри узкого коридора подобное было невозможным. Ян разработал эту тактику специально для использования с учётом топографии коридора: после того, как противник нанесёт первый удар, они развернутся и перейдут в оборону. И тогда…

— Враг атакует нас с тыла! — прокричал оператор.

Шокированный адмирал Кемпфф вскочил со своего командирского кресла, когда Патрульный флот Изерлона под командованием Меркатца вдруг с удивительной скоростью и напором атаковал их сзади и сверху. Если бы эту сцену можно было наблюдать с расстояния в несколько световых лет, она выглядела бы очень красиво — словно водопад света, льющийся вниз.

Тыловое охранение имперских сил ни в коем случае нельзя было назвать беспечным или неосторожным, но, не в состоянии отойти от потрясения, его корабли гибли один за другим под плотным потоком лучей, испускаемых орудиями кораблей Союза. Наблюдающие за этой сценой издалека члены экипажа флота Яна закричали от радости.

— Построение Е! — скомандовал Ян.

Хотя кольцеобразное образование, составленное из его лоскутного флота, показало в процессе некоторую разобщённость действий, его форма всё же быстро сходилась к центру, завершая превращение в воронку. Имперский флот, движущийся вперёд, внезапно оказался под огнём множества слоёв атакующих лучей, выпущенных с одного и того же направления, и стал исчезать в мутных потоках раскалённой энергии. Аттенборо, Нгуен и остальные, увлечённые уверенностью в победе, предпринимали яростные атаки с использованием сосредоточенного огня — отличительной черты ведения стрельбы флота Яна — стремясь отправить врагов в могилу.

В подобные моменты глупый командующий мог бы сказать: «Передовой отряд, сражайтесь с врагом перед нами, тыловой отряд — сражайтесь с врагом позади». На самом деле, такой приказ мог бы даже помочь избежать критической ситуации. В конце концов, неожиданные возможности для победы рождаются из хаоса напряжённой битвы. Однако, как стратег, Кемпфф не испытывал недостатка в опыте и гордости, и он не собирался отдавать приказа, означавшего отказ от его долга и авторитета командира.

Заместитель командующего Нейхардт Мюллер чувствовал, как чёрные пятна отчаяния постепенно разъедают его разум, но, несмотря на это, он решил сделать всё возможное. Семенам его сожалений не было счёта, но сейчас он обязан был предотвратить разрушение строя и спасти своих людей. Встав на ноги, он отдавал один приказ за другим, пытаясь вывести флот из опасной зоны. Но он находился в невыгодном положении, и его усилия не принесли видимых результатов, хотя скорость ухудшения ситуации немного замедлилась.

И всё же даже эти усилия вот-вот должны были достигнуть своего предела. Кемпфф и Мюллер видели, как их корабли взрываются один за другим. Расстояние между линией столкновения и командным центром теперь практически равнялось нулю. В любую минуту флот Империи мог, подобно лавине, сорваться в пропасть полного разгрома.

— Не отступать! — яростно прокричал Кемпфф, обливаясь потом. — Мы не должны отступать. Ещё один шаг. Ещё один шаг, и вся галактика будет нашей!

V

Даже в таких обстоятельствах слова Кемпффа никоим образом не были пустым бахвальством. За линией обороны сил Союза, за выходом из Изерлонского коридора лежало обширное море звёзд и планет, оставшихся практически беззащитными.

Прорвавшись через эту линию обороны, Кемпфф и Мюллер смогли бы прорваться на территорию Союза. Что в таком случае предприняли бы силы, охраняющие Коридор? Погнавшись за Кемпффом и Мюллером, они оставили бы проход полностью открытым. И когда сюда придут другие адмиралы Империи, вроде Мюллера и Ройенталя, в данный момент ожидающих на Вэйве-2, со своими флотами, их некому будет остановить. Впоследствии, при упоминании Изерлонского коридора всегда будет говорить, что он сыграл историческую роль, открыв Империи путь к господству во всей Галактике.

Но могли ли силы Союза проигнорировать Кемпффа и Мюллера, оставшись защищать Коридор от второй волны, которая наверняка должна будет прийти? Если бы они поступили так, флот Кемпффа и Мюллера смог бы беспрепятственно обыскивать территорию Союза и, возможно, даже захватить Хайнессен. Хотя более вероятен был другой сценарий, при котором они заняли бы плацдарм в какой-нибудь соседней звёздной системе и остались бы ждать появления второй волны. Тогда они вернулись бы в Коридор и, вместе со своими товарищами, напали бы на противника с двух сторон. Для имперцев это была тактика, ведущая к несомненной победе, в сердцах же офицеров Союза одна мысль о подобном развитии событий вызывала боль.

Или, по крайней мере, так должно было быть, но Ян Вэнли не собирался пребывать в мрачном волнении. А даже если бы пребывал, то не по обязанности. Всё потому, что он прекрасно понимал, что даже если государство под названием Союз Свободных Планет исчезнет, человечество всё равно сохранится, пусть и не как демократическое общество. А больше всех пострадают как раз те, кто подрывал это общество, находясь на вершине его структуры власти. Можно было дойти до края вселенной в поисках причины, почему люди должны быть принесены в жертву ради их блага, и всё равно не найти таковой. Так что Ян Вэнли никак не мог в одиночку нести всю ответственность за жизнь или смерть государства — даже если это была его личная проблема.

Адмирал Кемпфф до самого конца не верил, что проигрывает. Но даже если его мощная фигура была наполнена боевым духом, дух его солдат и офицеров уже иссяк.

С побледневшими лицами они смотрели на экраны, наблюдая за гибелью столь многих дружественных кораблей.

— Ваше превосходительство, дальнейшее сопротивление невозможно, — с дрожью произнёс вице-адмирал Фузенеггер, начальник штаба Кемпффа. — Если так и продолжится, то всё, что ждёт нас здесь — это смерть или плен. Как бы ни было трудно это сказать, мы должны отступить.

Кемпфф резко повернулся к нему, но разум не настолько оставил его, чтобы обрушиться на советника с яростной бранью. Он тяжело вздохнул и снова с мучительной болью в глазах посмотрел на имперский флот, корчащийся в агонии: с каждой секундой его численность уменьшалась, а линия фронта сокращалась.

— Погодите-ка, у нас ведь всё ещё есть эта возможность… — сам того не осознавая, вслух пробормотал Кемпфф, и Фузенеггер ощутил нечто зловещее в том, как к лицу его командира вернулся цвет. — Да, у нас есть последняя возможность. Мы используем её и разрушим крепость Изерлон. Мы проиграли в сражении флотов, но это ещё не конец!..

— Могу я спросить, что вы имеете в виду?

— Крепость Гайесбург. Мы швырнём этот бесполезный булыжник-переросток в Изерлон. И даже он не сможет выдержать этого.

При этих словах подозрение Фузенеггера сменилось определённостью. Даже столь способный и терпимый командир, как Кемпфф, может потерять равновесие, если его загнать слишком далеко в угол.

Однако Кемпфф был довольно безмятежен, отдавая приказ возвращаться в Гайесбург.

Наконец, Патрульный флот Изерлона встретился с подкреплением, приведённым Яном.

— Адмирал Меркатц, не знаю, как вас и благодарить, — сказал Ян с глубоким поклоном.

Серьёзное и полное достоинства лицо Меркатца отображалось на экране связи. А позади обоих командующих в воздух взлетали бесчисленные форменные береты вместе с радостными криками: «У нас получилось! Мы сделали это!».

— Вот человек, более заслуживающий этой чести, — сказал Меркатц, притягивая кого-то в поле зрения камеры.

— С возвращением домой, адмирал Ян, — произнёс юноша с льняными волосами.

— Юлиан?

Ян не знал, что сказать. Увидеть воспитанника здесь и сейчас стало для него шоком. Однако в этот самый момент прозвучал сигнал тревоги, спасая Яна от минуты неловкого замешательства.

— Крепость Гайесбург начала движение! — со страхом прокричал оператор.

Вся радость солдат Союза сразу же куда-то исчезла. Победа оказалась неполной.

— Она движется к Изерлону… Не может быть… Неужели они собираются столкнуть крепости?!

— Они всё же догадались… Но слишком поздно, — негромко произнёс Ян. Фредерике, наблюдавшей за ним, показалось, что она услышала в его голосе нечто вроде сочувствия.

Ян действительно сочувствовал вражескому командующему. Идея столкнуть крепости не могла прийти в голову консервативному тактику. Если не считать самого Яна, для такого решения требовался или несравненный гений, вроде Райнхарда фон Лоэнграмма, или полный новичок, не понимающий, что он делает. Прочие же не смогли бы забыть о ценности крепости, обладающей крепкой бронёй и огромной огневой мощью, которую можно использовать против врага. Думать же о ней как об огромной бомбе было крайне необычно, и Ян не мог не задуматься о том, какую душевную боль должен испытывать командир, доведённый до такого нестандартного стратегического заключения. Хотя в эти ужасные условия загнал Кемпффа не кто иной, как сам Ян, так что это сочувствие кто-то мог бы назвать лицемерным. Но это уже личное мнение каждого человека.

Крепость Гайесбург в сопровождении остатков имперского флота приближалась к Изерлону, двенадцать её двигателей работали на полную мощность — огромный стервятник, бесшумно летящий сквозь черноту космоса. Этот вид ошеломлял солдат Союза. На всех кораблях люди с полуоткрытыми ртами смотрели на экраны, показывающие необыкновенное зрелище.

Внутри крепости находились Кемпфф, несколько его советников, навигаторы и около пятидесяти тысяч охранников. Весь остальной персонал был распределён между кораблями Мюллера и эвакуирован. В крепости остались спасательные шаттлы, готовые взлететь в любой момент. Уверенный, что вскоре всё изменится, Кемпфф смотрел на экран, на котором с каждой секундой вырастал Изерлон.

В этот самый момент Ян Вэнли отдал судьбоносный приказ:

— Корабельные орудия бесполезны против крепости. Так что цельтесь в те двигатели для навигации в обычном пространстве, на которых они сейчас летят. На самом деле, даже в один двигатель. Сосредоточьте огонь на самом дальнем правом двигателе от вектора их продвижения!

Артиллеристы всех кораблей припали к своим консолям, тщательно прицелились и в унисон закричали:

— Огонь! Огонь! Огонь!

Сотни лучей сошлись на одном из двигателей, создавая достаточную нагрузку на прикрывающую его композитную броню, чтобы она не выдержала и треснула. Второй залп расширил эти трещины, и двигатель исчез в белой вспышке.

В следующий миг продвижение Гайесбурга остановилось. Огромная крепость развернулась и начала быстро вращаться.

Ось тяги двигателя космического корабля должна чётко совпадать с его центром тяжести. Будь он большим или маленьким, базовая форма космического корабля должна была быть круглой или сферической, чтобы сделать его симметричным как по оси Y, так и по оси Z. Если этот принцип не будет соблюдён, космический корабль потеряет вектор движения и начнёт вращаться вокруг собственного центра тяжести. Конечно, можно в этот момент погасить двигатели, но даже если это прекратит ускорение, вращение продолжится по инерции, парализуя все функции управления кораблём.

Крепость Гайесбург сошла с курса и врезалась в скопление имперских кораблей, мгновенно уничтожив несколько сотен. На каналах связи бесчисленные крики накладывались друг на друга, а затем прекращались, словно отрезанные движением ножа. Даже сама крепость оказалась повреждена от столкновения со всеми этими линкорами. Что ещё хуже, как раз тогда выстрелили все орудия «Молота Тора», проделав глубокую дыру в наружной броне Гайесбурга. Это стало смертельным ударом.

— Вы видели это?! — кричали друг другу солдаты Союза. — Вот оно, волшебство адмирала Яна!

Как и все прочие солдаты и офицеры, Фредерика Гринхилл была охвачена огромным чувством восхищения к своему командиру.

Возможно, будь на его месте кто-то другой, Фредерика сочла бы эту тактику ужасной. Но она знала, что Ян с самого начала думал над тем, как обезвредить вражескую крепость, и пришёл к выводу, что уничтожить один из двигателей во время ускорения и сбить её с курса — это единственный способ. Для этого необходимо было, чтобы противник запустил двигатели, а этого можно было добиться, лишь поставив его в такое ужасное положение, что он решил бы столкнуть свою крепость с Изерлоном. И Ян преуспел в этом — так же, как он преуспел на многих полях сражений в прошлом.

Крепость Гайесбург сотрясалась в предсмертных конвульсиях. Внутри, вдоль всей электросети, раздавались взрывы и разгорались пожары, система кондиционирования не смогла справиться с жаром и дымом, и они заполнили всё внутреннее пространство. Солдаты, покрытые потом и копотью, кашляли на ходу, а у их ног лежали забрызганные кровью товарищи, которые уже не могли двигаться. Даже центральный командный зал был наполовину разрушен, и Кемпфф неподвижно сидел на своём командирском кресле.

— Всему персоналу покинуть крепость.

— Что вы собираетесь делать, ваше превосходительство? — дрогнувшим голосом спросил начальник штаба Фузенеггер.

Кемпфф болезненно рассмеялся.

— Для меня уже слишком поздно. Взгляните на это.

Кемпфф прижимал руки к правому боку, но под ними всё равно были видны кровь и обломок кости. Скорее всего, его внутренние органы были сильно повреждены. Кусок стены, посланный в полёт взрывом, глубоко вонзился в его высокое мускулистое тело.

Фузенеггер был полон безмолвного горя. В прошлом году в этой самой крепости встретил свою безвременную кончину блестящий и непобедимый адмирал Зигфрид Кирхайс. Гайесбург прежде был главным оплотом конфедерации аристократов, так неужели это какое-то ужасное проклятие бывших хозяев теперь тянет в могилу великих адмиралов Райнхарда одного за другим? Начальник штаба содрогнулся от суеверного страха. Однако зловещая жизнь крепости приближалась к своему концу.

Наконец Фузенеггер выбрался из командного зала, провожаемый взглядом мертвеца.

— Всему персоналу покинуть крепость! — продолжал раздаваться сигнал тревоги. — Всему персоналу…

Грязные, израненные выжившие собрались в порту, используемом исключительно для спасательных шаттлов. Один из них собирался взлететь, хотя не был заполнен даже не половину. Несколько человек цеплялись за его корпус.

— Это аварийный запуск! Слезайте!

— Постойте! Впустите и нас! Не оставляйте нас здесь!

— Говорю же вам, отвалите!..

Люк открылся. Думая, что их собираются впустить, солдаты радостно бросились вперёд.

В следующий миг крик разорвал воздух. Солдат, только что забравшийся на борт шаттла, ударил лазерным ножом и отрезал руку солдату, пытавшемуся подняться следом за ним. Лишившийся руки потерял равновесие и, корчась от боли, скатился вниз по посадочному трапу. Тогда боец, немного отставший от остальных, поднял свой бластер и, не говоря ни слова, выстрелил в лицо солдату с лазерным ножом.

После этого началась паника. Ужас и жажда жизни закипели в головах, смывая разум. Повсюду замелькали лучи бластеров, солдаты валились на пол под выстрелами своих же товарищей, после чего их топтали тяжёлыми военными ботинками.

С несколькими солдатами, всё ещё цепляющимися за его корпус, шаттл начал взлетать. Но тут раздался грохот выстрела из ручной пушки, и кабина наполнилась оранжевым пламенем. Оторванный руки и ноги разметало взрывом, а шаттл превратился в огненный шар, рухнувший на толпу солдат, расплющивая и скашивая их. Кровь, льющаяся на горячий пол, сразу же испарялась.

Неожиданно это кровавая картина претерпела драматические изменения, когда всё затопил белый свет. Ядерный реактор Гайесбурга взорвался.

Удар невыносимого жара бросил на пол всех, кто ещё оставался в живых, а затем добавил их в список погибших. Внезапно там, где находилась крепость Гайесбург, возникла ослепительная вспышка. Системы регулировки фотопотоков на кораблях Союза, которые полной скорости уходили подальше от этого места, изо всех сил пытались уменьшить яркость изображения, но всё равно никто в экипажах кораблей не мог прямо взглянуть на обзорные экраны, показывающие этот пылающий шар.

Свечение длилось больше минуты. Когда оно наконец окончательно рассеялось, и космос вернулся к своей изначальной темноте, Ян, по-прежнему сидевший на столе, посмотрел на экран, снял свой форменный берет и склонил голову перед побеждёнными и уничтоженными врагами. Он чувствовал огромную усталость. Победа всегда оставляла его опустошённым.

VI

Взрыв крепости Гайесбург стал для израненного и истощённого имперского флота смертельным ударом. Около восьмидесяти процентов всех сил имперцев, оставшихся после битвы с Яном и Меркатцем, оказались захвачены взрывом этой искусственной сверхновой и разделили судьбу своего командующего. И даже среди выживших едва ли кому-то удалось уйти без повреждений.

Сотрясением от близкого взрыва Нейхардта Мюллера отбросило на несколько метров. Он врезался в переборку, на полках которой были разложены детали и инструменты, а потом рухнул на пол. С огромным трудом ему удалось сохранить сознание, которое на мгновение уже грозило ускользнуть. Он попытался позвать врача, но давящая боль в груди не позволила ему сделать это.

Четыре его ребра оказались сломаны, и дышать было невозможно, так как осколки уткнулись в лёгкие. Поэтому закричать он никак не мог.

Преодолевая ужасную боль и удушье, Мюллер осторожно постарался вдохнуть поглубже. Его грудь расширилась, а сломанные концы рёбер вновь коснулись друг друга. Ослабив давление на лёгкие, тяжело раненный заместитель командующего наконец смог заговорить с корабельным врачом, который уже подбежал к нему, несмотря на то, что у него самого на голове была большая шишка.

— Сколько времени… займёт полное восстановление? — спросил Мюллер болезненным голосом, не теряя, однако, самообладания.

— Наш заместитель командующего бессмертен, да?

— Хорошо сказано… Попрошу написать это на моей могиле. Так что? Сколько времени потребуется, чтобы полностью оправиться от этого?

— Четыре сломанных ребра, сотрясение мозга, внутреннее кровоизлияние, рваные раны, ушибы и ссадины, а также вызванная этим потеря крови, — перечислил полученные травмы врач. — Лечение займёт три месяца.

Поскольку Мюллер отказался отправиться в лазарет, ему прямо на мостик принесли специальную кровать с медицинским оборудованием. Когда применили электротерапию, пациенту перелили кровь, сохранявшуюся при сверхнизких температурах, а также ввели обезболивающие и жаропонижающие препараты. После этого Мюллер смог встретиться с вице-адмиралом Фузенеггером, которому чудом удалось спастись с гибнущего Гайесбурга.

— Что случилось с командующим Кемпффом?

Фузенеггер, весь в порезах и ссадинах, ответил не сразу. Наконец, он всё же глухо произнёс:

— Он мёртв.

— Мёртв?!

— У меня для вас сообщение от командующего Кемпффа. Он сказал: «Передай Мюллеру, что мне жаль».

Мюллер погрузился в напряжённое молчание, которого было достаточно, чтобы напугать Фузенеггера, но, наконец, он скомкал в руках простыню, на которой лежал, и глухо простонал:

— Пусть Один будет мне свидетелем, — произнёс он. — Я отомщу за адмирала Кемпффа. Однажды я собственными руками сверну шею Яну Вэнли… Хотя сейчас и не могу этого сделать. У меня недостаточно силы для этого… Пропасть между нами слишком широка… Но пусть боги наблюдают… Через несколько лет всё изменится!

Когда Мюллер закончил говорить и скрипеть зубами, он немного восстановил самообладание и подозвал к своей кровати помощника.

— Приготовьте для меня экран связи… Нет, если подумать, не нужно экрана. Сделайте так, чтобы я мог передавать только звук.

Он был способен контролировать свой голос, но не мог показаться солдатам тяжело раненным. Какую бы риторику он ни использовал, боевой дух солдат окажется подорван, если они увидят своего командующего обмотанным бинтами.

Наконец, выжившие члены разбитого, побеждённого имперского флота услышали голос молодого заместителя командующего, льющийся из динамиков. Пусть его нельзя было назвать сильным, он всё же был чистым и ясным, полным разума и воли, в результате чего всеобщее отчаяние на несколько шагов приблизилось к надежде.

— Да, мы были побеждены, но командование всё ещё живо. И оно обещает вернуть всех и каждого из вас в ваши родные города живыми и здоровыми. Так что держитесь за свою гордость, сохраняйте дисциплину, и давайте организованно вернёмся домой.

Имперские силы, насчитывавшие шестнадцать тысяч кораблей, когда покидали дом, сократились до одной двадцатой от изначального числа и были вынуждены отступить. Тем не менее, они не развалились полностью и были способны поддерживать порядок и действовать как единое целое. Несомненно, этот успех был результатом разумного командования, которое Мюллер осуществлял со своей постели.

— Прямо по курсу приближаются корабли!

Получив этот рапорт, адмирал флота Вольфганг Миттермайер обратил свой взгляд на главный экран командного мостика. Его флагман, «Беовульф», опережал даже авангард его флота, что само по себе подчёркивало доблестную репутацию командующего.

Весь экипаж был призван на боевые посты, а на приближающиеся корабли отправили запрос.

— Неопознанные суда, вам приказано остановиться. Если вы не сделаете этого, то будете атакованы.

Наступила очень напряжённая минута, после чего Миттермайер узнал, что группа кораблей впереди принадлежит их отступающим союзникам. Увеличив изображение на экране, Миттермайер бессознательно застонал от того жалкого зрелища, которое они представляли.

Вскоре на экране связи появился его товарищ по оружию адмирал Мюллер, весь в бинтах и лежащий на больничной койке. Плечи Ураганного Волка поникли, когда он услышал обо всём произошедшем.

— Так Кемпфф погиб…

Миттермайер на мгновение закрыл глаза в молчаливой молитве за павшего товарища, после чего вновь широко открыл их. Теперь каждый дюйм его тела пронизывало желание сражаться.

— Вы можете отправляться в тыл и доложить обо всём герцогу Лоэнграмму. Предоставьте нам месть за гибель Кемпффа.

Прервав связь, Миттермайер повернулся к своим подчинённым. Этот адмирал был невысок, но в такие моменты его люди чувствовали себя подавленными, словно находились в присутствии великана.

— Двигаемся вперёд на максимальной скорости, — проинструктировал их Ураганный Волк. — Мы собираемся атаковать авангард врагов, преследующих Мюллера. Мы застигнем их врасплох, нанесём сильный удар, а затем оторвёмся. Пытаться предпринять нечто большее в данный момент бессмысленно. Байерляйн! Бьюро! Дройзен! Выполняйте данные инструкции. Вам всё ясно?

Офицеры штаба отсалютовали в ответ и разбежались по своим отделам. А потом передача протянулась сквозь пустоту к флагману Ройенталя.

Когда помощник Ройенталя, Эмиль фон Рекендорф, передал сообщение от Миттермайера, молодой адмирал с разными глазами уверенно кивнул и отдал те же самые приказы, что и его коллега.

— Так значит, Кемпфф мёртв? — пробормотал он, но тон его голоса и выражение лица немного отличались от Миттермайера, показывая куда меньше сочувствия. Даже если бы существовала такая вещь, как победа без причины, он верил, что не бывает беспричинных поражений.

«Кемпфф проиграл, так как заслужил поражение, — думал Ройенталь. — А у меня нет времени на сочувствие проигравшему».

Крепость Изерлон находилась в таком состоянии праздника и дикого наслаждения, что казалось, будто День Основания Союза совпал с Днём Победы при Дагоне. Были открыты все небольшие запасы шампанского, что у них имелись, а весь гражданский персонал вернулся домой лишь затем, чтобы оставить вещи, после чего снова выбежал приветствовать и славить солдат.

Кассельн и Шёнкопф смотрели на главный экран в центральном командном зале и по очереди пили виски из карманной фляги.

Однако Ян пока не вернулся домой. Несмотря на его строгое предупреждение не преследовать врага слишком далеко, подразделения контр-адмиралов Нгуена и Аларкона, насчитывающие более пяти тысяч кораблей, непрерывно гнались за побеждённым врагом. Поскольку связь ещё не была полностью восстановлена, они висели на пятках бегущего противника, продолжая атаковать. И Ян должен был вернуть их назад.

Опьянённые ощущением полной победы, Нгуен и остальные ещё не знали, что на их пути стоят Ройенталь и Миттермайер.

Глава 9. Решимость и амбиции

I

Борьба за контроль над Изерлонским коридором, которая велась в апреле-мае 798-го года космической эры (489-го года по имперскому календарю), преподала будущим поколениям немало уроков и подарила множество тем для обсуждения в том, что касается военной тактики. Со стратегической точки зрения она не могла считаться очень важной, но курс развития истории человечества полностью изменился бы, если бы Империя одержала победу. Однако более примечательным стало то, что это были год и сражение, в которых впервые на исторической сцене проявил себя Юлиан Минц. Так что с точки зрения истории это столкновение всё же не стоило игнорировать.

Последний акт этой битвы привёл к тому, что имперский флот вернул себе часть утраченной гордости. Силы под командованием контр-адмиралов Нгуена и Аларкона, преследовавшие отступающего противника, при этом уступая ему в организованности, попались в изысканную ловушку.

— Вражеские корабли атакуют с тыла!

Мечты о победе были мгновенно разбиты изумлённым докладом оператора. Нгуен в недоумении встал со своего кресла. Имперские корабли, скрывавшиеся на границе Коридора с опасным, немыслимым районом за его пределами, внезапно напали на них, блокируя возможность отступить. Эти корабли представляли элитный флот Империи, а командовал ими сам Вольфганг Митермайер. «Убегающие» корабли, которые Нгуен и Аларкон считали беглецами с поля боя, на самом деле тоже являлись частью флота Миттермайера, завлекающей их в ловушку.

— Это за адмирала Кемпффа, — сказал Миттермайер. — Уничтожьте их. Не дайте уйти никому.

Миттермайер не столько отдавал приказ, сколько обрушивал своих подчинённых на врага. Одержав победу на тактическом уровне, он позволил битве идти естественным путём, не вмешиваясь в неё на микроуровне.

В то же самое время отделение вице-адмирала Байерляйна также прекратило своё поддельное отступление и развернуло свои орудия к преследователям, неспособным среагировать и остановиться.

Это выглядело так, словно корабли Союза с ходу врезались в стену света.

Высокоэнергетические молекулы сталкивались с молекулами сверхсплавов на относительной скорости чуть ниже световой. Мгновение спустя победитель между ними был определён. Пустоту космоса наполнили разваливающиеся корабли и беззвучные крики разорванных тел. Испарившиеся, разломанные на куски или разорванные на части останки флота Союза соткались в великолепный гобелен смерти перед кораблями Империи.

Этот безумный танец ослепительного света и всепоглощающего блеска оставил видевших его в безмолвии. Это было удивительно красиво, но в то же время ужасающе неописуемо. Неужели между красотой и добродетелью может существовать такой разрыв? И было ли так всегда?

Имперские корабли, атакующие с тыла, продолжали исполнять почти одностороннюю песнь смерти. В первой строфе были перегружены и разорваны поля нейтрализации энергии, во второй — было пробито бронированное покрытие кораблей, а третья подводила итог, так как в это время корабли обращались в пыль.

— Вниз! Уходим в нижнюю часть Коридора! — закричал Аларкон.

Чтобы избежать атаки сверху, корабли Союза рванулись к нижней части Коридора, отчаянно стремясь оторваться и выиграть время, необходимое, чтобы убежать или нанести ответный удар.

Это, однако, лишь слегка изменило координаты их надгробий, так как в том направлении их уже ожидал Оскар фон Ройенталь. Все его корабли подали энергию на главные орудия и с обнажёнными клыками ждали прибытия своей жертвы, готовые разорвать корабли Союза своим огнём, когда их командир отдаст приказ. Их глаза зажглись агрессией, когда они увидели врагов, мчавшихся прямо к ним, словно умоляя убить их.

— Главные орудия, три залпа!

По приказу Ройенталя беспощадный огонь обрушился на корабли Союза, отразившиеся бликами на их сканерах. Клинки света разрубали и крушили их, превращая огромные линкоры в сотни миллионов бесполезных осколков и разбрасывая их по космосу.

Силы Союза окончательно впали в панику, и их общая командная цепь распалась. Они превратились в топочущее стадо домашнего скота, пытающегося сбежать от волков. Имперцы превосходили их количеством, организованностью и лучшими командирами. Они выполняли план, ведущий к непременной победе, окружив и уничтожив тех, кто был обречён умереть в этот день и кто не имел шанса научиться чему-то на допущенных ошибках. Один за другим они исчезали о вспышках, более мимолётных, чем огни светлячков.

— Это в самом деле люди Яна Вэнли? — с отвращением спросил сам себя Ураганный Волк. — Его флот был совсем не таким, когда мы сражались с ним при Амритсаре…

Неужели отсутствие выдающегося командира может настолько ослабить его войско?

В водовороте лучей света, контр-адмирал Нгуен Ван Тьеу исчез из этого мира вместе со своим кораблём. Он был поражён одновременно шестью выстрелами.

Контр-адмирал Сэндл Аларкон прожил дольше Нгуена всего на пять-десять минут. В его корабль врезалась фотонная ракета, и он раскололся напополам. Передняя часть, где находился и мостик, врезалась в дружественное судно и взорвалась.

— Замечен второй вражеский флот! — закричал оператор на мостике «Беовульфа». — В этот раз крупный — больше десяти тысяч кораблей!

К тому времени, как раздался этот крик, на поле боя оставались, фактически, только победители. Миттермайер и Ройенталь должны были принять решение и вступили в контакт по видеосвязи.

— Вы заметили это, Ройенталь? — на общем канале они общались официально.

— Да. Похоже, Ян Вэнли вышел лично. Что будем делать? Уверен, вы хотите сразиться с ним?

— Пожалуй. Но мы ничего не добьёмся, сражаясь с ним сейчас.

Если обстоятельства будут складываться не в его пользу, Ян может просто отступить под защиту Изерлона. Кроме того, линия фронта и линии снабжения имперского флота были растянуты практически до предела. Поэтому оба адмирала пришли к выводу, что им следует уйти до прибытия основных сил противника. Такая ничтожная победа, конечно, не сможет компенсировать ужасные потери Кемпффа и Мюллера, но не стоило игнорировать обстоятельства.

Миттермайер слегка цокнул языком от отвращения:

— Они планировали кампанию по завоеванию области, простирающейся на тысячи световых лет, и отправили не только большой флот, но и целую крепость. Несмотря на это, всё, чего они добились — это полный разгром. А единственный, кто сможет улучшить свою репутацию в результате случившегося — это Ян Вэнли. Но, по крайней мере, всё закончилось.

— Что ж, мы не можем добиться ста побед в ста битвах — так говорил герцог Лоэнграмм. Но, рано или поздно, мы с вами добудем голову Яна Вэнли.

— Мюллер наверняка тоже хочет заполучить её.

— О? Тогда, похоже, соревнование будет ожесточённым.

Обменявшись неукротимыми улыбками, два адмирала прервали связь и начали готовиться к отступлению. Они разбили свои корабли на группы по тысяче, и, когда каждая из групп отступала, следующая прикрывала её тыл. Это было прекрасно организованное отступление. Миттермайер взял на себя ответственность за авангард и выстраивал в линию все отступившие корабли, Ройенталь же командовал тылом, в любой момент будучи готовым к контратаке, если флот Союза предпримет нападение. Вывод войск с поля боя прошёл гладко.

Таким образом, когда Ян Вэнли вместе с Меркатцем и остальными прибыл на борту «Гипериона» к месту сражения, то всем, что он обнаружил, были обломки кораблей Союза и далёкие точки света. Ян, естественно, не стал отдавать приказа о преследовании, вместо этого отдав указания о начале спасательной операции, после чего вернулся на Изерлон.

— Ты видишь это, Юлиан? — со вздохом произнёс он, обращаясь к светловолосому юноше. — Так ведут сражения великие адмиралы. Они поставили перед собой чёткую цель и, достигнув её, не стали задерживаться. Вот как это делается.

Нгуену и Аларкону недоставало этого качества. Но сейчас не время и не место было говорить об этом вслух.

Ян задавался вопросом, сколько талантливых военных имеется у Империи, а точнее, у Райнхарда фон Лоэнграмма. Если бы к тому же был жив ещё и Зигфрид Кирхайс, сражение с ними оставляло бы ему мало шансов. Хотя он, конечно, не жаловался.

— Старший лейтенант Гринхилл, передайте на все корабли приказ: возвращайтесь на базу.

— Слушаюсь, ваше превосходительство.

— А, и Юлиан. Я давненько не пил твоего чая. Можешь приготовить его для меня?

— Конечно, ваше превосходительство, — ответил юноша уже на бегу.

— Юлиан просто невероятен, — сказал Меркатц Яну мягким и искренним тоном. Затем он рассказал опекуну мальчика о том, как Юлиану удалось распознать тактику имперцев.

— Так это был Юлиан…

Ян снял свой форменный берет и почесал голову. Его непослушные волосы отросли. Во время следствия Ян даже стал объектом низкосортного сарказма — ему говорили, что эта причёска не подходит солдату и предлагали подстричься ёжиком.

— Возможно, вы уже слышали об этом, — наконец произнёс Ян, — но я не хочу, чтобы этот ребёнок поступил на военную службу. Честно говоря, мне бы хотелось, чтобы он отказался от этой идеи, даже если придётся приказать ему.

— Это не слишком демократично, — сказал на это Меркатц.

Когда он пытался шутить, Ян обычно вежливо смеялся, но, по правде говоря, эта насмешка пришлась по больному месту. Казалось, что все виды знаков указывают на приближение того дня, когда у Яна не останется выбора, кроме как принять курс, выбранный Юлианом.

II

На столицу Феззана опустилась ночь. Согласно природе, а также страху людей перед темнотой, это должно было быть временем отдыха, но жители Феззана отличались от простых людей — даже ночью они продолжали энергичную деятельность.

Поместье Адриана Рубинского тоже оставалась ярко освещённой до поздней ночи. Люди приходили и уходили из неё, свидетельствуя о том, что это был один из центров, вокруг которых вращалось человеческое общество. Рубинскому не поклонялись как богу и не считали ангелом, но его уважали как умелого политика.

В ту ночь помощник Рубинского, Руперт Кессельринг, находился у него в кабинете. Он докладывал о сдвиге, наконец произошедшем между относительными силами трёх великих держав спустя более чем век, в течение которого эти цифры оставались неизменными.

— Точные данные я получу завтра, но по приблизительной оценке… дайте подумать… Я бы дал Империи сорок восемь процентов, Союзу — тридцать три, а нашему любимому Феззану — девятнадцать.

После того, как Империя была почти полностью очищена от высокорожденных аристократов, и начался набор на важные посты талантливых простолюдинов и аристократов низкого ранга, рабочая сила в Империи начала омолаживаться, и недуг, нависший над этим государством, стал рассеиваться. Кроме того, перераспределение средств, прежде монополизированных аристократами, и рост инвестиций стимулировали экономику. С другой стороны, бывших аристократов доводили до нищеты. Однако, поскольку подавляющему большинству людей изменения шли на пользу, это не считалось проблемой в имперском обществе. Это лишь значило, что бывшая аристократия, не имея средств к существованию, находится на пути к исчезновению.

Между тем, падение государственной мощи Союза представляло собой настолько отвратительное зрелище, что людям хотелось закрыть глаза и не видеть этого. Основными факторами, приведшими к нему, были сокрушительное поражение при Амритсаре два года назад и прошлогодний государственный переворот. Менее чем за два года военная мощь Союза сократилась втрое, а кроме того, было заметно явное ослабление систем поддержки общества. Во всех областях жизни росло количество несчастных случаев, а доверие населения падало.

Помимо этого, стал проявляться и недостаток потребительских товаров. В связи с сокращением производства, ухудшением качества и ростом цен, экономика Союза катилась к полному краху.

— Если бы не то поражение при Амритсаре, — сказал Кессельринг, — государственная мощь Союза не упала бы так сильно. Оккупировав Изерлон, они должны были начать переговоры о мире. Если бы они поступили так, то смогли бы сыграть на противоречиях между старыми и новыми силами в Империи и добиться некоторых дипломатических уступок. Но вместо этого они начали военную кампанию, заранее обречённую на провал, результатом которой стал тот беспорядок, в котором они сейчас находятся. Глупость этих людей просто преступна.

Более того, их постоянное противостояние с Империей сделало невозможным сокращение военных расходов, а также размера вооружённых сил. Это и было корнем нынешних экономических трудностей Союза. Даже на фоне всех нынешних трудностей, более тридцати процентов ВНП приходилось тратить на армию.

Считалось, что в мирное время на содержание армии должно идти не более восемнадцати процентов ВНП. А в военное? В случае государства, находящегося в состоянии войны и стоящего на грани поражения, это число иногда могло превышать даже сто процентов, сжигая все прежние сбережения. Потребление превышало производство, и единственной судьбой для экономики была смерть от анемии.

— Мы, конечно же, хотим, чтобы Союз продолжал тот же курс, — вновь заговорил Кессельринг. — После того, как они обанкротят свою экономику, Феззан сможет полностью подчинить их. И как только мы вынудим Империю признать наши права и интересы над этим регионом, вся Галактика будет объединена под нашим фактическим правлением.

Не отвечая на страстную речь своего молодого помощника, Рубинский просмотрел материалы его доклада и наконец сказал:

— В любом случае, нужно найти пешек, много пешек. Тех из них, кто докажет свою полезность, можно оставить рядом с собой.

— Я так и собирался поступить. И делаю всё, что могу, так что вам не о чем беспокоиться. Кстати говоря, что теперь делать с генералом Шафтом?

— Что с ним делать? А какие у тебя самого мысли на этот счёт?

Когда вопрос вернулся к нему, молодой помощник ответил ясно:

— Я не думаю, что он может снова принести пользу, а его требования к нам лишь растут. Так что я думаю, нам пора избавиться от него, — Кессельринг на мгновение прервался, но, увидев выражение на лице правителя, приободрился и добавил: — На самом деле, я уже провёл предварительную работу, чтобы имперские чиновники из министерства юстиции могли «случайно» получить некоторые документы, и могу дать делу ход, если получу одобрение вашего превосходительства. Должен ли я сделать это?

— Отлично, займись этим прямо сейчас. Если не смывать отходы сразу, они могут засорить трубы.

— Я немедленно позабочусь об этом.

Ни тот, кто отдал этот приказ, ни его исполнитель, казалось, вообще не рассматривали Шафта как человека. Их холодность по отношению к тому, кто потерял для них ценность, была поистине замечательной.

— На этом дело закрыто, — сказал Рубинский. — Кстати, завтра ведь годовщина смерти твоей матери? Если хочешь, можешь взять выходной.

Слова правителя прозвучали внезапно, и его молодой помощник улыбнулся уголком рта. Не потому, что хотел это сделать, скорее, это был нервный тик.

— Хорошо! — ответил он. — Приятно знать, что ваше превосходительство проявляет интерес к моей личной жизни.

— Ну, конечно… Ведь ты же моя плоть и кровь.

Кессельринг вздрогнул и после короткой паузы спросил:

— …так вы знали?

— Ты, должно быть, считаешь, что я ужасно с ней обошёлся.

Правитель и его помощник — отец и сын — смотрели друг на друга. Выражения их лиц были слишком сухими, чтобы можно было сказать, что в них есть родительская или сыновняя привязанность.

— Это вас беспокоит?

— Да, всегда беспокоило…

— Что ж, мать будет рада услышать это даже в загробном мире. Я благодарю вас от её имени. Хотя, на самом деле, вам никогда не стоило переживать об этом. Вам нужно было выбрать между дочерью обнищавшего дома, не знающей, где взять еды, и дочерью магната, контролирующего несколько процентов всего богатства Галактики. Я бы сделал то же самое… Да, я бы принял то же решение, что и ваше превосходительство.

Взгляд сына Рубинского стал отсутствующим, но лишь на пару секунд.

— Итак, значит, я смог получить столь важный пост твоего помощника, будучи лишь новичком из аспирантуры, лишь из-за отцовской привязанности?

— Это то, что ты думаешь?

— Это то, что мне бы не хотелось думать. Так как я уверен в своих способностях, я бы предпочёл верить, что именно это вас и привлекло.

Глазами, в которых не было никакого выражения, Рубинский смотрел на сына, сделавшего это уверенное заявление.

— Кажется, внутри ты напоминаешь меня. Хотя внешне похож на мать.

— Большое спасибо.

— Должность правителя Феззана не передаётся по наследству. Если ты хочешь стать моим преемником, тебе нужна не родословная, а способности и доверие людей. Тебе нужно не спешить и развивать и то, и другое.

— Я буду помнить. Всегда.

Руперт Кессельринг поклонился, но его целью, возможно, было скрыть выражение лица. Однако в то же время это движение не позволило ему самому увидеть выражение на лице отца.

Вскоре Кессельринг покинул дом своего отца-правителя.

— Способности и доверие, да? Хмф!

Сын Рубинского посмотрел на огни отцовского поместья и пробормотал безо всякого уважения:

— Вы совершали все преступления, какие только можно придумать, чтобы приобрести эти качества, не так ли, ваше превосходительство? И вы говорите мне не спешить, хотя сами никогда этого не делали. Не слишком-то это последовательно. Не забывайте, я ваш сын.

Рубинский провожал сына, глядя на экране монитора, как тот садится в свой лэндкар и уезжает. Не вызывая слуг, он налил себе полный стакан сухого джина и томатного сока — коктейль под названием «Кровавая Екатерина».

— Руперт так похож на меня…

Другими словами, у него были амбиции и воля, а также полагал, что цель оправдывает средства. Он спокойно подумает, рассчитает всё и кратчайшим путём пойдёт к своей цели. Если для этого нужно будет убрать с пути какие-либо препятствия, он сделает это без колебаний.

Вместо того чтобы позволить столь опасному человеку свободно действовать где-то вдалеке, лучше держать его рядом с собой, где можно было за ним присматривать. Именно поэтому Рубинский назначил его своим помощником.

Возможно, талантом Руперта превосходит отца. И всё же, одним талантом непросто компенсировать двадцатилетнюю разницу в опыте между ними. Чтобы сократить это отставание, Руперту придётся приложить огромное количество усилий. И никто пока не знал, что он получит взамен.

III

Под защитой флотов адмиралов Ройенталя и Миттермайера, флот, отправленный в Изерлонский коридор, вернулся на Один, уменьшившись в боях примерно до семисот кораблей. Главнокомандующий Кемпфф погиб, мобильная крепость Гайесбург и более пятнадцати тысяч кораблей были уничтожены, погибло более миллиона восьмисот тысяч солдат и офицеров… Это было жалкое возвращение.

Военные силы прежней Империи — это другой разговор, но Райнхард и его подчинённые никогда ещё не терпели столь одностороннего поражения. Даже ошибка Биттенфельда при Амритсаре стала лишь небольшой помаркой в безупречной во всех прочих отношения победе. Используя прекрасное тактическое решение, Миттермайер и Ройенталь нанесли мощный ответный удар по врагу, преследовавшему их побеждённых товарищей, но это не могло спасти операцию в целом.

Многие предполагали, что раненная гордость герцога Лоэнграмма обратится в молнию, которая обрушится на голову заместителя командира флота, Нейхардта Мюллера, когда тот приползёт обратно живым.

Прибыв на Один, Мюллер, чья голова всё ещё была обмотана окровавленными бинтами, предстал перед Райнхардом и его адмиралами. Он встал на колено и попросил прощения за свои ошибки:

— Несмотря на то, что ваше превосходительство возложили на меня приказ, ваш скромный подчинённый не смог выполнить своих обязанностей и не смог даже спасти своего командира, адмирала Кемпффа. Погибло множество солдат, а наши враги получили повод для хвастовства. Эти преступления достойны тысячи смертей, и я с величайшим позором вернулся сюда живым лишь для того, чтобы отчитаться перед вашим превосходительством и дождаться вашего решения. Поскольку вся вина за поражение лежит на мне, я прошу со снисхождением отнестись к моим людям…

Он низко склонил голову, и из-под сдвинувшейся повязки показалась ярко-алая рана, спускающаяся на щёку.

Некоторое время Райнхард ледяным взглядом рассматривал побеждённого адмирала. Наконец он открыл рот и заговорил перед всеми присутствующими, которые, затаив дыхание, ждали его слов:

— Ошибку допустил не ты. Так что, если сможешь искупить своё поражение победой в следующий раз, этого будет достаточно. Хорошая работа в отдалённой кампании.

— Ваше превосходительство…

— Я уже потерял адмирала Кемпффа. Я не могу потерять ещё и тебя. Отдыхай, пока твои раны не исцелятся. После этого ты сможешь вернуться к действительной военной службе.

Всё ещё стоя на одном колене, Мюллер опустил голову ещё ниже, а затем неожиданно упал вперёд и неподвижно распростёрся на полу. Долгое время он терпел умственное и телесное напряжение, поэтому в момент освобождения потерял сознание.

— Отвезите его в госпиталь. И оформите повышение Кемпффа. Сделайте его адмиралом флота.

Выполняя приказ Райнхарда, капитан Гюнтер Кисслинг, новый капитан его личной охраны, подал знак своим людям, и Мюллера унесли на лечение.

Присутствующие вздохнули с облегчением и радостью, увидев подобную щедрость их молодого господина.

Но на самом деле, впервые узнав об этом жалком поражении, Райнхард пришёл в ярость. Одно дело, если бы ситуация обратилась не в их пользу, и они вынуждены были бы отступить, но он никогда не мог помыслить, что они потеряют более 90 % всех сил. Услышав эту новость, он бросил на пол бокал и закрылся в своём кабинете. Он намеревался обрушиться на Мюллера, обвинив того в случившемся. Но затем он посмотрел в зеркало, увидел медальон на своей груди и вспомнил покойного Зигфрида Кирхайса. Несомненно, Кирхайс, попросивший Райнхарда после битве при Амритсаре простить Биттенфельда, сейчас так же попросил бы за Мюллера.

— Ты прав, — произнёс Райнхард, глядя в зеркало. — Нелегко найти такого человека, как Мюллер, и я не буду столь глуп, чтобы убивать его из-за бесплодной битвы. Ну что, теперь ты доволен, Кирхайс?

Таким образом, Райнхард проявил милосердие к Мюллеру, но к генералу технической службы Шафту его отношение было совсем иным.

— Если у вас есть слова оправдания, я готов их выслушать, — сказал он, вызвав того к себе. С самого начала он выбрал осуждающий тон.

Однако Шафт, полный уверенности, ответил:

— Если позволите, ваше превосходительство, в моём предложении не было ошибок. Несомненно, ответственность за провал операции должны нести те, кому было поручено её исполнение.

«И разве не был прощён даже Мюллер?» — хоть он и не произнёс их вслух, но эти слова витали в воздухе.

Канцлер Империи посмотрел на него и холодно рассмеялся.

— Не стоит шевелить языком не по делу. Кто вам сказал, что вы призваны к ответу за поражение? Кесслер! Выйди и предъяви обвинения этому дураку.

Стуча сапогами, один из офицеров вышел вперёд. Генерал Ульрих Кесслер, которого Райнхард в этом году назначил комиссаром военной полиции и командующим силами обороны столицы, повернул своё угловатое лицо к инспектору по науке и технологиям и, строго глядя на смутившегося Шафта, произнёс:

— Генерал-полковник технической службы Антон Хилмер фон Шафт! Вы арестованы по обвинению в получении взяток, присвоении государственных средств, уклонение от уплаты налогов, злоупотребление доверием и раскрытие военных секретов.

Шестеро крепких бойцов военной полиции уже сформировали вокруг Шафта угрожающую стену.

Лицо инспектора по науке и технологиям меняло цвет, став в итоге пепельно-серым. Этот вид демонстрировал не шок от ложного обвинения, а страх перед внезапно раскрытыми фактами.

— Какие у вас доказательства… — начал было он, но его лжи пришёл конец. Подхваченный за руки с двух сторон, он стал извиваться, неразборчиво что-то крича.

— Увести его!

— Ах ты, грязный!..

Слушая его удаляющиеся крики, Райнхард с отвращением сплюнул. В его льдисто-голубых глазах не было ни капли сочувствия. Когда Кесселер собрался уходить, он остановил его и приказал:

— Усильте наблюдение за офисом представителя Феззана. Я не против, даже если они заметят. Это само по себе должно помочь держать их под контролем.

Райнхарду несложно было догадаться, что Феззан избавился от Шафта как от пешки, потерявшей свою ценность. Для Райнхарда же это стало отличной возможностью заменить иссохшую старую кровь в руководстве отделом науки и технологий. Однако это означало, что он мог просто взять и пропустить действия Феззана. Почему Шафт стал им больше не нужен? Потому что Феззан достиг своей цели? Или потому, что появилась какая-то другая возможность? В любом случае, они что-то получили, иначе не стали бы избавляться от мусора.

«Что же задумали эти феззанцы?»

Он не слишком волновался об этом, но всё же не мог избавиться от подозрений. Было неприятно осознавать, что какой-то заговор или план Феззана так легко увенчался успехом.

IV

Обязанность посетить дом адмирала флота Карла Густава Кемпффа и сообщить семье о его гибели досталась адмиралу Эрнесту Меклингеру, заместителю начальника штаба Верховного командования вооружённых сил Империи. Меклингер приступил к выполнению задания, но при виде вдовы Кемпффа, которая, не в силах сдержаться, расплакалась, и восьмилетнего старшего сына, пытавшегося её утешить, он невольно вздрогнул.

— Мама, мама, не плачь! Я отомщу за папу! Обещаю, я лично убью для тебя этого Яна!

— Я убью его! — закричал и его пятилетний брат, ещё не понимавший, о чём говорит.

Не в силах больше ни минуты выносить этого зрелища, Меклингер покинул дом Кемпффа. Кемпфф будет повышен до адмирала флота, похоронен с воинскими почестями и получит несколько медалей. Тем не менее, какие бы награды ни были вручены его семье, были вещи, которые ничем не возможно восполнить.

Хильдегарде фон Мариендорф понимала, что в сердце Райнхарда есть пустота, которую непросто заполнить. Но, хотя это было трудно, Хильду беспокоило то, что если эта пустота не будет заполнена, характер Райнхарда может испортиться.

Как-то за обедом молодой имперский канцлер сказал:

— В любом деле, будь то воровство или строительство, похвалы достоин тот, кто добился цели первым. Это естественный ход вещей.

Хильда была полностью согласна с этим утверждением, поэтому серьёзно кивнула.

— Но на какие права могут претендовать те, — продолжил Райнхард, — кто просто унаследовал власть, богатство и положение, не прикладывая для этого собственных способностей или сил? Единственный путь для них — просить милости у тех, кто может чего-то добиться. Поэтому у них нет иного выбора, кроме как тихо исчезнуть в волнах истории. Само понятие династий, основанных на наследственности, оскорбляет меня. Полномочия должны действовать лишь в одном поколении. Это не то, что можно уступить кому-то, а то, что нужно украсть или завоевать.

— Этим вы хотите сказать, что не собираетесь передавать собственные полномочия и положение потомкам, ваше превосходительство?

Райнхард посмотрел на Хильду. Он выглядел удивлённым, словно позади вдруг прозвучал резкий крик. Несомненно, мысль о себе, как об отце, не приходила ему в голову. Он отвёл глаза от Хильды и, казалось, о чём-то задумался. Потом он сказал:

— Моим наследником станет тот, чьи способности будут равны моим или превосходить их. Кроме того, не обязательно правопреемство будет иметь место после моей смерти.

Когда он произнёс эти слова, на прекрасном лице Райнхарда на мгновение промелькнула улыбка. Хильда успела заметить её, и она напомнила ей алмазную пыль, сверкающую, кружась в ледяном воздухе. Каким бы чудесным ни был этот вид, одновременно он был безрадостным и холодным — туман из мелких ледяных кристаллов.

— Если кто-то считает, что может заполучить всё, ударив меня в спину, то я приглашаю его попробовать. Но я сделаю так, чтобы эти люди долго и усердно думали о том, что произойдёт, если их попытки окажутся неудачными.

Хотя голос его звучал почти музыкально, что-то в словах Райнхарда заставило холодок пробежать по спине Хильды. Закончив говорить Райнхард осушил свой бокал розового вина. После гибели своего рыжего друга он стал гораздо больше пить.

Хильда молчала. Ей показалось, что фарфоровая маска Райнхарда треснула, и она увидела одиночество, кроющееся под ней. Зигфрид Кирхайс, которого можно было назвать его вторым «я», погиб, а старшая сестра Аннерозе покинула его. Тех, с кем Райнхард делился прожитыми годами и своим сердцем, больше не было с ним. Конечно, у него были верные и талантливые подчинённые, но по какой-то причине он держал своё сердце закрытым для них. Хотя один из его сторонников даже считал это хорошим делом: это был Пауль фон Оберштайн.

Оберштайну был нужен кто-то, кто мог бы исполнять свои замыслы и комбинации с умением точного, но не имеющего эмоций компьютера. Можно сказать, Райнхард был лишь средством для достижения цели Оберштайна. Несомненно, он с удовлетворением будет наблюдать, как его «инструмент» покорит Галактику, объединит человечество и поднимется на вершину силы и славы. Это удовлетворение, вероятно, будет мало чем отличаться от удовлетворения художника после завершения работы, выполненной с безупречным мастерством. Художник Пауль фон Оберштайн писал свой шедевр несравненной кистью по имени Райнхард фон Лоэнграмм на полотне, сотканном из времени и пространства.

В тот день, по пути домой, Хильда продолжала обдумывать мысли, появившиеся у неё во время обеда, прослеживая их траектории до логического завершения.

По мнению Оберштайна чувства, которые Райнхард испытывал к сестре и погибшему Зигфриду Кирхайсу, по всей вероятности были лишь эмоциями, от которых следует отказаться. В его искусственных глазах они выглядели слабостью, недостойной завоевателя.

«Правитель должен быть объектом страха и трепета для своих подданных, а не объектом привязанности».

Учась в университете, Хильда узнала о трудах двух древних учёных, пришедших к такому заключению. Их имена, если она верно помнила, были Макиавелли и Хань-Фэй-цзы. Хотел ли теперь Оберштайн, отделённый от них тысячами лет времени и пространства, стать верным последователем их идей? Скорее всего, он хотел дать жизнь правителю, которого Галактика ещё не видела. И в то же время он мог уничтожить чувства молодого человека, который когда-то был очень чувствительным. И если рождение этого нового правителя обернётся не более чем возрождением Рудольфа Великого в увеличенном масштабе, это стало бы катастрофой не только для Райнхарда, но и для всего человечества и всей истории.

Хильда ощутила лёгкую головную боль и внезапную дрожь, вызванную мыслью, что в конечном итоге она сама может стать врагом Оберштайна.

«Если это бой, которого нельзя избежать, то я буду сражаться, и мне придётся одолеть его, — подумала Хильда, укрепляя свою решимость. — Райнхард не должен стать вторым Рудольфом. Райнхард должен быть Райнхардом. Для всех нас очень важно, чтобы он оставался Райнхардом, со всеми своими недостатками и слабостями!»

Позже, вернувшись домой, Хильда заметила отражение своего слегка покрасневшего лица в старомодном зеркале с дубовой рамой.

— Решимость — это хорошо, Хильдегарде фон Мариендорф, — произнесла она, обращая торжественный вопрос к отражению своих сине-зелёных глаз, сияющих жизненной силой и интеллектом. — Но каковы ваши шансы на победу? Если бы можно было победить благодаря одной лишь решимости, никому бы не пришлось так усердно трудиться. Я знаю, что должна сделать! Нужно нанести визит его сестре, графине Грюневальд. Ох, и всё же, такой как я не пришлось бы совать свой нос в это дело, если бы адмирал Кирхайс был ещё жив.

Точёные пальцы Хильды откинули назад её короткие тёмные волосы. Она не способна была призвать мёртвого обратно из царства Хель, но всё равно девушка не могла не заняться вопросом: сколько людей и сейчас, и в будущем будут вынуждены бормотать одни и те же слова, связанные с ранней гибелью одного рыжеволосого юноши?

— Если бы только Кирхайс был жив!

Барон Хайнрих фон Кюммель, больной кузен Хильдегарде, отдыхал на своей роскошной кровати с балдахином. Какое-то время у него была температура, и потоотделение становилось столь сильным, что потребовалось сменять простыни более десяти раз за день. Служанка, сидящая у его постели, читала ему стихи из книги, чтобы хоть как-то утешить своего молодого хозяина.

— Есть ли у моего сердца крылья, или нет… Я ускользну из оков притяжения… И полечу сквозь бескрайнее небо… В оставленный мною мир, прежде такой зелёный… Хотя сейчас там больше не слышно пения птиц…

— Хватит! Оставь меня.

Услышав приказ, отданный жёстким, но бессильным голосом, служанка послушно закрыла сборник стихов, поспешно поклонилась и вышла из комнаты. После её ухода, Хайнрих ещё какое-то время буравил дверь взглядом, полным ненависти ко всем, кто имел хорошее здоровье. И одного этого напряжения хватило, чтобы ему пришлось долго успокаивать дыхание.

Затем остекленевший, лихорадочный взгляд Хайнриха обратился к зеркалу на стене. Он увидел болезненно-красные щёки и капли пота, стекающие по его горлу на грудь.

«Я ненадолго задержусь здесь, — подумал совсем ещё молодой глава семьи Кюммель. — Более удивительно то, что я смог прожить эти восемнадцать лет».

Когда он был ребёнком, каждая ночь приносила с собой ужас, что он не доживёт до рассвета следующего дня.

Но в эти дни смерть сама по себе уже не так пугала его. Его больше пугала мысль, что после смерти память о нём постепенно сотрётся из памяти людей. Слуги в это имении, родственники, даже его красивая и умная кузина Хильда — будет ли помнить спустя год хоть кто-то из них хрупкого юношу по имени Хайнрих?

И в чём тогда смысл того, что ему удалось прожить так долго? Неужели он был здесь лишь для того, чтобы есть и умываться с помощью слуг? Чтобы платить врачам за его лечение? Чтобы окончить его короткую жизнь, уставившись на балдахин над кроватью? Неужели его судьба — бессмысленно исчезнуть, не оставив никакого доказательства, что он вообще жил? Он так часто слышал истории о другом восемнадцатилетнем юноше, таком же, как он сам, который в этом возрасте уже стал адмиралом, в двадцать — гросс-адмиралом, в двадцать два — канцлером Империи, и который даже сейчас продолжал идти вперёд к безграничному будущему. Так почему же он должен был умереть из-за жестокой, несправедливой судьбы?

Хайнрих прижал свою бледную щёку к влажной от пота подушке. Он не умрёт вот так. Он не может так умереть. Он не может умереть спокойно, пока не сделал чего-то, не оставил следа в истории как доказательство своего существования.

Вечером в день похорон адмирала Кемпффа, Вольфганг Миттермайер выпил бокал белого вина и отправился навестить своего друга и коллегу Оскара фон Ройенталя в его официальной резиденции, где тот жил в одиночестве. У Ройенталя, похоже, было что-то на уме, но он с радостью принял друга, пригласил в гостиную и дал ему стакан. Миттермайер собирался поболтать с ним между выпивкой, но хозяин, как ни странно, казался пьяным и выпалил нечто и вправду удивительное:

— Послушай, Миттермайер. Раньше я думал, что у нас общие цели: подавить аристократов, уничтожить Союз, завоевать Вселенную… Раньше я думал, что мы разделили эти цели с герцогом Лоэнграммом. Но теперь…

— Хочешь сказать, это не так?

— В последнее время мне стало казаться, что, возможно, подчинённые — не более чем удобные одноразовые инструменты для этого человека. Кроме Зигфрида Кирхайса, само собой. Но если не считать его, значит ли для герцога что-нибудь хоть кто-то из адмиралов? Посмотри на Кемпффа. Не то чтобы я стал испытывать сочувствие к нему, но посмотри, что получилось — этого человека буквально использовали и выбросили в бессмысленной битве.

— Но всё же герцог оплакивал гибель Кемпффа и назначил его посмертно адмиралом флота, несмотря на поражение. И разве его семья не получит пенсию, чтобы ни в чём не нуждаться?

— Это меня и беспокоит. Подумай вот о чём: Кемпфф мёртв, поэтому герцог уронил немного слёз, даровал несколько почестей, и на этом всё. Но ему нужно дать нечто более осязаемое живым. Не знаю, может, власть или богатство… Но я уверен, способен ли этот человек на такое.

Миттермайер, лицо которого раскраснелось от выпитого, покачал головой и ответил:

— Подожди минутку. Прошлой осенью, когда погиб Кирхайс, а герцог отгородился от мира, разве не ты говорил, что мы обязаны поставить его на ноги? Или ты говорил это не всерьёз?

— Я верил в каждое сказанное слово. В то время, — разные глаза Ройенталя сверкнули, каждый своим собственным особым светом. — Но это не значит, что я принимал длинный ряд правильных решений с момента своего рождения. И хотя сейчас это не так, возможно, придёт день, когда я пожалею, что решил помочь ему.

Когда Ройенталь закончил говорить, вокруг двух молодых адмиралов обернулось невидимое покрывало тяжёлого молчания.

— Я намерен притвориться, что никогда этого не слышал, — наконец сказал Миттермайер. — А тебе не стоит быть столь неосторожным в словах. Если они дойдут до кого-то вроде Оберштайна, ты можешь стать жертвой чистки. Герцог Лоэнграмм — герой нашего времени. А нам достаточно действовать как его руки и ноги, получая за это соответствующую награду. Вот что я думаю.

Когда его друг ушёл, Ройенталь опустился на диван и пробормотал:

— Хмф. Поверить не могу, что я снова сделал это…

В его взгляде появилась горечь. Всё было так же, как в тот раз, когда он напился и слишком много наговорил Миттермайеру, рассказав о своей матери. А в этот раз он поделился своими мыслями, возможно, вложив в них больше страсти, чем ощущал. Но ещё с прошлого года, когда Райнхард сказал, что готов в любое время принять вызов, если у кого-то найдётся решимость его бросить, такие мысли стали накапливаться у него в голове, словно ил в русле реки.

Синий и чёрный глаза Ройенталя обратились к окну, за которым медленно и осторожно наступали сумерки. Вскоре тёмно-сапфирный купол, усыпанный золотыми точками, растянулся у всех над головами.

«Чтобы взять Вселенную в свои руки?..» — произнёс он про себя, пробуя эти слова на вкус. С точки зрения нынешнего уровня способностей и развития человечества, эти слова звучали ужасно претенциозно, но в них было нечто, заставляющее сердце биться чаще.

Он слышал, что его молодой господин, Райнхард фон Лоэнграмм, как-то задал этот вопрос Зигфриду Кирхайсу: «Если Рудольф смог, то почему я не смогу?».

Можно ли применить к нему те же слова? Обладает ли он, Оскар фон Ройенталь, теми же способностями? Не может ли он надеяться на то же, на что надеялся Райнхард фон Лоэнграмм? Ему сейчас всего тридцать один год, и он имеет звание адмирала флота в Галактической Империи. Звание гросс-адмирала выглядело вполне досягаемым. Он находился намного ближе к точке получения высшей власти, чем Рудольф Великий был в тридцать один год.

Как бы то ни было, сказанное им было слишком тревожным. Конечно, Миттермайер ни при каких обстоятельствах не расскажет этого другим, но, наверное, завтра ему следовало обратить всё в шутку.

Тем временем, возвращаясь домой, Миттермайер ощущал на языке кислое послевкусие. Не в силах избавиться от воспоминаний, он пытался убедить себя, что эти слова были навеяны выпивкой, а не мыслями Ройенталя. Но он не мог обмануть себя.

Означает ли приход нового века всего лишь новые конфликты? Но даже если это так, кто бы мог подумать, что именно его друг Ройенталь несёт такое недовольство и недоверие к их господину. Хотя само по себе это, вероятно, не приведёт к катастрофе напрямую, ему действительно следовало воздерживаться и не привлекать внимания кого-то вроде Оберштайна.

«Может, это я слишком простодушен?» — задумался Миттермайер.

Хотя его IQ был высок, он не слишком любил напрягать разум для чего-либо, помимо уничтожения врага на поле боя. Ничто не было ему столь противно, как борьба за власть между союзниками. Внезапно он задумался о враге. Должно быть, у них тоже хватает собственных забот. Миттермайеру стало интересно, чем в данный момент занят человек по имени Ян Вэнли.

«Может, танцует с какой-нибудь красоткой на праздновании победы?»

V

Миттермайер ошибался в своём предположении.

Герой, в очередной раз спасший Союз от опасности, угрожающей его существованию, лежал в постели и не переставая чихал. Возможно, причиной тому стало переутомление, но как бы то ни было, он заразился неистребимой болезнью: простудой. Конечно, в этом крылось и благословение — оставив банкет по случаю победы в умелых руках Кассельна, Фредерики, Шёнкопфа, Меркатца и остальных, он смог вернуться в своё жилище и забраться в кровать. Юлиан, который должен был получить звание прапорщика, остался с ним. В своём первом бою ему удалось сбить вражеские истребители и, что гораздо важнее, разгадал планы имперского командования, дав старшим офицерам достаточные причины, чтобы рекомендовать его к повышению. Что касается самого Яна, то, ради сохранения баланса званий в высшем руководстве армии Союза, ему в очередной раз не захотели давать звания гранд-адмирала и лишь наградили медалью.

— Я приготовлю вам горячий пунш. Смешаю мёд и лимон с вином и добавлю горячей воды. Это лучше всего помогает при простуде.

— А нельзя ли обойтись без мёда, лимона и воды?

— Нет!

— Да ведь отличие-то будет совсем небольшое…

— А как насчёт того, чтобы вместо этого я пропустил вино?

Ян немного помолчал и буркнул:

— Знаешь, четыре года назад, только-только переехав ко мне, ты был гораздо послушнее.

— Да, — тут же ответил Юлиан. — Вести себя как сейчас также было частью того, чему мне было необходимо научиться.

Ян, не найдясь, что возразить на такой хороший ответ, повернулся к стене и начал ворчать:

— Ох, что за жалкая жизнь… Мне навязывают работу, которую я терпеть не могу, в моей жизни нет женщины, а если я попытаюсь немного выпить, меня ругают…

— Не нужно падать духом из-за какой-то простуды! — закричал Юлиан, но этим он пытался скрыть внезапно смягчившееся выражение лица. Прошло больше двух месяцев с тех пор, как они в последний раз общались, и юноша был рад, что снова может вот так разговаривать с опекуном. Это была их неотъемлемая традиция с самого начала знакомства.

Приготовив на кухне горячий пунш, он принёс его своему пациенту.

— Ты хороший мальчик, Юлиан, — тон Яна изменился после первого же глотка. Горячий пунш, приготовленный ему Юлианом, почти полностью состоял из вина.

Какое-то время юноша наблюдал за молодым темноволосым адмиралом, сидящим на кровати, закутавшись в одеяло, и с довольным видом потягивающим пунш. Наконец он решительно заговорил.

— Адмирал Ян.

— Что такое?

— Я… Хочу поступить на службу. Официально.

Прошло какое-то время, но Ян молчал.

— Могу я получить ваше разрешение? Но если… если вы полностью против этого, несмотря ни на что… Я откажусь от этой идеи.

— Но ты действительно хочешь поступить на военную службу?

— Да. Я хочу быть солдатом, защищающим свободу и равенство. Не тем, кто превращается в пешку, используемую для вторжения и угнетения, а солдатом, защищающим права граждан.

— Ты сказал, что можешь отказаться от этой идеи, но что ты будешь делать, если откажешься?

— Я не знаю. Нет, подождите. Если дойдёт до этого, я стану тем, кем вы захотите, чтобы я стал, адмирал.

Ян повертел в ладонях наполовину опустошённую кружку пунша.

— Тебе даже в голову не приходило, что ты можешь получить отказ, да?

— Вовсе нет!

— Я на пятнадцать лет тебя старше, малыш. Не думай, что я не увижу насквозь твой блеф, — Ян постарался произнести это надменно, но, так как он сидел, одетый в пижаму и закутанный в одеяло, слова прозвучали куда менее достойно, чем ему казалось.

— …Извините.

— Что ж, полагаю, я не смогу остановить тебя. Как я могу сказать нет, когда ты смотришь на меня так? Ладно. Не думаю, что ты превратишься в возмутителя спокойствия, поэтому будь тем, кем ты хочешь быть.

Тёмно-карие глаза мальчика загорелись.

— Спасибо! Большое вам спасибо, адмирал!

— Ты правда так сильно хочешь стать солдатом? — Ян не смог сдержать горькой улыбки.

В каждой религии, в каждом своде законов с древних времён повторялись несколько фундаментальных правил. Не убий. Не укради. Не произноси ложного свидетельства…

Ян оглянулся на свою жизнь. Сколько врагов он убил, и сколько союзников погибло из-за его решений? Сколько он украл? Сколько раз обманывал своих врагов? То, что эти действия не осуждались в этой нынешней жизни, было вызвано лишь тем, что он выполнял приказы своего государства. Воистину, государство могло делать что угодно, кроме как воскрешать мёртвых. Оно могло оправдывать преступников и бросать в тюрьму или даже убивать невиновных. Могло давать оружие в руки граждан, живших мирной жизнью, и отправлять их на поле боя. А вооружённые силы были самой жестокой частью государства.

— Послушай, Юлиан. Обычно не в моём стиле говорить подобное, но если ты говоришь, что собираешься стать солдатом, то есть я бы хотел, чтобы ты кое-что запомнил: вооружённые силы — это орган насилия, а насилие бывает двух типов.

— Злое насилие или насилие во имя добра?

— Нет, не так. Есть насилие с целью подчинения и угнетения, а есть насилие как средство освобождения. Вооружённые силы государства… — Ян допил остатки уже остывшего пунша. — …по своей природе представляют первый тип. Это прискорбно, но история доказывает это. Когда правители сталкивались с собственными гражданами, военные редко принимали сторону народа. Фактически, в прошлом в целом ряде стран военные сами образовывали авторитарные правительства и даже управляли людьми посредством насилия. Даже у нас в прошлом году нашлись люди, попытавшиеся сделать то же самое, но потерпевшие неудачу.

— Но вы же сами военный, и вы против этого, не так ли? Я хочу быть таким же солдатом, как вы, пусть даже это просто стремление.

— Эй-эй! Остановись-ка. Ты ведь прекрасно знаешь, что мои стремления не имеют ничего общего с армией? — Ян верил, что перо сильнее меча. В обществе, где истины столь редки, это было одним из немногих исключений. — Рудольфа Великого нельзя было победить с помощью меча. Но мы знаем о совершённых им грехах против человеческой расы. Такова сила пера. Перо может обвинить диктатора, жившего сотни лет назад, или даже тиранов, живших тысячи лет назад. Меч не может помочь вернуться назад по реке истории, а перо может.

— Вы правы, но разве это не значит, что вы можете лишь подтвердить случившееся в прошлом?

— В прошлом? Юлиан, если рассматривать человеческую историю как то, что будет продолжаться с этого момента, то прошлое — это то, что будет накапливаться вечно. История — это не просто запись прошлого, это также свидетельство существования цивилизации, передаваемое по сей день. Наша нынешняя цивилизация стоит на вершине огромной насыпи, образованной накопленной историей прошлого. Ты понимаешь?

— Да.

После короткой паузы Ян вздохнул и добавил:

— Вот почему я хотел стать историком. Но случилось одно маленькое недоразумение, и моя жизнь обернулась вот так.

— И всё же, — сказал Юлиан, — без людей, творящих историю, у записывающих её будет мало работы, не так ли?

Ян снова криво улыбнулся и протянул кружку подопечному.

— Юлиан, не мог бы ты принести ещё одну кружку такого пунша? Он правда был хорош.

— Да, адмирал. Сейчас.

Ян проводил взглядом отправившегося на кухню Юлиана, а затем перевёл взгляд в потолок.

— Что ж, похоже, дела идут не по-моему — ни в моей жизни, ни в чьей-либо ещё…

VI

Приняв решение о награждении медалями руководства крепости Изерлон и Патрульного флота во главе с Яном, правительство Союза Свободных Планет подверглось небоьшим перестановкам. Председатель комитета обороны Негропонти подал в отставку, и его место занял Уолтер Айлендс. Так как оба они находились под сильным вниянием Трюнихта, можно было смело предположить, что вероятность изменений в военной политике равна нулю. Вновь назначенный председатель Айлендс высоко оценил Негропонти за его благородный добровольный уход, а затем объявил о свеем намерении следовать политике предшественника. Трудно было сказать, принесло ли это какое-то облегчение Негропонти или нет, но со стороны его жест и вправду выглядел благородно, по крайней мере, на первый взгляд. Сам же он вскоре занял место президента государственной водородно-энергетической корпорации.

Первым официальным действием вновь назначенного председателя комитета обороны стало посещение полномочного представителя Феззана Брезели с целью изменить немного ставку, организовав откат при военных поставках. Как только этот вопрос был благополучно решён, разговор перешёл к пустой болтовне, и Айлендс рассказал Брезели о неудаче Негропонти с Яном на следственной комиссии. При этом Айлендс старался преподнести Негропонти в лучшем свете, заявив, что тот пытался предотвратить военную тиранию.

— Я слышал много разговоров на этот счёт, — сказал в ответ Брезели. — И, как мне кажется, всё сводится к тому, что вы можете заставить Яна Вэнли уйти в отставку, если найдёте подходящую причину. Тем не менее, для вас станет большой проблемой, если после отставки он уйдёт в политику, ведь он может разрушить вашу цитадель власти. Я верно всё подытожил?

Брезели не стал прикладывать усилий и пытаться завуалировать свои слова, указав на истинные намерения Айлендса с необычной для такого уровня откровенностью. Айлендс слегка раздражённо ответил, что ничего не имеет против Яна лично, но хотел бы пресечь вступление военных в политическую сферу.

— В таком случае, вам нужно просто принять соответствующий закон. Для чего же ещё нужна власть? Все должны подчиняться законам, составленным теми, кто находится у власти… Когда вы почувствуете это удовольствие — удовольствие, которое нельзя купить за деньги, — то сделаете всё возможное, чтобы получить ещё больше власти, даже если ради этого придётся потратить горы денег. Или я ошибаюсь?

— Нет, всё так, как вы и сказали…

Айлендс достал платок и вытер выступивший на лице пот. Этим он пытался скрыть гримасу отвращения, появившуюся на лице. Его сильно обеспокоило то, как прямо говорит собеседник, а также то, что в его словах была часть правды. Обе эти вещи мучили его.

В любом случае, само предложение представителя Феззана имело свои особенности, поэтому Айлендс поспешил выразить свою признательность и отправился обсуждать его к Трюнихту.

Ожидавший в соседней комнате Борис Конев хотел было сплюнуть, но пол была таким начищенным, что ему пришлось отказаться от этого желания и сглотнуть слюну.

Какими словами можно описать мир, насколько наполненный коррупцией? Хотя тот мир, в котором он жил прежде в качестве свободного торговца, безусловно, подчинялся своим собственным торговым стратегиям, Конев по-прежнему считал, что он был более честным и справедливым чем тот грязный мир, где каждый полагался на политическую власть, чтобы заманить противника в ловушку. Всё потому, что с тех самых пор, как он начал работать в представительстве Феззана, он не сталкивался ни с чем иным, кроме подобных разговоров. Он с самого начала не собирался мириться с этой работой слишком долго, а теперь, кажется, достиг своего предела.

Однажды, когда май уже подходил к концу, Адриан Рубинский принял решение.

— Кессельринг! — позвал он.

Молодой помощник вскоре вошёл и почтительно поклонился.

— Полагаю, всё готово для начала проекта, о котором я упоминал ранее, — доложил он с лёгкой улыбкой, полной уверенности. — Я ничего не оставил на волю случая, ваше превосходительство.

— Отлично. В таком случае, я разрешаю приступать. Сообщи своей команде.

— Как пожелаете. Могу я спросить, ваше превосходительство? Когда план увенчается успехом, и герцог Лоэнграмм с Яном Вэнли сойдутся в битве, кто из них, по-вашему, победит?

— Не имею представления. Но это и делает всё столь интересным. Согласен?

— Полностью. Что ж, тогда я отправляюсь передать ваш приказ исполнтелям.

Отношения отца и сына с той ночи ничуть не потеплели. Они оба сознательно старались сохранить свои отношения на уровне работодателя и работника. Вернувшись в свой офис, Кессельринг нажал кнопку на своём видеофоне и, отключив передачу видео, передал приказы, как только подтвердился приём.

— Это Волчье Логово. Фенрир сорвался с цепи. Повторяю. Фенрир сорвался с цепи.

Какие мальчишеские кодовые слова, подумал Руперт Кессельринг. Хотя лингвистический смысл в этой ситуации не имел значения. До тех пор, пока сообщение дойдёт до адресатов, а постронние не поймут ни смысла, ни кто его отправил, всё хорошо.

Итак, кто же будет съеден теперь, когда Фенрир открыл свою огромную красную пасть? На лице молодого помощника появилась горькая улыбка. Если бы он был волком, а не собакой, то мог бы даже обернуться против своего хозяина.

Леопольд Шумахер, бывший капитан флота Галактической Империи, ещё раз проверил выданный ему фальшивый паспорт. Хотя он был официально выдан Доминионом Феззан, имя в нём значилось чужое.

Если этот план увенчается успехом, ему было обещано не только гражданство и право на постоянное проживание, но и немалое денежное вознаграждение.

Хотя, разумеется, Шумахер не слишком доверял обещаниям молодого феззанца. На самом деле, он испытывал немалый скептицизм как в отношении Руперта Кессельринга, так и по отношению к правительству Феззана в целом, и не собирался менять своего мнения. Однако, думая о наказании, которое могло постичь его людей, ему не оставалось ничего иного, кроме как согласиться выполнить их требования. Но если Феззан хочет использовать его как инструмент, что ж, ему придётся ответить тем же. И всё же мысль о том, что при этом он снова ступит на землю Одина…

— Готовы, капитан? — весело спросил его граф Альфред фон Лансберг, сопровождавший Шумахера в этом путешествии.

Кивнув ему в ответ, Шумахер медленно направился в сторону космопорта Феззана.

798-й год космоческой эры или 489-й год по имперскому календарю ещё лишь приближался к середине. Оставался месяц до события, потрясшего как Галактическую Империю, так и Союз Свободных Планет.

КОНЕЦ 3 ТОМА.

Content

Легенда о героях Галактики
Том 3. Стойкость

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА (звания и титулы указаны на момент окончания второго тома или первого появления)

Глава 1. Первый бой

Глава 2. Мобильная крепость

Глава 3. Тонкая нить

Глава 4. Утраченное

Глава 5: Следственная комиссия

Глава 6. Сражение без оружия

Глава 7. Крепость против крепости

Глава 8. Возвращение

Глава 9. Решимость и амбиции