Макбейн Эд

Часовые свободы. Беглец

Эд Макбейн

Часовые свободы

Во времена, когда одно только бряцание оружием способно мгновенно ввергнуть мир в атомную катастрофу, склонность верховной власти перепоручить важнейшую задачу проникновения в замыслы противника добровольным помощникам доказывает ее слабость.

Джон Фицджералд Кеннеди

Часть первая

Глава 1

Дождь не прекращался. Резкий порывистый ветер, разгулявшийся над Майами, мчал по небу косматые черные тучи, швыряя валы ледяной воды на пристань, где, крепко обнявшись, стояли мужчина и женщина. В нескольких шагах за ними судорожно раскачивался на разъяренных волнах пришвартованный катер длиной в двадцать семь футов. В противоположном конце пирса темнел неподвижный силуэт грузовика.

Просторный черный плащ не мог скрыть выпирающий вперед живот беременной женщины. Она прятала голову в черной косынке на плече у мужчины. Дождь был довольно мелким, но мощные порывы ветра превращали его в хлещущие вдоль пристани колючие ледяные струи; однако мужчина, одетый только в рубашку и брюки цвета хаки, казалось, совершенно не замечал непогоду.

Со стороны грузовика донесся чей-то оклик:

— Джейсон, уже без четверти три.

Мужчина не ответил. Он только кивнул, а затем сказал женщине:

— У тебя все будет хорошо?

— Да.

— Ты волнуешься?

— Нет.

— Молодец.

— Только за тебя волнуюсь, — добавила она.

— Не стоит, ведь мне досталась самая легкая часть.

— Нет, это не так. И ты это знаешь.

Он улыбнулся. В его улыбке была уверенность и что-то еще, что женщина затруднялась определить, но что появилось в нем с той самой ночи, семь лет назад, когда он впервые рассказал ей про свою идею. Уже тогда эта идея ей не понравилась, да и теперь не больше, но этот мужчина был ее мужем.

— Если что-нибудь пойдет не так, ты откажешься от операции, — сказала она, и в ее голосе не прозвучало вопроса.

— Все пойдет как надо.

— Но если… Если что-то случится, ты все бросишь.

— Да.

— Толстяк и все остальные в Ки-Уэст…

— Они знают, что не должны выступать, пока я не позвоню им.

— И ты радируешь нам на катер, если мы должны будем выйти. Иначе мы вернемся в Майами.

— Да.

— Джейсон, — сказала она, — еще есть время.

— Для чего?

— Отменить свое решение.

— С чего бы мне его отменять?

— Потому что, даже если это получится, к завтрашнему утру мы все можем погибнуть.

Мужчина молчал. Женщина напряженно ждала его ответа, но слышала только беспокойный шелест широких листьев пальм, над которыми бушевал неуемный ветер, удары корпуса катера о пристань, рокот налетающих на нее волн. Наконец до нее донесся еле различимый за всем этим шумом решительный вздох Джейсона.

— Все у нас получится, — сказал он.

— Да, но даже если получится…

— Аннабел, мы уже это обсудили.

— Да, но…

— Послушай, Аннабел! Пожалуйста, послушай меня внимательно. Мы не можем отказаться от этой операции, если только что-нибудь не случится с моей частью работы, понимаешь? Если только не произойдет что-нибудь на самом деле ужасное, когда я доберусь до Охо-Пуэртос. Это единственное, что может все расстроить. Но сейчас, стоя здесь, на пристани, и зная, что к началу операции все готово, я не могу сказать: «Ладно, давайте не будем этого делать». Это слишком важно…

— Я знаю, Джейсон, но…

— Для мира, — сказал он.

— Джейсон…

— Это очень важно для всего мира.

В дальнем конце пристани словно нехотя заработал мотор грузовика, под порывами ветра шумно хлопал брезент, покрывающий его кузов. Аннабел чувствовала, что, если бы только она нашла подходящие слова, Джейсону не пришлось бы забираться в этот кузов ожидающего его грузовика. Ей не пришлось бы спускаться на катер, да и вся операция могла бы не начаться, стоило ей только найти нужные слова. «Дай мне еще минутку, еще полминутки, — отчаянно молила она в душе, — и я сумею тебе объяснить, почему мы не сможем выполнить этот твой план, дай мне всего несколько секунд!»

На палубе катера раздалось вежливое покашливание Рэнди Гэмбола.

— Джейсон, — сказал он, — я хотел бы перекинуться с тобой парой слов.

— Сейчас, — сказал Джейсон. Он поднял подбородок Аннабел и заглянул ей в лицо. — Ну, иди, — сказал он, — спускайся в лодку. Поспи хоть немного. Я буду очень ждать встречи с тобой.

— Если что-нибудь пойдет не так… — начала она.

Но он не дал ей договорить:

— Все будет именно так, как мы запланировали.

— Надеюсь.

— А теперь давай поцелуй меня и иди поспи, постарайся уснуть.

Она кивнула.

— Хорошо. — Она снова кивнула. — Джейсон, пожалуйста, будь осторожен. Если что-то пойдет не так, если появится хотя бы признак, что все может пойти не так, обещай мне, что ты бросишь это дело. Даже если из-за этого наш катер окажется в опасности. Обещай мне.

— Ну, иди, иди на борт. Уже время.

— Джейсон, я хочу поговорить с тобой, — сказал Рэнди.

— Иди, Аннабел, — сказал он и поцеловал ее.

Она закинула мужу руки на шею и ответила долгим жадным поцелуем. Затем резко отвернулась и взошла на борт лодки, опершись на руку Рэнди, и, машинально поблагодарив его, тут же отправилась вниз. Проводив ее взглядом, Рэнди спустился на пристань.

— Это сообщение, о котором я говорил тебе еще на складе, — сказал он.

— И что же в нем? — спросил Джейсон, не взяв листок бумаги из протянутой к нему руки Рэнди.

— Это вечерний прогноз погоды, — ответил Рэнди.

— Я знаю, что это такое.

— Этот ураган…

— Это не ураган.

— Но ему уже дали имя, Джейсон. Обычно этого не делают, пока не убедятся, что приближается настоящий ураган.

— Это обычный шторм, которые частенько случаются в тропиках, вот и все.

— Тогда зачем ему уже присвоили имя?

— Рэнди, видишь, вон там, в конце пристани, меня ждет машина. Поэтому, пожалуйста, говори скорее, что у тебя еще на уме?

— У меня на уме вот что, — сказал Рэнди. Он поднес листок бумаги к самому лицу, но на пристани было темно, и Джейсон понял, что он в точности запомнил содержание этого сообщения, хотя сейчас делал вид, что читает. — У меня на уме ураган, который уже назвали Флорой и центр которого находится в точке пересечения координат 20°5′ северной широты и 77°2′ западной долготы. Наивысшая скорость его ветра…

— Ты уже говорил мне об этом на…

— Наивысшая скорость его ветра оценивается как близкая к ураганной и превышает сто семьдесят пять миль…

— Ну и что?

— Они выдали штормовое предостережение, — сказал Рэнди, опуская сводку. — «Золотое руно» — не ахти какое большое судно.

— Мне известно, какое оно. Не волнуйся из-за Флоры. Нам даже на руку этот ураган.

— Просто мне не нравится выходить в море, когда…

— Как раз недавно я звонил в Ки-Уэст и разговаривал с Артуром, — сказал Джейсон. — Он сказал, что там весь день светило солнце, а ветерок был ласковым, как поцелуй ангела.

— Ну, а здесь, в Майами, солнце вовсе не светило, — сказал Рэнди, — а ветер, похоже, все набирает силу. Так что же мне делать?

— Выходить в море, как и было решено.

— Несмотря на приближающийся ураган?

— Ты можешь думать о чем-нибудь получше?

— Джейсон…

— Я задал тебе вопрос.

— Да, Джейсон, я могу думать о чем-нибудь получше, чем ждать приближения урагана, находясь в открытом океане на крохотном суденышке. Ты это хотел услышать, да? Если мы перевернемся…

— Вы не перевернетесь.

— Надеюсь, нет. — Рэнди помолчал. — Я только подумал, что при таком состоянии моря и принимая во внимание положение Аннабел…

— Аннабел прекрасно себя чувствует, — быстро сказал Джейсон.

— Джейс, я боюсь этого, в самом деле боюсь. Мы действительно можем утонуть, если ветер…

— Вы не утонете. Перестань дергаться. — Джейсон взглянул в сторону ожидающего его грузовика.

— И даже если твоя часть операции пройдет нормально… Понимаешь, когда ураган разойдется…

— Не думай об этом, — сказал Джейсон.

Своим непререкаемым тоном он словно поставил точку в обсуждении этой темы, поднял руку и всмотрелся в циферблат своих часов.

— Меня ждут, — сказал он. — Уже почти три. — Он помолчал. — Ты знаешь, в какое время к вам придет Алекс?

— Да, в половине шестого.

— Помнишь, когда вы должны выйти в море?

— На рассвете.

— Если все пойдет по плану, мы свяжемся с вами от половины восьмого до девяти утра. Если вы не получите от нас известий самое позднее до десяти, вы разворачиваетесь и возвращаетесь назад. Это ясно?

— Я знаю весь план, — устало проговорил Рэнди. — Но я хочу…

Джейсон протянул ему руку.

— Ну, удачи вам, — сказал он.

Рэнди тоже протянул свою. Какой-то момент мужчины стояли, глядя в лицо друг другу и сцепившись в крепком рукопожатии. В темноте они плохо видели, но что-то невысказанное промелькнуло между ними. Они знали, что собрались предпринять, понимали, на какой риск идут, отчетливо представляли все возможные последствия.

— Счастливо! — прошептал Рэнди.

Коротко улыбнувшись и кивнув, Джейсон отпустил руку Рэнди и быстро зашагал по направлению к грузовику. Кто-то из сидящих в кузове откинул брезент. Другой протянул руку, помогая Джейсону забраться внутрь. Прозвучала какая-то фраза, произнесенная басовитым голосом, но Рэнди не разобрал слов. Включилось сцепление, и грузовик медленно тронулся с места. Рэнди посмотрел на удаляющиеся красные огни машины, затем взглянул на циферблат. Было три часа ночи.

Он вздохнул, отер с лица дождинки и вернулся к себе.

Катер «Золотое руно» был построен в 1953 году на Багамах по заказу английского морского офицера и стоил ему три тысячи пятьсот английских фунтов. Джейсон Тренч приобрел его всего три месяца назад за четыре тысячи триста долларов и остался доволен своей покупкой. Это была красивая, сверкающая свежей краской лодка. Днище из толстых сосновых досок было коричневым, белая ватерлиния резко контрастировала с выкрашенным в черное корпусом из прочного красного дерева. На транце полукругом располагались отлитые из нержавеющей стали буквы его названия и порта приписки: «Новый Орлеан, Ла»[1]. Доброе, надежное судно, оснащенное двойным восьмицилиндровым двигателем в сто восемьдесят пять лошадиных сил, способным развивать максимальную скорость тридцать узлов, продемонстрировало устойчивость в открытом море. С тревогой прислушиваясь к завываниям ветра, Рэнди пересек открытое пространство кокпита и вошел в рубку, где за умывальником и небольшим холодильником на полке над примусом была засунута стопка сложенных карт. Выбрав нужную, он разложил ее на плоской поверхности нактоуза у правой стены рубки, включил лампочку на потолке рубки и заглянул вниз посмотреть, улеглась ли Аннабел. Она уже спала на нижней койке слева, одной из четырех, расположенных попарно по обе стороны каюты. Несколько секунд Рэнди наблюдал за ней. Одеяло, которым она укрылась, равномерно подымалось и опускалось в такт ее ровному дыханию. Удивившись в душе способности женщины заснуть в такой момент, он отвернулся и склонился над картой, с волнением изучая ее, наверное, в сотый раз.

На карте очертания островка Охо-Пуэртос немного напоминали тело ягненка, чья мордочка тянулась на северо-восток, а хвостик указывал на Ки-Уэст. В воображении Рэнди сразу вставал один из многочисленных Флоридских островов из песка и кораллов с разбивающимися о пустынный берег океанскими волнами.

Дорога из Ки-Ларго представляла собой автостраду, вытянувшуюся в юго-западном направлении на расстояние шестьдесят две мили, на которую, подобно кусочкам мяса на вертеле, были нанизаны островок за островком, и куда ни брось взгляд — только бескрайнее небо и невероятная ширь морского простора по обе стороны автострады, с восточной стороны — Атлантического океана, а с западной — Мексиканского залива. Маратон отстоял от Ки-Ларго на сорок девять миль, а прямо за ним был Найт-Ки. От него начинался мост длиной семь миль с двухрядным движением, перекинутый через морское пространство и вторым своим концом опирающийся на Литл-Дак-Ки. Этот мост так и назывался — Семь миль. На каждом из островков, цепочкой ведущих к Охо-Пуэртос, стояли таблички с их названиями, в мгновение ока остававшиеся позади машины. Целая система коротких мостов связывала необитаемый Литл-Дак-Ки с такими же пустынными Миссури, Огайо и Байя-Хонда с его одиноким домиком на восточном конце моста, за которым был сам мост длиной в тысячу футов и Охо-Пуэртос, притулившийся у западного конца.

Берег омывал пролив Хок-Чэннел, который отделялся от океана Флоридским рифом.

Сегодня Алекс Уиттен проведет катер вдоль этого рифа и, обогнув его, войдет в пролив. Если все пойдет, как рассчитывает Джейсон, они…

Если…

Если, конечно, ураган Флора сегодня или завтра не прорвется к Майами и островам. И если только Аннабел Тренч, бывшей на восьмом месяце беременности и со своим огромным животом напоминавшей гору, угрожающую извержением вулкана, — если Аннабел не станет вдруг хуже во время качки при штормовом ветре, если ее не начнет тошнить или, черт ее знает, что еще может с ней случиться задолго до их встречи с Джейсоном на Охо-Пуэртос-Ки.

Да, черт побери, слишком их много, этих «если»!

Рэнди сложил карту и выключил в рубке свет. Затем спустился вниз и забрался на свою койку. В двух шагах от него тихо дышала во сне Аннабел, а за бортом свистел бешеный ветер.

Похоже, шторм начинается, подумал Рэнди.

Алекс прибудет на катер в половине шестого. На рассвете они должны выйти в море. Рэнди тяжело вздохнул, перевернулся на бок и закрыл глаза в надежде хоть немного поспать.

* * *

Аннабел слышала, как Рэнди спустился вниз, и страстно ждала момента, чтобы поговорить с ним, высказать ему свои сомнения насчет того, что они делают и собираются сделать, но затем передумала. Ей вдруг пришло в голову, что это будет несправедливо по отношению к мужу: не стоило ей обнаруживать свой страх, это могло бы подорвать его авторитет. Она повернулась лицом к переборке. Койка была узкой и скрипучей, ребенок беспокойно толкался внутри ее чрева, и она тоскливо прислушивалась к вою ветра и гадала, где сейчас может находиться грузовик с Джейсоном. Ей нужно было остановить его. Она должна была подыскать неопровержимые доводы, чтобы привести их ему на пристани десять минут назад.

Да нет, это следовало сделать раньше, еще тогда, летом 1961 года в Нью-Йорке, когда он впервые поделился с ней своим планом, который уже сложился у него в голове в основных чертах. Он сказал, что последние три месяца так и эдак обмозговывал его, пытаясь найти способ выполнить задуманное, так как другие до него постоянно терпели неудачи, и затем он понял, что единственная надежда на успех операции кроется в полном провале. В то время они жили на Второй авеню, и все окна в квартире были раскрыты из-за удушающей жары, поэтому ему невольно пришлось понизить голос, обрисовывая ей свой план.

— Мне кажется, у человека в жизни есть два пути, — сказал он тогда. — Он может сидеть сиднем и позволить другим решать свою судьбу; может позволить любому перешагивать через себя и ни о чем не беспокоиться, пока на него не упадут эти чертовы бомбы. Это один, возможный для него путь. Ты согласна со мной, Аннабел?

— Пожалуй, да, Джейсон. Но ведь у нас есть правительство, у нас есть…

— Да, конечно, у нас есть правительство! Но именно об этом я и говорю, дорогая! Именно правительство я и пытаюсь оберечь. В этом весь смысл!

— Думаю, я тебя не понимаю, Джейсон.

— Дорогая, вопрос заключается в том, чтобы понимать, чего хочет эта страна и как ей помочь этого достигнуть.

— Но как ты можешь знать, чего хочет эта страна?

— Если ты читаешь газеты, умеешь читать между строк, ты абсолютно точно поймешь, чего мы хотим. Но еще важнее, поймешь также, чего мы не желаем.

— Ну, а я, Джейсон, желаю сделать лимонад, — сказала тогда Аннабел и собиралась встать, когда он положил руку ей на плечо:

— Подожди минутку.

Он посмотрел ей прямо в глаза, голос его понизился настолько, что она едва слышала произносимые им слова, пронизанные таким жаром и страстной силой, что, казалось, они повисали в воздухе, как шары, наполненные ядовитыми газами.

— Скажи, ты любишь эту страну? — спросил он.

— Да.

— Аннабел, я люблю эту страну, по-настоящему люблю! Почему же мы здесь, в этом вшивом Нью-Йорке, если не из любви к этой стране, ты можешь мне сказать? Думаю, я люблю этот город с его грязью и его шумом и… Аннабел, и в то же время я ненавижу этот город, это действительно так, ты об этом знаешь.

— Знаю, Джейсон, — тихо сказала она.

— Но это город, где можно действовать, верно? Это город, где ты обязан находиться, если надеешься убедить кого-либо в правоте своих убеждений. — Он помолчал, все так же сильно сжимая ее плечо. — Мы можем продолжать свое дело — я не говорю, что это плохо, Аннабел. Думаю, кое-чего мы в результате уже достигли, думаю, наше дело небесполезно. Но у меня такое чувство, что это все равно что спокойно наблюдать, как мир проходит мимо, и разрешать другим людям принимать за нас решения, другим людям строить наши судьбы. Мы можем продолжать и дальше делать свое дело. Запомни, Аннабел, я не говорю, что это плохо.

— Тогда о чем же ты говоришь, Джейсон?

— Я говорю, что я предпочитаю сам строить свою собственную жизнь.

— Каким образом?

— Предпринимая действия.

— Какие действия?

— Более серьезные, чем распространение листовок, Аннабел. Более серьезные, чем наши митинги и пикеты.

— Но что именно?

— Я хочу связаться с остальными.

— С какими остальными?

— С Алексом, Гуди, Артуром и с другими.

— Зачем?

— Они мне помогут, — сказал Джейсон.

— Помогут тебе в чем?

— В осуществлении плана, над которым я работаю. Аннабел, мне кажется, я знаю, как достичь результата, к которому стремится эта страна, и знаю, как это сделать всего с горсткой людей, самое большее нам понадобится пятьдесят — шестьдесят человек. Что ты об этом думаешь?

— Я не понимаю, о чем ты толкуешь, — сказала Аннабел, сбросила его руку со своего плеча, поднялась и направилась к холодильнику.

Он молча сидел у окна, пока она искала лимоны в отделении для овощей, наблюдал, как она режет и выжимает их. Он хранил молчание, пока она взбалтывала лимонад в прозрачном стеклянном кувшине, усеянном внутри блестящими капельками жидкости. Кубики льда звенели, ударяясь о стенки кувшина, когда она помешивала лимонад круговыми движениями длинной ложки.

— Сначала я свяжусь с Артуром, — сказал он, больше обращаясь к самому себе.

Аннабел промолчала. Она наполнила лимонадом два стакана и принесла один мужу.

— Он всегда был мне самым близким другом, — сказал Джейсон, принимая стакан. — Ближе всех ребят. И он был единственным, кто понимал, что происходит, понимал, что они расставили ловушку…

— Мы снова будем говорить об этом?

— Нет, больше не будем.

— Хорошо.

— Потому что я понимаю, что это тебя тревожит.

— Да, конечно, это меня тревожит, — сказала она.

— Я знаю. Но это чертовски плохо, потому что я намерен связаться с Артуром, тревожит это тебя или нет. И со всеми остальными тоже. Мне нужна помощь. Один я не смогу это осуществить.

— Я не знаю, в чем тебе нужна помощь, — сказала она. — Ты мне еще не рассказал.

— Это не то, что расклеивать листовки на улицах, — сказал он и усмехнулся.

— Тогда что же это?

Он встал и подошел к окну. Взглянув на жену с удивительно мальчишеским, почти озорным выражением, он закрыл рамы…

Она должна была найти нужные слова тем летом 1961 года, когда впервые услышала о его плане. Но она выслушала его и потом сказала совсем не то, что следовало. Она выслушала его и сказала:

— Ты говоришь как фанатик.

— Нет, — сказал он, серьезно глядя на нее и плотно сжав губы. — Я не фанатик. — А потом, еще больше приглушив голос, сказал: — Я — американский гражданин, в высшей степени обеспокоенный будущим нашей нации.

Он встал и распахнул окно, подчеркнув этим, что больше ничего не скажет о своем плане.

Теперь, лежа в каюте катера, который вскоре должен будет выйти в море, чтобы выполнить часть этого плана, Аннабел перевернулась на спину и уставилась в потолок, прислушиваясь к свисту и вою ветра и думая, сколько сейчас времени, где теперь находится грузовик, что произойдет, когда наступит день и все ли она сделала, что могла, а главное, почему она не сказала что-то очень важное тогда, в 1961 году, когда еще оставалось время все изменить.

В тот день согласно календарю рассвет на Охо-Пуэртос должен был наступить в шесть часов семнадцать минут.

Грузовик был «шевроле» выпуска 1964 года, его рама была усилена конструкцией из металлических труб толщиной в дюйм с четвертью, а кузов покрыт свисающим со всех сторон брезентом. Кабина, ободья колес и рама — показывающаяся случайно, если резкий ветер вздымал брезент, — были красного цвета. Грузовик арендовали десять дней назад в корпорации «Пэли системс», расположенной на Саут-Бэйшо-Драйв. Прошлой ночью сбоку на кабину с помощью трафарета нанесли надпись — название и адрес фирмы, придуманные Джейсоном и ставшие чем-то вроде понятной только своим шутки: «Питер-тара, 832, Мишн.».

Управлял грузовиком Гудзон Мур. Рядом с ним в кабине сидел Клэй Прентис. Оба были одеты в брюки и рубашки военного покроя цвета хаки. Они почти не разговаривали друг с другом. За прошедшую неделю они проделали этот самый путь с нагруженной машиной ровно семь раз и точно знали, сколько времени у них займет дорога, так как каждый раз загружались на складе в половине третьего ночи и выезжали из Майами в три. Склад, так же как и грузовик, арендовался. В отличие от грузовика, склад пришлось снять на целый месяц, что, впрочем, оказалось не так уж плохо, потому что им удалось найти ему применение на это время. В первый раз, когда они проверяли дорогу, они попробовали изменить скорость, следуя указаниям дорожных знаков. Но это оказалось не очень хорошо, так как, например, сразу за Катлер-Ридж указанный предел скорости подскакивал до шестидесяти пяти миль в час. Джейсон сказал, что такая скорость слишком велика для безопасного вождения машины по узкой темной дороге, когда с двух сторон от нее расстилается морская гладь, особенно когда они проезжают Ки-Ларго. Джейсон был руководителем всей операции, поэтому Гуди и Клэй прислушивались к нему. В следующую поездку Гуди старался придерживаться скорости пятьдесят миль в час, сбрасывая ее до тридцати пяти, где этого требовал указатель, и снова увеличивая до шестидесяти, когда миновал Катлер-Ридж. Джейсон заявил, что и это слишком быстро. Он сказал, что так они могут рухнуть с грузовиком прямо в море, вот чего они добьются, и это будет достойным концом бесконечным тренировкам в стрельбе. Гуди и Клэй терпеливо слушали, как он орал на них — правду сказать, Джейсон редко кричал. Он просто смотрел на вас холодными голубыми глазами, неистово горящими на будто окаменевшем лице, и казалось, готовыми выскочить из орбит и пригвоздить вас к стене. Они терпеливо выслушали его и сказали:

— Ладно, Джейсон, скажи просто, с какой скоростью нам ехать?

— Не больше чем сорок пять миль в час на любом отрезке пути, — сказал он, — понятно? Старайтесь даже придерживаться сорока миль. Тогда мы окажемся в Ки-Ларго через полтора часа после выезда из Майами, а затем считай по пятнадцать минут до Тавернье и Исламорада и еще сорок пять до Маратона. В этом случае мы доберемся до моста Семь миль спустя почти три часа после старта, верно?

— О'кей, — сказали они, — если ты хочешь именно этого, Джейсон.

— Да, именно это мне и нужно, — ответил Джейсон.

Грузовик миновал городок Наранья, погруженный в темноту в стороне от дороги, и неуклонно двигался к автостраде U.S.-1 федерального значения на юг; игла спидометра трепетала около отметки сорок пять; ветер хлопал брезентовым верхом, ветер, который тревожил Гуди. В свете приборного щитка лица мужчин казались напряженными: лицо Гуди, вытянутое и бледное от усиленного внимания, с серыми глазами и светлыми волосами, почти бесцветными в скудном освещении, и более красное лицо Клэя с острым хищным носом и тяжелым подбородком, темными кустистыми бровями, нависающими над карими глазами.

— Как думаешь, они там, в кузове, не заснули? — спросил Клэй.

— Нет, за ними следит Джейсон, — ответил Гуди.

В кузове машины под трепещущим от ветра брезентовым пологом на длинных скамьях, расположенных вдоль бортов кузова, молча сидели двадцать один человек. Среди них только Джейсон был одет в военную форму. На остальных были дунгари[2] синего цвета.

Джейсон поднес руку к лицу и впился глазами в светящийся циферблат часов.

Им предстояло ехать еще несколько часов.

Ощущение изолированности у этой группы людей усиливалось кромешной темнотой под брезентовым укрытием.

Свет передних фар грузовика выхватывал из темноты узкую ленту двухполосного шоссе, прихотливо петлявшего то вдоль кораллового или песчаного берега, то по мостовым настилам над водой. С одной стороны трассы плескались воды залива Флорида и Мексиканского залива. С другой простирался Атлантический океан. Возникало навязчивое ощущение, что отработанные пары бензина выбрасывались назад только затем, чтобы связать цивилизованные края с едва обжитыми пустошами. Между Ки-Ларго и Ки-Уэст было сооружено сорок пять мостов, и порою казалось, эти мосты соединяли островки, существовавшие ради одного-единственного домика, скрывающегося в густых мангровых зарослях, или с полдесятка развалившихся хижин, скучившихся у берега, а в лучшем случае — небольшого скопления настоящих домов, магазинчиков и ресторанчиков, дополненного полицейским постом и отделением торговой палаты, теснящихся к дороге, как дешевые ночные клубы, кричащими огнями пронзающие ночную темноту. Порой в темноте невозможно было отличить необитаемые островки от заселенных, погруженных в сон. Грузовик несся на юго-запад по неосвещенной автостраде, окруженный с двух сторон темным водным пространством, мимо мелькали деревни, кучки жилищ, пустынные ленты кораллов и песка, переплетенные заросли ризофоры, и все это создавало угнетающее впечатление молчаливой плоской темноты где-то на краю света.

Первое, что ожило с приближением рассвета, была водная гладь.

Задолго до восхода солнца вода начала приобретать краски; ее глухая чернота насыщалась глубокой бархатистой синевой; а затем постепенно, по мере зарождения зари, синие тона светлели и меняли оттенки, незаметно перетекая из цвета в цвет по всему спектру, так что к тому времени, когда грузовик достиг моста Семь миль, перед ним по обе стороны шоссе раскинулись ошеломляющие своим простором и сиянием дали океана и залива.

Джейсон Тренч откинул свисающий брезент и настороженно смотрел на убегающий назад длинный мост, по которому они ехали. Солнце еще не показалось над горизонтом, но гребешков волн уже коснулось предрассветное серебро, и каждая волна казалась изрезанной узорчатой филигранью, которой в старину украшали ножны дорогого оружия. Мост прямой стрелой безжалостно пронзал море, шоссе убегало назад по мере того, как с постоянной скоростью грузовик удалялся от наступающего рассвета.

Джейсон взглянул на часы. Они показывали пять минут седьмого, половина моста уже позади, и через двенадцать минут небо озарит утреннее солнце. При мысли о предстоящем его внезапно охватило сильнейшее возбуждение, и он опустил брезент, словно не желал видеть, как начнет розоветь небо. Рассвет означал начало операции, а он терпеть не мог начинать. Отъезд от склада в Майами, долгий путь по мосту — все это было лишь прелюдией, вступлением к действительному началу, которое наступит, когда они пересекут три маленьких островка, лежащие дальше к западу, потом Байя-Хонда и, наконец, приблизятся к Охо-Пуэртос и указателю «S-811», где резко свернут с шоссе U.S.-1. Вот тогда наступит момент приступить к действию. Это будет рассвет во всех земных смыслах, и он ожидал этого начала с острым возбуждением, которое каким-то образом сочеталось с холодящим грызущим страхом. Если что-нибудь пойдет не так…

Этого не будет, сказал он себе.

И все же, когда он выпустил из рук брезент, когда обернулся посмотреть на остальных мужчин, сидящих в кузове, он подумал, не лучше ли было бы осуществить эту операцию ночью. Почему он решил начать на рассвете? А если жители этого жалкого, заброшенного городка встали в пять часов и теперь ожидают их на пороге с вилами в руках?

Жители этой дыры не встают в пять утра, напомнил он себе. Мы знаем привычку вставать и ложиться каждого человека в Охо-Пуэртос и знаем, что в воскресное утро там никто не шевельнется раньше половины восьмого. Доктор Танненбаум и его жена Рэчел по воскресеньям встают в семь тридцать и отправляются в Маратон позавтракать и купить нью-йоркскую «Геральд трибюн». Только сегодня утром им придется проснуться самое позднее в шесть двадцать, и они не поедут ни в Маратон, ни куда-либо еще. Следующий человек, которого придется разбудить в этой деревне в воскресное утро, это Лестер Пэрч, он живет в первом доме от берега и по воскресеньям заводит будильник на восемь. Его официантка и наемный повар, каждый в своей машине, приезжают из Биг-Пайн к восьми, но Лестер открывает свой ресторанчик для посетителей только в девять, слишком поздно, чтобы заловить чету Танненбаум, которые к этому времени уже завтракают в Маратоне. Адриана, жена Лестера, по выходным спит до десяти. Как правило, к десяти просыпаются все обитатели Охо-Пуэртос, за исключением живущего в третьем доме от берега холостяка Рика Стерна, чаще всего проводящего ночь в обществе какой-нибудь девицы, которую накануне подцепил в Маратоне. Он не отрывает голову от подушки часов до одиннадцати, а затем перекатывается на спину и дремлет еще минут десять, набираясь сил для утренней потехи со своей кралей. Сегодня утром его ожидает маленький сюрприз.

Джейсон улыбнулся.

Он снова взглянул на часы и мельком подумал, сколько раз с тех пор, как три часа назад они покинули склад в Майами, он смотрел на них и ничего не видел. Затем перевел взгляд на сидящего напротив молодого рыжеволосого парня со стрижкой ежиком, который опустил голову, уставясь в пол, и тихо сказал:

— Бенни, думаю, настало время раздать оружие. Мы почти на месте.

Ни слова не говоря, Бенни поднялся и посмотрел на огромного негра, сидящего через три человека от него. Широко расставляя ноги, чтобы не потерять равновесие, они перебрались в голову кузова, где на полу высилась покрытая грубой пятнистой тканью угловатая груда. Бенни сдернул ткань и стал передавать винтовки могучему негру. Некоторые винтовки были новыми, другие — уже использованными, но все они были приобретены в оружейных магазинах, потому что ни в одном штате не требовалось лицензии на покупку или обладание оружием, за исключением револьверов. Винтовки были разных систем и калибров, начиная от «Моссберга-22» с семизарядным магазином и кончая «Саваджем 30–06», и колебались в цене от 17,25 доллара за однозарядную винтовку «Спрингфилд-22» до 155 долларов за «Винчестер-243». Все винтовки были помечены, и Бенни с негром вручали каждому человеку ту винтовку, на которой значилось его имя. Пока они продвигались вдоль скамей, Джейсон встал на ноги.

Мужчины тщательно осматривали свое оружие, щелкали затворами, надевали патронтажи на пояс. Он покашлял, чтобы привлечь их внимание.

— Мы приближаемся к Охо-Пуэртос, — сказал он.

Люди затихли. Раздался последний щелчок затвора, лязгнул металл, и наступила тишина.

— Через несколько минут наш грузовик свернет с автострады и по шоссе S-811 въедет в деревню, — сказал Джейсон. — Мы сделаем все остановки, которые отрепетировали на прошлой неделе, но на этот раз все будет по-настоящему. На этот раз мы приводим наш план в действие.

К тому моменту, как Джейсон закончил эту часть своей речи, Бенни и Гарри уже роздали все винтовки и передали лидерам двух групп, Джонни и Купу, кольты 45-го калибра. Только девять штатов требовали разрешения на покупку револьверов, поэтому оказалось сравнительно просто приобрести эти кольты и другие револьверы и пистолеты. Всего было закуплено двадцать пять единиц ручного оружия различных калибров, семнадцать для мужчин, которые должны были прибыть из Ки-Уэст, если начало операции пройдет без осложнений; два — для лидеров двух групп, находящихся в грузовике; три — для команды катера и по одному для Джейсона, Гуди и Клэя. Сам Джейсон предпочел кольт 45-го калибра, потому что находил это оружие самым устрашающим и психологически действенным для обывателей захолустной деревушки.

— Все вы знаете, что мы собираемся сделать, — сказал он. — Мы достаточно много времени работали над планом операции. У меня нет сомнений, что мы выполним свою часть и сможем перейти к выполнению дальнейших пунктов плана. Я не сомневаюсь в этом. Не сомневаюсь, друзья, потому что знаю: то, что мы собираемся сегодня совершить, изменит историю Соединенных Штатов и всего мира. Вот какой важной я считаю нашу миссию.

Джейсон снова откашлялся и сделал паузу.

— Мы — часовые свободы, — сказал он, понизив голос. Кто-то из мужчин в глубине кузова закашлялся. — Мы — часовые свободы. Мы стоим на защите великой нации и призываем мир измерить силу нашего могущества, призываем мир изменить свое мнение о Соединенных Штатах как о слабой и потому склонной к компромиссам нации, признать ее великой и могущественной, каковой на самом деле она и является. Вот ради чего сегодня мы находимся в Охо-Пуэртос. Вот что мы намерены совершить сегодня и здесь.

Он прицепил к поясу кобуру с кольтом, спустив ее пониже на правое бедро. В грузовике возникло оживление, мужчины начали возбужденно переговариваться, когда Клэй, сидящий в кабине, обернулся и постучал в заднее окошко. Кивком Клэй указал вперед, сообщая, что они съехали с моста. В ответ Джейсон тоже кивнул.

— Приказываю захватить эту деревню, — сказал он. — В ней семь домов, расположенных по одной линии вдоль берега, точнее, восемь, если считать Уэстерфилд-Хаус по другую сторону шоссе, но он пустует до декабря, так что о нем мы можем не беспокоиться. Итак, семь жилых домов, ресторан, магазин инструментов и лодочная пристань. Наша задача — захватить деревню. Приказываю окончить операцию по ее захвату к восьми утра.

Шуршание шин стало мягче, когда грузовик съехал с моста на Литл-Дак-Ки. Внутри кузова все затихли: ждали; и вдруг колеса обо что-то ударились, и они поняли, что въехали на следующий небольшой мост; шины снова глухо зашуршали, теперь они были уже на Миссури и напряженно ждали; позади остался еще один мост; потом они были в Огайо; затаив дыхание, казалось, целую вечность проезжали по Байя-Хонда; взвизгнули покрышки колес… вот-вот уже, с минуты на минуту… они миновали еще один мост, затем звук от трения колес снова изменился, чувствовалось, что под ними твердая земля.

— Это Охо-Пуэртос, — прошептал Джейсон.

Глава 2

С палубы своего катамарана Люк Костигэн видел, как красный грузовик свернул с трассы U.S.-1 и покатил мимо рекламного щита ресторана. Грузовик словно выплыл из сияющего шара поднимающегося солнца, как будто от него отделился редеющий кусочек, оторвался от горизонта и, пролетев по шоссе, выкатился на пыльную дорогу, ведущую к их городку. Грузовик совершил крутой поворот с автострады на большей скорости, чем следовало бы, но около ресторана значительно ее сбросил, однако не остановился и сразу же помчался вперед, пока не поравнялся с побелевшей от старости хибаркой, магазином инструментов и рыболовных снастей, принадлежавшим Бобби, и там притормозил. За ним висело густое облако пыли, и Люк не был уверен, действительно ли там промелькнули двое мужчин в голубом. Затем грузовик снова тронулся с места, взметая за собой еще более густые клубы пыли, затруднявшие Люку видимость. Набрав скорость, машина двинулась в сторону бухты. Сощурив от яркого солнца глаза и вцепившись одной рукой в поручни палубы, Люк наблюдал, как грузовик съехал с дороги. Рядом с бухтой он снова притормозил, и Люк видел, как из его кузова выпрыгнули двое мужчин с ружьями, упали на колени, словно что-то искали на пыльной дороге, затем тут же выпрямились и побежали к бухте с ружьями на изготовку. Тем временем грузовик опять увеличил скорость, направляясь к первому из домов, стоящих вдоль берега. Люк бросил последний взгляд ему вслед, затем мгновенно обернулся в сторону двоих мужчин в синих хлопчатобумажных брюках и голубых рубашках, следя, как они пересекают лужайку по направлению к пирсу, откуда он сам был отлично виден на палубе своей лодки. Люк вовсе не испугался и даже не встревожился появлением двоих вооруженных человек на своей лужайке. Он был, конечно, заинтересован и немного растерян, но подумал, что это, наверное, морячки с базы в Ки-Уэст, у которых сегодня проходят учения.

Первый мужчина подбежал, остановился на берегу в каких-нибудь четырех футах от лодки и медленно опустил дуло винтовки. Люк Костигэн видел, что оно нацелено ему в живот. В это мгновение он уловил в стороне справа от себя какое-то движение и, скосив глаза, увидел еще двоих мужчин в такой же синей одежде, ломившихся в дверь магазинчика Бобби, расположенного не дальше двухсот ярдов от пирса. Грузовик же, вздымая за собой пыль, уже катился дальше, а еще парочка мужчин промчалась через лужайку перед домом Пэрча, направляясь к передней двери. Внезапно Люк Костигэн почуял опасность и потянулся к гаечному ключу, лежащему у трапа.

— Бросьте его, — сказал один из мужчин.

Он был рыжеволосым, со стрижкой ежиком и выглядел не старше двадцати лет. Он уверенно держал винтовку, не спуская палец с курка.

— В чем дело? — спросил Люк.

— Просто держите руки подальше от этой железки, мистер, — посоветовал рыжий парень. — Поднимите их над головой, быстро.

— Да в чем дело-то? — снова спросил Люк.

— Мистер, — сказал другой, — что бы там ни было, это чертовски серьезно. Поэтому поднимите руки вверх, как велел Бенни, и держите их над головой.

— Подойдите сюда, — сказал Бенни.

Люк колебался еще мгновение. Без видимой причины он вдруг вспомнил об урагане Донна, который в 1960 году пронесся над Исламорада и уничтожил его пристань. Потом вспомнил Омаха-Бич и пулю, что прошила ему икру правой ноги. И неожиданно эти два воспоминания слились в одно, Франция в июле 1944 года и Исламорада в сентябре 1960-го. Он смотрел на двух вооруженных мужчин и все, о чем был в состоянии думать, это что жизнь уже дважды ставила ему подножку.

— Мистер, вы хотите, чтобы я выстрелил? — сказал Бенни.

— Нет, — сказал Люк. — Нет, не стреляйте.

Он медленно поднял руки вверх.

— Здесь есть еще кто-нибудь? — спросил тот, что стоял рядом с Бенни.

— Нет, я один. Я убираю лодки в бухту, — объяснил Люк. — Ожидается большой ураган.

— А Бобби с Сэмом еще не появлялись, верно? — спросил Бенни и усмехнулся, посмотрев на Люка в первый раз с того момента, как они ворвались в его двор. Люка пробрала дрожь настоящего страха. — Лучше нам войти внутрь, — сказал Бенни. — Скоро здесь у нас соберется большая компания.

Он взмахнул винтовкой, указывая Люку на пристань, и тот на ослабевших ногах двинулся к боковому входу в контору пристани. За этим строением он увидел двух других мужчин в синем, входящих в магазин инструментов, и внезапно от всей души пожелал, чтобы в это воскресное утро Бобби не оказался вдрызг пьяным.

Ни грохот кулаков в дверь хижины, ни треск разбитого в щепы косяка, ни скрежет взломанного замка не разбудили Бобби. Только услышав топот чьих-то ног по рассохшимся половицам, он спросонья заморгал, лежа на спине. Кто-то склонился над ним и стал сильно трясти, схватив его за плечи. Сквозь сонный прищур Бобби увидел какую-то темную громадную тушу и, решив, что ему приснился страшный сон, попытался перевернуться на бок, лицом к стене. Но человек крепко держал его за плечо, и он не смог шелохнуться. Тогда он раскрыл глаза пошире.

Неизвестный оказался здоровенным негром. Он был одет в синее дунгари и в громадной лапище держал винтовку за то место, где соединялись дуло и магазин. Нос негра пересекал шрам, а белки огромных, навыкате, глаз были налиты кровью. На какое-то мгновение Бобби показалось, что это сбежавший из тюрьмы преступник, который потребует у него еды и гражданской одежды.

— Вы проснулись? — спросил негр.

Бобби моргнул и ничего не ответил. Негр снова затряс его.

— Не делайте этого! — сказал Бобби.

— Вы уже проснулись? — снова спросил негр.

— Проснулся, черт побери! Да перестаньте меня трясти!

Он высвободил плечо из жесткой хватки негра и медленно сел в постели. Обвел глазами комнату, как будто пытался убедиться, что действительно находится в заднем помещении своей лавчонки, где спал каждую ночь; что это его сети висят вон там, в углу; что это портрет Эвы Гарднер, который он сам вырезал из журнала и наклеил на стенку; что это его пустая бутылка из-под бурбона валяется на полу рядом с кроватью; и его цветные занавески, загораживающие проход в магазин инструментов и рыболовных снастей Бобби — единственное, что ему принадлежало на этом проклятом свете.

— Это ограбление? — спросил он.

Негр усмехнулся и сказал:

— Клайд, он хочет знать, не ограбление ли это?

— Объясни ему, Гарри, — сказал второй, усмехнувшись в ответ.

Этот парень был белым, высоким и худым, в такой же синей одежде, с винтовкой, небрежно болтавшейся на ремне сбоку, как будто он точно знал, что Бобби Колмор не представляет для них с негром никакой опасности.

— Нет, сэр, — сказал Гарри, — это не налет. А теперь, мистер Колмор, мы хотели бы, чтобы вы вылезли из постели и набросили бы на себя какую-нибудь одежду, потому что мы должны отвести вас на лодочную пристань.

— Откуда вы знаете мое имя? — спросил Бобби.

— Просто знаем, — ответил Гарри. — Будьте любезны, оденьтесь.

— Зачем?

— Потому что мы вас просим об этом.

— Допустим, я не хочу одеваться, что тогда?

Усмехнувшись, Гарри сказал:

— Мне придется застрелить вас, мистер.

Бобби утер ладонью рот и посмотрел вверх на Гарри, затем очень медленно произнес:

— Я вам не верю.

— Мистер Колмор, причина, по которой мы собираемся отвести вас на пристань, заключается в том, что мы не хотели бы, чтобы вы вели себя как горький пьяница, а сейчас вы ведете себя именно так, чего мы и ожидали. Но мы не можем рисковать и поэтому выведем вас из этой лавки. Соображаете, мистер Колмор? Одевайтесь.

— Я не горький пьяница, — с достоинством сказал Бобби.

— Тогда нас, видимо, неправильно информировали, — сказал Гарри. — В любом случае одевайтесь, и поскорее! Некогда нам топтаться здесь около вас.

Бобби Колмор ничего не ответил. Он выбрался из кровати, подошел к стулу, где валялись его брюки и рубашка, и начал медленно и нехотя одеваться.

Ресторанчик в Охо-Пуэртос был типичным для таких маленьких городков — вагон-ресторан, снятый с колес, со стенами из блестящего рифленого железа и с вывеской во всю длину фронтона. В стеклянной пристройке перед входом висела вторая, меньшая по размеру вывеска, извещающая о том, что его владельцем с 1961 года является Лестер Пэрч, когда он взял ссуду на строительство и вложил ее в это предприятие питания вскоре после того, как Фрэд Кэрни построил здесь на берегу несколько жилых домов. Лодочная пристань была сооружена позже. Она, конечно, повысила доходность бизнеса Лестера, но он не рассчитывал на нее, когда строил свой ресторан. Тогда он рассчитывал только на то, что к недавно возникшему поселению с автострады было проложено шоссе S-811, обслуживаемое властями штата Флорида. Он прикинул, что к нему будет заворачивать часть транспорта, следующего по U.S.-1 в Ки-Уэст, и его расчет оправдался. Даже до появления пристани Люка Лестер Пэрч каждый месяц приносил домой солидную выручку.

Дверь из стеклянной пристройки находилась как раз посередине длинной стены вагончика. Слева от входа были устроены четыре кабины, обитые искусственной кожей, справа — шесть таких же кабин. Во всю длину ресторанчика тянулась стойка с двадцатью высокими стульями на вертящихся подставках. Остальные комнаты и телефонная кабинка располагались у левой стены и примыкали к кухне, занимавшей всю дальнюю часть помещения. Двое мужчин, которые в то утро спрыгнули с грузовика и бегом направились к тыльной стороне ресторана, знали, что Лестер Пэрч и его жена живут в первом доме на берегу и не встанут по крайней мере до восьми часов. Пришельцы должны были отключить сигнализацию, устройство которой находилось в коробке на задней стене ресторана, затем взломать замок кухонной двери и проникнуть внутрь. В соответствии с пунктами два и три плана операции все оставшееся время дня они должны были оставаться в ресторане и использовать его как своего рода сторожевой пост, задерживая всех, кто попытался бы въехать в деревню с автострады по шоссе S-811.

Они не знали, какого типа сигнализация в этой коробке на задней стене ресторана. За прошедшую неделю дважды они имели случай обследовать территорию за рестораном, заставленную мусорными баками, и точно узнали, что ресторан оборудован сигнализацией, но не смогли определить, столкнутся ли они с системой тревоги по разомкнутой электроцепи или по замкнутой, или даже с комбинацией обеих систем. Они знали, что при более дешевой системе с разомкнутой цепью сигнал тревоги начинает звучать, когда включается подача тока. Для того чтобы вывести из строя эту систему сигнализации, достаточно было перерезать провода. С другой стороны, система с замкнутой цепью постоянно находится под слабым током, а значит, если они перережут провода, сигнал тревоги сработает в то же мгновение, как только прервется подача тока. Комбинация обеих систем была на самом деле самой современной и дорогостоящей и совмещала разомкнутую и замкнутую электрические цепи. Мужчины не рассчитывали наткнуться на такую изощренную систему сигнализации в жалком ресторанчике на заброшенном невесть куда островке. Первый из них перевернул вверх дном мусорный бак, забрался на него, чтобы дотянуться до распределительного щитка в коробке, вывинтил винты из крышки, изучил систему проводов и обнаружил, что это была система с замкнутой цепью. Он кивнул своему товарищу и улыбнулся.

За десять минут они перекрыли контакты, при помощи кусачек перерезали провода и взломали замок кухни.

Плотно прикрыв за собой дверь, они прошли через кухню в переднее помещение ресторана. Один из мужчин нес в руке винчестер, второй, бывший вожаком группы, был вооружен кольтом 45-го калибра. Они опустили все жалюзи, за исключением тех, что висели на окнах бокового кабинета в правом отделении ресторана. Через широкое угловое окно отлично просматривался весь изгиб шоссе S-811, который тянулся до автострады LJ.S.-1. Один из мужчин закурил, а второй приспустил жалюзи на боковом окне, чтобы защитить глаза от слепящих лучей восходящего солнца.

Время от времени притормаживая, грузовик высадил двадцать человек, оставив последнюю пару у дома Танненбаума в конце улочки, и затем медленно пополз вверх, направляясь к шоссе S-811, где оно соединялось с автострадой. Гуди Мур, все еще сидящий за рулем, резко свернул вправо, нажал на педаль тормоза и подкатил к обочине дороги, где остановил машину. Распахнув дверцу кабины, он спрыгнул на землю и подбежал к заднику грузовика, где Джейсон как раз сдергивал брезентовый полог.

— Ну-ка, иди сюда, — пробормотал Джейсон, с усилием подтаскивая деревянный дорожный барьер к заднему борту и сталкивая один его конец в подставленные руки Гуди.

Оставшийся в кабине Клэй Прентис напряженно наблюдал за дорогой через лобовое стекло, ежесекундно взглядывая в зеркальце заднего обзора, чтобы проверить дорогу сзади. Впереди виднелся Байя-Хонда, а за ним — мост Семь миль, висящий в золотисто-розовом сиянии водного простора по обе стороны автострады, отражающего ликующие лучи окончательно проснувшегося солнца.

— Держишь? — спросил Джейсон.

— Держу, — ответил Гуди, и они стащили барьер на дорогу.

Барьер стоял на белых крашеных ножках, а его перекладина пестрела чередующимися белыми и черными диагональными полосками. На боковой стороне перекладины было написано по трафарету «Дорожная служба штата Флорида», и, как только Гуди установил барьер поперек шоссе S-811, где оно переходило в автостраду, Джейсон снова влез в кузов и вернулся с одним из дорожных знаков, которые изготовил Клэй. На нем был изображен белый прямоугольник с простой черной надписью: «Дорога закрыта на ремонт».

Гуди принял знак от Джейсона и отнес его к барьеру, в центре перекладины которого торчал гвоздь. Он повесил на него знак и отступил назад, любуясь своей работой.

— Давай двигаться, — сказал Джейсон.

Гуди подбежал к кабине, забрался внутрь, выжал сцепление и двинулся на восток по U.S.-1, направляясь назад, откуда они приехали, к Байя-Хонда и мосту Семь миль. В кузове грузовика Джейсон облокотился на второй барьер и наблюдал за дорогой из-под откинутого брезента.

Как-то полицейский ударил его своей дубинкой. Это уже было окончательным унижением. Тогда на тротуаре перед театром были установлены ограждения, будто городская полиция Нью-Йорка отвела определенную территорию, в границах которой граждане Соединенных Штатов только и могли свободно излагать свои убеждения. Он сказал Аннабел, что не собирается проводить пикет в пределах узко ограниченного пространства, свободу слова невозможно втиснуть в место, указанное фашистами в полицейской форме. Включая Джейсона и Аннабел, пикетчиков было не более полудюжины, и они несли на длинных палках плакаты, где на белом фоне чернели буквы, грубо имитирующие восточную каллиграфию. Полиция доказывала, что Джейсон, бывший тогда самым молодым из пикетчиков и самым вспыльчивым — дело происходило весной 1950 года, спустя три месяца после их приезда в Нью-Йорк из Нового Орлеана, — сказал копу, что он — фашист, который пытается ограничить права свободных граждан.

— Я стараюсь, чтобы твое идиотское высказывание не превратили в мятеж против законной власти, ты можешь это понять, проклятый коммунистический штрейкбрехер?!

— Я? — не веря своим ушам, сказал Джейсон. — Я — коммунист? Да вы знаете, почему мы здесь? Вы хоть понимаете, зачем мы пришли сюда!

— Давай останемся внутри ограждения, — прошептала Аннабел.

— Почему это? Как он может доказать свою правоту? Или ты думаешь, что мы должны простить его, как эта пьеса прощает вшивых япошек?

— Джейсон, пойми, мы все равно ничего не сможем им доказать, если они не разрешат нам провести пикет.

Аннабел поддержали остальные участники пикета — некрасивая полная девушка, которая работала в отделе научной политики муниципалитета Нью-Йорка, розовощекий юноша — игрок баскетбольной команды Фордхэма, дама из Лонг-Айленда на втором месяце беременности и высокий угрюмый парень из Кентукки. Джейсон неохотно уступил им.

Они расхаживали вдоль тротуара перед входом в театр, призывая прохожих бойкотировать этот спектакль. На их плакатах было написано: «Вспомним Пёрл-Харбор», «Почему реабилитированы японцы?», «Наши парни умирали понапрасну?». И люди, проходившие мимо маленькой серьезной процессии, марширующей внутри ограниченного барьерами овального пространства, взглядывали на поднятые высоко вверх плакаты, весело усмехались, а затем смотрели на афишу театра с названием пьесы и именами актеров. Один из них, японец, был широко известной голливудской суперзвездой, еще совсем недавно, в 1948 году, игравший роли пилотов тяжелых бомбардировщиков в фильмах о войне. Но теперь его героем стал водитель грузовика на японской военной базе в Тихом океане. Джейсон не видел эту пьесу, но театральных обозрений хватало с избытком, чтобы представить, о чем она. Пьеса пыталась показать положение японцев, пыталась исследовать «японцев как человеческие существа, которые (так же, как и мы) были вовлечены в страшные страдания чудовищным конфликтом» — как указывал один из серьезнейших театральных критиков Нью-Йорка. Другими словами, пьеса была оправданием народа, целой расы, которая всего пять лет назад была нашим противником — факт, который постановщики пьесы и, видимо, публика тоже (пьеса имела невероятный успех) предпочли уже забыть. Джейсон же ничего не желал забывать, ничего, что угрожало Соединенным Штатам. Пьеса была угрозой нации, потому что внушала людям чувство безопасности, что было весьма опасно. Странно было полагать, что японцы вдруг, за одну ночь, превратились в милых сердечных людей, которые только и хотят, что ухаживать за своими крошечными садиками и рисовать свои прелестные картинки. Верить в это было глупо, опасно, равносильно самоубийству. Если вы забыли, кто был вашим врагом в прошлом, вы на полпути к тому, чтобы забыть, кто ваши нынешние враги. Если вы позволите им смириться с пьесой, которая занимает сочувственную позицию по отношению к тоталитарной и империалистической философии, вы открываете дверь для принятия любой идеологии, пока вы представляете ее идеологией «человеческих существ».

Пока они пикетировали, начался дождь. Этот дождь, идея пьесы, мысль о том, что вот такая пьеса собирает толпы людей, охотно готовых заплатить деньги, чтобы увидеть, сколько средств вложено в пропаганду автомобилей, вероятно субсидируемую проклятым японским правительством, вид ограждений, стесняющих право Джейсона на свободное высказывание своего мнения, в то время как проповеднику жестокости, автору пьесы великодушно предоставлена кафедра, сцена, с которой он сможет обманывать тысячи людей ежедневно, — все это терзало Джейсона. И когда коп сказал:

— Почему бы вам не убраться в свою Москву, раз она так вам нравится? — Джейсон поднял свой плакат и треснул им полицейского по голове.

На мгновение коп остолбенел от неожиданности, а затем среагировал как положено. Он взмахнул дубинкой и ударил ею Джейсона по руке. Джейсон взвыл:

— Ах ты, жирный ирландский фашист, ублюдок проклятый!

И коп ударил его еще раз.

Аннабел схватила Джейсона за руки, пытаясь предотвратить его нападение на полицейского, и тогда остальные участники пикета бросились бежать. Они сбежали, почуяв, что пахнет бунтом против властей, и не желая принимать в этом участия. Полиция арестовала Джейсона за нарушение общественного порядка, а суд снисходительно выпустил его на свободу, так как нарушение общественного порядка — это не преступление, а всего лишь проступок, к тому же это был его первый привод в полицию. Как потом он думал, самое смешное во всем этом было то, что ударивший его полицейский и слушавший дело судья оба были уверены, что он — коммунист. Они допустили, чтобы пьеса с фашистской идеологией шла в театре восемь раз в неделю, и применили свое законное право силы, чтобы подавить любого несогласного с позицией пьесы, и при этом называли его коммунистом! Вот что вызывало горький смех и гнев Джейсона.

* * *

Грузовик приближался к остановке у восточного въезда на шоссе S-811, у въезда, которым они воспользовались всего десять минут назад. Гуди снова повернул, на этот раз в противоположную сторону, съехал с автострады на щебенку обочины и затормозил футах в десяти от автострады. К тому моменту как он подошел к кузову, Джейсон уже подготовил к спуску второй барьер. Они установили его точно так же, как и первый, полностью перегородив ответвление S-811 для движения в обе стороны. Гуди снова залез в машину, и они двинулись к ресторану. Здесь Джейсон вылез из кузова и помахал рукой в сторону окон с опущенными жалюзи, за которыми, он знал, находились Джонни и Мак, на которых было возложено слежение за дорогой.

Ничто не шевельнулось.

С вывеской «Закрыто» на входной двери, с опущенными жалюзи ресторан казался запечатанным намертво, словно склеп.

В ту минуту, когда двое мужчин входили в дом, там заплакал ребенок, производя больше шума, чем мог бы наделать сигнал тревоги в ресторане, вызывая полное страха нервное возбуждение, которое нельзя было снять, просто обрезав провода или переставив их. Этот дом был вторым на берегу, сразу за домом Лестера Пэрча. Лестер услышал плач ребенка и, проснувшись, обнаружил приставленное к его голове дуло винтовки. Он не произнес ни слова, только толкнул локтем в бок Адриану, и та подскочила с хриплым проклятием, готовая угостить его хорошим тумаком, когда поняла, что они не одни в своей спальне.

Вооруженным мужчинам, стоящим в ногах кровати, казалось, было лет по тридцать, но одного из них, видимо, старила борода. Адриана ошеломленно и недоверчиво таращилась на них, как будто они приснились этому несчастному идиоту Лестеру и материализовались вон там, в изножий кровати. Она с яростью посмотрела на мужа, молча требуя объяснения.

Лестер только пожал плечами и сказал:

— Это… а ружья-то зачем, ребята?

Тот, что с бородой, очень вежливо сказал:

— Вы должны будете провести весь день в этом доме, мистер Пэрч. Не будете ли вы с женой так любезны, чтобы одеться?

— Весь день… — начал Пэрч и осекся. Он немного подумал и спросил: — А кто же откроет ресторан?

Человек с бородой улыбнулся и сказал:

— Он уже открыт, мистер Пэрч.

За дверью соседнего дома ребенок снова зашелся плачем.

Пит Чамплин, отец ребенка, повернулся на бок, стянув чуть не всю простыню с жены, и сонно пробормотал:

— Рози, ты не хочешь за ним сходить?

— Нет, — сказала Рози, — сам сходи.

— Забудьте об этом, — произнес незнакомый голос, — я уже принес его.

Пит привык ко всякого рода неожиданностям, так как торговал недвижимостью в Маратоне, и каждый день у себя в конторе сталкивался со всякими ненормальными. Самым чудным из них был Фредерик Кэрни, которому Пит сбыл все эти дома на берегу после того, как один из них приобрел для себя за тридцать тысяч, на целых десять тысяч дешевле, чем были проданы остальные пять домов. Он привык ко всяким необычным и таинственным обстоятельствам, связанным с продажей недвижимости, но чтобы в воскресенье услышать чужой мужской голос прямо в дверях своей спальни да еще… который сейчас час-то? Шесть?!

— Ты что-то сказала? — спросил он жену.

— Нет, — ответила Рози.

Возможно, на этом он успокоился бы и снова заснул, тем более что ребенок замолчал, но тот же голос сказал, на этот раз очень громко и явственно:

— У вашего малыша мокрые штанишки, мистер Чамплин, и он намочил мне рубашку. Вы не хотите встать и заняться им?

Пит тут же подскочил и увидел в дверях незнакомого мужчину с перекинутым через плечо Питом-младшим и с винтовкой в другой руке. Рядом с ним стоял еще один мужчина, тоже вооруженный, и смотрел чрезвычайно серьезно.

— Вот что, — сказал второй, — думаю, никому не повредит, если мы все немного расслабимся.

— Кто это, дорогой? — пробормотала Рози за спиной мужа.

* * *

Мужчины ворвались в высокие застекленные двери, ведущие с веранды на задней стороне дома в спальню, оба в синих холщовых штанах и голубых рубашках, оба с винтовками, оба по меньшей мере на три дюйма ниже и фунтов на двадцать легче, чем Рик Стерн. Их предупредили, что хозяин этого дома был ростом в шесть футов и четыре дюйма и весил двести двадцать фунтов, хотя и выглядел худощавым. Их также предупредили, чтобы они не рисковали с ним, потому что во время Второй мировой войны он служил в морской пехоте. О нем было известно, что однажды он в одиночку, вооруженный только штыком и двумя ручными гранатами, напал на японский дзот. Он взорвал шестерых вражеских солдат, уничтожил два пулемета и заодно, для ровного счета, мортиру, установленную рядом с дзотом. Людям Джейсона было приказано стрелять без промедления, если Рик Стерн шевельнет холь пальцем. Поэтому они высадили одно из стекол французских дверей, дотянулись до круглой ручки, распахнули их и тут же нацелились на Рика, резко севшего на постели, и на девушку, с распахнутой на груди ночной рубашкой, открывшей было рот, чтобы испустить испуганный крик.

— Я держу девушку, Уилли, — сказал тот, что стоял слева, и навел на нее винтовку.

— А я — парня, Флэк, — ответил Уилли.

Оба застыли на месте без движения, пока девица соображала, нужно ли кричать.

— Давайте, леди, кричите, — сказал Флэк. — Вас никто не услышит.

После чего девушка закрыла рот и натянула простыню на обнаженную грудь.

В этот момент Рик Стерн прыснул от смеха.

Он не смог бы объяснить, почему именно в эту секунду его разобрал такой смех. Разумеется, в такой ситуации, когда два сопляка врываются в вашу спальню, в то время как вы развлекаетесь с леди, не было ничего смешного. Еще меньше комичного было в двух винтовках «спрингфилд», дуло одной из которых оказалось нацеленным на вашу подружку с обнаженной грудью — точнее, она была обнажена секунду назад, — а другой — смотрит в точку, дюйма на три выше вашего собственного пупка. И конечно, ничего забавного не было в затруднительном положении Люси, дочери Уолтера Нельсона, дьякона в церкви на Биг-Пайн-Ки, которому случилось этой ночью оказаться в Майами и который, разумеется, не понял бы, как это его невинный ангел, его прелестная дочурка попала в постель известного на Нижних островах повесы и распутника, даже если этот повеса — герой Второй мировой войны. О нет, конечно, в положении Люси не было ничего забавного. Возможно, тогда причиной внезапного приступа хохота Рика в этот напряженный момент была внешность одного из ворвавшихся, которого его напарник звал Уилли.

Уилли было лет девятнадцать, у него были тощие светлые усики и безумные карие глаза. Он скривил губы в гримасе, которая, по его мнению, очевидно, выражала угрозу, но выглядела просто обиженной. Уже одно это было достаточно смешно само по себе, но выражение его лица, когда он ворвался сюда с веранды, было достойно особого восхищения. Люси подскочила в постели с распахнутой на груди ночной рубашкой, и Уилли так и застыл в дверях, вытаращив глаза и раскрыв рот.

У Люси заняло секунд тридцать на раздумья, кричать или не кричать, во время которых она замерла, сидя на постели с обнаженной грудью, торчащей прямо перед лицом Уилли с отпавшей челюстью. Еще тридцать секунд ушло на речь Флэка насчет ее крика, которого никто не услышит, в течение которых тело Уилли все больше и больше клонилось вперед по направлению к Люси, хотя ногами он словно прирос к полу в дверях. Затем прошло еще, как минимум, десять секунд, пока Люси передумала поднимать визг и прикрыла обнаженную грудь простыней.

Вот тогда Рик и расхохотался, потому что Уилли продолжал таращиться на Люси, как будто желал, чтобы она опустила простыню, а его партнер Флэк, изо всех сил старающийся казаться жестоким и безжалостным, повел на Рика винтовкой и заявил:

— Не пытайтесь сделать ничего такого, Стерн. У нас приказ стрелять на поражение.

— Да ну! — сказал Рик, мельком удивившись, откуда Флэк знает его фамилию, но ни о чем не спросил.

Он уже пытался придумать выход из этого положения, потому что в голове у Рика Стерна обычно все мгновенно анализировалось и оформлялось в виде поставленной задачи. На этот раз задача заключалась в следующем: как разоружить и уделать этих сопляков-панков, ворвавшихся в его спальню, как это сделать, чтобы не причинить вреда нашему райскому цветочку из Биг-Пайн-Ки, благослови ее Господи!

— Хорошо, в чем дело? — спросил он. — Это шутка?

— Это не шутка, Стерн, — сказал Флэк.

Стоя справа от него, Уилли прилип глазами к простыне, которую Люси прижимала к груди.

— Тогда что вы здесь делаете? Не могли бы вы мне сказать?

— Лучше вам встать с кровати, — сказал Флэк. — Мы должны вас связать.

— Зачем?

— Потому что мы должны держать вас здесь до тех пор… — начал Флэк, и вдруг Уилли ткнул его в бок дулом своей винтовки и сказал:

— Заткнись, Флэк.

— В чем дело, Уилли? — спросил Флэк.

— Ничего не говори этому ублюдку, — сказал Уилли.

Рик снова посмотрел на его рот, искривленный в презрительной усмешке под этими дурацкими усиками, и вдруг подумал, не была ли, в конце концов, отчасти реальной их угроза стрелять.

— Держать меня здесь до тех пор, пока — что? — спросил Рик.

— Пока не решим отпустить вас, — сказал Уилли. — Вылезайте из постели. — Он помолчал и добавил: — Девушка тоже.

— Уилли! — с упреком сказал Рик.

— Советую вам слушаться меня, Стерн, — сказал Уилли. — Когда я говорю вам сделать то-то и то-то, делайте, и быстро. Вам понятно?

— Понял вас прекрасно, — сказал Рик. — Девушка останется в постели, пока мы не дадим ей платье. А потом она оденется в ванной.

— Она оденется там, где я скажу.

— Только через мой труп, — сказал Рик.

Уилли усмехнулся и сказал:

— Ты этого добиваешься, Стерн. — И он отдернул затвор винтовки.

— Не смеши меня, — сказал Рик.

— Считаю до трех, — сказал Уилли, устанавливая палец на курок. — Я требую, чтобы вы оба вылезли из кровати и начали одеваться до того, как я сосчитаю до трех, ясно?

— А если нет?

— Если нет, вы — мертвецы, — сказал Уилли. — Раз.

— Побереги дыхание. Я дам девушке платье, и она сможет…

— Оставайся на месте! — заорал Уилли. — Два.

— Я подумал, что ты хочешь, чтобы мы…

— Здесь я приказываю, а не ты! Думаешь, я позволю ей выйти из комнаты?

— Ванная справа в коридоре. Твой приятель может проводить ее и постоять у двери, пока она одевается.

— А если она выбьет окно и убежит?

— В ванной нет окна, — сказал Рик. — Там только наверху вентиляционное отверстие.

— Девушка оденется здесь, — сказал Уилли. Он помолчал и сказал: — Три.

Все замерли.

— Вы вылезаете из постели? Вы, оба?

— Нет, — сказал Рик.

Пуля застала его врасплох, влетев ему в брюшную полость, приподняв его тело и отбросив его на спинку в изголовье кровати. Он почувствовал только молниеносный удар и сразу за тем мучительную острую боль, у него потемнело в глазах, и он стал падать вперед на кровать, неловко сложившись пополам в поясе, натягивая и вырывая из рук Люси простыню тяжестью своего тела. Люси отчаянно цеплялась за простыню, пытаясь закрыть грудь, внезапно простыня стала ярко-алой, и изо рта Люси вырвался резкий пронзительный крик.

— Вы убили его! — кричала она. — Вы убили его, вы его убили!

А потом, забыв о своей обнаженной груди, она плашмя бросилась на спину Рика, пытаясь не дать ему упасть, в то время как из него вместе с кровью, обильно пропитывающей матрац, вытекала сама жизнь.

Стоя в дверях, Уилли молча наблюдал за ней в течение нескольких секунд, чувствуя, как бешено колотится у него в груди сердце, потом повернулся к Флэку и сказал:

— Приведи Джейсона.

Глава 3

Доктора Герберта Танненбаума и его жены Рэчел в их спальне не оказалось; вместо них там спала другая пара. Эти двое оказались намного моложе, чем согласно сведениям были супруги Танненбаум. Женщина выглядела лет на двадцать пять — двадцать шесть, а мужчина на несколько лет старше. Но куда, к черту, подевались Танненбаум и его жена?

Вирджил Купер принял эту неожиданность спокойно. После того, что ему пришлось пережить во время первой атаки монгольской конницы в Корее, его уже ничто не могло вывести из равновесия. Он только жестом приказал Леонарду Кроу-ли держать спящую парочку под прицелом, пока сам обыщет дом. Он вышел в коридор и направился к другой спальне, и здесь его ожидал второй сюрприз, и этот второй сюрприз был доктор Танненбаум собственной персоной, выходящий из ванной, расположенной в конце коридора, и завязывающий тесемку своих пижамных брюк. Танненбаум был шестидесятивосьмилетний старик, высокий и худощавый, с загорелыми руками и лицом с высоким лбом, начинающим лысеть, обрамленным белоснежными сединами, спускающимися на затылок и пучками торчащими из-за ушей. Он был специалистом-ортопедом в больнице Монтефиор в Бронксе до своего ухода на пенсию год назад, когда он и переехал в Охо-Пуэртос. Сейчас он шел по коридору, завязывая тесемку, абсолютно не замечая Купа, застывшего в противоположном конце коридора с опущенной рукой, в которой был зажат кольт 45-го калибра, и дожидающегося, когда Танненбаум его обнаружит.

Танненбаум почувствовал присутствие Купа прежде, чем увидел его. Он замедлил шаги и сначала поднял глаза и только потом голову, поэтому первое, что он увидел, было оружие в руке Купа. Он замер на месте, медленно перевел взгляд на Купа, задержав его на тонких, растянутых в полуулыбке губах, затем выше, к глазам, светлым и слегка усмешливым. Танненбаум облизнул пересохшие губы. Как будто опасаясь разбудить домашних, он прошептал:

— Кто вы? Что вам надо?

— Кто там спит в спальне? — в ответ шепотом спросил Куп.

— Мой сын со своей женой. Что вы хотите? Что вам здесь понадобилось?

— Одевайтесь, доктор Танненбаум, — прошептал Куп, а затем крикнул через плечо: — Эй, Леонард, разбуди их.

В первой спальне Леонард Кроули навел свой «Спрингфилд» на кровать и наблюдал за пробуждением ничего не понимающей молодой пары.

Марвин Танненбаум сел в постели и уставился на явление, которое представлял собой вооруженный незнакомец. Он услышал рядом с собой сдавленный вздох Сельмы, пока сам ощупью шарил по ночному столику в поисках очков. Надев их, он поморгал, глядя на того, откашлялся и сказал:

— Что за чертовщина?

— Оденьтесь, мистер, — сказал Леонард.

— Кто вы? — спросил Марвин.

— Одевайтесь, — сказал Леонард.

Он оглядел комнату, подхватил с кресла голубое платье и бросил его Сельме со словами:

— Вот, леди, можете накинуть его.

— Спасибо, — сказала Сельма.

— Папа! — вдруг крикнул Марвин. — Папа, с тобой все в порядке?

— С ним все нормально, — ответил из коридора Куп. — Соблюдайте спокойствие и делайте, что вам сказано, тогда никто не пострадает.

Марвин выбрался из кровати и прямо в пижаме прошел мимо Леонарда к дверям спальни. Он был футов пяти ростом, но почему-то, несмотря на высокий рост, производил впечатление приземистого и плотного человека, вероятно, по причине непропорционально коротких ног по отношению к туловищу и рукам. У него были черные волосы и карие глаза и удивительно чувственный рот на смуглом грустном лице. Очки в темной оправе придавали ему сходство со школьным учителем, что противоречило тяжеловесной мощи его тела; казалось, будто обезьянка схватила очки своего дрессировщика и водрузила их на свой широкий плоский нос. Он без боязни выглянул в коридор, еще немного сонный, как человек, внезапно проснувшийся и теперь пытающийся понять причину своего пробуждения. Куп повернулся к нему.

— Что вообще происходит? — спокойно спросил Марвин.

— Мы забираем вас на пристань, — так же спокойно сообщил ему Куп.

— Зачем?

— Нам нужен этот дом, — сказал Куп.

— Зачем?

— Чтобы наблюдать за этим концом дороги.

— А зачем за ним наблюдать?

— Чтобы увидеть любого, кто может по ней приехать сюда, — сказал Куп и улыбнулся. — Вы не хотите одеться?

— Я не понимаю, — сказал Марвин.

— А вам и не нужно ничего понимать. Возвращайтесь к себе и подержите одеяло, пока ваша жена будет одеваться. — Куп посмотрел на свои часы: — Я хочу выйти отсюда с вами через пять минут.

Марвин кивнул, вздохнул и вернулся в спальню.

— Что все это значит? — спросил он Леонарда.

— Разве вы не слышали, мистер, что он вам сказал? Нам нужно выйти отсюда через пять минут, так что поторопитесь, хорошо?

— Да, но в чем дело-то? — спросил Марвин.

— Поскорее оденьтесь, — сказал Леонард, и Марвин пожал плечами.

Он подошел к кровати, на которой сидела Сельма в целомудренно застегнутой до самого воротничка розовой ситцевой сорочке. Какого черта она не купит себе нейлоновую рубашку, мелькнула в голове Марвина раздраженная мысль, уверенного в том, что их носят все женщины, кроме его жены.

— Нам лучше сделать, как они говорят, — сказал ей Марвин.

Он взял сложенное в ногах кровати одеяло и растянул его перед женой. Сельма спустилась с кровати, кивком поблагодарив его, стянула через голову ночную рубашку и, схватив со стула рядом с кроватью белье, стала торопливо одеваться.

Стоя у двери, Леонард Кроули, которому было тридцать пять лет и чье образование не выходило за рамки двенадцатой ступени средней школы, смотрел на напряженную спину и растопыренные руки Марвина, видел бледное и невыразительное лицо Сельмы, мелькнувшее над верхним краем одеяла, когда она натягивала на себя платье, и сразу почувствовал нечто, ускользнувшее от более старшего и мудрого доктора Танненбаума в тот момент, когда вчера его дети приехали к нему в гости.

Леонард Кроули, держа в руке винтовку, занятый гораздо более важными мыслями, сразу и инстинктивно понял, что между этими молодыми людьми не все в порядке.

— В двух домах у нас вообще не будет никаких проблем, — сказал Куп.

Он сказал это Джейсону сразу после того, как в первый раз разведал обстановку в Охо-Пуэртос и сделал предварительный доклад.

— Один из них — это второй дом на берегу, дом Чамплина, вот здесь, — он указал место на увеличенной карте островка, — а второй — шестой дом, как раз перед Танненбаумами.

Куп помолчал, для большего эффекта выдерживая паузу, как часто делал в Корее, когда стоял, окруженный парнями своего возраста, у которых коченели от холода пальцы ног, но они все равно держали руки по швам и смотрели на своего сержанта в ожидании ответов, которых у него не было.

Он взглянул на Джейсона, усмехнулся и сказал:

— У нас там не будет хлопот, потому что в обоих домах есть дети.

Дети в доме Хэннингэна обе были девочками, шести и восьми лет соответственно; одетые в пижамы, они играли в шашки на полу гостиной, когда туда с веранды вошли двое незнакомых мужчин. Они смотрели на мужчин с любопытством и только немного испугались, когда мужчины подняли их и на руках понесли в спальню, где их родители еще спали. Мужчины опустили девочек на пол у изножия кровати, и один из них подошел и потряс Джека Хэннингэна за плечо, и когда тот проснулся, человек сказал:

— Вот ваши дети, мистер Хэннингэн. Надеемся, у нас с вами не будет проблем.

Проблем в самом деле не было.

Джейсон посмотрел сначала на Уилли, стоящего напротив кровати с опущенной вниз дулом винтовкой. Затем повернулся к кровати, где лежал Стерн, неловко согнувшись в поясе, намокшая в крови простыня прилипла к его животу и бедрам. Полуобнаженная девушка, вся в крови, рыдала, склонившись к плечу Стерна, не замечая вошедшего Джейсона, очевидно вообще ничего не замечая, кроме парня, истекающего кровью.

— Что здесь произошло? — спросил Джейсон.

Он не повысил голоса, и ничто в его поведении не говорило о том, что он рассержен. Он спокойно смотрел на Уилли, изучая его внимательно и заинтересованно.

Уилли пригладил свои редкие светлые усики свободной рукой, взглянул сначала на пол, затем на потолок и наконец сказал:

— Он не сделал того, что я требовал, Джейз.

— Ну-ка, давай расскажи мне все по порядку, хорошо? — сказал Джейсон и спокойно, ободряюще улыбнулся.

Стоящий рядом Флэк кивнул, одобрительно оценивая способ, которым Джейсон вел дело, — не раздражаясь, а, наоборот, спокойно и миролюбиво.

— Ты сказал, чтобы мы не рисковали с этим типом, Джейз, — сказал Уилли. — Поэтому я предупредил его, что он должен делать то, что я приказываю, а когда он этого не сделал, я выстрелил в него. — Уилли пожал плечами: — Вот и все.

— И что же ты ему приказал сделать? — спокойно спросил Джейсон.

— Только одеться, — сказал Уилли и снова равнодушно пожал плечами.

— Гм-м… А за что же попало девушке?

— Девушке?

— Да.

— Вот тебе раз! Да ее я вовсе не трогал, — сказал Уилли и снова погладил свои тщедушные усики.

— Дай ей что-нибудь накинуть на себя, — сказал Джейсон и тут же быстро добавил: — Не ты, Уилли.

Уилли остановился и пожал плечами. Флэк подобрал с пола белую рубашку Стерна. Он поднес ее к кровати и протянул девушке.

— Мисс? — позвал он.

Она ничего не ответила. Рыдая, она прижималась запачканным в крови лицом к спине Стерна.

— Мисс, не хотите ли это надеть? — спросил Флэк.

— Возьмите рубашку, — неожиданно и резко сказал Джейсон, и девушка на мгновение подняла глаза и встретилась с глазами Джейсона, а затем медленно села и приняла от Флэка рубашку. Ей нечего было больше прятать, не было ничего, что бы они не видели. Она медленно надела рубашку, запахнулась в нее, не застегивая пуговиц и сложив руки на груди. Она снова посмотрела на Джейсона, затем еще раз шмыгнула носом и вытерла его свисающим рукавом рубашки.

— Как вас зовут? — спросил Джейсон.

— Люси.

— А фамилия?

Девушка не ответила. Джейсон подошел к кровати и приподнял руку Стерна. Он пощупал пульс и, обернувшись к Уилли, сказал:

— Ты, мясник проклятый! Он еще жив.

— Я думал, он умер, — сказал Уилли.

— Он не умер.

— Я был уверен, что он умер, — снова сказал Уилли.

— Нет, не умер, — сказал Джейсон, продолжая смотреть на Стерна и держа его руку.

— А здесь где-нибудь есть врач, Джейсон? — сказал Флэк.

— Да.

— Зачем тебе понадобился врач? — спросил Уилли.

— Так парень же умирает, — сказал Флэк.

— Да, но наш план…

— Заткнись, — сказал Джейсон. Девушка подняла на него взгляд.

— Вы… вы пошлете для него за доктором? — спросила она.

— Да, — сказал он.

Он снова посмотрел на Стерна и вдруг нахмурился. Молча он подержал руку Стерна еще несколько секунд, которые показались всем остальным вечностью. Наконец он опустил ее.

— Нам больше не нужен врач, — сказал он, и девушка заплакала.

* * *

Саманту Уотс разбудил в половине шестого стук работающего мотора. Она подумала, что Люк переводит лодки в Пасайеро-Чэннел и что ей нужно бы спуститься на пристань и помочь ему, но продолжала лежать, окончательно проснувшись и не желая вставать. Один из сиамских котят близнецов вспрыгнул на кровать. Несмотря на то что в комнате было еще темно, она безошибочно определила, что это Фанг, а не Фонг. Она поняла это по более гортанному мурлыканью и по жесткому ощущению его язычка на своей кисти, совершенно не похожему на прикосновения язычка Фонга. Она шутливо шлепнула котенка и воскликнула:

— О черт, мне тоже пора вставать!

Но все равно пронежилась еще минут десять. Глаза ее постепенно привыкли к предрассветному сумраку. Она подумала, где могут быть остальные кошки, которых у нее было десять штук.

В пять сорок она наконец встала, сбросила пижаму и мельком взглянула на свое загорелое гибкое тело в высокое зеркало, вделанное в дверцу стенного шкафа. Она быстро натянула трусики и бюстгальтер, затем узкие хлопчатобумажные рейтузы, легкие брюки и старый серый свитер. Взяла со столика расческу, сунула ее в задний карман брюк, губную помаду и ключи от дома, которые спрятала в карман справа. Все время она сознавала, что должна поскорее идти на пристань и помочь Люку с лодками. Ее дом был четвертым в ряду домов, вытянувшихся в одну линию вдоль берега, между домом Рика Стерна — она обратила внимание, что у него занавешены все окна, значит, накануне он подцепил девушку в Маратоне, — и жилищем мистера Амбросини, который до выхода на пенсию занимался продажей тракторов в Де-Муане. Это был симпатичный низенький человечек лет семидесяти, если не больше. В окнах мистера Амбросини занавески никогда не опускались, но, расхаживая сегодня по дому и поглядывая в окно, она его не заметила.

К тому времени, как она выпила чашку кофе и через веранду вышла на задний двор, все ее мысли о помощи Люку улетучились. До рассвета оставалось минут десять, и она внимательно осмотрела безграничную гладь Атлантического океана, потом медленно повернулась и оглядела дом Амбросини на западе и дом Танненбаумов, затем также неторопливо перевела взгляд на высокий серый дом Уэстерфилда, что громоздился по другую сторону шоссе на своем фундаменте из твердых пород древесины. Пока она смотрела на него, наверху в спальне зажегся свет. Она удивилась этому, потому что не знала, что Уэстерфилды уже здесь: обычно они приезжали сюда только после Рождества. Что ж, может, дом сдавался, надо будет спросить у Люка, когда она встретится с ним. Если он вышел возиться со своими лодками, то, конечно, тоже заметил этот свет. Она повернулась лицом на восток, в сторону Байя-Хонда, увидела, что небо стало светлеть, и подумала: какого черта Люк перегоняет лодки в бухту. Конечно, она слышала накануне вечером ураганное предостережение, но небо вовсе не выглядело тревожным.

Она подумала, как было бы здорово оказаться сейчас в море, и затем — потому что ей был тридцать один год, а она с самого раннего детства мгновенно воплощала каждую мысль в действие — она быстро прошла к пристани и спрыгнула в свою лодку. Она отвязала канат от носа лодки, запустила мотор и освободила от линя корму. Затем повернула лодку носом в море и двинулась вперед. По мере удаления от берега дно быстро понижалось, с трех футов до восьми, а дальше, на расстоянии полумили, даже до тринадцати. За прибрежной полосой глубина резко увеличивалась, образуя Хок-Чэннел, где она уже составляла сорок футов и больше, вполне достаточно, чтобы здесь мог безопасно пройти океанский лайнер глубокой осадки. Не доходя до пролива, она изменила направление движения лодки, прошла на юг миль семь, а потом выключила мотор и предоставила лодке двигаться по воле волн. Она прикинула, что глубина воды под ней приблизительно футов двадцать пять — тридцать.

Сэм посмотрела на часы и увидела, что уже без пяти семь. Она встала на ноги в маленькой лодке, запрокинула руки за голову и одной рукой пробежала по своим светлым, коротко остриженным волосам. Затем, улыбаясь без особой причины, а просто от того, что начинался еще один прекрасный день, она запустила мотор и весело двинулась в обратный путь к острову.

* * *

Несколько листов бумаги, схваченных скрепкой и прикрепленных к дощечке, лежали на столе Люка рядом с телефоном, и ему была хорошо видна таблица, начерченная на верхнем листе. Люк сидел за своим столом, а Бенни устроился на краю стола и не отрывал взгляда от телефона. В другом конце тесного помещения конторы лодочной пристани второй человек в синем дунгари лениво целился из своей винтовки в грудь Люку.

Таблица была напечатана типографским способом.

Пристань

2-8108

2-8985

Ресторан

2-8369

Колмор

2-8217

Пэрч

2-8670

Чамплин

2-8989

Стерн

2-8406

Уотс

2-8826

Амбросини

2-8348

Хэннигэн

2-8105

Танненбаум

2-8572

Поглядывая на таблицу, Люк вдруг сообразил, что номера под каждым именем были последними пятью цифрами телефонных номеров в Охо-Пуэртос. Его собственный номер был 872-8108, вторым в его клеточке был номер телефона в будке, установленной снаружи у конторы. Телефон Бобби Колмора — 872-8217, а телефон Сэм, который он знал наизусть, — 872-8826. Он взглянул вверх на часы, висящие на стене конторы напротив его стола. Они показывали без пяти семь.

— Все понял, Костигэн? — спросил Бенни.

— Нет, не понял, — сказал Люк.

— Ну, потерпи. Может, еще до тебя дойдет.

— Слушайте, — сказал Люк, — если вы думаете, что в сейфе есть деньги, то это не так. Я отнес их в банк днем в пятницу.

— Это правда? — спросил Бенни.

— Да, — ответил Люк.

— Ай-ай-ай, — сказал Бенни, и у Люка появилась уверенность, что тот все время знал, что сейф пуст. Он услышал доносившиеся снаружи голоса, а потом скрип открывающейся двери. Через мгновение распахнулась внутренняя дверь конторы, и в комнату вошел высокий человек в военной форме с открытой бутылкой кока-колы, которую наверняка приобрел в автомате у конторы. Войдя в помещение, он кинул взгляд на Люка и широко ему улыбнулся, после чего поднес бутылку ко рту, сделал жадный глоток и, подойдя к столу, с шумом поставил бутылку на стол прямо против Люка, не выпуская ее из руки и все время улыбаясь. Затем он сказал, очень вежливо, все с той же улыбкой на губах:

— Доброе утро, мистер Костигэн.

Люк смотрел на него и ничего не говорил. Голубые глаза человека были спокойными, твердым взглядом он изучал лицо Люка, на губах его продолжала играть улыбка, а рука плотно сжимала узкое горлышко бутылки. В этом жесте напряженно вытянутой руки и в плотно сжатых вокруг горлышка бутылки пальцах определенно читался какой-то вызов. Люк не постигал, что могло быть его причиной, но вызов присутствовал, это было так же ясно, как если бы к его ногам бросили перчатку.

— Я сказал, доброе утро, мистер Костигэн, — сказал человек.

— Кто вы такой? — спросил Люк.

— Ну, знаете ли, это довольно дерзко с вашей стороны! — сказал человек и обернулся к белобрысому парню, вошедшему за ним. — Разве это не дерзость, Уилли?

— Еще какая! — сказал Уилли и потрогал свои тощие светлые усики.

— Я поздоровался с человеком, а он в ответ спрашивает, кто я такой. У вас не очень вежливые манеры, мистер Костигэн. — Он улыбнулся Люку и вдруг убрал руку с бутылки. — Меня зовут Джейсон Тренч.

— Что вам здесь нужно, мистер Тренч? — спросил Люк.

Джейсон улыбнулся, и тут зазвонил телефон. Он двинулся к аппарату и сказал:

— Если это вас, мистер Костигэн, я просто скажу, что вы вышли в море, вы ведь не против? — Он поднял трубку. — Пристань Костигэна, — сказал он. — Привет, Джонни, как дела? Да, мы все здесь устроились. Ты нас видел, когда мы вешали на дверь вывеску «Закрыто»? — Джейсон засмеялся и положил трубку. Он повернулся к Бенни и быстро сказал: — Это был Джонни из ресторана. Он закрепился там, можешь отметить.

Бенни вынул из нагрудного кармана рубашки карандаш и в колонке с цифрой «700» в свободной клеточке напротив ресторана и его номера телефона поставил маленький крестик. Люк взглянул на часы. Было ровно семь. Значит, следующий звонок должен прозвонить из дома Бобби Колмора, подумал он, и произойдет это в семь ноль пять.

— Гуди в телефонной будке у конторы? — спросил Бенни.

— Точно, — сказал Джейсон, и в конторе наступило молчание.

Ровно в семь ноль пять по настенным часам, как и ожидал Люк, снова раздался телефонный звонок.

— Привет, Гарри, — сказал Джейсон. — Как делишки? Ну что ж, просто замечательно. Запри там все и тащи его сюда. Хорошо, — сказал он и положил трубку. — Магазин инструментов, — сказал он Бенни. — Сделано. Они приведут сюда этого пьянчужку.

Пьянчужка — это, конечно, Бобби, и по какой-то причине они собираются привести его сюда, на пристань. Люк наблюдал, как Бенни ставил аккуратный крестик в клеточке пересечения колонки «705» и линейки с именем Бобби. Следовательно, звонки будут раздаваться в конторе с пятиминутным интервалом и будут содержать донесения людей Джейсона, разбредшихся по городку. Последняя колонка в таблице была под цифрой «755», что, как теперь понимал Люк, означало без пяти восемь. Можно ли было сделать вывод, что к этому времени донесения перестанут поступать? Затем он заметил, что эта таблица была только верхней страницей в пачке бумаги, прикрепленной к дощечке. Вероятно, следующая страница начинается с колонки «800» и заканчивается колонкой «855», и так дальше, на остальных страницах размещаются таблицы с указанием всего того времени, сколько эти люди намерены оставаться в Охо-Пуэртос.

Он внимательно вслушивался в последующие донесения, пытаясь установить некий смысл происходящего. Каждый звонок Джейсон воспринимал с приподнятым настроением, коротко разговаривал со своими людьми, отдавая им приказы, а затем непременно сообщал Бенни, где следует проставить очередную отметку. Последовательность проставленных крестиков казалась абсолютно четкой, сбегая вниз таблицы по диагонали, звонки шли по порядку из ресторана, из магазина инструментов, из дома Пэрча, а затем — из дома Чамплина. Когда Джейсон повесил трубку после разговора с домом Чамплина, он велел Бенни отметить и дом Стерна, потому что точно знал, что он занят. Из этого Люк заключил, что Джейсон пришел в контору прямо от Стерна.

Следующей в списке была Саманта.

У Люка вдруг вспотели ладони.

Впервые это с ним случилось в тот уже далекий день, когда баржи с солдатами приближались к высадке в Омаха-Бич. Он снова и снова твердил себе: «Не бойся, не бойся», но руки у него вспотели, и затем он вдруг обнаружил, что уже мчится по влажному песчаному берегу под дождем пулеметных очередей, вспарывающих песок. Он хотел повернуть и снова вбежать в воду, но за ним лежали мертвые и умирающие, поэтому он бросился плашмя на песок и начал ползти, прислушиваясь к обрывочным вскрикам и стонам вокруг себя, к вою прибоя и к злобному рычанию пулеметного огня. Никто никогда не говорил о звуках войны, никто им не рассказывал, какими ужасными могут быть стоны людей, умирающих в тяжких страданиях. Именно тогда вражеская пуля достала его.

Он лежал, всем телом вжимаясь в песок, поэтому сразу и не понял, что произошло, когда пуля врезалась ему в икру ноги, он только почувствовал острую жгучую боль и тогда оглянулся и увидел, что из его ноги течет кровь, чуть выше голенища его высокого солдатского ботинка. Ну вот, подумал он тогда, вот все и кончилось, теперь получу «Пурпурное сердце» и вернусь домой. Затем солдату, корчившемуся от страха не более чем в футе от него, пуля угодила прямо в рот, она раздробила ему зубы и разнесла заднюю часть черепа и шлема. Люк не почувствовал ни вины, ни облегчения. Он не просил пули, впившейся ему в ногу, и не испытал радости от того, что был убит человек, лежащий рядом с ним. Позже ему столько раз приходилось слышать повторяемое на все лады признание прошедших войну солдат, что он чуть было не уверовал в то, что, возможно, и его охватила радость, когда смертельная пуля угодила не в него, а в соседа. Но в тот момент он только вздрогнул, когда на его собственные руки брызнула кровь из разбитого лица солдата.

Лежа на том чужом берегу и с ужасом глядя на свои руки, обагренные кровью сраженного рядом незнакомого солдата, он испытал такое потрясение, что заплакал, как ребенок.

В 1960 году его дух снова подвергся тяжелому испытанию: тогда он едва удержался, чтобы не рухнуть в безумном отчаянии на жалкие остатки уничтоженной ураганом его лодочной пристани в Исламорада. Ему было уже тридцать шесть лет, слишком серьезный возраст, чтобы заплакать, ведь он уже не был тем юнцом, который дрожал от страха, вжимаясь в далекий берег во Франции. Он молча смотрел на обломки своей пристани, разнесенной мощным ураганом Донна, который не пощадил даже пилинги. Он сорвал огромный плакат с надписью «Добро пожаловать на пристань Костигэна», который Люк установил на высоком столбе лицом к океану; он схватил своими жадными щупальцами строение конторы, сломав его, как хрупкую детскую игрушку. Ненасытный и неутомимый, ураган уничтожил три небольших домика, построенных Люком для отдыха своих клиентов. Хорошо еще, что он решил перевести их лодки на северо-восток к Уиндли-Ки и выше по течению Снейк-Крик, когда услышал штормовое предупреждение. По крайней мере, эти лодки были спасены.

Он знал, что страховка покроет только жалкую часть понесенного ущерба.

Впервые после 1944 года его переполняло бурное негодование против несправедливости судьбы, он задыхался от жалости к себе, граничащей с яростью. В первый раз с тех пор, как его ранили, он был близок к тому, чтобы воспринимать себя как калеку, который никогда не сможет оправиться от катастрофы, черт их побери, провались они ко всем чертям!

Он тупо смотрел на плавающие на поверхности воды обломки.

Я могу продать подъемную стрелу, подумал он, получу за нее тысяч тридцать пять, меньше, чем заплатил, но по крайней мере я смогу уладить дела с банком.

Когда в 1961 году Люк Костигэн открыл для себя Охо-Пуэртос, тот представлял собой деревушку из семи домиков, выстроившихся в ряд на берегу островка, и еще одного более солидного дома на северной стороне. В дополнение к этому деревушка располагала ресторанчиком, принадлежавшим одному из ее постоянных жителей по имени Лестер Пэрч. Люк сразу решил, что это местечко очень подойдет для пристани. Море сразу за Спэниш-Харбор кишело сардинами и тунцом, королевской макрелью и пеламидой. Севернее, в сторону пролива у Байя-Хонда и среди тысяч крошечных островков, усеивающих залив Флорида, водились тарпуны и золотая макрель, марлины, горбыли и форель. В Гольфстриме вы могли поймать голубую макрель, желтую умбрицу, тунца Аллисона или дельфина. Люк знал, что рыбы здесь великое множество, он только не был уверен, сумеет ли убедить кого-нибудь оставить свою лодку на маленькой пристани на практически изолированном островке. Но надеялся, что сможет. Он попросил у банка новый кредит, и банк его предоставил.

В новой пристани не было ничего особенного, и тем не менее начало было положено. Он смог соорудить только тридцать пять стапелей и один небольшой подъемник, помещения для отдыха клиентов еще не было. На краю пирса были установлены три насоса системы «Эссо» (два для бензина и один для дизельного топлива) и вывеска, аналогичная той, что красовалась над его пристанью в Исламорада: «Добро пожаловать на пристань Костигэна». Он предлагал услуги по заправке топливом и постановке лодок в док, а кроме того, здесь можно было купить или арендовать обычный набор оборудования и предметов, предлагаемых каждой пристанью: фонари, флажки, болты, помпы, сирены и разное в этом роде, все это он держал в небольшом сарае за конторой. С ним рядом был еще один сарай, где он предполагал хранить паруса и батареи для лодок своих клиентов, устроил мужской и женский туалеты, автомат по продаже кока-колы рядом с конторой и большой длинный сарай с высоченными дверями, где он мог ремонтировать лодки. Вот и все. Он наблюдал, как растет на берегу его детище, и сердце его наполнялось гордостью и уверенностью, что больше он никогда не позволит этой проклятой жизни сбить его с ног и превратить в жалкого калеку, которым он не был и не собирался быть.

Саманта появилась у него в конторе на той неделе, когда открылась его новая пристань. Работы по ее сооружению длились почти полгода, но Люк никогда прежде не видел Саманту и очень удивился, когда она сказала ему, что живет здесь, в четвертом доме, как раз между Стерном и Амбросини.

— Я унаследовала этот дом, — сказала она, — от матери, которая недавно умерла. — Она помолчала. — Вам здесь нравится?

— Да, — сказал он, — очень.

— И мне тоже. — Снова пауза. — У меня десять кошек, — сказала она. — Мне нужно кормить их два раза в день. Сейчас я сижу на мели, денег совсем нет. — Она еще раз запнулась. — Мне нужна работа.

— В данный момент я никого не могу нанять, — сказал Люк.

— Я не ожидаю, чтобы вы мне сразу много платили.

— Я вообще ничего не могу вам платить.

— Хорошо, — сказала она. — Понятно.

— Слушайте, мисс…

— Уотс, — представилась она, — Сэм, вернее, Саманта.

— Понимаете, мне просто не нужна помощь.

— Если у вас появятся клиенты, она вам понадобится.

— Пока что я не заполучил ни одной лодки.

— Вы их получите, но тогда будет слишком поздно налаживать конторскую работу.

— А что вам известно об этой работе?

— Я работала в финансовой компании в Сент-Пите до того, как умерла моя мать. — Она помолчала. — Я знаю, как организовать контору. А кроме того, я знакома с большинством капитанов в округе. Когда вы развернетесь, вам понадобится сдавать лодки напрокат для рыболовных команд.

— Может быть, но…

— Испытайте меня.

Она начала работать в ближайший понедельник, отвечала на письма и телефонные звонки, занималась рекламой, уговаривала клиентов, поддерживала связи с хозяевами лодок, разговаривала с продавцами. Она понимала толк в лодках. Она говорила о них со знанием дела и со страстью. Она надоедала, изводила и обхаживала всех капитанов в округе, пока не добилась, наконец, того, что человек десять из них согласились подыскивать Люку компании рыболовов, звоня ему первому, минуя пристани на более крупных островах. Она разговаривала с рыбаками, выведывая, где лучше клюет рыба, и передавая эту информацию клиентам Люка. Она была скупа на трату денег, постоянно спорила с продавцами, выторговывая скидки на парусину, лак для покраски или глыбу льда. Привлекательная, но не красавица, она не отпугивала жен капитанов. Напротив, они любили останавливаться около конторы, чтобы поболтать с ней о магазинах в Ки-Уэст или Майами или просто выпить с ней стакан чаю со льдом, подальше от лодки, провонявшей рыбой. Она много работала в начале их бизнеса, но больше того, ей удалось установить тон спокойной деловитости, который окрашивал все их дела и не в последней степени обеспечивал им успех.

Принимать Саманту на ее собственных условиях оказалось, конечно, проще, чем попытаться узнать ее как женщину сложную, каковой она являлась. Она управляла пристанью у Люка и делала это легко и толково. Он никогда не расспрашивал ее о себе. Их отношения были приятными и деловыми. В феврале 1962 года, спустя каких-нибудь пять месяцев после того, как Сэм начала у него работать, он оказался вовлеченным в новые отношения с ней, которых не ожидал и не желал.

В тот вечер около девяти часов в конторе появилась последняя группа рыболовов и заплатила Люку за прокат лодок. Он уладил все расчеты с капитаном — одноглазым человеком, жившим на Рэмроде и чудесным образом избежавшим прозвища Пучеглазый, а потом, так как было уже поздно, а они с Самантой страшно устали за этот длинный день, он предложил ей немного выпить перед уходом. Он почувствовал легкое сожаление сразу же, как только эти слова сорвались у него с языка, как будто этот прорыв в их деловом партнерстве неизбежно приведет к осложнениям.

— Пожалуй, стаканчик я бы выпила, — сказала Саманта и посмотрела на него долгим томительным взглядом, точно с таким же выражением на лице, как в тот день, когда обратилась к нему за работой и сказала, что вынуждена кормить десять кошек.

В ту ночь они много пили и много разговаривали. Они болтали в маленькой конторе пристани, Люк удобно задрал ноги на стол, а Сэм устроилась напротив в потертом кожаном кресле, которое выжило после разрушительного хаоса в Исламорада. Она говорила спокойно и легко, казалось, она все так делала, и он слушал ее с растущим интересом, время от времени наполняя стаканы, внимательно вглядываясь в нее. Она вышла замуж, когда ей было восемнадцать, рассказывала она, за человека, который держал морской аквариум как раз под Сан-Питом, где она родилась и провела большую часть своей жизни до того, как ее мать приобрела дом здесь, в Охо-Пуэртос. Он был очень приятным человеком, ее муж, который был старше ее; казалось, ее всегда тянуло к более старшим мужчинам. Она думала, это потому, что ее отец умер, когда ей было семнадцать, — «Электра» и весь этот джаз, понимаете? Она взглянула на Люка и устало улыбнулась, затем отпила глоток виски и запрокинула голову на спинку кресла; ее выгоревшие на солнце золотисто-светлые волосы красиво выделялись на черной коже кресла. Она так и не поняла, хорошая ли это вещь — замужество, сказала Сэм. Ей оно казалось хорошим, но это потому, что она очень любила мужа, у него были усы, такие очень черные красивые усы с загибающимися вверх кончиками, он очень гордился своими усами.

Он бросил ее, когда ей было двадцать два года. Там была труппа балета на воде — знаете, пловчихи, — и он сказал, что влюбился в одну из девиц этой труппы. Однажды Сэм видела ее, она была очень красивой девушкой со стройными сильными ногами пловчихи. Муж продал дело одному приезжему из Техаса и уехал с пловчихой через неделю после оформления развода с Сэм. С тех пор она никогда его не видела. Как-то до нее дошел слух, что он выступает в каком-то шоу на ярмарке в Сиэтле, но она не очень-то этому поверила.

Он ушел от нее пять лет назад, и она жила со своей матерью, пока через три года она не умерла от рака. Так что вот она — разведенная женщина с собственным домом, — она снова взглянула на Люка и бледно улыбнулась, — живущая в нем с десятью кошками, можете их пересчитать.

Она отпила еще один глоток, и льдинки зазвенели в ее стакане.

Не глядя на него, она сказала:

— Я очень одинока, Люк. Я чертовски, дьявольски одинока, — и заплакала.

Они занимались любовью в его комнате, примыкающей к конторе. Он помнил все, что они делали, помнил вкус ее губ, шелковистость ее волос и тихий звук ее плача.

Он также помнил, как сказал ей, что любит ее…

* * *

Затренькал звонок телефона.

На часах было семь двадцать пять.

Джейсон взял трубку.

— Пристань Костигэна, — сказал он и помолчал, слушая. — Это Джейсон.

Сидящий за столом Люк затаил дыхание. С ней все в порядке, говорил он себе, не беспокойся за нее, с ней все в порядке. Почему-то он не мог отвести взгляда от коричневых башмаков Джейсона, зашнурованных крест-накрест коричневыми шнурками, от его светло-коричневых носков. С ней все нормально, напряженно думал он.

— Что? Что ты имеешь в виду? — спросил Джейсон.

В течение следующих бесконечных секунд Люку казалось, что он скользит в черную бездонную пропасть.

— Я спрашиваю, что ты имеешь в виду, ты что, не понимаешь меня? — сказал Джейсон. — Сай, прекрати говорить глупости. — Он помолчал. — Давай начнем сначала, ладно? Ты вошел в ее спальню? Прекрасно. Видно, что на постели спали? Хорошо. Значит, ночью она была там, верно? Правильно. Вы с Чаком осмотрели весь дом? Осмотрели, молодцы. Но ее там нет. Понятно. А ее лодку вы у берега видели?

Джейсон ждал ответа. Наблюдая за ним, Люк внезапно почувствовал облегчение. Вполне возможно, что Саманта…

— Сай, я спрашиваю, была ее лодка у пристани? — повторил Джейсон. — Что? Ты — что?

Люку показалось, что сейчас Джейсон оторвет аппарат от провода и со всей силой швырнет его в стену. Он побелел, пальцы намертво вцепились в трубку, и он буквально дрожал от физического усилия овладеть собой. Очень тихо, словно принуждая себя быть спокойным, как будто он мог разорваться на тысячу кусков, если не будет говорить тихо, он сказал:

— Хорошо, Сай, что, если тебе снова выйти из дома и еще раз осмотреть пристань, а? Ты можешь это сделать для меня? Ну, иди, я жду у телефона.

Он стоял у стола, крепко прижимая трубку к уху. Бенни и Уилли молча смотрели на него. Пятый мужчина в комнате, чье имя Люк так и не знал, продолжал стоять, прислонившись к стенному шкафу с выдвижными ящиками, с закрытыми глазами, как будто спал. Джейсон терпеливо ждал. Наконец он заговорил:

— Привет, ну, что ты обнаружил? — Он внимательно слушал, затем поднял взгляд на часы. — Но есть какие-нибудь признаки того, что она в море? — спросил он. — Гм-м. Ладно, тогда просто сиди на берегу и позвони мне сразу же, как только ее увидишь. Правильно. — Он положил трубку.

— Что там? — спросил Бенни.

— Это девица Уотс. Должно быть, она вышла в море. Придется подождать, когда она вернется.

Бенни посмотрел на часы:

— Уже почти семь сорок, Джейз.

— Знаю.

— Еще три звонка, и проверка закончена.

— Знаю.

— Когда ты позвонишь Толстяку?

— Как только получим девушку.

— И когда это будет? Она может оставаться в море весь день. Может, она взяла лодку надолго? Откуда мы знаем? Насколько нам известно, она может отправиться в Майами.

— Но она воспользовалась этой дощатой лодчонкой с подвесным мотором, — сказал Джейсон. — Не думаю, чтобы она пошла на ней в Майами, тем более что ожидается ураган.

Все равно Бенни казался очень обеспокоенным. По-видимому, он по природе своей склонен был излишне тревожиться, и Джейсон, наверное, привык к его волнению.

— Может, нам все-таки стоит позвонить Толстяку? — сказал Бенни. — Когда поступят остальные донесения.

— Нет, — сказал Джейсон. — Нет, если только не возникнут проблемы.

— А ты думаешь, они могут возникнуть, Джейз?

— Что ж, ведь девушка где-то в море, — тихо сказал Джейсон, — и пока она не окажется у нас, мы не можем считать, что заняли деревню. До тех пор, пока мы ее не захватим, Бенни… что ж, пожалуй, да, проблемы могут появиться, могут.

Телефон затрещал.

Часы показывали семь тридцать.

— Пристань Костигэна, — ответил Джейсон. — Да, это Джейсон. Хорошо, — сказал он, — хорошо. Вот и держи его там довольным. — Он опустил трубку. — Это от Амбросини, — сказал он Бенни. — Взято. — И Бенни поставил крестик в соответствующей клеточке таблицы.

Люк наблюдал за ним. Что-то начало вызывать его подозрения в этой таблице. Он не понимал, что именно, но в ней что-то было не так. Ему казалось, что это имело какое-то отношение к тому, что Саманты не оказалось дома, где, видимо, ожидали найти ее эти люди, а вместо этого очутилась в море. Он начал волноваться о том, как они отнесутся к ней, когда она вернется. Они вооружены, онимогут резко среагировать на неожиданную ситуацию.

— Все уже раскусили, а, Костигэн? — спросил, улыбаясь, Джейсон.

— Пока еще нет, — ответил Люк.

— Что ж, подумайте еще, — сказал Джейсон, но сам объяснения не предложил.

Донесение, последовавшее в семь тридцать пять, сообщило Джейсону, что дом Хэннигэна взят. Когда Бенни поставил крестик в нужной клеточке, Люк снова взглянул на таблицу и почувствовал, что в ней определенно что-то не так. Может, на самом деле это ему только кажется, но он предпочел поломать голову над этой загадкой, чтобы отвлечься от беспокойства за Саманту. Возможность, что люди Джейсона могут причинить ей вред, казалась очень отдаленной, и все же Люк чувствовал, как внутри у него расползается тревога, как тяжело бьется сердце от страшного предчувствия.

В семь сорок прозвенел последний звонок. Джейсон взял трубку, произнес в нее:

— Пристань Костигэна, — подождал и затем сказал: — Привет, Куп, как дела? Да, здесь все под контролем. — Он слушал собеседника. — Хорошо, скажи Леонарду, чтобы он привел их. Что? — Он снова помолчал, слушая. — Да, это сюрприз, верно? Сегодня у нас полным-полно всяких сюрпризов. Ладно, приведите их тоже. Точно. — Он положил трубку и обернулся к Бенни: — Это был Купер из дома Танненбаумов. Он взят. Поставь свой крестик.

— А что он там говорил о других? — спросил Бенни.

— А, да просто там оказалась неожиданная компания, — сказал Джейсон, и только тогда Люк понял, что было не так в таблице.

Он обрадовался, что именно в этот момент снова раздался звонок, потому что был уверен, что его внезапное озарение тут же отразилось у него на лице. А затем сообразил, что это могут звонить насчет Саманты, и впился пальцами в край стола, когда Джейсон снял трубку.

— Пристань Костигэна. — Он помолчал. — Да, Сай, да. Хорошо, Сай. Веди ее сюда. Лучше нам не спускать с нее глаз. — Он опустил трубку на рычажки. — Это Уотс. Дом взят. Отметь там.

Бенни облегченно вздохнул.

— Тогда, значит, все, — сказал он.

— Все, — сказал Джейсон.

Сидя за столом, Люк ничего не сказал.

В этом списке на таблице Джейсона Тренча не было телефона Уэстерфилда, чей дом стоял по другую сторону дороги. Сегодня утром в половине пятого, когда Люк возился с лодками, он видел, что в окне спальни на верхнем этаже этого дома горел свет.

Глава 4

Ровно в семь сорок пять зазвонил телефон в Ки-Уэст. Толстяк, который уже оделся и ждал у аппарата, сразу поднял трубку и сказал:

— Хэлло?

— Артур?

— Да.

— Это Джейсон.

— Да?

— Мы это сделали. Можете выезжать.

— О'кей, — сказал Толстяк и положил трубку. Он взглянул на Энди, который наблюдал за ним с лукавой усмешкой. — Это Джейсон, — сказал он, сопровождая свои слова кивком. — Они это сделали. Мы можем выезжать.

— Хорошо, — сказал Энди и потер ладонью о ладонь.

— Отнеси сумки в машину, — сказал Толстяк. — А я пока свяжусь с остальными.

— Это здорово, — снова сказал Энди. — Здорово, правда, Толстяк?

— Я знал, что они это сделают, — сказал Толстяк.

— Я тоже. Но… видишь ли… всякое могло случиться… ты же понимаешь.

— Только не тогда, когда операцию планирует Джейсон. Давай, нам нужно двигаться.

— Да, — сказал Энди, усмехнулся и прошел в ванную.

Толстяк стоял у телефона, положив руку на трубку, зная, что должен позвонить Фортунато, и все же медлил, позволяя себе насладиться этой минутой торжества.

Его маленькие черные глазки радостно сияли. Сознание того, что Охо-Пуэртос уже в руках Джейсона и что теперь он и вся группа людей, с прошлого понедельника находящаяся в Ки-Уэст, могут выехать туда, наполняла его ликующим удовлетворением. Правда, он ни минуты не сомневался, что Джейсону удастся захватить деревню, и сейчас отдавал себе отчет в том, что не только этот свершившийся факт наполнял его гордостью и даже не только понимание всей важности задуманной акции. Без малейшего оттенка прошлого самодовольства он сознавал, что все это было бы невозможно, не окажись он тогда, в 1945 году, единственным, у кого хватило ума солгать, кто учуял расставленную ловушку и понял, что сказать в этот момент правду — значит подвергнуть опасности Джейсона. Он сразу понял, что вопросы специально были построены так, чтобы спровоцировать допрашиваемого на отрицание: «Вы ведь играли в карты, не так ли? И игра велась по-крупному, разве не так?» Инстинкт самосохранения побуждал его закричать: «Нет, сэр, нет! Мы не играли в карты!» Но тут-то он и угадал западню. Именно этого они и ждали от него — яростного отрицания этого факта. Он оказался слишком хитрым, чтобы попасться. Он признался, что да, они играли в карты, хотя этого, конечно, не было, еще сказал, что ставки были довольно высокими, тем самым подтвердив каждую ложь, которую уже наговорил им Джейсон, что, впрочем, не сыграло особого значения. Но было чертовски приятно сознавать, что он не оставил тогда Джейсона в одиночестве, даже если и не мог его спасти.

Артура Стюарта Хэзлита с детства дразнили Толстяком. Летом 1961 года, когда Джейсон позвонил ему из Нью-Йорка, он сказал:

— Привет, Артур, как поживаешь? — Он назвал Толстяка по имени, как делал это с первого дня их знакомства.

Они обменялись обычными любезностями: «Как мама?» — «Прекрасно». — «Как Аннабел?» — «Отлично». — «Чем занимаешься?» — и все в этом роде, затем немного повспоминали прошлое, а потом наступила долгая пауза. Наконец Джейсон откашлялся и спросил:

— Артур, ты сможешь приехать в Нью-Йорк?

— Зачем?

— Мне нужна твоя помощь.

— Что-нибудь случилось?

— Нет. Но мне нужна твоя помощь.

— В чем?

— Есть одна идея. Я буду тебе очень благодарен, если ты приедешь, Артур. Я собираюсь позвонить Алексу и остальным ребятам, но сначала хотел бы переговорить с тобой. Ты первый, кому я позвонил.

— Ну, я, конечно…

— Артур, ты сможешь приехать?

— Ну… послушай, а в чем дело, Джейз?

— Это ради Америки, — сказал Джейсон.

На том конце трубки наступило молчание.

— Не очень понимаю, что это означает, — сказал Толстяк.

— Я больше ничего не могу тебе сказать по телефону.

— Да… это… гм… Похоже, ты задумал что-то очень серьезное, — сказал Толстяк.

— Так оно и есть.

— Когда мне приехать, Джейз?

— Сейчас. Сегодня.

— Но у меня работа, Джейз. Я просто не могу…

— Тогда приезжай в пятницу вечером и останешься на выходные. За это время мы все успеем обсудить.

— Я посмотрю, как мать…

— Лучше бы тебе ничего не говорить ей об этом, — сказал Джейсон, и снова на линии возникла тишина.

— Хорошо, — сказал наконец Толстяк, — я приеду.

В тот вечер в пятницу в квартире на Второй авеню Джейсон изложил ему свой план. Он не был еще тщательно продуман, всего лишь зародыш плана, детали которого предстояло выработать. Было ясно, что им понадобится населенный пункт, какой-нибудь городишко, где можно будет осуществить передачу, но Джейсон только считал, что этот город должен быть где-нибудь во Флориде; кроме того, он еще ничего определенного не придумал. Толстяк предположил, что их цели может послужить какой-нибудь из островков, он сказал об этом, еще не будучи полностью уверенным, что хочет ввязаться в это дело вместе с Джейсоном. Джейсон сказал, что да, эти островки — как раз то, что надо, а Толстяк заметил, что, может, им даже стоит использовать один из необитаемых островков, их же там до черта. Нет, сказал Джейсон, нам нужно какое-то место, где мы сможем держать людей, понимаешь, мы же не бросим их, чтобы они целый день болтались на заброшенном острове, после того как будет закончена передача. Верно, сказал Толстяк, нам нужно место с жильем, место, где мы сможем их держать, это ты прав. Вот именно, сказал Джейсон, но я уверен, что там мы сможем найти такое место, острова могут оказаться самым подходящим для нас местом, хотя я сейчас не знаю точно, нужно будет это проверить. Ну конечно, нужно все как следует проверить, подтвердил Толстяк, все еще не понимая, хочет ли он идти на это дело или нет, чертовски влюбленный в Джейсона, бесконечно уважающий его, но не уверенный, хочет ли он сам рисковать своей жизнью, чтобы осуществить подобный план.

Решение принять участие в операции Джейсона пришло к нему следующей ночью.

В тот субботний вечер они стали вспоминать прежние деньки и разные штуки, которые вместе проделывали, а потом Джейсон начал ему рассказывать, чем он занимался со времени их последней встречи в 1946 году. Конечно, он вернулся в Нью-Йорк, потому что это был его родной город и потому что там его ждала Аннабел. У него была степень бакалавра наук университета в Луизиане, ну, ты же об этом знал, Артур (да, конечно, сказал Толстяк), и он был опытным механиком, но после того, что произошло (да, конечно, именно после этого, сказал Толстяк), он чувствовал, что больше ни на кого не сможет работать. Он чувствовал, что в мире существуют гораздо более важные вещи, которыми стоит заниматься… Вот, налей себе бурбону (спасибо, сказал Толстяк), и он вступил в группу добровольцев под названием «Сыновья американской свободы», которая, как он выяснил позже, была расистской группой, но в то время он не очень-то твердо знал, с кем ему по пути. С окончания войны прошло уже больше года, когда он вступил в эту организацию, которая в это время была охвачена страшным возбуждением в связи с судебными процессами над нацистскими военными преступниками. Это было в июле или в августе, не помню, но вскоре после того, как был казнен японский генерал-лейтенант Хомма, по чьему приказу был совершен тот роковой поход на Батан, так что группа почувствовала в этом прецедент, и они выбежали на улицы, стали раздавать прохожим листовки и выступать с обращениями, попутно то тут, то там вспугивая парочку-другую негров, но это было так себе, просто потехой; на самом деле их больше всего волновала судьба военных преступников. В октябре, когда в Нюрнберге были оглашены приговоры, среди которых было много смертных, как-то сразу выяснилось, что главная задача группы — вовсе не поддержка фашистов, а стремление согнать всех негров туда, где им только и следует находиться, то есть в Луизиану, и чтобы они не смели и носа оттуда высунуть. А через пару месяцев разразилась война в Индокитае между французами и революционерами, и тогда Джейсон понял, какой многочисленной и тщательно законспирированной была их коммунистическая организация. Он порвал с «Сыновьями американской свободы» и вступил в организацию под названием «Комитет помощи Индокитаю», КПИ, которая в основном занималась сбором средств; но все же они выпустили несколько памфлетов, в которых пытались объяснить, что стояло за всей этой борьбой в Индокитае. К счастью, ему удалось сохранить от прежних времен немного денег да плюс то, что он сумел украсть, понимаешь? (Здесь Толстяк захохотал.) Так что на жизнь ему хватало, поэтому он мог посвящать все свое время работе в разных комитетах и организациях, переходя из одной в другую по мере того, как опасность все больше заявляла о себе. В частности, коммунисты уже захватили власть в Чехословакии, и русские перекрыли сообщение между Берлином и западной оккупационной зоной в июне 1948 года, и еще это вето русских на контроль за атомным вооружением в том же самом месяце, и осуждение кардинала Миндзенти, приговор к пожизненному заключению в Венгрии, и сообщение президента Трумэна в сентябре 1949 года о том, что Россия произвела испытание атомной бомбы. Именно тогда опасность стала явственной и реальной, когда в 1950 году коммунисты были готовы к вторжению в Корею. Теперь их ничто не могло остановить. У них были эти чертовы атомные бомбы…

К счастью для этой страны, в ней есть люди, которые сразу распознали угрозу и пытались как-то с ней бороться. В октябре 1949 года, спустя месяц после того, как русские взорвали свою бомбу, Джейсон организовал группу, которую назвал «Люди Маккарти». Она пыталась самостоятельно помогать сенатору от Висконсина в его упреждающей борьбе против подрывных сил внутри Соединенных Штатов. Не позже чем через три месяца, в начале января 1950 года, он с Аннабел переехал в Нью-Йорк, где создал новую группу под названием «Американцы за Америку», придя к выводу, что сможет более активно бороться за свою идею вне организации, чье название связывало бы его с какой-либо конкретной личностью. Фактически к тому времени он уже был готов к тому, чтобы принять на себя руководство организацией, и не желал быть ничьим последователем, даже человека, к которому он относился бы с таким же огромным уважением, как к Маккарти. В апреле 1950 года у него произошло столкновение с полицией Нью-Йорка, когда он и его новая группа — в то время численность их группы составляла человек семь, включая его самого и Аннабел, — проводили пикет у театра, где шла профашистская пьеса с японцем, исполняющим главную роль. И в сентябре того же года ему опять пришлось создать новую организацию, привлечь новых людей. Ну, теперь Артур имеет полное представление о его жизни, верно? Она проходила в постоянной борьбе, в постоянном стремлении быть услышанным в этой стране, которую населяют благодушно настроенные идиоты. Они закрывали глаза на то, что мало-помалу Россия отхватывает кусок за куском, готова проглотить весь мир, с набитым ртом продолжая лицемерно рассуждать о мирном сосуществовании, незаметно заглатывая одну за другой разные страны, а если это не удавалось, что ж, она не брезговала любым их кусочком: Албания, Болгария, Чехословакия, Восточная Германия, Венгрия, Польша, Румыния, Северная Корея, Северный Вьетнам, Куба и целая куча этих проклятых новых государств в Африке. Недурной списочек, верно?

— Когда это кончится, Артур? Где же конец?

— Не знаю, — сказал Толстяк. — А ты как думаешь, Джейсон?

— Артур, — сказал Джейсон, — я люблю эту страну. Я хочу, чтобы эта страна выжила в этой борьбе.

— Я тоже этого хочу.

— Что остается людям вроде нас, Артур?

— Что ты имеешь в виду?

— Что будет с нами, если мы только сами ей не поможем?

— Сами, — тихо повторил Артур.

— Да, — сказал Джейсон, — сами. — И снова молчание. — Я хочу действовать, Артур. Я устал руководить группами недоумков и псевдобунтарей, которые воображают, что мы боремся за право на свободную любовь и за право открыто распевать народные песни, в то время как мы выступаем за могущественную и долговечную Америку. Америка — вот за что мы дрались на войне. Америка — вот во имя чего мы рисковали жизнью. Что же, все это было напрасно, черту под хвост? Артур, мне нужна твоя помощь. Скажи, что ты мне поможешь. Скажи, что ты будешь работать со мной во имя того дня, который станет днем славы и торжества всех американцев, всей нашей страны.

Толстяк кивнул.

— Я с тобой, Джейсон, — сказал он. — Я помогу тебе.

* * *

Наконец Толстяк поднял трубку. В сентябре 1961 года он был первым, кому позвонил Джейсон, и сегодня тоже сначала он позвонил ему, и сознание того, что он пользуется таким уважением и доверием, что он так необходим для исполнения задуманного, наполняло его почти благоговейной радостью. Он быстро набрал номер мотеля «Магнолия» на Саймонтон-стрит и попросил соединить его с мистером Фортунато. Оператор позвонила в комнату, и Толстяк сказал:

— Сол?

— Здесь Сол, — ответил Фортунато.

— Это Толстяк. Мы выкатываемся.

— Понял, — сказал Фортунато и опустил трубку.

Из ванной появился Энди с двумя принесенными накануне небольшими матерчатыми сумками на «молнии», которые обычно берут с собой в короткую поездку. Он подождал, пока Толстяк положит трубку, и сказал:

— Ты оставляешь в аптечке свою зубную щетку или еще что-нибудь?

— Нет.

— Ничего?

— Ничего.

— О'кей, — сказал Энди и вышел.

Толстяк набрал телефон мотеля «Уотервью» на Перл-стрит. Когда Родис оказался на линии, он сказал:

— Рэйф?

— Да? — ответил Родис.

— Это Толстяк.

— Да?

— Мы выезжаем.

— Comprendo[3], — сказал Родис и отсоединился.

Он посидел с минуту, глядя на аппарат, затем усмехнулся, быстро подошел к туалетному столику, похлопал по застегнутой на «молнию» сумке и крикнул в сторону ванной:

— Эжен, поторопись. Звонил Толстяк. Мы выезжаем.

* * *

Бывали такие дни, когда с самого утра все шло шиворот-навыворот, и именно в такие дни Эймос Картер с тоской размышлял, как чертовски плохо, когда негр живет в Монрой-Каунти, штат Флорида, откуда рукой подать до Дейд-Каунти, да вдобавок еще с именем Эймос. В плохие же дни, когда с утра все шло из рук вон плохо, он предпочитал не слышать ни шуток, ни разной чепухи от любого белого, которого носит земля. А это воскресное утро было именно таким.

Началось с того, что Эбби снова пристала к нему с вопросами, почему он больше не ходит в церковь. Он пытался объяснить жене, что по воскресеньям должен приходить в ресторан к восьми утра, чтобы успеть разжечь плиту до прихода мистера Пэрча в половине девятого. Эбби сказала ему, что в церкви на Биг-Пайн служат мессу в семь утра, а Эймос сказал, что эта церковь для белых, а он не хочет начинать свой воскресный день с нервотрепки. «Ты боишься белых?» — спросила Эбби, и это сразу здорово его завело, потому что он не боялся ни одного из этих проклятых белых и все же замирал от страха перед каждым белым, который ему встречался. Но он не выносил, когда тощая девчонка с накрученными на лоскутки волосами напоминала ему об этом. После того как он дал ей затрещину, она заявила, чтобы он сам приготовил себе завтрак, и он обжег свою проклятую руку, растапливая плиту, и ушел из дома вообще безо всякого завтрака, решив, что придет в ресторан немного пораньше и сделает себе омлет.

И вот он добрался до Охо-Пуэртос; уже без пяти восемь, а тут этот чертов барьер сообщает ему, что дорога к ресторану закрыта на ремонт. Черт их побери, когда только они успели приволочь сюда эту штуковину! Несколько минут он сидел за рулем и таращился на преграду, словно не веря своим глазам. Он совершенно точно знал, что этого барьера не было вчера, когда он уезжал из ресторана в шесть часов вечера, а сегодня — воскресенье, когда обычно дорожные рабочие не работают, как же здесь оказался барьер и для какой цели? Эймос задумчиво почесал в затылке, вылез из машины, подошел к барьеру и стал мрачно изучать знак, будто ожидал, что вот-вот из-за кустов выскочит Аллес Фант со своим фотоаппаратом и целой кучей ребят и объявит, что это розыгрыш. Но Аллес Фант не выскакивал, поэтому Эймос пришел к выводу, что заграждение настоящее. Он глянул вперед и не увидел за барьером никаких рабочих; но это могло означать, что они работают за поворотом, и он просто не видит их. Затем, поскольку эта передряга оказалась довеском ко всем прочим утренним неприятностям, Эймос совершил поступок, очень смелый для негра, живущего в штате Флорида. Он отодвинул барьер в сторону, вернулся в свой старенький «плимут», свернул на шоссе S-811, остановил машину, снова вышел и вернул барьер на то место, где его обнаружил. Пошли они все к черту, подумал он, и они и их чертовы барьеры, и, забравшись в машину, прямиком покатил к ресторану.

Он поставил машину позади заведения, лицом к берегу, и направился к задней двери. Первое, что он заметил, это что один из мусорных баков стоял не там, где нужно. Кто-то передвинул его ближе к двери. Он поднял бак и отнес его назад, к остальным, а потом полез в карман за ключом, когда на земле у двери увидел обрывки проводов. Некоторые из них были красные, другие желтые, и он не мог представить себе, откуда они могли тут взяться, если только у ресторана не побывали рабочие телефонной компании для какой-то починки. Черт знает что, похоже, все решили заняться ремонтом именно в воскресенье, по крайней мере повсюду натыкали разные вывески, извещая, что они этим занимаются, хотя он уверен, что, проезжая мимо, ни одного черта не видел за этим делом, это уж точно.

Он вставлял свой ключ в скважину замка, когда дверь внезапно распахнулась.

— Заходите, — сказал белый.

Эймос бросил один только взгляд на внушительный кольт в его руке, и за несколько секунд у него в голове наперегонки пронеслись три мысли. Первая: ему захотелось двинуть этому белому прямо в зубы, потому что ни один человек на земле не смел его понукать сегодня утром, когда все шло не так; потом решил было развернуться и бежать как сумасшедший, пока этот сукин сын белый не послал в него пулю; и еще мелькнуло, может, стоит лучше быть благоразумным и войти в ресторан, как и предложил этот белый с кольтом.

— Заходи, негр, — сказал белый, — а то у меня прямо руки чешутся.

Чувствуя, как бешено колотится о ребра его сердце, Эймос на мгновение прикрыл глаза, а затем шагнул в ресторан.

* * *

Джинни проснулась в четверть девятого и, что стало случаться с ней все чаще за последнее время, сначала не поняла, где находится: в Бостоне, Норфолке, Балтиморе или где-то еще? Потом вспомнила, что это Биг-Пайн, и протерла глаза, удивляясь, что не слышала будильника. Тогда только она посмотрела на часы и увидела, сколько времени. О Господи, подумала она, уже четверть девятого! Почему же не сработал звонок? Может, она забыла включить его вечером? Боже мой, да мистера Пэрча хватит удар, когда она заявится. Она должна приходить ровно в восемь. Но что же случилось с этим проклятым будильником? Она взяла его обеими руками, поднесла к самому лицу, как часовщик, осматривающий часы перед починкой, и поняла, что действительно завела его на десять минут восьмого и поставила кнопку на задней крышке часов в нужное положение. Ну и ну! Ей захотелось курить.

Джинни выбралась из постели и подошла к туалетному столику, куда накануне вечером положила свою сумочку, серьги и красивую заколку для волос с отделкой из черепахового панциря, когда пришла сюда с парнем из Шугарлоф, который сразу нахально полез к ней, как только оказался в комнате. Мужчины часто вели себя так. Они видят женщину тридцати — тридцати пяти лет и, оказавшись у нее дома, сразу думают, какого черта… Где же сигареты?

Наконец она нашла пачку, там оставалась всего одна сигарета, нужно будет купить новую пачку в ресторане, подумала она, смяла пустую упаковку и бросила ее в мусорную корзину около кресла, но промахнулась. Затем босиком прошла в ванную, посмотрела на себя в зеркало, показав себе язык, и села докурить сигарету. На ней была короткая ночная рубашка, и для сорока двух лет ноги у нее были что надо, и грудь была еще полной, хотя и немного обмякла, точнее, если уж быть честной с самой собой, даже обвисла, верно? Она в последний раз затянулась, встала и выбросила окурок в унитаз. Обвислая грудь, повторяла она себе, как будто это могло устранить недостаток. Зато ноги очень даже стройные и красивые, так что шли бы вы, мистер, к черту!

Пожалуй, лучше позвонить в ресторан, подумала она, предупрежу Эймоса, что приду немного позже.

Она вышла из ванной и приблизилась к креслу, на которое накануне сбросила свою одежду, когда этот осьминог решил уйти. Аппарат стоял на старом столике рядом с креслом, которое было тоже довольно старым и продавленным, но тем не менее удобным, как разношенные туфли, если вам нравится носить разношенные туфли. Джинни уселась в него и ощутила укол выпирающей снизу пружины. Может, ей нужно было разрешить ему, подумала она и слегка поменяла положение, подвинула к себе телефон и на минуту задумалась, вспоминая номер ресторана… Не то чтобы она его забыла, просто не очень-то помнила. Женщина сосредоточенно надула щеки и вытянула губы трубочкой, выдыхая воздух, потом довольно кивнула, вспомнив номер. Она медленно набрала его, боясь ошибиться: она страшно не любила из-за ошибки повторно набирать нужный номер. Допустим, она разрешила бы ему, подумалось ей, но какой, к черту, был бы в этом толк? Он, видите ли, коммивояжер и едет в Ки-Уэст. Ей-то что за дело до того? Что он о ней думает, что она держит бесплатную столовую для всех бродяг, что здесь околачиваются? А, ну ладно, нечего ломать голову из-за этого хама, у нее перебывало полно этих комми со всего Восточного побережья, и никакого толку, вообще ничего, так или иначе, большинство из них сразу тебя забывают. Единственным приличным парнем был тот, что из Ричмонда, да и он оказался женатиком, так что какого черта…

— Хэлло? — сказал голос в трубке.

Джинни подумала, что неправильно набрала номер. Она посмотрела на диск, а затем отдернула руку от уха и с гримасой уставилась на нее, как будто рука сыграла с ней злую шутку.

— Хэлло? — повторил тот же голос.

Джинни прижала трубку к уху.

— Кто это? — недоуменно нахмурившись, сказала она.

— Джонни, — сказал голос.

— Наверное, я набрала неправильный номер, — сказала она.

— А какой номер вы хотели набрать?

— Послушайте, это ресторан?

— Да.

— Ресторан в Охо-Пуэртос?

— Верно.

— Тогда кто вы такой?

— Вы меня не знаете.

— А где Эймос?

— Он вышел.

— А мистер Пэрч там?

— Нет, он еще не приходил.

— Ну, это звонит Джинни Макнейл, — сказала она и помолчала. — Я работаю в этом ресторане.

— Понятно, Джинни.

— У меня сегодня не прозвонил будильник, так что я немного задержусь. Попросите Эймоса передать это мистеру Пэрчу.

— Когда вы думаете приехать, Джинни?

— Ну… — Она посмотрела на часы. — Сейчас почти половина девятого. Думаю, я буду около девяти, о'кей? Вы передадите Эймосу?

— Конечно, Джинни.

— Или, может, чуть позже. Может, в полдесятого. Да, мне нужно еще одеться, и все такое. В девять тридцать, о'кей? Скажите Эймосу.

— Передам ему, как только он вернется.

— Спасибо, — сказала Джинни и положила трубку.

Она снимала ночную рубашку, когда вдруг подумала, как этот парень Джонни попал в ресторан, когда по воскресеньям он открывается только в девять, а сейчас только половина девятого.

Какого черта, лениво подумала она. Просто еще одна из загадок жизни. Она недоуменно пожала плечами и сняла белье с кресла.

Глава 5

Пирс пристани, принадлежавший Люку Костигэну, своими очертаниями напоминал стрелу, чье оперение с частью древка выдавалось в акваторию бухты. Это, собственно, и был причал для лодок, а передняя часть древка с треугольным наконечником лежала на острове, причем вершину этого треугольника образовывало самое маленькое строение пристани — сама контора, по бокам которой, лицом к океану, располагались: слева — склад без единого окна, а справа — мастерская.

Мастерская была сооружена из толстой фанеры и покрыта рифленым железом. В ее западной, обращенной к океану стене, представляющей ширину прямоугольного помещения мастерской размером в сорок футов (его длина составляла семьдесят футов), были устроены очень высокие и широкие двустворчатые двери, скорее походившие на ворота, с надписью «Вход воспрещен». Внутри с одной стороны дверей была отгорожена просторная клеть для хранения небольших мачт и снастей. С другой — висел на стене щиток, где на крючках хранились снабженные ярлычками ключи от лодок. Это помещение, отделенное от следующего стеной, являлось столярной мастерской, где Люк вместе с Бобби (а по временам, когда оказывалось слишком много работы, Люк нанимал еще кого-нибудь в помощь) занимались плотницкими и столярными работами, которые требовались при починке лодок. На той стене, где была доска с ключами, до самого верха шли полки с разложенными на них валами, рукоятками, штурвалами и прочими деревянными частями лодок. Столярка была оборудована электропилой, строгальным, шлифовальным и сверлильным станками. Помещение сразу за ней именовалось машинным отделением и предназначалось для ремонта электромоторов, который производил Люк с помощью кого-нибудь из местных механиков, которых ему удавалось найти. Вдоль стен этой мастерской тянулись верстаки с различными слесарными инструментами, частями разобранных моторов и запчастями к ним. Чаще всего здесь мотор, нуждающийся в починке, свисал на цепи, которая проходила через крюк, вбитый в потолок, и приводилась в действие с помощью небольшой лебедки. У одной из стен стояли прибор для испытания системы зажигания, принадлежавший одному механику из Сэдлбанч компрессор и емкость для промывки деталей мотора.

Невысокая фанерная стенка с целыми гроздьями перепутавшихся проводов, протянутых от ее верхнего ребра к потолочной балке, отделяла машинное отделение от более просторного соседнего помещения. Люк называл это отделение малярной, хотя там производились не только покрасочные работы. Высокие и широкие двери, ведущие туда, могли пропустить лодки до тридцати футов в длину, чтобы отремонтировать им днище, установить новую мачту или винт, словом, выполнить любую работу, которую невозможно провести в доке. Здесь на подставках или прямо на бетонном полу обычно лежали моторы, стояли козлы для распилки досок, пустые ящики из-под использованных банок с машинным маслом; открытые полки вдоль стен заполняли ряды банок с красками, бутылок с разбавителями; на вбитых в стену гвоздях висели промасленные комбинезоны; под верстаками валялись бутылки из-под кока-колы. Естественно, столярная мастерская с ее запахом свежих стружек и оснащенная электрооборудованием смотрелась самой чистой и современной.

В малярном отделении находилось восемь человек, когда туда вошел Люк в сопровождении Уилли с винтовкой наготове.

Этому предшествовали переговоры Джейсона с Ки-Уэст. Он уже набрал телефон оператора, затем учтиво спросил Люка, не будет ли он возражать против его звонка по междугородней, и, не дожидаясь ответа, тут же назвал оператору нужный номер.

Когда его соединили, все что он сказал, было:

— Артур? — Пауза. — Это Джейсон. — Пауза — Мы его взяли. Можете выезжать.

И повесил трубку.

Кто бы он ни был, этот Артур, Люк заключил, что, во-первых, он был не из любителей почесать язык, и, во-вторых, отличался способностью мгновенно реагировать на кратчайшую директиву своего вожака. Видимо, он находился в Ки-Уэст и сейчас готовился выехать оттуда. Если догадка Люка была верной, он должен отправиться в Охо-Пуэртос, иначе с чего бы, прежде чем ему звонить, Бенни и Джейсону так беспокоиться, что деревня еще не полностью находится в их руках.

Заметив сосредоточенное лицо Люка, Джейсон, вероятно, рассудил, что Люк слишком много понял, и сказал Уилли, тому, что с тощими светлыми усиками:

— Отведи мистера Костигэна к остальным, слышишь, Уилли?

Уилли хмыкнул и, взяв винтовку на изготовку, сказал:

— Давай пошли, Костигэн.

Люк поднялся и, прихрамывая, направился к выходу, но в дверях остановился, повернулся к Джейсону и, улыбнувшись, сказал:

— Вы уверены, что сможете здесь управиться без меня?

Спроси его сейчас кто-нибудь, и он бы не смог объяснить, почему почувствовал необходимость установить какой-то контакт с этим человеком, почему именно в этот момент ему понадобилось обменяться с ним шутливым замечанием. Но, разумеется, он совершенно не ожидал того, что последовало.

Джейсон нехотя отвернулся от телефона, пристально посмотрел на Люка без малейшего признака улыбки на волевом лице.

— Думаю, нам не нужен слоняющийся здесь инвалид, мистер Костигэн, — сказал он и продолжал без улыбки сверлить его глазами.

Люк ответил ему таким же пристальным взглядом, улыбка замерла на его внезапно побледневшем лице. Он открыл внутреннюю дверь, затем дверь тамбура и заковылял по двору с Уилли за спиной. Казалось, Люк больше обычного припадал на здоровую ногу.

Уилли подтолкнул его в спину своим «Спрингфилдом».

— Заходите внутрь, — сказал он и открыл дверь с надписью «Вход воспрещен» на западной стене мастерской. Они прошли через столярную и сквозь проем в увешанной проводами перегородке — в малярную. Первый человек, которого увидел там Люк, была Саманта, сидящая у дальней стены на краешке деревянной рамы, служащей опорой для лодки во время ремонта. Он чуть было не направился прямо к ней, но настороженный инстинкт подсказывал ему, что здесь лучше поберечь свои секреты, и, кто знает, в дальнейшем это может сослужить им хорошую службу. Казалось, Сэм догадалась о его решении не выдавать связывающих их отношений, и не сделала ни единого движения навстречу ему. Она так и приросла к своему неудобному сиденью, когда Уилли следом за Люком вошел в малярную и снова ткнул дулом винтовки в спину Люка. Люк обернулся:

— Не делай этого, сынок.

— Что? — не понял Уилли.

— Я сказал, не делай этого.

— Это ты, Костигэн, диктуешь мне, что делать?! — недоверчиво и зло пробормотал Уилли.

— Прекрати, Уилли, — тихо проговорил неф, стоящий у дальней стены рядом с установленной на опорную раму моторкой.

Это был мощного телосложения мужчина, высоченного роста, с громадными ручищами и круглой, как пушечное ядро, головой. Его нос был искривлен шрамом, белки черных глаз слегка навыкате были налиты кровью. Казалось, ему ничего не стоило поднять эту моторку над головой и вышвырнуть ее прямо через комнату в океан.

— Ты слышал, что он мне сказал, Гарри? — спросил Уилли.

— Может, ему просто не нравится, что ты тычешь ему в спину своей винтовкой, когда в этом нет необходимости, — ответил Гарри.

С минуту мужчины пристально смотрели друг на друга. Похоже, Уилли подыскивал слова для убийственного возражения, а Гарри спокойно ожидал его реплики, готовый снова его срезать. Между ними и не пахло дружелюбием, понял Люк и сразу задумался, как можно будет использовать их взаимную враждебность.

Входные двери в мастерскую снова заскрипели.

Через секунду в малярную вошел негр лет сорока, сопровождаемый белым с винтовкой в руке.

— Эй, кого это ты притащил, Мак? — спросил Уилли.

— Да вот, болтался около ресторана, — усмехнувшись, сказал Мак. — Так ведь, Эймос?

— Эй, Эймос, — сказал Уилли, — где это ты нашел Энди?

Люк взглянул на Эймоса, поймал его взгляд, полный ненависти, а затем быстро скосил глаза на стоявшего в стороне Гарри.

Гарри улыбнулся:

— Вы не хотите с ним поздороваться, мистер Костигэн?

— С кем?

— Мистер Костигэн, — с добродушной ворчливостью сказал Гарри, — мы занимались этой деревенькой достаточно много времени. И абсолютно точно знаем, кто есть кто, и кто кого знает, и даже кто с кем спит, поэтому не надо делать из нас идиотов, хорошо? Поздоровайтесь с Эймосом, а потом отправляйтесь вон туда и сядьте рядом со своей женщиной.

Люк поколебался и тяжело вздохнул.

— Привет, Эймос, — сказал он.

— Привет, Люк, — ответил Эймос, утер рот тыльной стороной ладони и нервно оглядел помещение.

Гарри обернулся к Уилли.

— Ты остаешься здесь? — спросил он.

— Что? — переспросил Уилли.

— Джейсон велел тебе оставаться здесь или как?

— Он сказал, чтобы я привел сюда Костигэна.

— И оставался здесь?

— Насчет этого он ничего не говорил.

— Тогда что же ты здесь торчишь? Мы с Клайдом и сами управимся.

— А куда, по-твоему, мне идти? — спросил Уилли.

— Разве за тобой не числится какой-нибудь дом?

— Конечно, — сказал Уилли и сделал неопределенный жест головой. — Дом Стерна, там, дальше по берегу.

— Почему бы тебе в таком случае не пойти теперь туда? — предложил Гарри.

Уилли облизнул губы.

— Думаешь, стоит? — спросил он. — Ты же знаешь, там остался Флэк.

— Но ведь было решено, чтобы в каждом доме находилось по двое наших, разве не так? — сказал Гарри.

— Ну да, только…

— Тогда отправляйся туда. Я имею в виду, если Джейсон не велел тебе оставаться здесь.

— Нет, он только приказал мне отвести сюда Костигэна, что я и сделал.

— Тогда иди. Мы заняты.

— Ладно, как скажешь, — сказал Уилли, пожал плечами и двинулся к выходу. У дверей он остановился, обернулся к Гарри и недоверчиво спросил: — Ты уверен?

— Послушай, что с тобой? — удивился вдруг Гарри.

— Ничего, — сказал Уилли. — Ничего. — И вышел вон.

— Хочу тоже пойти в ресторан, — сказал Мак. — Джонни там остался один.

— О'кей, — сказал Гарри. — Спасибо. — Он проследил, как вышел Мак, затем обернулся к оставшимся и сказал: — Думаю, нам нужно установить некоторый порядок. Догадываюсь, что вы успели оценить обстановку и вычислили, что здесь с вами только я и Клайд. А это означает, что вас по четверо против каждого из нас. — Гарри усмехнулся. — Но нам дают перевес вот эти винтовки, поэтому хочу вам сообщить, что мы оба — неплохие стрелки и имеем приказ убивать любого, кто попытается выбраться отсюда. — Гарри сделал паузу, чтобы его информация была оценена по достоинству. Он поймал взгляд Эймоса и вдруг спросил: — Вас что-нибудь беспокоит, мистер?

Казалось, Эймос даже не понял, что обращаются к нему. Как будто он был уверен, что цвет кожи обеспечивал ему неприкосновенность со стороны любого, кто, подобно ему самому, был черным. Но вопрос и в самом деле был адресован ему, и он тупо посмотрел на Гарри, широко распахнув глаза, с ошарашенным выражением лица.

— Вы меня слышите? — спросил Гарри.

— Это вы мне?

— Но я же смотрю прямо на вас, разве нет?

— Меня ничто не беспокоит, — быстро сказал Эймос.

— Но вы выглядели так, как будто кто-то укусил вас сзади, — сказал Гарри и рассмеялся.

Клайд тоже весело захохотал.

Ошеломленный Эймос видел, что негр — такой же, как он сам, — смеется над ним. Хуже того, он смеется над ним в компании с белым.

— Да, леди и джентльмены, в случае чего приказано убивать, — сказал Гарри, когда приступ смеха стал ослабевать. — Все это усекли?

Ему никто не ответил.

— Мистер Костигэн, вы это поняли?

Люк кивнул.

— Я вас спрашиваю, мистер Костигэн, так как минуту назад вы пытались сделать вид, что незнакомы с нашим цветным другом. — Он глазами показал на Эймоса. — И это заставило меня подумать, не замышляете ли вы какой-нибудь хитрости. — Гарри довольно улыбнулся. — Забудьте о ней, мистер Костигэн. Примите совет человека, который знает, что говорит. Если у вас есть какие-нибудь соображения насчет того, чтобы сбежать отсюда, забудьте о них. Верно я говорю, Клайд?

Клайд кивнул и снова засмеялся, как будто все, что ни говорил Гарри, действовало на него, как щекотка. Упиваясь вниманием такого благодарного слушателя, Гарри с особым значением произносил каждое слово, кося то на Клайда, то на Эймоса, как бы приглашая того вызвать такой же уважительный смех белого. Эймос же, напротив, смотрел на него сурово и непреклонно, по-прежнему стоя у входа.

— В любом случае восемь человек — слишком тесная компания, — сказал Гарри, — поэтому я хочу разделить вас попарно. Как вы на это посмотрите? По-моему, это будет удобно и приятно для всех, верно? Тогда нам с Клайдом будет проще за вами следить, и таким образом мы избегнем лишних проблем, если кто-то все-таки вздумает сбежать. Правильно, мистер Костигэн?

— Как скажете, — ответил Костигэн.

— Вот, сразу видно умного человека, — сказал Гарри. — Правильно, мистер Костигэн, как скажу. Будет так, как я скажу. О'кей. — Он отложил винтовку на скамью рядом с опорой и внимательно осмотрел пленников. — Доктор Танненбаум, я бы хотел дать вам в пару мистера Колмора. Вам он подойдет? Вы знаете мистера Колмора?

— Да, я его знаю, — ответил Танненбаум. Он говорил с легким еврейским акцентом, высоко вздернув голову, как бы демонстрируя чувство собственного достоинства, но выходило это у него до смешного напыщенным и просто жалким.

— Тогда, вероятно, вам известно, что он алкоголик, а, мистер Танненбаум?

Танненбаум молчал.

Лицо Гарри стало очень серьезным. Он склонил голову набок, зловеще посмотрел на доктора и сказал:

— Ему сегодня лучше не пить, доктор Танненбаум, поэтому я хотел бы, чтобы вы присмотрели за ним. Я хочу, чтобы вы вместе подтащили один из этих пустых ящиков и сели вон там, рядом с носом моторки, бок о бок, и лицом повернулись ко мне. Поторапливайтесь.

Забирая ящик, Бобби Колмор вдруг заявил:

— Я не алкоголик.

— Да, я знаю, мистер Колмор, — сказал Гарри. — Вы уже говорили нам об этом.

— Я просто немного выпиваю, — сказал Бобби.

— Угу.

— Но я сам себя содержу, у меня собственный магазин прямо через двор отсюда… и я вовсе не пьяница. Я хотел бы, чтобы вы это запомнили.

— Угу, — снова промычал Гарри.

— И я был бы вам благодарен, если бы вы не повторяли этого снова. — Бобби посмотрел на Марвина и его жену и добавил: — Здесь есть незнакомые мне люди, и я не хотел бы, чтобы у них сложилось обо мне ошибочное представление.

— О, я страшно извиняюсь, — сказал Гарри с насмешливым поклоном, и Клайд с готовностью захохотал, словно обрадовавшись новому поводу повеселиться.

— И я вовсе не нуждаюсь в ваших насмешках, — сказал Бобби.

— Бобби, — тихо сказал ему Люк, — делай, что он говорит.

— Я просто не хочу, чтобы он называл меня пьяницей, Люк.

— Понимаю.

— Он меня даже не знает, Люк.

— Да, конечно.

— Ничто не дает ему права называть меня пьяницей.

— Ты прав, Бобби.

— Вы собираетесь садиться, где вам указано, мистер Колмор? — терял терпение Гарри.

— Да, только не подгоняйте меня, — попросил Бобби. — Не разыгрывайте из этого целый спектакль.

— Ну конечно, ведь они же отличные стрелки, — вдруг зло отреагировал Танненбаум. — Он прав, вы устраиваете целый спектакль, но ради чего? Это что, обычный налет? Что вам нужно, мои часы? Жемчуг моей жены? Что? Так возьмите их и убирайтесь, откуда пришли, убирайтесь в свою вонючую дыру.

— Как я вижу, наш доктор не на шутку разошелся! — иронизировал Гарри, и Клайд снова разразился хохотом. — Док, садитесь-ка лучше вон туда и не очень-то распаляйтесь, ясно?

— Да вы просто хулиганы! — Танненбаум сел на ящик рядом с Бобби. — Хулиганы с оружием, вот вы кто. Врываетесь в дом человека и не даете его семье спокойно спать.

— Не принимай этого к сердцу, папа, — сказал Марвин.

— А ты не приставай ко мне со своими советами, — ответил Танненбаум.

— Папа, эти люди не шутят.

— Вот как? А я, по-твоему, шучу? Если они хотят застрелить меня, то пусть уже застрелят. Я знавал таких сопляков, еще когда проходил практику в самой грязной больнице Нью-Йорка. Туда такие тоже заявлялись как-то с оружием. — Он сердито кивнул, затем встал и обвиняющим жестом ткнул пальцем в Гарри: — Вы не запугаете меня своей винтовкой, мистер!

— Папа, садись, — сказал Марвин.

— Конечно сяду, — сказал Танненбаум и снова опустился на ящик. Он сердито уставился на Гарри, затем взглянул на жену, с упреком наблюдающую за ним. — Ничего, — проговорил он тихо и снова хмуро уставился на Гарри.

— Ваш отец, кажется, немного рассердился, верно, мистер Танненбаум? — продолжал издеваться Гарри.

— Послушайте, — обратился к нему Марвин. — У отца больное сердце, поэтому он ушел на пенсию и переехал сюда, во Флориду. Я не хочу, чтобы он волновался. Вы можете это понять?

— Ну как же, конечно, мистер Танненбаум, — с преувеличенной готовностью поклонился Гарри, выпучив глаза. — Конечно, я могу это понять. Только скажите, что мне, по-вашему, следует для этого делать?

— Просто не провоцировать его, вот и все.

— Я попытаюсь, — ответил Гарри, живо улыбнулся и быстро скомандовал: — Возьмите вон ту скамью и сядьте со своей матерью у двери.

— Что он хочет? — спросила Рэчел Танненбаум.

— Пойдем, мама, — позвал Марвин. — Вот сюда, к дверям.

— Но здесь сквозняк, — возмутилась Рэчел.

— Мам, это же все-таки Флорида.

— Уверена, что, помимо всего прочего, мы все схватим здесь пневмонию, — сказала Рэчел, усаживаясь рядом с Марвином на скамью у двери.

— Мистер Костигэн, если вы перенесете один из этих ящиков поближе к корме моторки, думаю, вы можете сесть там с мисс Уотс. Лицом ко мне, пожалуйста. Вот так. Теперь остались только наш цветной друг и молодая миссис Танненбаум. Эймос, вы не могли бы пересесть туда, где стоят эти лодочные моторы? Видите эти бочки из-под горючего?

— Да, — кивнул Эймос.

— Прекрасно. Вы можете перекатить их сюда от того места, где сидят мистер Танненбаум с матерью? Таким образом, у нас образуется нечто похожее на квадрат, верно? — спросил Гарри. — Довольно удобное расположение, что скажешь, Клайд?

— Очень даже удобное, — засмеялся Клайд, снова не удержавшись от взрыва хохота.

— Я очень рад, что вам так весело, — нахмурился старый Танненбаум. — Вы все разыграли так весело и интересно, что вам обоим место только в водевиле. — Он посмотрел на сидящую у противоположной стены жену: — Ничего, не обращай внимания.

— Папа, — умоляюще взглянул на отца Марвин. — Пожалуйста, постарайся взять себя в руки.

— Теперь — вы. Не хотите ли сесть, Эймос? — И Гарри повернулся к Эймосу, который перевернул бочки вверх дном и придирчиво осматривал их.

— Они грязные, — констатировал Эймос. — Эти бочки все в масле.

— Ах ты Господи! — театрально воскликнул Гарри. — Мы не хотим испачкаться, верно? О нет, Господи, ни в коем случае!

— Лучше делайте, как он сказал, — прошептала Сельма.

— Вы чертовски правы, леди, это было бы гораздо лучше, — согласился Гарри.

— Скажите какой крутой парень! — не унимался Танненбаум, и Гарри вдруг соскочил с верстака, пересек комнату и приблизился к старику и Бобби, сидящим рядом с носом установленного на опоре катера.

— Думаю, я вас уже достаточно терпел, — взорвался Гарри. — А теперь постарайтесь держать рот на замке.

— Перед вами не робкая женщина! — Танненбаум грозно потряс пальцем у него перед носом.

— Опустите руку, — приказал Гарри.

— Вы — бандит! — запальчиво выкрикнул Танненбаум.

— Черт возьми, я не просто бандит! — Гарри отбил в сторону руку Танненбаума, развернулся на пятках и зашагал назад, к верстаку, где с винтовкой на коленях сидел Клайд. Там он обернулся на Танненбаума: — Я не просто бандит!

Он кивнул в подтверждение своих слов, как бы довольный их звучанием, и затем, вместо того чтобы вернуться к верстаку, начал мерить громадными шагами прямоугольное пространство. Расхаживая, он поочередно взглядывал на каждого пленника: Марвина и Рэчел, сидящих на скамье без спинки у дверей на длинной стороне малярной; Люка и Саманту, пристроившихся на перевернутых ящиках вблизи кормы моторки; дрожащего от злости доктора Танненбаума, почти прижавшегося к боку Бобби Колмора у носа моторки, и Эймоса с Седьмой Танненбаум у третьей стены прямоугольника, которым пришлось выполнить приказание Гарри и сесть на бочки из-под горючего, перетащенные сюда Эймосом. Клайд с винтовкой на коленях замыкал прямоугольник с четвертой стороны.

— О'кей, я считаю, что мы уже довольно повеселились, — подвел итог Гарри, ни перед кем не останавливаясь. — Это был настоящий разгул веселья, но с этим покончено. Больше я этого не желаю. И требую, чтобы вы все вели себя тихо и смирно, понятно? Через некоторое время мы принесем для вас из ресторана что-нибудь поесть и попить, так что не торопитесь заявлять мне, что вы проголодались, и нечего задавать мне вопросы, что вам делать в случае сердечного приступа или чего-нибудь в этом роде. Я не хочу этого слышать. От вас требуется только соблюдение полной тишины и порядка, вот и все.

Он вернулся к верстаку.

— Клайд! — позвал он. — Стреляй в первого, кто шевельнется.

— Сейчас или чуть позже? — усмехнувшись, спросил Клайд, и от этой его шутки у Люка возникло сосущее ощущение реальной опасности.

* * *

Три машины, в которых размещалось семнадцать человек, выехали из Ки-Уэст с пятиминутным интервалом, начиная с восьми утра. В машине Толстяка находилось только пять человек, включая его самого: Джейсон решил оставить в ней лишнее место, чтобы Толстяк мог свободно расположить свою необъемную тушу. В соответствии с планом операции его машина должна была выехать первой, поэтому перед выходом из мотеля он позвонил Фортунато и сказал:

— Мы выезжаем, удачи вам.

Фортунато выждал пять минут и позвонил Родису.

— Я выезжаю, — сказал он.

— Отлично, — сказал Родис. — Не волнуйся и не спеши, хорошо?

Через пятнадцать минут, ровно в восемь пятнадцать, Родис и его напарник, высоченный бостонец по имени Эжен Миллер, вышли из мотеля «Уотервью». В руках они несли небольшие дорожные сумки на «молнии», в каждой из которых лежали туалетные принадлежности и револьверы 38-го калибра. Они положили сумки в багажник нанятой машины и затем поехали по улицам Ки-Уэст, подбирая своих людей, которых разбудили перед этим по телефону, и теперь те ожидали их у своих гостиниц с такими же матерчатыми сумками.

Они покинули пределы города точно в половине девятого, миновав знак, извещающий водителей, что здесь, в самой южной точке Соединенных Штатов, начинается шоссе U.S.-1, которое заканчивается где-то в штате Мэн. Люди в машине, двое на переднем сиденье рядом с Родисом, который сидел за рулем, и еще трое сзади, выглядели группой скучающих бизнесменов, одетых в легкие светлые брюки, рубашки с коротким рукавом и при галстуках. Среди них лучше всех смотрелся Родис, поскольку родился в жарком климате и носил такую одежду естественно и даже с некоторым изяществом. На нем был коричневый шелковый костюм, который мог показаться слишком плотным для уровня столбика термометра в то утро, но, как ему самому казалось, наилучшим образом подходил для этого дня. Рубашка с коротким рукавом была терракотового цвета, галстук — в золотисто-коричневую полоску, приколотый к рубашке круглой булавкой в виде старинной австрийской монеты. Блестящие угольно-черные волосы, черные глаза и высокие скулы делали его похожим на индейца из Сан-Бласа, но упругая матово-светлая кожа лица выдавала чистокровного кастильца. Его кисти с длинными тонкими пальцами спокойно лежали на руле, и он вел машину с профессиональной легкостью, тщательно соблюдая положенную скорость, когда, поднявшись по Трумэн-авеню, они выехали на бульвар Рузвельта, ведущий к автостраде U.S.-1. Мужчины не производили впечатления слишком озабоченных, тем не менее внутренне они расслабились, без препятствий выехав из города, в котором было слишком много полицейских постов, чтобы быть абсолютно спокойными.

От Ки-Уэст до Охо-Пуэртос было тридцать пять миль, хочешь не хочешь, а это несколько тысяч футов, и Джейсон приказал им ехать медленно и не рисковать. Неторопливо и спокойно, вот как им было предписано двигаться, именно так Родис и вел машину.

У них спустило колесо, когда они катили по мосту между Шугарлоф и Каджоу. Слава Богу, они двигались со скоростью сорок миль в час, поэтому им не грозила потеря управления машины, когда это несчастное колесо лопнуло. Родис тихо выругался, и Эжен, сидящий в середине на переднем сиденье, спросил:

— В чем дело? Что-нибудь с колесом?

— Угу, — сказал Родис и притормозил. — Может, мне съехать с моста?

— Думаю, лучше съехать, — сказал Эжен. — Здесь маловато места, чтобы поменять колесо.

Родис молча кивнул и посмотрел на часы. Непредвиденное обстоятельство могло сбить их с графика. Он снова включил мотор и медленно съехал с моста. Машина была наемной, но Родису, с присущей ему бережливостью по отношению к любому имуществу, не хотелось испортить проколотое колесо слишком быстрой ездой. Он дотянул машину до обочины футах в ста от моста в сторону Каджоу, затем, выйдя из нее, направился к багажнику и открыл его.

— Я весь перемажусь, — сказал он, ни к кому не обращаясь и поднимая крышку багажника. — Как же мы достанем запаску? — спросил он Эжена, вернувшись к кабине.

— Придется вынимать сумки, — сказал Эжен.

Они достали сумки и поставили их на дорогу за автомобилем. Затем вытащили запасное колесо и домкрат. Родис с ненавистью посмотрел на проколотую шину и установил домкрат под бампер. Эжен начал откручивать гайки, пока Родис поднимал машину. Остальные мужчины стояли на дороге и наблюдали за их работой. Они с удовольствием помогли бы, но здесь дела хватало только для двоих, и им приходилось просто ждать, когда Родис и Эжен закончат менять колесо.

Машина была еще поднята, а колесо с проколотой шиной уже снято, когда послышался шум приближающегося автомобиля с противоположной стороны.

— Рейф! — прошептал один из мужчин, и Родис поднял голову, кивнул и покатил снятое колесо к багажнику.

Приближающаяся машина принадлежала дорожной патрульной службе штата Флорида. В ней сидело двое полицейских.

Сначала казалось, они проедут мимо, прямо на мост, ведущий на запад к Шугарлоф. Но, вместо этого, машина остановилась на другой стороне дороги, около сотни ярдов за Родисом, который в этот момент надевал новое колесо. Дверца машины со стороны дороги открылась, и высокий мускулистый патрульный в светло-коричневой форме с кобурой на боку направился к машине. К этому времени Эжен и Родис поставили колесо и начали накручивать гайки. Остальные четверо стояли позади и чуть сбоку от машины, наблюдая за приближающимися патрульными.

— Эй! — обратился к ним патрульный.

Родис взглянул на него снизу, словно не подозревал о его присутствии, целиком поглощенный работой, и ответил:

— Привет!

— Помощь требуется?

— Нет, спасибо большое, — поблагодарил Эжен. — Должно быть, наткнулись на какой-то гвоздь. Мы съехали с моста, чтобы не мешать движению.

— Гм-м, — неопределенно пробурчал полицейский.

Двое мужчин продолжали возиться с колесом. Теперь все гайки стояли на месте. Эжен поднял с земли гаечный ключ и начал их затягивать. Родис перешел к домкрату, чтобы начать опускать машину. Полицейский двинулся за ним, взглянул на дорожные сумки позади машины, кивнул и улыбнулся всем своим загорелым лицом четверым мужчинам, которые молча стояли чуть в стороне.

— Вы, ребята, из Ки-Уэст? — спросил патрульный.

— Верно, — сказал Эжен.

— Можешь опускать ее, Рейф, — сказал Эжен, и Родис освободил упор домкрата.

Тем временем на дороге появился второй полицейский и не спеша направился к седану.

— Куда вас столько едет? — спросил первый патрульный. — Какая-нибудь конференция?

— Что? — непонимающе спросил Эжен.

— Я имею в виду, что вы вшестером путешествуете в одной машине, — уточнил полицейский и снова улыбнулся.

— Не понимаю, — невозмутимо ответил Эжен.

— Ну, я хочу сказать, что вы вшестером едете в одной машине, — повторил полицейский, как будто от этого его вопрос стал более понятным.

— Ну и что в этом такого, что мы едем вшестером? — как ни в чем не бывало пожал плечами Эжен.

— Он не сказал, что в этом есть что-то такое, — пояснил второй патрульный, быстро оказавшись рядом со своим напарником и встав рядом с ним, засунув большие пальцы рук за пояс.

— Мы работаем в одной компании, — сказал Эжен. — Ездили по делам в Ки-Уэст.

— По каким делам? — спросил второй полицейский.

— Насчет лодок.

— Насчет каких лодок?

— Да разных там катеров, моторок и тому подобное.

— Как называется ваша компания? — спросил первый полицейский.

— «Фрэмингхэм-ботс», — сказал Эжен.

— Где это?

— Что имеете в виду?

— Где расположен офис вашей компании?

— Фрэмингхэм, штат Массачусетс.

— А у вас, случайно, нет при себе визитных карточек? — спросил второй, и несколько секунд длилось напряженное молчание.

Затем Эжен мило улыбнулся:

— Не понимаю, офицер. Что случилось?

— Ничего. Мы просто интересуемся, как это шестеро респектабельных джентльменов путешествуют с таким небольшим багажом, вот и все.

И снова воцарилась тишина. Родис слышал, как в зарослях кустарника в стороне от дороги скрипуче попискивала какая-то птица.

— У нас на каждого по сумке, — объяснил Родис.

— По одной дорожной сумке, — уточнил один из полицейских.

— Ну и что?

— Ничего. Всего по одной небольшой дорожной сумке на все время пути туда и обратно во Фрэмингхэм, что в Массачусетсе.

— Мы предпочитаем ездить налегке, — сказал Родис.

— Как вас зовут, мистер?

— Рафаэль Родис.

— Вы испанец?

— Нет, панамец.

— Вы из Панамы?

— Правильно.

— А из какого города в Панаме?

— Из Колона.

— Не возражаете, если я взгляну на ваш паспорт?

— Я американский гражданин, — сказал Родис. — Живу в этой стране уже семь лет.

— Во Фрэмингхэме? — спросил полицейский.

— Да.

— У вас есть какое-нибудь свидетельство вашего гражданства? Сертификат натурализации? Военный билет?

— Нет, но…

— Хорошо, мистер, не желаете ли открыть эти сумки? — спросил первый полицейский и вытащил из кобуры револьвер. — А вы, ребята, встаньте вот сюда, в сторону от машины, да пошевеливайтесь! — распорядился он, махнув револьвером.

Второй полицейский, следуя примеру своего начальника, подошел к Родису, тоже с оружием, и указал на сумки.

— Давайте открывайте их! — сказал он.

Родис кивнул и наклонился к ближайшей сумке.

— Ничего не понимаю, офицер, — недоумевал Эжен. — Почему вы…

— Немного помолчи, понял? — перебил первый полицейский. — Может, ты и не видишь ничего подозрительного в том, что шесть парней едут в одной машине по автостраде в девять утра, а мы видим, ясно? Так что, если у вас все в порядке, через несколько минут вы продолжите свой путь, при условии, что этот ваш приятель предъявит какое-нибудь нормальное удостоверение. Вы же не ожидаете, что мы…

Первая пуля влетела полицейскому между глаз, а вторая чуть ниже и левее, так что прошла сквозь его левую скулу и снесла ему полголовы, выйдя сзади. Второй полицейский замер в столбняке, когда его товарищ рухнул на дорогу, истекая кровью, и затем, промедлив всего несколько роковых секунд, поднял свой револьвер, собираясь выстрелить в Родиса, когда следующие три пули со страшной скоростью ударили его в грудь, заставив его тело упасть назад, на багажник машины. Он пробормотал что-то нечленораздельное, то ли «Марта», то ли «мама», а затем скатился на дорогу и упал недвижимый рядом со своим напарником, так же, как и он, истекая кровью. Родис молча смотрел на полицейских. В кустах послышалось суматошное хлопанье крыльев, затем все стихло. Мужчины оторопело застыли без движения.

— Кто-нибудь… подгоните полицейскую машину! — первым пришел в себя Родис.

— Что будем делать? — засуетился Эжен.

— Винни! — приказал Родис. — Подгони их машину! Скорее! Остальные уберите их с дороги, вон туда, за нашу машину. Выполняйте!

Он бросил свой револьвер в сумку, застегнул «молнию» и положил ее в багажник.

— Колесо! — кивнул Эжен.

— Уже в багажнике.

— Остальные сумки?

— Туда же, живо!

— Это уже Винни.

— Берите их.

— Что мы с ними сделаем?

— В багажник их, в их же машину.

— Винни, отопри багажник.

— А где ключ?

— Поищи его.

— Этот?

— Мне нужна шляпа одного из них.

— Готово, открыто.

— Эта мне не подходит. Дай другую.

— Она в крови.

— Живее!

— Ты хочешь, чтобы мы обоих затолкали в багажник?

— Да, и поскорее. Эта лучше?

— Нормально. Хочешь их отвезти?

— Да.

— Куда?

— В воду.

— В океан?

— Нет, в болото. Найдем его где-нибудь поблизости.

— Где?

— Не знаю. В конце концов, это же острова! Должны же быть здесь какие-нибудь болота или хоть просто топкое место!

— Рейф, мы их затолкали.

— Запри багажник.

— Здесь на крыле кровь.

— Сотри ее.

— А как насчет крови на дороге?

— Пусть остается. Подумают, что какое-нибудь животное попало под машину. Как на мне эта шляпа?

— Отлично.

— Я сяду за руль. Похож я на полицейского?

— Рейф, давай побыстрее сматываться.

— Минутку, Винни. Что скажешь, Эжен?

— Выглядишь нормально. Мы едем за тобой или как?

— Поедете за мной.

— А если не наткнемся на болото?

— Тогда я довезу их до океана.

— Рейф!

— Что?

— Ты убил их, — сказал Эжен. — Ты обоих убил.

— Я знаю. И что?

— Ничего, — сказал Эжен и передернул плечами. — Ничего.

Чувствуя, как отчаянно стучит сердце, Родис уселся за руль полицейской машины в этой идиотской, запачканной кровью шляпе, помня, что в багажнике лежат два мертвых полицейских, и гадая, не просочится ли их кровь на дорогу. Он вел машину со скоростью сорок миль в час, и эта малая скорость казалась ему невыносимой. Ему казалось, что все в мире знают, что у него в машине два трупа. Черт, что там было написано на последнем знаке? Какой это был остров? Саммерлэнд? Уже Саммерлэнд? Господи, да они уже совсем близко от Охо-Пуэртос! Он начал искать, где бы ему свернуть, и обнаружил поворот на восточной стороне дороги, это проходило шоссе S-492. Шины резко взвизгнули, когда он круто свернул направо и покатил в сторону океана, и тут же увидел, что приближается к порядочному скоплению домов на коралловом берегу и что здесь он также не сможет бросить машину, как и в центре Дюваль-стрит на Ки-Уэст. Он снова резко развернулся, вздымая пыль, проехал мимо седана со своими людьми, следовавшего за ним, а затем взглянул в заднее зеркальце узнать, развернулись ли они и по-прежнему ли едут за ним. Он буквально обливался потом в своем шелковом костюме и раздумывал, не спрятать ли машину в зарослях, чтобы она была незаметной с дороги; но эта идея не очень ему нравилась. Затем неожиданно для себя он оказался на Рэмрод-Ки, на шоссе, ведущем прямо на Биг-Пайн, а ему так и не попадалось подходящего места, чтобы спрятать машину. И вот он уже на самом Биг-Пайн. Он по-настоящему испугался и нервно стер пот с верхней губы, потому что припомнил карту, на которой Биг-Пайн представлял собой плотно населенный большой остров, а значит, со множеством магазинов и с полицейским постом. А он торчал в патрульной машине с этой проклятой шляпой на голове и с трупами двух полицейских в багажнике! Стоп… а разве здесь нет такой длинной узкой косы на западном берегу, которая тянется в сторону океана? Кажется, он видел ее на карте. Сколько раз они с Джейсоном и Рэнди изучали эти карты на складе в Майами! Кажется, точно, здесь должна быть дорога к океану. Он следовал по U.S.-1 до поворота вправо у пролива Боджи, параллельного Спэниш-Харбор, а затем продолжал двигаться по ней, проехав мимо моста, который вел к островам Спэниш-Харбор. Он неуклонно ехал на юг, затем свернул на запад на Лонг-Бич. Он оказался прав, вдали виднелся берег океана. Он начал отчаянно подыскивать место, где бы можно было затопить машину. Миновал одинокий дом на берегу, и под колесами у него были только песок, густой ил и спутанная трава. Как он жалел, что у него не было под рукой карты, чтобы узнать, какая глубина здесь, у берега! И вдруг он осознал, что вскоре ему самому придется не то плыть, не то тонуть, и даже раньше, чем он доберется до берега. Он замедлил ход, пытаясь найти уклон в сторону океана, сбросил скорость почти до нуля, потом перевел машину на вторую скорость и в этот момент услышал позывные полицейского приемника, вмонтированного в приборный щиток: вероятно, кто-то пытался соединиться с этой машиной. Наконец он заметил небольшой уклон, который понижался и переходил в место, заросшее высокой травой и затянутое илом. Он резко вывернул руль, пока машина не замерла на краю спуска, готовая рухнуть вниз. Радио в машине все еще посылало свои позывные, когда он осторожно открыл дверцу и ступил на твердую землю. Эжен остановил седан футах в двадцати сзади. Родис снова заглянул вниз на склон берега, затем бросил шляпу на переднее сиденье, навалился всем телом на дверцу и резко подтолкнул машину вперед. Она сразу быстро покатилась, а он стоял и молча наблюдал, как по мере спуска машина набирала скорость и вскоре, рухнув вниз, начала тонуть в тине.

Она моментально погрузилась до верха колес, с хлюпаньем втягивая тину под крылья, на мгновение остановилась, словно раздумывая, стоит ли ей затонуть окончательно. Трава хлестала по крыльям машины, которая вдруг резко качнулась из стороны в сторону, напоминая перевернувшееся навзничь нелепое доисторическое животное, и, казалось, была готова всем своим весом и объемом подмять под себя сопротивляющуюся тину и спутанную траву.

Но через секунду она почему-то застыла, перестав погружаться. Оказывается, села на мелкое, илистое дно, завалившись на один бок, левое крыло оказалось ниже правого и увязло в тине и водорослях, а правое и вся верхняя часть торчали из грязного тягучего ила. Красные фонари на крыше ясно указывали на принадлежность машины полиции.

Ах ты, сукин сын, подумал Родис и побежал наверх, где в седане его ждали Эжен с остальными ребятами.

Глава 6

Принадлежащий федеральной службе береговой охраны катер «Меркурий» был судном в сто шестьдесят пять футов длиной. Служили на нем пять офицеров и команда из пятидесяти человек. Его единственным вооружением была трехдюймовая пушка со снарядами 50-го калибра, установленная на носу. В оружейном складе, находящемся за переборкой в офицерской каюте, насчитывалось десять карабинов, десять «М-1» и восемь автоматических кольтов 45-го калибра. Кроме того, он был оснащен пушкой для сигнальных ракет. Это было небольшое и не очень быстроходное суденышко: самая большая скорость, на которую он был способен, не превышала тридцати узлов. Порою, когда он плыл под развернутым на корме парусом, то напоминал старинную канонерскую лодку на Чайниз-Ривер времен Боксерского восстания.

Стоя на капитанском мостике «Меркурия», его командир лейтенант Натаниэль Кейтс мог видеть лежащий в доке Ки-Уэст «Андроскоджин» WPG-68. На какой-то момент ему захотелось, чтобы в течение этой недели на патруль выходило это более крупное судно, чем его собственное. Это тоскливое пожелание вовсе не имело отношения к предупреждениям о приближающемся урагане, которые все еще поступали от метеобюро в Майами, попадая сначала в координационный центр спасения береговой охраны в Саутвесте, а уже оттуда — в радиорубки каждого судна береговой охраны этого региона, заполняя наушники радистов своей трескотней, напоминающей болтовню словоохотливой кумушки. Вовсе не эти прогнозы беспокоили Кейтса, повидавшего на своем веку немало природных катаклизмов, а уж этот и вовсе не казался ему похожим на настоящий ураган. Что бы там ни говорили в метеобюро, сколько ни разорялись, но факт оставался фактом — пресловутый смерч за все это время не сдвинулся ни на йоту со своего положения, которое он занимал в центре Кубы; а то, что там, в Майами, хлещет дождь и бушует ветер, так это просто обычный добрый норд-ост.

Причина, по которой он хотел бы поменяться очередью с «Андроскоджин», заключалась в том, что у него разболелся зуб, а на борту «Меркурия» дантиста не было. Его собственным дантистом был Фельдман, который в 1949 году приехал в Майами провести отпуск и остался там навсегда, открыв свой кабинет на Коллинз-авеню в Майами-Бич. Кейтс любил слушать рассказы Фельдмана о Нью-Йорке. Не потому, что сам Кейтс был родом из Нью-Йорка. Он родился в маленьком городке Танта-маунт, штат Айова, и прожил там до 1936 года, когда поступил в службу береговой охраны.

Он решил поступить в эту службу, потому что в том году Соединенные Штаты Америки только начали приходить в себя после небывалого сокрушительного кризиса, а заработок начинающего моряка составлял двадцать один доллар в месяц плюс сытная еда трижды в день и постель. Ему было все равно, куда его направят, лишь бы подальше от Тантамаунта. Фактически выбор предстоял между учебными лагерями в Кейп-Мэй, штат Нью-Джерси, или в Аламеде, штат Калифорния. Руководство, изменив старому военному принципу, решило посылать новобранцев как можно дальше от дома, поэтому Кейтс и оказался в Кейп-Мэй. Он проучился там десять недель, а потом его направили матросом второго класса на судно в триста двадцать семь футов длиной, приписанное к Бостону, штат Массачусетс.

Бостон ему понравился. Он полюбил сам город и его окрестности — дело было осенью, и буйные краски ярко расцвечивали ландшафт, а в воздухе ощущалась пьянящая горьковатость. Ему нравилось немного носовое произношение горожан, но главным образом сознание, что наконец он вырвался из захолустья, где родился и вырос и где единственной достопримечательностью был водопад Крэкербаррел, и что только теперь он оказался причастным к тому бурному вихрю событий и людей, которые, собственно, и сделали Америку Америкой, самой великой страной в мире.

Ему было всего семнадцать лет, когда в свое первое увольнение он сразу поехал в этот величайший город мира и тут же влюбился в девушку, которая работала в клубе на Шестьдесят третьей улице. Сначала его поразили своей красотой ее стройные длинные ноги профессиональной танцовщицы, обтянутые черными чулками в сеточку, а затем, когда в тот же вечер он оказался в ее крошечной комнате на Сорок восьмой улице, что на западной стороне, и они всю ночь провели в постели, безумствуя от страсти, он был полностью охвачен восторженной любовью.

Ее звали Селеста Райан, и ей было двадцать лет. Она рассказала Кейтсу, что родилась в Бронксе, но последние два года самостоятельно живет в Манхэттене. Кроме того, она призналась ему, что еще невинна, и он поверил ей. Так ли это было на самом деле, не имело значения, потому что сам Кейтс уж точно был совершенно невинным, и его невинности с избытком хватало на двоих.

Она любила его.

Когда он ее встретил, ему было семнадцать, и с ноября 1936-го по июнь 1938-го, вероятно, он был любим женщиной больше, чем когда-либо еще в своей жизни. Стоило ему получить увольнение, как он вскакивал в тот заветный поезд и считал минуты до Нью-Йорка, отмечая мелькающие мимо станции — Провиденс, Нью-Лондон, Нью-Хэвен, Стэмфорд, и вот, наконец, она, ожидающая его на вокзале Гранд-Сентрал. Она бросалась ему в распахнутые объятия, покрывала его лицо бесчисленными поцелуями, а затем отстранялась, заглядывая ему в лицо большущими зелеными глазами, и каждый раз спрашивала:

— Нат, ты все еще любишь меня?

И каждый раз он от всего сердца отвечал ей одно и то же:

— Я люблю тебя, Селеста.

А потом они шли к ней, пили джин и бросались в ее кровать королевских размеров. Он провел на борту катера почти два года, постигая науку жить на море, за это время его повысили до матроса первого класса, и он решил добиваться звания старшины, для чего начал усиленно готовиться к сдаче экзаменов в июне 1938 года. Но в течение всего этого времени, как бы напряженно он ни трудился, все же ему удавалось каждую неделю проводить по нескольку часов в постели с девушкой, которая учила его таким вещам, о которых он и слыхом ни слыхивал в родном штате Айова, когда по воскресеньям все добропорядочные семьи распевали гимны на молитвенных собраниях в Бэкуотер-Галч.

Кейтс был свидетелем отмены «сухого закона», он видел эмблемы американской национальной стрелковой ассоциации с изображением орла в витрине каждого магазина в Айове, а позже в Массачусетсе и в Нью-Йорке, и почувствовал, что страна снова возвращается к жизни, отбросив прочь жалкую суету, сопровождавшую ее долгую болезнь, почувствовал ее обновленную силу, пульсирующую в его собственных раздавшихся мускулах. В июне 1938-го, за две недели до экзамена на старшину, Селеста Райан обнаружила, что беременна, и спросила его, что ей делать. Кейтс сказал, что раз такое дело, он, конечно, женится на ней, как только получит разрешение своего командира. Селеста ответила, что она очень ценит его намерение, которое находит очень благородным с его стороны и все такое, но дело в том, что ей очень нравится работать танцовщицей и она хотела бы…

— …оставаться девицей, танцующей для увеселения публики, — закончил он за нее.

Вот именно, если ему нравится так называть ее профессию, но ей и в самом деле очень нравится танцевать, и вряд ли она сможет этим заниматься, если заведет ребенка и выйдет замуж за моряка, которого могут направить Бог знает куда.

Кейтс признал, что она права. Откровенно говоря, он испытал некоторое облегчение. Ему едва исполнилось девятнадцать, и он был на пороге карьеры в службе береговой охраны. Кроме того, его еще не очень привлекала жизнь женатого мужчины, тем более необходимость сразу же стать отцом. Поэтому он сказал Селесте, что тогда, видимо, им придется поискать возможность сделать ей аборт, и Селеста призналась, что уже советовалась по этому вопросу с некоторыми девушками и одна из них знает очень хорошую женщину, которая много чем занималась в театре и может сделать «это» за триста долларов. К этому времени Селеста была беременна уже три месяца, и если бы они сразу же узнали об этом, они вполне могли бы откладывать по сто долларов в месяц, чтобы набрать нужную сумму. Сейчас же проблема заключалась в том, что Кейтс и Селеста жили весьма широко — на его заработок матроса первого класса, который составлял пятьдесят четыре доллара в месяц, и ее сорок долларов в неделю, зарабатываемые в дансинг-клубе. В данный момент у них едва ли набралось бы и тридцать долларов, не то что триста. Кейтс послал телеграмму своим родственникам в Хэйсид, штат Айова: «Вышлите сумму триста долларов я затруднительном положении объясню потом». В обратной телеграмме значилось: «Ты смеешься триста долларов объясни сразу же». Ни тогда, ни позже Кейтс ничего не объяснил родным. Он пришел к Селесте и заверил ее, что как-нибудь добудет эти триста долларов, пусть она только даст ему немного времени, ведь он вот-вот должен сдавать экзамены и вынужден очень много заниматься, но он постарается…

Селеста заглянула в глаза возлюбленного и с мудрой проницательностью поняла, что не стоит ждать от него ни денег, ни помощи, ни решимости жениться.

— О'кей, — сказала она. — Постарайся, Нат.

И отправилась к владельцу своего клуба, запросив у него триста долларов в счет своего будущего заработка, которые он и выдал ей на условиях десятипроцентного кредита. На следующей неделе она избавилась от ребенка. Позвонила Кейтсу в Бостон и сказала, что все сделано, а он сказал что-то вроде: «Вот здорово, это просто отлично, малышка! А я сдал экзамены, и теперь я старшина третьего класса. Скоро покажу тебе свои корочки!»

Селеста не приехала полюбоваться на его аттестат, и Кейтс так никогда и не смог похвастаться им перед ней, потому что, когда в следующий раз пришел к ней, ее квартирная хозяйка сказала ему, что Селеста переехала. Он бросился к ней в клуб и узнал, что она там больше не работает. Одна из девушек сказала ему, что Селеста уехала в Сан-Франциско с одним барабанщиком из джаз-банда Коттон-клуба, который заплатил хозяину ее долг. Кейтс только и спросил:

— С барабанщиком? Он что… цветной, да?

В июле 1938 года его уволили с учебного катера в звании старшины третьего класса и направили заведовать складом бакенов в Портсмуте, штат Вирджиния. Что волновало его все два года его службы там и продолжало тревожить после того, как его перевели на плавучую базу, занимавшуюся установкой бакенов, и где он стал старшиной второго класса; что постоянно его тревожило во время войны, когда он служил на морском авианосце, став боцманом в 1945 году и наконец женившись на девушке из Норфолка, штат Вирджиния, где он служил на метеокатере, что продолжало его беспокоить все эти годы, — так это точное понимание, что тогда, в 1938 году, он сделал что-то не так, но не мог понять, что именно.

Ведь Селеста сама сказала ему, что не хочет выходить замуж, сказала же!

Он предложил это ей, сказав, что женится, как только получит разрешение, но она заявила, что хочет оставаться танцовщицей. Он точно помнил ее слова, потому что тогда, как последний осел, поправил ее, сказав: «Ты хочешь сказать, девицей, танцующей для увеселения публики?», и она ответила: «Ну да, если хочешь, называй это так». Может, в этом и заключалась его ошибка? Он пытался достать денег, искренне пытался. Он послал телеграмму своим родным — хотя черта с два они что-нибудь достали бы у себя в Хэйсиде, штат Айова, — и, получив отказ, начал занимать деньги у своих друзей на корабле, и ему удалось наскрести сто тридцать два доллара, но тут Селеста позвонила ему и сказала, что все уже сделано.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он.

— Ребенка, ты же знаешь.

— А когда…

— Все закончилось на прошлой неделе.

— Что ж, это здорово, дорогая, — сказал он. — А я, представь, сдал экзамен на старшину. Приеду через недельку и покажу тебе аттестат.

Позже, в 1947 году, Натаниэль Кейтс поступил в школу лейтенантов, и через четыре месяца ему было присвоено звание младшего лейтенанта федеральной службы береговой охраны. Теперь, в свои сорок четыре года, он был капитаном третьего ранга; его каштановые волосы еще не тронула седина, фигура слегка раздалась по сравнению с тем, какой она была в 1938-м, слегка одутловатое лицо выдавало человека, пьющего джин с 1936-го, хотя тогда ему было всего семнадцать лет. Его жена Элен, сорока двух лет, стройная хрупкая блондинка с красивыми карими глазами (у Селесты при черных волосах были зеленые глаза, в ее манере вертеть задом чувствовалась ирландская живость и дерзость, она была единственной настоящей женщиной, которую он встречал в своей жизни). Его сыну исполнилось шестнадцать, и он мечтал поступить в академию федеральной службы береговой охраны в Нью-Лондоне, штат Коннектикут. Дочери шел четырнадцатый, она получила французскую медаль по окончании средней школы. («Расскажи мне про Тантамаунт, дорогой», — попросила как-то Селеста. Рассказывать было не о чем. Там были заправочная колонка, магазин и железная дорога, вот и все. О бедняжка, так ты приехал из такой глуши? Поцелуй меня, слышишь? Целуй меня, милый, я забираю тебя из этого ужасного захолустья! Целуй меня, милый, я уведу тебя туда, где ты никогда не был.) До июня 1949 года он служил на борту судна длиной в сто двадцать пять футов. Затем разразилась корейская война, и он обучал новобранцев в Грин-Коув-Спрингс, штат Флорида, переправляя их на базу береговой охраны в Мэриленде, недалеко от Балтимора, а затем через Тихий океан на Гавайские острова, где служил до 1953 года. («Когда я танцую, то чувствую, будто могу летать, понимаешь, Нат? Мне кажется, что я могу очень сильно оттолкнуться от земли, сильнее любого человека в мире, что я могу взлететь до потолка, до неба! Посмотри на меня, милый, я лечу!») В 1955-м Натаниэль Кейтс стал лейтенантом и был назначен строевым офицером на плавучую базу. Через три года его направили в Майами строевым офицером на базу в Мак-Артур Козвэй. Он получил нашивки лейтенанта только в апреле 1960 года, и вскоре после этого ему было доверено командование «Меркурием».

Но до сих пор он так и не знал, что же не так сказал он в 1938 году…

* * *

— Извините, сэр.

Кейтс обернулся. Какое-то мгновение он смотрел на стоящего перед ним человека и не узнавал его, и только потом сообразил, что это один из его техников по электрооборудованию. Он быстро проговорил:

— Да?

— Капитан, связь с берегом в отношении заполнения емкостей водой и исправности электричества закончена, вся связь на борту работает исправно, — доложил техник.

— Хорошо, — сказал Кейтс. Он повернулся к связисту, стоящему рядом в шлемофоне и задумчиво смотрящему на море: — Отдать третий и четвертый швартовы.

— На корме, это капитанский мостик, — сказал в микрофон связист. — Отдать третий и четвертый швартовы.

Кейтс ждал. Через секунду связист доложил:

— Третий отдан, сэр.

— Хорошо.

— Четвертый отдан, сэр.

— Отлично, отдать первый швартовый.

— На баке, говорит капитанский мостик, — сказал связист. — Отдать первый швартовый.

Кейтс взглянул на часы над переборкой. Они показывали 09.04.

— Первый швартовый на борту, сэр, — доложил связист.

— Хорошо, — ответил Кейтс. — Лево руля.

— Есть лево руля, — повторил связист.

— Правая машина — самый малый вперед.

— Правая машина — самый малый вперед, — передал связист по машинному телеграфу и через минуту добавил, обращаясь к капитану: — Машинное отделение докладывает: есть правая машина — самый малый вперед.

— Отлично, — сказал Кейтс.

Его катер длиной в сто шестьдесят футов великолепно слушался руля. Почти сразу же он уловил характерные звуки работающих машин, а затем ощутил знакомый толчок судна, когда оно дернулось, натянув последний канат, соединяющий его с пристанью.

— Левая машина — самый малый задний, — тут же скомандовал он.

— Левая машина — самый малый задний. Сэр, машинное отделение докладывает: есть левая машина — самый малый задний.

— Приготовьтесь отдать второй швартовый, — приказал Кейтс.

— Приготовьтесь отдать второй швартовый, — повторил связист в свой микрофон. — На баке докладывают: есть приготовиться к отдаче второго.

— Прямо руля. Правая машина — стоп. Принять второй. Поднять флаг.

За спиной Кейтса боцман свистнул в дудку, командуя поднятие флага на корме. Катер начал медленно отваливать от дока.

— Дать три коротких свистка, — приказал Кейтс.

Боцман трижды коротко свистнул.

— Все машины стоп.

— Все машины стоп. Машинное отделение докладывает: есть, стоп все машины.

— Право руля. Левая машина — самый малый вперед.

— Право руля, есть право руля, сэр.

Они выходили из дока, медленно миновали огни военно-морской базы; впереди замелькали бакены, отмечающие безопасный для кораблей проход в проливе Ки-Уэст.

— Прямо руля, — сказал Кейтс связисту. — Курс два-ноль-четыре. Все машины — самый малый вперед.

— Есть курс два-ноль-четыре, сэр. Есть все машины — самый малый вперед, сэр.

— Так держать.

— Вижу лодку по курсу три-пять-ноль, расстояние пять тысяч, — крикнул вниз впередсмотрящий.

— Ясно, — ответил Кейтс. — Держать вправо на два-ноль-девять.

— Есть право на два-ноль-девять, сэр.

Кейтс обернулся к своему строевому офицеру, лейтенанту Майклу Пирсу, который стоял слева от него и через лобовое стекло капитанского мостика устремил взгляд вперед.

— Когда-нибудь мы распорем одну из этих нахальных лодок пополам, — сказал он, затем бросил боцману через плечо: — Дайте ему свисток.

Раздался пронзительный предупредительный сигнал, резко прозвучавший в чистом воздухе Ки-Уэст, сообщающий моторке, что справа движется катер. Лодка прошла вдоль левого борта «Меркурия», и ее рулевой помахал в сторону капитанского мостика. Кейтс не ответил на приветствие.

— Лево руля на один-восемь-три, — сказал он.

— Есть лево руля на один-восемь-три, сэр.

Когда катер заскользил по воде, Кейтс сказал:

— Убрать людей с бака и перевести их на подветренный борт, — и затем добавил, обращаясь к Пирсу: — Нечего им там дрожать, Майк.

Катер медленно продвигался по фарватеру, меняя курс и скорость по мере продвижения вперед, рулевой посматривал на компас, Кейтс вглядывался вперед сквозь стекло рубки, Пирс молчаливо держался сбоку, и все они ожидали появления маяка.

Поравнявшись с ним, Кейтс сказал:

— Лево руля на курс ноль-восемь-пять.

— Есть лево руля на ноль-восемь-пять.

— Не упускайте ее из виду.

— Следуем курсом ноль-восемь-пять, сэр.

— Так держать.

— Есть так держать. Курс ноль-восемь-пять.

— Установить наблюдение за морем, — сказал Кейтс.

Связист передал его команду по переговорному устройству:

— Установить наблюдение за морем. — Он обернулся к Кейтсу. — На дежурство вышла наблюдательная секция номер три, сэр.

— Ясно. Все машины — средний вперед, — приказал Кейтс.

— Все машины — средний вперед. Машинное отделение докладывает: есть все машины — средний вперед.

— Хорошо. Майк, когда освободимся, давай спустимся в кают-компанию, выпьем по чашечке кофе.

— Не отказался бы, сэр, — сказал Пирс. — При такой погоде дрожь до самых костей пробирает.

— Старшина, спросите машинное отделение, когда они смогут развить полную скорость, — сказал Кейтс.

Сидя у левого борта на месте пилота в самолете «Груммэн-Альбатрос», Фрэнк Рандажио заглянул вправо, мимо второго пилота Мюррея Дайэла, и вниз, где были отчетливо видны Флоридские острова. Перед вылетом он справился с картой погоды и сводками метеобюро Майами, поэтому не был удивлен прекрасной видимостью. И все же ему всегда казалось некой таинственной и волшебной метаморфозой, когда на расстоянии в несколько миль разительно менялась погода. Пальцем левой руки он надавил кнопку связи на штурвальной колонке. На голове Фрэнка были укреплены наушники с микрофоном около рта. Сквозь статические шумы в наушниках он сказал:

— Наверное, нам лучше самим связаться с Блюроком, пока он нас не вызвал.

— Хорошо, — согласился Дайэл.

— Блюрок, вас вызывает самолет береговой охраны семь-два, семь-два, — произнес в микрофон Рандажио.

Последовала пауза, затем ответила станция радарной связи:

— Самолет береговой охраны семь-два, семь-два, это Блюрок. Следуйте своим курсом.

— Блюрок, это семь-два, — сказал Рандажио. — Лонг-Ки по курсу три-семь, расстояние тысяча футов. Следуем курсом два-два-шесть. Скорость один-пятьдесят. Наши координаты в пять ноль семь: север — двадцать-четыре-сорок-пять, запад — восемь-ноль-четыре-ноль. Конец связи.

— Это Блюрок. Семь-два, вас понял.

Рандажио отключил связь и сказал Дайэлу:

— На какое-то время они успокоятся.

— Перекачка горючего вот-вот закончится, Фрэнк, — доложил Дайэл. — Датчики показывают по семнадцать-пятьдесят в каждом.

— Понял, — ответил Рандажио и продолжал наблюдать за показаниями приборов, отражающими перекачку горючего из трехсотгаллоновой емкости в основные. Пеннер, один из двух бортовых механиков, появился в кабине с двумя картонными стаканчиками, наполненными дымящимся кофе, и предложил один Рандажио, а другой Дайэлу.

— Я всегда кладу три куска сахару, — сказал Дайэл, попробовав свой кофе, — а ты постоянно забываешь об этом.

— Потому что просто не могу понять, как можно пить такой сладкий кофе, сэр, — сказал Пеннер и, забрав у него стаканчик, ретировался.

Подобно всем членам экипажа, он был одет в рабочую форму, затем в летный костюм, а поверх него — в спасательный жилет. Летный костюм был оранжевым, а жилет — ярко-желтым, чтобы облегчать спасателям поиск команды на поверхности моря, случись ей выброситься во время аварии самолета. С целью обеспечить выживание людей во время их вынужденного плавания спасательные жилеты были оборудованы лампочкой, работающей от батарейки, которую можно было включить ночью; специальным устройством для отпугивания акул, острым ножом и сосудом с красящей жидкостью особого состава, которая пятном расплывалась по поверхности воды и также помогала летчикам-спасателям обнаружить потерпевших аварию, а еще сигнальные устройства отдельно для дневного и ночного времени. Мюррей Дайэл, который с трудом переносил жаркий тропический климат, носил неуставную голубую безрукавку из поплина поверх оранжевого летного костюма и под желтым спасательным жилетом, таким образом являясь самым ярко одетым на борту. Безрукавку украшали две нашивки. Одну он захватил с собой с базы во Флойд-Бэннет, где служил до перевода в Диннер-Ки. Нашивка «Бруклин-Эйр» представляла собой парящего на красно-бело-голубом фоне американского флага коричневого орла, держащего в когтистых лапах желтый спасательный плот. Нашивка «Майами-Эйр», которую Дайэл пришил к другой стороне безрукавки, изображала ломаную береговую линию Флориды на зеленом фоне, где красовалась желтая семерка со всевидящим оком, нарисованным почти на самом верху этой цифры, так как «Майами-Эйр» был седьмым районом береговой охраны, и служащие в нем называли себя «глаза седьмого».

— Ваш кофе, сэр, — напомнил Пеннер. — Три кусочка сахару, сэр. — Он не удержался от гримасы отвращения.

В наушниках Рандажио послышались позывные:

— Семь-два, семь-два, вас вызывает центр в Майами. Прием.

— Майами — центр, это семь-два, семь-два.

— Вы видите какие-нибудь признаки крейсера из Бимини?

— Пока нет, — ответил Рандажио.

— Это судно пятидесяти футов с двойным двигателем типа «кадиллак». Оно запаздывает на три дня.

— Возможно, он прошел здесь до того, как я поднялся, — сказал Рандажио.

— Думаю, вы должны были бы его заметить. Я вас не очень хорошо слышу. Может, проверим связь?

— Я готов, — подключился радист Ноулес. — Раз, два, три, четыре, пять…

— Все еще хрипит, — сказал оператор центра в Майами. — Попробуйте частоту восемь-девять.

— Перехожу на восемь-девять. Теперь хорошо?

— Нормально, — отозвался оператор.

К тому моменту, когда они определили нужную частоту, пришло время нового сеанса связи с Блюроком. Рандажио вызвал его, сообщив, что прекращает набирать высоту.

— Продолжайте, семь-два, — распорядился Блюрок.

— Направление курса два-три-три, — сообщил Рандажио. — Высота тысяча футов, скорость один-пятьдесят. Позывные три-ноль-шесть.

— Вас понял, отбой, — сказал Блюрок.

Утро обещало быть спокойным. Несмотря на ураганное предостережение, океан казался тихим и гладким, сверкал веселыми бликами под солнцем. На поверхности воды виднелось всего несколько лодок: видно, это проклятое бюро прогнозов всех до чертиков напугало. Далеко, на самом горизонте, Рандажио увидел какое-то судно, похожее на русский траулер, но нет, у этого были другие очертания. И все-таки оно показалось ему очень похожим на русское. Далеко впереди по курсу какой-то танкер медленно продвигается в сторону Ки-Уэст; его белоснежные мачты блестели в солнечных лучах. Слава Богу, это утро должно оказаться спокойным.

В девять тридцать Рандажио связался с центром радарной авиасвязи.

— Чекмейт, — сказал он, — вас вызывает береговая охрана семь-два, семь-два, уточняю координаты.

— Слушаю вас, семь-два, — ответил Чекмейт.

— Сэдлбанч на точке три ровно. Высота тысяча футов. Полагаем, Ки-Уэст на точке три-четыре. Передайте на Блюрок.

— Семь-два, это Чекмейт. Ваше положение понял.

В девять тридцать четыре Рандажио развернулся над Ки-Уэст и взял курс на Ки-четыре-альфа, курс, который уведет его за линию рифов далеко на юг, а потом — на северо-восток.

Утро обещало быть тихим и спокойным.

С того момента, как Алекс Уиттен явился на борт «Золотого руна» в половине шестого тем утром, он только и делал, что отпускал сальные шуточки. Он помахал Рэнди с пристани, поднялся на борт катера, прошел в рубку, где Аннабел во фланелевом халате готовила кофе на плите с двумя горелками, и тут же заявил:

— Я смотрю, вы оба только что из постели?! — усмехнулся Рэнди, сделав смысл своего замечания весьма недвусмысленным.

Рэнди предпочел не заметить намека. Аннабел же, казалось, даже не уловила намека Алекса. Она прибавила огня и сказала:

— Извините, мне надо переодеться, — и сошла вниз, плотно закрыв за собой дверь.

— У Джейсона все началось нормально? — спросил Алекс.

— Да.

— Что передают об урагане?

— Сегодня еще не передавали прогноза. Мы будем в пути задолго до очередного сообщения.

— Гм-м, — пробормотал Алекс, — ладно, — и пожал плечами.

Вскоре по трапу поднялась Аннабел, одетая в черный дождевик. Дождь значительно ослабел, но ветер был насыщен ледяным пронизывающим туманом. Свои длинные каштановые волосы Аннабел спрятала под поля желтой прорезиненной шляпы, на ее щеках серебрилась водяная пыль. Она была крупной женщиной, ростом пять футов девять дюймов, и носила свое дитя с монументальной грацией египетской пирамиды. В ее лице с высокими скулами и узким разрезом глаз, в складке крупного рта и массивном подбородке было что-то от горных крестьян Уэльса или Ирландии. Этот намек на крестьянское происхождение сказывался и в ее телосложении — она была ширококостной, с высокой полной грудью, широкими бедрами, — и усиливался ее беременностью. Глядя на нее, легко было представить, как она возделывает поле и убирает урожай, косит траву и доит корову, и даже колет дрова. Возможно, именно это впечатление примитивной деревенской женщины и провоцировало Алекса на непрерывные колкости.

Едва она появилась, он тут же съязвил:

— Ах, вот и она, наша очаровательная невеста! — и снова глянул на Рэнди.

— Я как раз собирался налить тебе кофе, — не заметил Рэнди его колкости. — Как ты любишь его пить, Аннабел?

В узких глазах на угловатом лице блеснул ум, способный смести любые намеки на примитивность и как бы зачеркивающий ложные представления, которые могли внушить ее лицо и фигура.

— Предпочитаю черный, — сказала она и, стеганув глазами Алекса, зловеще усмехнулась, добавив: — Черный, как мое сердце.

Она произнесла эти слова, понизив голос до шипящего шепота, который в сопровождении ее дьявольской улыбки пронесся через кокпит и вонзился в грудь Алекса. Он пропустил без внимания этот выпад и слишком развеселился, донимая Рэнди, не собираясь останавливаться: наплевать, что она жена Джейсона. Он заметил, что выражение ее глаз и тон секунду назад чем-то напоминали самого Джейсона Тренча, еще когда он был капитаном военной лодки 832, а Алекс ходил у него в помощниках. Даже тогда, хотя Джейсону было всего двадцать два года, в его голосе звучали ледяные нотки, когда он отдавал приказания, и Алекс только что уловил те же нотки в голосе Аннабел: «Как мое сердце!» Муж и жена — одна сатана, подумал он и опять съязвил:

— Похоже на коттедж для медового месяца, верно?

Он испытал истинное удовольствие при виде гримасы боли, перекосившей лицо Рэнди от его слов, и проницательного взгляда Аннабел и внезапно подумал, уж не были ли они и в самом деле любовниками.

Катер вышел в море на рассвете.

Даже проходя по фарватеру, защищенному от Гольфстрима Флоридскими островами, мимо которых он пробивал себе дорогу на юг, а затем на восток, Алекс Уиттен снова ощутил дрожь восторга от управления судном. Был серый, влажный рассвет, и он управлял катером, стоя в защищенной стеклами рубке; а ему хотелось, чтобы это был открытый мостик, где он мог ощущать на своем лице холод морских брызг и слышать запах кораллов и рыбы, запах затонувших сокровищ и всплывающих мертвых тел утопленников, запахи всей этой бьющей ключом тайной подводной жизни. Он вел скромную лодку длиной всего двадцать семь футов по защищенному фарватеру и ощущал ту же дрожь гордости, которую познал, еще будучи молоденьким лейтенантиком, когда Джейсон Тренч доверил ему штурвал в центре Тихого океана. Огромная разница была между этим катером для увеселительных прогулок и громадным военным торпедоносцем длиной восемьдесят футов. Разница не столько в управлении, сколько в сознании того, что две торпеды, по обеим бортам военного корабля, способны разнести в щепки любой объект, встретившийся на пути. Самое крупное военное судно, которое могло встретиться лодке 832, было японским миноносцем. Гуди Мор был канониром второго класса на борту. Он как раз нес вахту на носу корабля, когда далеко на горизонте заметил японский миноносец, и крикнул об этом Алексу, который стоял за рулем. Клэй Прентис, второй радист, поднялся на нос торпедоносца и взял у Гуди бинокль, чтобы удостовериться, что корабль был японским, а затем они спустились вниз разбудить Джейсона. 5

Обычно насчет атаки не возникало и вопроса. Их корабль нес четыре торпеды и был вооружен парой сдвоенных пулеметов 50-го калибра и двадцатимиллиметровой пушкой. Конечно, его самое действенное оружие была скорость и высокая маневренность, и при обычных обстоятельствах Джейсон обсудил бы план атаки с Алексом и Толстяком, который был старшим канониром. Затем они пустились бы преследовать противника и выпустили бы свои торпеды, которые разнесли бы к черту эту посудину, прежде чем япошки сообразили бы, что это такое в них врезалось. Так было всегда. Но сейчас корабль возвращался согласно полученному распоряжению в сухой док в Перле, а причина, из-за которой он направлялся в док, была поломка винта, что серьезно ограничивало скорость и маневренность корабля. Вопрос состоял в том, должны ли они продолжать идти своим курсом, который уводил их от японца, или им следовало изменить курс и атаковать неприятеля.

Джейсон принял решение рискнуть.

Они зашли в хвост миноносца со стороны наспех сооруженной надстройки, которая образовывала мертвое пространство, затем проскочили мимо корабля и, приготовившись к одной-единственной атаке, легли на траверз японца. Они выпустили одновременно с обоих бортов соединенные попарно торпеды и, очевидно, попали в склад мин противника где-то в трюме. Расколовшись надвое, японский корабль взлетел в воздух, какой-то миг возвышаясь над водой, как шпиль церкви, а затем развалился и с треском рухнул в океан, тогда как 832-я, торжествуя, помчалась прочь.

Они рискнули и победили.

Это было давным-давно, в 1942 году.

Почти двадцать лет спустя, в январе 1962 года, все они снова встретились в квартире на Второй авеню. На улицах Нью-Йорка лежал снег, и стекла окон были покрыты затейливой изморозью. Гуди Мур вошел в комнату, согревая дыханием свои громадные загорелые руки фермера и подшучивая насчет того, что такого мороза не бывало в Джорджии, даже когда под снегом погиб весь урожай. Он нисколько не изменился с тех пор, был таким же высоким и худым, с лучистыми серыми глазами, с такими же выцветшими от солнца волосами, как и во время их плавания по южным морям Тихого океана. Они пожали друг другу руки: Джейсон, Толстяк, Гуди, Клэй и Алекс. Затем Джейсон представил их Рэнди Гэмболу, с которым он работал в организации под названием «Америка» в Дистрессе; потом открыл бутылку виски. Они сидели и вспоминали старину, когда вместе плавали на 832-й, в то время как Аннабел ушла в спальню и смотрела там телевизор, чтобы не мешать им.

Джейсон приступил к рассказу о своем плане только около одиннадцати, и они спорили, обсуждая его, до самого рассвета, который занялся за морозными стеклами. Аннабел так и заснула в спальне с работающим телевизором, и Джейсон зашел туда выключить его, а потом направился в кухню приготовить кофе и вернулся к сидящим в гостиной мужчинам.

— Ну, что вы об этом думаете? — спросил он.

— Это должно произойти где-нибудь во Флориде, — предположил Клэй.

— Ну, ты же знаешь, что Артур предложил Острова, — сказал Джейсон.

— Они довольно пустынные, верно? — поинтересовался Гуди.

— Да, это как раз то, что нам нужно, — сказал Толстяк.

— Не думаю, чтобы это было трудно, — высказался Алекс. — Я имею в виду, занять городишко вроде деревни.

— Да, это будет несложно.

— А вот остальное кажется довольно рискованным.

— А по-моему, и остальное довольно просто, — сказал Рэнди.

— Ну, ты-то и Толстяк уже давно убеждены в этом, — возразил Алекс, — так что вам все кажется легким.

— Я считаю, что план имеет смысл, — сказал Рэнди, — если это тебя смущает…

— А я не сказал, что он не имеет смысла.

— Тогда что же тебя беспокоит, Алекс? — спросил Джейсон.

— Послушай, если ты хочешь, чтобы я безоговорочно соглашался со всем, что ты предлагаешь…

— Ты знаешь, что это не так. Поэтому ты здесь и находишься, ибо я считаю твое мнение важным.

— Тогда ладно. Я хочу сказать, что, на мой взгляд, у нас нет возможности выполнить вторую часть плана. Сколько бы людей мы ни взяли, пятьдесят или сотню. Думаю, это у нас не получится, вот и все.

— Но почему?

— Потому что ты не сможешь приблизиться к кораблю, тем более при такой напряженной обстановке, как сейчас. Любая, даже самая маленькая подплывающая к нему лодка сразу вызовет подозрение.

— Он прав, — кивнул Клэй.

— Да если еще учесть, что это лодка с вооруженными мужчинами на борту!.. Мне жаль, Джейсон, но, считаю, из этого ничего не получится.

— Он прав, — согласился Гуди.

— Тогда с твоим планом вообще ничего не складывается, — сказал Алекс. — Без второй части он бессмыслен. Если мы не сможем выполнить вторую часть, нет необходимости занимать деревню. Да и вообще, ты не сможешь осуществить свою задачу.

— Кроме того, Джейсон, — добавил Гуди, — даже если бы это получилось, мы не уверены, какая будет реакция на все это. Мы не уверены, что добьемся того, ради чего все это затевается.

— А я считаю, что добьемся.

— Да, но гарантии никакой нет!

— Это верно. Это для нас самый большой риск.

— Но разве ты не понимаешь, Джейз? Раз мы не можем быть уверены, значит, все остальное бесполезно.

— Я думаю, реакция будет такая, на какую мы рассчитываем, — настаивал Джейсон.

— Возможно, — сказал Гуди.

— Возможно — этого недостаточно, — развил мысль Гуди Клэй.

— Значит, вам идея не нравится в целом?

— Я человек женатый, — ответил на это Гуди.

— Хорошо, тогда тебя мы не берем в расчет! — досадовал Джейсон. — Кто еще хочет высказаться.

— Я не просил, чтобы меня вычеркивали, Джейз. — Гуди помолчал. — Ты знаешь, как я смотрю на это дело. Черт побери, мы провели достаточно много времени вместе, чтобы ты знал мою точку зрения.

— Я думал, что знаю, Гуди.

— Но ты же видишь, Джейз, что вторая часть плана явно слаба!

— Ее можно подработать.

— Я в этом не очень-то уверен, — покачал головой Алекс. — Это дело с лодкой…

— Это дело с лодкой, — сердито перебил его Рэнди, — требует только одного: чтобы мы нашли какой-нибудь способ приблизиться, не вызывая подозрений.

— Например? — спросил Алекс.

— Пока еще не знаю. Да и откуда? Я узнал об этом всего несколько минут назад.

— Это должно было давным-давно броситься в глаза. Это самое слабое место в плане. Ты собираешься рисковать жизнью людей, когда берешь в плен забытый Богом городишко во Флориде, и при этом даже не знаешь как, черт возьми…

— Я уверен, что мы сможем придумать сотни способов приблизиться к кораблю, — сказал Рэнди.

— Ну конечно, придумать можно сотни вариантов! — иронизировал Алекс. — Но что-то я пока не слышу ни одного путного.

— Ты же знаешь, что мы должны это делать не завтра, — сказал Джейсон, — так что у нас еще есть время. За одну ночь обстановка не переменится, в этом можно быть уверенным.

— Хорошо. Ну, а что я скажу своей жене? — спросил Гуди.

— Ничего. Ей ты абсолютно ничего не скажешь.

— Просто в одно прекрасное утро просто так уйду и все, да? Зная, что могу больше никогда не вернуться?

— Вполне возможно!

— И она не спросит, почему это я не выезжаю в поле. Она не спросит меня: «Эй, Гуди, куда это ты собрался?» Ты бы только послушал ее, Джейз, когда я сказал, что собираюсь на встречу с друзьями в Нью-Йорк! — Он удрученно покачал головой. — Не знаю, просто не знаю…

— Тогда выходи из игры, — решительно объявил Джейсон.

— Однажды я тебя уже подвел, — напомнил Гуди.

Мужчины в комнате молчали.

— Ты мне ничего не должен, — махнул рукой Джейсон. — Если ты думаешь, что я вызвал тебя, потому что ты у меня в долгу, то ты ошибаешься.

— Он позвонил тебе, потому что считал, что знает, какой ты человек, — пояснил Рэнди.

Остальные не промолвили ни слова.

— Что ж, — сказал Джейсон, — единственное, что я могу сделать, это попросить тебя никому не рассказывать обо всем здесь услышанном.

— А может, это получится у женщины? — вдруг задался вопросом Алекс.

— О чем это ты?

— Да об этой проблеме с лодкой. Почему бы нам не использовать женщину?

* * *

— Похоже, как будто проясняется, — промолвила Аннабел.

Алекс нехотя отвел глаза от бескрайнего морского простора. Аннабел поднялась из каюты и встала рядом с ним; ее живот торчал вперед, в узких глазах, как огонек в глубине пещеры, вспыхивали живые искорки.

— Я беспокоилась, — сказала Аннабел. — Когда Джейсон радировал, чтобы мы выходили, я беспокоилась из-за непогоды.

— Не представляю себе, чтобы Джейсон приказал нам выйти, если бы погода грозила ухудшиться.

— Думаешь, он не приказал бы? — спросила Аннабел и улыбнулась.

— Конечно.

— Ты не знаешь Джейсона.

— Я знаю, что он не допустил бы провала всей операции.

— Джейсон и вообразить-то не может, чтобы что-нибудь могло провалиться, — уверенно заявила Аннабел. — В мире Джейсона все работает четко, как часы, именно так, как он спланировал.

— А вот и солнце. — Алекс пожал плечами. — Что ж, Джейсон знает, что делает.

Около Ки-Ларго Алекса тревожил сильный ветер; но теперь, когда они приближались к заливу у Лонг-Ки, когда солнечный свет пробился сквозь нависающие угрюмые облака, посылая на море ослепительные лучи, напоминающие божественный свет, сопровождающий явление чуда в каком-нибудь фильме на религиозный сюжет; теперь, когда солнечный свет коснулся поверхности воды и заставил гребешки волн радостно вспыхнуть; теперь, когда смягчившийся ветерок впервые залетел в рубку с тех пор, как они вышли из Майами, Алекс вдруг почувствовал, что все будет хорошо. Сам день, весь план, это ощущение руля в руках, рокот уверенно гудящего под палубой мотора, нос катера, разрезающий волны и посылающий по обе стороны пенные брызги, — все показалось прекрасным и добрым, все шло хорошо, как часы, именно так, как планировал Джейсон.

— Эти твои остроты… — вдруг резко сказала Аннабел.

Алекс не отрывал взгляда от ветрового стекла. Он правил на солнечное сияние и вдруг подумал, что лучи погаснут, если катер перережет их. Рулевая рубка вдруг омылась светом и теплом. Он прищурился и спросил:

— Какие остроты?

— Ты знаешь какие.

— Нет, Аннабел, не знаю.

— Твои намеки насчет того, что мы с Рэнди занимались любовью прошлой ночью.

— А я разве на это намекал? — невинно посмотрел на женщину Уиттен.

— Алекс, — медленно и четко и чуть ли не с болью сказала Аннабел. — Если ты еще раз скажешь подобное, я убью тебя. — Она пристально смотрела на него. Он на секунду отвел взгляд от воды, а потом снова устремил его вперед. — Ты меня слышишь, Алекс?

— Слышать-то я слышу, — ответил он, — да не пойму, о чем ты толкуешь.

— Посмотри на меня, Алекс, — попросила женщина. Он не шелохнулся. — Алекс, посмотри на меня!

Она держала в руке кольт 22-го калибра. Приклад небольшого револьвера лежал на ее выпирающем животе, а дуло было приподнято так, что оказалось нацеленным Алексу прямо в рот, когда он к ней обернулся. На ее лице не было и тени улыбки, ее рука не дрожала.

— Повтори это еще раз, Алекс, — сказала она.

— Что повторить?

— Что Рэнди занимался этой ночью со мной любовью на борту этой лодки.

— Я никогда этого не говорил, Аннабел.

— Мы приближаемся к мосту, Алекс.

— Я вижу, — сказал Алекс.

— Скажи это до того, как мы пройдем под мостом, — сказала Аннабел. — Тогда я смогу убить тебя и выбросить за борт, как только мы подойдем к Гольфстриму. Давай, Алекс!

— Я никогда ничего дурного под этим не подразумевал, Аннабел.

— Но говорил так, будто именно это и имел в виду.

Теперь они шли под Бэскиль-Бридж по каналу номер пять, мост был футах в пятидесяти над ними, на мгновение затенив собою нос, затем рубку и кокпит. Потом катер снова выплыл на освещенное пространство.

Аннабел стояла рядом с Алексом, держа на животе револьвер нацеленным в его голову.

— Что скажешь, Алекс? — спросила она.

— Я не боюсь тебя, Аннабел, — ответил Алекс.

— В самом деле?

— Да, не боюсь.

— Тогда давай продолжай свои шутки. Сейчас или позже, в любое время, когда пожелаешь. Если ты меня не боишься, тогда продолжай шутить в том же духе.

В рубке повисла тишина. И в этой звенящей тишине Аннабел с уверенной расчетливостью оттянула курок револьвера, подняв оружие, хотя его не требовалось поднимать перед выстрелом. Курок издал еле слышный щелчок.

— О'кей? — сказала она.

— Ты можешь кого-нибудь ранить этой штукой, — предостерег ее Алекс. Он весь покрылся потом, а в горле у него все пересохло.

— Я жду, Алекс.

Алекс коротко кивнул:

— Я не собираюсь говорить ничего, что могло бы огорчить тебя, Аннабел.

Женщина улыбнулась и осторожно вернула курок на место. Затем опустила револьвер.

— Спасибо, Алекс, — радостно поблагодарила она.

Глава 7

Джинни торопилась, как могла, и все же раньше половины десятого ей не удалось выйти из дома. Да еще перед самым уходом она обнаружила спущенную на чулке петлю, но возиться с этим уже не было времени. Она вовсю гнала свой старенький «шеви» и собиралась свернуть на Спэниш-Харбор-Бридж, когда какая-то машина обогнала ее на полной скорости и срезала угол сразу перед ней. Джинни нажала на тормоза и, высунув голову в окошко, завопила: «Идиот несчастный!» — но вряд ли водитель этого «форда» модели 1964 года услышал ее, потому что был уже на мосту и мчался на восток по направлению к Спэниш-Харбор-Ки и Охо-Пуэртос. Джинни буквально заходилась от злости и катила по мосту, щедро расходуя весь свой запас ругательных слов, перемежая их уничтожающей критикой в адрес наглого водителя и от души желая ему на полном ходу попасть в сокрушительную аварию. Вконец издерганная, она проехала мост, ведущий к Охо-Пуэртос. Обычно она съезжала на шоссе S-811 с западного конца моста, проезжала мимо дома Танненбаума и остальных домов, выстроившихся в линию вдоль берега, направляясь к ресторану. Но сейчас, приближаясь к съезду, она увидела машину, стоящую прямо у него, справа от автострады U.S.-1. Джинни сразу узнала в ней тот «форд», который на Биг-Пайн срезал дорогу перед ее машиной, и в ней снова закипела злость. Она сбавила скорость и думала остановиться за «фордом», чтобы высказать шоферу все, что она о нем думала, как вдруг его дверцы распахнулись, и из машины вышли трое мужчин, одетые как какие-нибудь бизнесмены. Они зашагали к барьеру, перекрывающему въезд на S-811. Джинни тут же вывернула руль, выехала на противоположную сторону, проскочила мимо «форда», а потом оглянулась назад и увидела, что мужчины оттаскивают барьер в сторону. В машине сидели еще трое мужчин, и теперь, когда все они остались за поворотом, Джинни удивилась, что делали шесть человек в деловых костюмах, съехавшие с Лонг-Бич на Биг-Пайн и мчавшиеся сюда, в Охо-Пуэртос, как могли взять на себя смелость убрать в сторону барьер, установленный дорожной службой. Вдруг она вспомнила — как будто это все время таилось в каком-то уголке ее сознания и только ожидало момента, чтобы всплыть, — что сегодня утром задолго до открытия ресторана ей ответил по телефону незнакомый голос.

Джинни приткнула машину у обочины дороги.

Ей отчаянно хотелось курить, но она выкурила дома последнюю сигарету и собиралась купить новую пачку в автомате ресторана. Сигарета помогла бы ей все как следует обдумать, но она не могла их купить, прежде чем не доберется до ресторана. А теперь она пыталась сообразить, стоит ли ей вообще туда ехать. И даже сворачивать на S-811 — по тем же смутным соображениям. Она сидела в машине, не выключая перегревающегося мотора, постукивая по рулю накрашенными ногтями и раздумывая, как поступить. Может, и не было ничего странного в том, что еще до половины девятого к телефону в ресторане подошел какой-то неизвестный. Это вполне мог оказаться водитель какого-нибудь грузовика, который подъехал и постучал в запертую еще дверь, и этот негр, Эймос, мог ему открыть, хотя мистер Пэрч еще и не пришел. В конце концов, этот парень назвал ей свое имя. Да, он назвал его, хотя Джинни и не запомнила, так что, вероятно, там ничего подозрительного и не произошло. Никто никогда не назовет себя, если замышляет что-то плохое. Хотя, конечно, трудно утверждать, что он назвал ей свое настоящее имя… Гм…

Джинни облизнула пересохшие губы и, нервничая, стала сдирать зубами лак с ногтя большого пальца.

И если бы она не видела, как этот «форд», словно сумасшедший, вылетел из Лонг-Бич, может, она вообще бы ничего не заподозрила в том, что эти трое оттаскивают барьер, чтобы проехать в Охо-Пуэртос. Она и сама отодвинула бы его, иначе как бы она проехала к ресторану. Но все равно, откуда здесь появилось это идиотское заграждение? Вчера вечером, когда она возвращалась домой, оно точно здесь не стояло.

Все-таки было во всем этом что-то весьма странное и необъяснимое.

Джинни не могла бы сказать, что именно, но точно знала это, как всегда знала, когда какой-нибудь парень собирался наброситься на нее сразу, едва закрывалась за ним дверь ее квартиры. Она была уверена, что здесь что-то не в порядке, и ее первым побуждением было позвонить в полицию. Но для этого ей пришлось бы снова проделать весь этот путь до Биг-Пайн, потому что ближайший телефон находится только там. Кроме того, она могла ошибиться. Может, здесь вообще не происходит ничего странного и все это только фантазии, бредни глупой немолодой официантки? Напридумывала себе невесть что и поднимает панику, ведь может так оказаться? Сплевывая пленку содранного лака, она машинально подумала, что можно было бы добавлять в него какую-нибудь приятную отдушку, чтобы он не вонял ацетоном.

Итак, продолжаем размышлять, сказала она себе. Как же все-таки поступить?

Допустим, я возвращаюсь на Биг-Пайн, чтобы оттуда позвонить в полицию. А тем временем в ресторан придет мистер Пэрч, и тот, кто отвечал мне по телефону, скажет ему, что я буду в половине десятого. К тому времени, как я смотаюсь на Биг-Пайн и обратно, будет уже десять или даже четверть одиннадцатого, и вернусь я с копами, это уж точно. Мистер Пэрч будет просто в восторге увидеть полицейских, ни с того ни с сего явившихся в его заведение. Это как раз то, о чем он мечтал. Хотя, может, мы все вместе просто весело посмеемся над тем, что может взбрести в голову глупой подозрительной женщине… Как же, держи карман шире! Этот чертов Эймос развопится во всю свою негритянскую глотку из-за того, что в ресторане полно всякого лишнего народу, а клиентов обслуживать некому — если предположить, что эти шесть парней из «форда» вообще покажутся в ресторане. Но куда же еще они могут ехать? Может, на пристань Люка, чтобы нанять лодку для прогулки или рыбной ловли? Может случиться такое или нет?

Ну-ка, дурища, что скажешь на это?

Эти твои подозрительные типы всего-навсего бизнесмены, которые решили отдохнуть от дел, нанять лодку и выйти в море, чтобы половить рыбы, а потом выпить на берегу.

Джинни пожала плечами.

Да, пожалуй, это возможно, подумала она.

Ну конечно, половить рыбки, когда всем известно, что приближается ураган?

Гм-м…

Может, ей все-таки вернуться на Биг-Пайн и добраться до телефона, размышляла Джинни. Но допустим, позвонит она в полицию, а здесь ничего страшного не происходит? Наверное, лучше сначала самой это проверить.

Да, но как?

Я не могу отодвинуть барьер и въехать в деревню на машине, потому что, если там не в порядке, нужно же выяснить это потихоньку. Но я также не могу оставить машину здесь, на автостраде. Если в деревне все спокойно, то самое большее, что я получу за свои треволнения, это штраф за стоянку в неположенном месте, да еще выговор от мистера Пэрча за опоздание.

Так куда же мне!..

Ого, додумалась она, наконец, конечно в дом Уэстерфилда!

В это время года там никто не живет. Майрон Уэстерфилд с женой приедут сюда только после Рождества. Я просто оставлю машину у них на дорожке, а потом перейду через автостраду, а потом — в заросли — возможно, там меня заживо съедят дикие звери, но не могу же я спокойно пойти по S-811. Нет, конечно, если в деревне происходит что-то неладное. Что ж, может, вместо того чтобы лезть в кустарник, я смогу пробраться вдоль берега? Нужно посмотреть.

Джинни сложила губы трубочкой, напряженно раздумывая. Затем кивнула, пожала плечами, положила обе руки на руль и круто развернулась в обратную сторону.

* * *

Роджер Каммингс был высоким пятидесятичетырехлетним мужчиной с седеющими висками — ему очень нравилось, когда о нем так говорили, — с прекрасно сохранившимся мускулистым телом и манерой говорить так, что у его собеседника оставалось ощущение, будто ему строго выговорили за какой-то неведомый тяжелый проступок.

Когда к дому Уэстерфилда по ближней дорожке подъехала какая-то машина, он брился наверху в ванной. Он нахмурился, отложил бритву, а затем, поскольку в ванной было застекленное матовое окно, прошел в спальню, чтобы посмотреть наружу оттуда. Он не мог видеть дорожку, которая заворачивала за дом, но был уверен, что по ней подъехал автомобиль, потому что слышал, как замолк шум мотора. А потом воцарилась тишина.

— Что там? — спросила Сондра, лежа в постели.

— Тс-с! — резко зашипел он.

В спальне было тихо, пока они прислушивались. Машина не двигалась. Они слышали пение птиц в зарослях ризофоры, мягкий плеск волн, ударяющихся о пристань Уэстерфилда, гул самолета высоко в небе, звуки капающей где-то в доме воды и шелест пальмовых листьев во дворе — но только не стук работающего двигателя автомобиля.

— Это машина? — спросила Сондра.

— Думаю, да, — ответил Каммингс.

— Ты ее видишь?

— Нет.

— Ты что-нибудь заказывал привезти, Родж?

— Нет.

— Тогда кто это может быть?

— Не знаю.

Встревоженная Сондра Лэски села в постели. Это была тоненькая девушка с красивым бледным личиком, маленьким ртом и большими вопрошающими глазами. Она казалась моложе своих двадцати лет. Светлые, коротко остриженные волосы, плотно прилегающие к ее головке на грациозной, как у олененка, шее, еще больше усиливали впечатление ее юности. У нее были маленькие груди с едва обозначившимися сосками. От всей ее внешности веяло какой-то трогательной незащищенностью, что было не так уж далеко от истины и что во многом объясняло ее привлекательность для мужчин. Сидя в постели полуобнаженной, так как простыня закрывала ее только до узкой талии, она казалась невинным испуганным ребенком.

— Ты не думаешь, что твоя жена… — начала она.

Каммингс тут же прервал ее:

— Нет!

— Тогда…

— Не знаю, Сондра. Я спущусь и проверю, кто там.

— Хорошо, — кивнула она.

Он вернулся в ванную, где брился, затем умылся и энергично растер лицо жестким полотенцем. Швырнув его в корзину для грязного белья, он вошел в спальню и надел рубашку и, выходя, бросил:

— Одевайся, Сондра.

— Будь осторожен, — сказала она.

Он не хотел признаваться себе, что его встревожило неожиданное появление этого автомобиля. Он еще даже не видел машину, поэтому только мог представить себе какие-то варианты, но ни один ему не нравился. Первое, что ему представилось, что это была машина воображаемого частного детектива, нанятого Фэй, который следовал за ним и Сондрой сюда, буквально на конец света. Он мог нанять машину, чтобы она ожидала его в аэропорту Майами. Так что он тут же сел в нее и поехал за ними в Охо-Пуэртос. Сейчас он наверняка шел по дорожке к дому, вооруженный фотоаппаратом и в сопровождении свидетелей, но Каммингс намерен увидеть его, встретив на полпути, а не в постели с Сондрой. Возможно и такое: это могла быть машина, принадлежащая дорожному патрулю Флориды, который заметил, что дом Уэстерфилда обитаем, и решил выяснить, кто в нем, поскольку сами Уэстерфилды никогда не приезжают сюда раньше конца декабря. Вероятно, полицейские оставили патрульную машину в самом начале подъездной дорожки, потому что не хотели переезжать узкую канаву как раз перед поворотом. Сейчас они вышагивают, направляясь к парадному входу, залитому солнцем, где намерены постучаться и — в излюбленной манере полиции — вежливо поинтересоваться, что здесь происходит. И тогда Каммингсу придется как можно потолковее объяснить им, что здесь происходит.

Ему придется объяснить, что он — очень хороший приятель Майрона Уэстерфилда, который был налоговым инспектором в одном городишке в Коннектикуте, где Каммингсу принадлежит большой каменный дом и сорок акров земли, доставшиеся его прапрапрадедушке во время американской революции. Далее ему придется рассказать, что обычно он живет в этом доме со своей женой и дочерью девятнадцати лет, когда она приезжает из Вэссера на каникулы, но что, кроме того, у него есть квартира в Арлингтоне, штат Вирджиния, потому что… Стоп, он должен быть особенно осторожен насчет этого, может, даже, решил он, вообще не упоминать об Арлингтоне. Правильно, Арлингтон можно оставить в стороне, нет никакой необходимости говорить о нем. Он может просто сказать, что является старым другом Уэстерфилда, который предоставил ему свой дом на время отпуска — на девять дней, начиная со вчерашнего, пятого октября, и вплоть до тринадцатого октября, включая воскресенье, когда он рассчитывает покинуть Охо-Пуэртос и снова вернуться на север. Может, ему поостеречься и не говорить, что Уэстерфилд его приятель?.. Но если это полиция, как-то же он должен объяснить, что он делает в Уэстерфилд-Хаус.

Он пообещал Фанни, что будет звонить ей на ферму в Коннектикут, когда бы ни представилась возможность, только пусть она не волнуется, если они не смогут поговорить в течение следующей недели, потому что, скорее всего, он будет почти все время занят на встречах. Он планировал позвонить ей из Охо-Пуэртос во вторник, а потом в четверг, каждый раз делая вид, что звонит из Арлингтона. Вообще говоря, он не был уверен, что это чертовски много значило, то есть если бы Фанни узнала, что он ей изменяет, это как-то отразилось бы на их совместной жизни. Ему казалось, что для этого они слишком долго прожили вместе.

Дверь с шумом закрылась за ним. Он взглянул вверх, на окно спальни, и увидел стоящую за шторами Сондру в накинутом на плечи голубом халатике с сияющими в лучах утреннего солнца светлыми волосами. На какой-то момент его посетила призрачная надежда, что эта машина просто-напросто фургончик бакалейщика. Но затем, понимая необходимость лицом к лицу встретиться с реальной ситуацией, он расправил плечи, высоко поднял голову и зашагал вперед по дорожке.

Его марш сопровождался неумолчным стрекотом птиц в зарослях ризофоры. Впереди в нескольких шагах от него в воздух поднялась большая цапля, неуклюже хлопая распушенными крыльями и раскачивая длинной шеей. Испуганный Каммингс взмахнул руками, прикрывая лицо, будто опасался нападения. Птицы одна за другой вспархивали и плавными кругами парили в воздухе, удаляясь прочь в кустарник по другую сторону дорожки. Воздух огласил новый взрыв всполошенного птичьего гама, когда Каммингс достиг поворота и завернул за дом.

Это был зеленый «шевроле» выпуска 1958 года.

Машина была пуста.

Каммингс замер на месте и минуты три оторопело таращился на нее.

На дорожке ему никто не встретился. Теперь он гадал, не прячется ли водитель где-нибудь в кустах, наблюдая за домом.

Он повернулся и двинулся назад.

* * *

Звонки из каждого занятого дома и из ресторана поступали в телефонную будку на улице, тем самым оставляя свободным телефон конторы для всевозможных звонков клиентов Костигэна. Джейсон требовал, чтобы каждый из его людей звонил через пятиминутный интервал, начиная с ресторана и до западного конца улицы, где стоял дом Танненбаума, а затем снова до ресторана. Таким образом, любая тревога в любом из домов сразу же становилась известной просто потому, что в нужный момент из него не поступило сообщения. В то же время он понимал, что такая оперативная связь полностью загрузит единственный телефон в конторе пристани, поэтому с девяти утра предоставил своим людям другой номер для связи. Было уже пять минут одиннадцатого, а Уилли так и не мог набраться храбрости, чтобы вернуться в дом Стерна, где Флэк сторожил девушку по имени Люси. Вместо этого он торчал в десяти ярдах от застекленной кабины рядом с конторой и слушал, как время от времени звонит телефон и как Гуди Мор снимает трубку и что-то говорит. Уилли вытер пот с верхней губы, поросшую хилыми усиками, и направился к будке. Гуди только что положил трубку.

— Все нормально? — спросил Уилли.

— Отлично, — ответил Гуди.

Уилли кивнул на три новые машины перед входом в контору:

— Вижу, они спокойно добрались из Ки-Уэст, не так ли?

— Да, последняя пришла минут десять назад.

— И кто в ней был? — спросил Уилли.

— Рейф.

— Почему же он так долго ехал? — поинтересовался Уилли.

— Не так уж и долго, — ответил Гуди. Он внимательно посмотрел на Уилли: — Скажи, а где ты должен находиться?

— Я отвел Костигэна в ремонтную мастерскую, — ответил Уилли. — Как приказал Джейз.

— Так это было, наверное, с час назад, — сказал Гуди. — Где ты был с тех пор?

— Гарри велел, чтобы я возвращался в дом Стерна.

— Тогда почему ты не вернулся?

— Я там был, — сказал Уилли. — А теперь осматривал все вокруг.

— Зачем?

— Решил проверить море. — Уилли облизнул усики языком. — И подумал, может, кто из клиентов Костигэна подъедет этим путем, по воде, понимаешь?

— Понимаю, — кивнул Гуди, — но для этого Клэй и торчит на краю пирса со своим биноклем. Именно для того, чтобы дать нам знать, если какая-нибудь лодка станет приближаться сюда. Понял, Уилли?

— Да.

Зазвонил телефон. Гуди сразу схватил трубку.

— Это Гуди, — сказал он. — Ага, Уолт. Правильно, спасибо. — Он повесил трубку. — Это Уолт из дома Амбросини. — Уилли усмехнулся. — Представляешь, когда он ворвался туда утром, старикашка сидел на горшке.

— Кто? — усмехнувшись, спросил Уилли.

— Амбросини. Он посмотрел на Уолта и спросил: «Что вы делаете у меня в туалете?» Представляешь?

И они оба взорвались похожим на женский визгливым смехом. Хохот немного притушил нервозность Уилли. Он выудил из кармана сигарету и начал закуривать. Гуди внезапно перестал смеяться.

— Тебе лучше вернуться на свое место, — посоветовал он. — Джейзу не понравится, что ты болтаешься без дела.

— Куда вернуться? — не понял Уилли, попыхивая сигаретой.

— В дом Стерна, ты ведь должен находиться там, разве нет?

— Там Флэк, ты же знаешь.

— Знаю. Но по плану полагается, чтобы в каждом доме было по два человека.

— Верно, — согласился Уилли и дунул на спичку. — Ты хочешь, чтобы я вернулся, Гуди?

— Да, тебе следует отправиться туда.

— Ладно, — сказал Уилли. — Ну, пока.

Он двинулся по дороге, чувствуя, как дико бьется сердце в груди. Он слышал шум прибоя и далеко на автостраде шум проезжающего грузовика, но их почти заглушали гулкие удары сердца и шум крови в ушах. Он вспомнил, как смотрела на него девушка, когда они с Флэком вошли в спальню с веранды, помнил, как она пыталась прикрыться простыней, помнил ощущение винтовки в своих руках, сопротивление курка в пальцах и затем — выстрел, и мужчина на кровати дергается назад в смертельной судороге. Он заставлял себя идти неторопливыми шагами, потому что знал, что Гуди наблюдает за ним из кабины телефона, но его толкала вперед какая-то дикая сила — мысленно он уже был в постели с девушкой, он жаждал зрелища ее грудей, видел застывшее пятно яркой липкой крови на простыне. И подумал, не будет ли Флэк противиться тому, чтобы он овладел девушкой, и решил, что лучше бы тому и не пытаться. Это он, Гуди, вовлек его в это дело, если бы не он, Флэка бы здесь не было.

Он всегда испытывал возбуждение, когда вспоминал, как они с Флэком оказались участниками операции. О, не такое возбуждение, какое будоражило его при мысли о девушке, пока он с тяжело бьющимся сердцем медленно шагал к дому Стерна; это было не такое, трепещущее возбуждение, а иной род волнения, охватившего его прямо с первого раза, когда Клэй Прентис заговорил с ним в аптеке Голдмэна. Уже тогда он понял, что с ним произойдет что-то очень из ряда вон выходящее. Иначе почему же тогда Клэй — который был намного его старше, ветеран войны и все такое — вообще заговорил с ним. «Уилли, — сказал он тогда, — я хотел бы кое-что обсудить с тобой. Почему бы тебе как-нибудь на днях не зайти в агентство?» Он имел в виду принадлежащее ему агентство по продаже «бьюиков» в деловом квартале города. Поскольку Уилли в июле заканчивал школу, он подумал, что, вероятно, дело касается работы для него, но в поведении Клэя было что-то загадочное, что-то волнующее даже в легком пожатии его руки, как будто они уже имели какую-то общую тайну. Нет, решил Уилли, речь шла не о работе.

Он удосужился навестить Клэя только в пятницу той недели. Клэй провел его в свой кабинет, где они уселись друг против друга у письменного стола и немного помолчали. Клэй молча улыбался, и возбуждение Уилли от его загадочного молчания все росло по мере того, как часы отсчитывали минуты.

— Уилли, — наконец решился Клэй, — последнее время я брожу по городу, там, где раньше был старый театр Портера, ты знаешь, о чем я говорю?

— Да, сэр!

— Там на углу есть еще книжный магазин, ты его знаешь?

— Не уверен, — ответил Уилли.

— Ну, ведь я о нем и заговорил, потому что ты в него как-то заходил.

— В самом деле?

— Угу. Какое-то время ты стоял, глядя на витрину, а потом зашел внутрь.

— А, да, теперь припоминаю.

— Интересно, что привлекло тебя в этой витрине, Уилли?

— Наверное, какая-нибудь книга. — Уилли пожал плечами.

— Какая же?

— Не знаю, — осторожно сказал Уилли.

— Может, это была книга «Опасность коммунизма в Америке»?

— Да?

— Да.

— А в чем вообще дело, мистер Прентис? — спросил Уилли.

— Ну, когда ты вошел в магазин, кажется, ты попросил эту книгу. И ты задал несколько вопросов насчет организации, которая содержит этот магазин. Ты это помнишь, Уилли?

— Я просто поинтересовался, — смешался Уилли. — Я не имею ничего общего с этой организацией.

— Да, знаю. Но тебя интересует коммунизм, не так ли?

— Не больше и не меньше, чем любого другого.

— Во всяком случае достаточно, чтобы войти в магазин и спросить эту книгу.

— Я только хотел узнать, сколько она стоит.

— Четыре пятьдесят, — сообщил Клэй.

— Верно, — кивнул Уилли.

— Ты сказал продавцу, что это больше, чем ты можешь потратить.

— Это… Слушайте, откуда вы все это знаете?

— Леонард — мой друг.

— Леонард? Кто это?

— Леонард Кроули, он работает в этом книжном магазине.

— А-а!

— Теперь ты помнишь?

— Да, я помню, что спрашивал о цене.

— Цене книги об опасности коммунизма?

— Ну да, только это не означает…

— Что это не означает, Уилли?

— Ничего.

— Уилли, — мягко возразил Клэй, — нет ничего плохого в том, чтобы ненавидеть коммунизм.

Уилли ничего не ответил.

— Ты думал о том, чтобы вступить в эту организацию?

— Нет, — мгновенно ответил Уилли.

— Тогда почему же ты спрашивал о ней?

— Я только поинтересовался, почему у них в витрине книги только о комми, вот и все. И подумал, может, их поддерживает какая-нибудь организация из этих комми, вот и все.

— Но, как ты выяснил, она не коммунистическая.

— Верно, но я все равно не хочу в нее вступать. Я потом читал о ней пару статей в газетах и журналах и не думаю, что это та организация, к которой я хотел бы принадлежать.

— Почему?

— Она меня просто не привлекает, вот и все.

— Но ты сам не сторонник коммунизма?

— Черт побери, конечно нет! Кто это сказал? Послушайте, не могли бы вы…

— Я понял так, что тебя может заинтересовать какая-то иная организация, выступающая против коммунизма, но не эта конкретная, верно?

— Нет. Меня вообще не интересуют никакие организации, — сказал Уилли. — Ни эта и ни какая другая.

— О! — сказал Клэй. — Понимаю.

— А почему вы спрашиваете? Вы что, состоите в какой-нибудь из них?

Он задал свой вопрос внезапно и решительно, резко подавшись вперед. Клэй на мгновение опустил глаза, затененные густыми ресницами, затем усмехнулся и сказал:

— Да, у нас есть организация.

— Кто туда входит?

— Некоторые обеспокоенные американцы.

— Обеспокоенные чем?

— Тем же самым, что беспокоит тебя.

— И что же это такое?

— Опасность коммунизма.

— Да? — немного растерялся Уилли.

— Да, — подтвердил Клэй.

— И что же?

— Тебя это волнует?

— Нет.

— Но ты, кажется, проявляешь интерес к возможности такой угрозой.

— Казаться и быть — разные вещи.

— Ладно, Уилли, тогда давай забудем о нашем разговоре.

Уилли помолчал, обдумывая услышанное.

— Как называется эта ваша организация? — спросил он.

— У нее нет названия.

— А кто в ней состоит?

— Несколько человек из города, — объяснил Клэй и помолчал. — И еще несколько человек в других местах.

— Где это — в других?

— В Нью-Йорке, Чикаго, Ричмонде, в Бостоне и в некоторых других городах.

— И сколько в ней членов?

— Зачем тебе знать?

— Потому что хочу. Послушайте, мистер Прентис, это вы меня пригласили, а не наоборот.

Какое-то мгновение Клэй колебался. Затем сказал:

— Хорошо, я скажу тебе. Эту организацию создали шесть человек. Теперь нас двадцать. Но нам нужно сорок два человека.

— Почему именно сорок два?

— А почему бы и нет?

— Просто это кажется довольно странной цифрой, чтобы о ней говорить.

— Да нет, это не затем. Просто нам так нужно.

— Все-таки зачем?

Клэй улыбнулся.

— Для чего нужно, мистер Прентис? — настойчиво допытывался Уилли.

Клэй продолжал молча и загадочно улыбаться.

— Мистер Прентис! — настаивал Уилли. — Вы мне скажете, в чем дело, или, пригласив меня сюда, намерены просто провести время в пустой болтовне?

Улыбка исчезла с лица Клэя. Уилли слышал, как тикают часы в напряженной тишине комнаты. Тогда очень медленно Клэй произнес:

— Нам необходимо сорок два человека, чтобы подготовить и провести акцию, которая защитит нацию и сохранит незыблемым американский образ жизни.

— Какую акцию?

Клэй покачал головой и ничего не ответил.

— Вы думаете, ваша группа сможет все это сделать?

— Да.

— Каким образом?

И снова Клэй покачал головой.

— Это что, «виджинелт-групп»[4]? — Уилли узнал о существовании таких групп на лекциях по социальным темам. Существовало мнение, что они вредны для общества.

— Нет, — терпеливо сказал Клэй. — Это не «виджинелт-групп».

— Тогда как бы вы ее назвали, мистер Прентис?

— Я бы назвал ее группой патриотов, вроде тебя, Уилли, которые не хотят жить под красными. Вот как бы я ее назвал, Уилли.

— Патриоты, вот как? — воскликнул Уилли. — Много всяких речей и плакатов, да?

— У нас нет плакатов, Уилли.

— А что же у вас есть? — спросил Уилли.

— Оружие, — ответил Клэй.

В кабинете повисла тишина.

— Видишь ли, — улыбаясь объяснил Клэй, — мы решили устроить небольшой тир в районе старого Грэнджера, и на случай… если ты захочешь присоединиться к нам…

— С винтовками? — спросил Уилли.

— Да. Для обучения стрельбе из винтовок.

— Я бы не возражал немного поупражняться в такой стрельбе, — загорелся Уилли. — Вы же знаете, скоро я, наверное, пойду в армию.

— Конечно, — одобрил Клэй.

— Да. Я бы совсем не против поучиться стрелять. — Уилли помолчал. — Когда вы собираетесь идти туда, в этот тир?

— В воскресенье утром.

— Я могу привести своего друга?

— Кого ты имеешь в виду?

— Флэка, то есть Фрэнка Мак-Алистера. Мы так зовем его — Флэком.

— Я дам тебе знать.

— И что вы собираетесь делать? — усмехнулся Уилли. — Проверить у Леонарда, заходил ли Флэк в этот магазин спросить кое-какие книги?

Клэй улыбнулся в ответ.

— Если бы он туда заходил, я уже знал бы об этом, — сказал он.

* * *

Уилли видел что-то белое, промелькнувшее вверху между соснами.

Он подумал, что это какая-нибудь большая белая птица, быстро летящая сквозь переплетение ветвей. Послышался внезапный шум, похожий на хлопанье крыльев, а затем все смолкло — кто-то там, в густых зарослях, не двигался, боясь нарушить тишину; она длилась всего несколько секунд. Уилли слышал жужжание насекомых где-то в стороне от дороги, а потом снова уловил какое-то движение, на этот раз ниже и более осторожное, крадущееся — там явно был человек. Уилли оттянул курок и послал патрон в магазин.

— Кто там? — спросил он.

Ответа не последовало.

Он быстро пошел по дороге, стараясь держаться ближе к тому месту, где заметил крадущегося. Он крепко прижимал винтовку к бедру, наведя дуло на заросли карликовых пальм и просунув палец в кольцо у курка. Его недавние мысли о девушке в доме Стерна, воспоминание о первом разговоре с Клэем и теперь эта вот неожиданная встреча с кем-то неизвестным, вероятность того, что в следующие несколько минут он снова нажмет на спуск и снова кого-то убьет, — все это наполняло его почти непереносимым возбуждением.

— Кто это? — повторил он вопрос и опять не получил на него ответа, но услышал потрескивание и шорох веток, сопровождающих чье-то быстрое скрытое продвижение в лесу.

Он облизнул внезапно пересохшие губы и сошел с дороги. И тут же его с головы до ног облепили москиты. Потревоженные, они поднимались гудящими облаками. Громко ругаясь, он отмахивался от них, спотыкался о торчащие корни сосен и откидывал дулом свисающие листья пальм, прокладывая себе путь все глубже, в чащу. Время от времени он натыкался на колючие кактусы, прячущиеся в пустыне зарослей; его сопровождал постоянный зловещий гул проклятых москитов, сквозь который до него доносилось потрескивание сухих веток под ногой человека, пробирающегося к автостраде. Внезапно послышался громкий треск, испуганный стон, переполошенный шум птичьих крыльев и резкий свист разрезаемого в стремительном полете воздуха и — полная тишина.

Он упал, подумал Уилли.

Что-то шевельнулось в нем.

Он снова вспомнил мужчину, сидевшего в постели, ожидающего смертельного выстрела, как бы подначивающего Уилли, чтобы убить его. И как-то эти два образа — Стерна и упавшего впереди человека — слились в один. Теперь спутанная лесная растительность, сквозь которую Уилли прокладывал себе дорогу, помогая дулом винтовки, стала его желанным противником; в азарте погони москиты, от которых он отбивался, размахивая руками и приканчивая их на себе, показались ему достойным врагом, готовым сожрать его. Там впереди, на поляне, виднелось какое-то белое пятно. У Уилли бешено застучало сердце. Он сглотнул и подошел поближе, чувствуя, как рука на дуле «Спрингфилда» заледенела от холодного пота.

Он вырвался на поляну.

Это оказалась женщина.

Она лежала без сознания с рассеченным лбом, откуда кровь медленно стекала на бровь и дальше вниз вдоль носа. На ней были туфли на резиновой подошве без каблуков. Ее чулки были разорваны колючками кактусов до самых подвязок, которые были видны из-под задравшейся до самых бедер белой форменной юбки.

Глава 8

Марвин Танненбаум исподволь поглядывал по сторонам малярной, изучая содержимое полок. Он и не представлял, чтобы в одной комнате могло собраться столько всякой всячины, и дотошно подмечал каждую мелочь, словно клерк, производящий инвентаризацию.

Он искал что-нибудь, что можно было использовать, и не представлял себе, что, собственно, происходит, да и не очень-то стремился понять. Он знал только одно: он стал пленником. А раз так, естественно, он должен думать о побеге. Как и куда он сможет убежать, пока тоже не очень-то понимал, просто был уверен, что убежит, и только об этом и думал. О побеге.

Он сознавал, что ему придется бежать одному.

На Костигэна рассчитывать нельзя хотя бы потому, что он — инвалид. Не мог рассчитывать Марвин ни на мать, ни на отца, ни даже на Сельму, хотя естественно было бы предложить, чтобы муж рассчитывал на помощь и солидарность своей жены. На того старика, которого эти бандиты втолкнули сюда, тоже нельзя было надеяться, потому что тот выглядел настоящим лодырем и бездельником. Что ж, как обычно, все сводилось к одному простому факту, и этот факт заключался в том, что Марвин Танненбаум, бакалавр и магистр искусств, работающий над своей философской диссертацией в колумбийском университете, Марвин Танненбаум, как это происходило с ним всю жизнь, начиная с того момента, когда его отец был врачом широкого профиля на Бэтгейт-авеню в Бронксе, и до того времени, когда отец стал специализироваться в ортопедии и они переехали на площадь Гранд-Конкурс, прямо за Сто восемьдесят восьмой улицей, — все эти годы Марвин Танненбаум, получивший степень бакалавра искусств после окончания Сити-колледжа, и степень магистра искусств, закончив колумбийский университет, всегда считался номером первым, и сейчас ему больше не на кого было положиться, кроме как на самого себя.

Он женился на Сельме Роузен, потому что она была беспомощным трепетным созданием, его одноклассницей, которая не знала даже, как добраться подземкой до школы, если бы Марвин не провожал ее; он полюбил эту девушку за ее уникальную способность самым загадочным образом превращать простейшие жизненные вопросы во вселенски сложные проблемы. Марвину нравилось, что она идет рядом с ним — стройный подросток на длинных, как у жеребенка, ножках; в ее чисто вымытом личике и тщательно причесанной темноволосой головке было что-то восхитительно здоровое и благопристойное. Они поженились, когда ей было девятнадцать лет, и она была благонравной девушкой. Оба еще учились в колледже, и он восхищался ее полной невинностью в постели, бывал искренне шокирован смехом, который вызывали у нее даже самые скромные шутки; восхищался смешными словечками жаргона девчонки из колледжа и той свежестью и девственным смущением, которые она вносила в акт любви. Она была такой же резвой и благовоспитанной девушкой двадцати двух лет, когда они вместе закончили Сити-колледж, была миловидной и свежей, как бутон, двигаясь с неловкой грацией олененка, вся переполненная интересными, но совершенно нереальными планами. Она все еще оставалась девушкой-резвушкой и в свои двадцать шесть лет.

Марвин не заметил, как оказался в роли отца-мужа, только чувствовал, что эта роль ему как-то не по душе. Ему было двадцать восемь лет, и он стал отцом не только для Сельмы с тех самых пор, как они познакомились, но и для старшего Танненбаума после случившегося инфаркта. Марвин сам с детства мечтал об отце с сильными руками, который мог бы подхватить его и пронести все три пролета лестницы, что вели к их трехкомнатной квартире на Бэтгейт-авеню; он хотел, чтобы у него был такой отец, к которому он мог бы прийти и сказать: «Папа, у меня проблема с Седьмой. Я ее не люблю. Что мне делать, посоветуй, папа?»

«А в чем проблема, сынок?» — спросил бы отец.

«Папа, — сказал бы он в ответ, — понимаешь, она так и осталась подростком. Пап, я больше не хочу спать с девчонкой. Я больше не могу приходить домой уставшим и хочу отдохнуть. Но она всегда ревет, папа. Она из-за всего начинает плакать. Если она не может поставить машину в гараж, она начинает реветь. Пап, я больше не могу это выносить. Поэтому я и пришел, чтобы поговорить с тобой. Я хочу развестись с ней, папа. Я больше не могу делать все сам, мне нужна хоть какая-то помощь, но она же чертовски беспомощна, мне это надоело. Я устал от этой наивной болтовни в постели, а мы, отец, женаты почти шесть лет. Когда же, черт побери, она станет мне настоящей женой, а не просто особой, с которой я занимаюсь любовью и которая откидывается после акта на подушку с потрясенным, благоговейным, почти религиозным выражением на лице?! Извини, папа, но неужели брак предполагает только это, и ничего больше? Папа, я не люблю ее, я хочу с ней развестись!»

Но у него не было настоящего отца, так же как и жены.

О Господи! Как хотел бы он оказаться где-нибудь на тропическом острове!

Он мечтал о шестнадцатилетних смуглых девушках, которые ухаживали бы за ним, омывали бы его тело душистыми благовониями и угощали бы его ананасами и кокосами и занимались бы с ним любовью под убаюкивающий плеск ласковых волн и под мягкий шум ароматного ветерка, пролетающего в широких листьях пальм. Господи, о Господи! Он больше не хотел один думать обо всем на свете, он жаждал отдохнуть, жаждал расслабиться, убежать, убежать от всего этого.

Он хотел убежать.

В мастерской было великое множество всяких инструментов. Мысленно он взвесил шансы каждого из них против винтовок Клайда и Гарри. Он не разбирался в оружии, но эти винтовки выглядели довольно угрожающе. Он сознавал, что они способны здорово продырявить тело человека, который окажется достаточно глупым, чтобы пойти в наступление на бандитов, вооруженных гаечным ключом. Нет, мысль об использовании инструментов придется отбросить, тем более что он не мог до них добраться, поскольку некоторые из них лежали на верстаке, где сидел Клайд, а остальные были развешаны на доске в другом конце помещения за стоящей на опоре моторке. Нет, к черту инструменты!..

— Марвин! — вдруг услышал он голос матери.

— В чем дело, мама?

— Что они здесь делают?

— Кто? — спросил Марвин. Взгляд его черных глаз за очками переместился на настенный календарь слева от верстака, календарь, рекламирующий магазин скобяных изделий в Ки-Уэст, с фотографией полуобнаженной девушки на доске для серфинга.

— Эти люди.

— Не знаю.

— Если это налет, почему они нас еще не ограбили?

— Может, они задумали кое-что посерьезнее, — предположил Марвин.

— Что, например?

Марвин пожал плечами. Он поднял изучающий взгляд от календаря к открытому проему в соседнее помещение машинного отделения, а затем к полкам на стене за ним.

— Может, они хотят ограбить банк, — сказал он.

На полках лежали разные технические справочники и замасленные тряпки.

— Какой банк? Здесь нет никакого банка, — резонно заметила мать.

— Может, в соседнем городке. — Марвин снова пожал плечами. — Мам, я и сам не знаю, чего они хотят.

— А может, они хотят ограбить почтовую контору? — спросила Рэчел. — На Биг-Пайн есть почтовая контора. Кажется, в них держат деньги, это так?

— Угу, — пробормотал Марвин.

Он рассматривал лодочные моторы, установленные на подставках, отвертки и гаечные ключи, разложенные перед ними на раскрытой переносной сумке из брезентовой ткани. В дальнем конце мастерской около доски с инструментами стояло несколько ящиков с запчастями моторов, а рядом с канистрами с бензином лежал на боку лодочный винт. В углу стояло нечто, похожее на короткую мачту. Около носа моторки стояли три открытых ящика, откуда торчали завитые концы упаковочной стружки. Моторка на подставке закрывала собой всю левую сторону малярной.

— Но не так уж много, правда? — сказала его мать.

— Чего не так много?

— Денег.

— Где?

— Ну, в почтовых конторах.

— А-а! Нет, думаю, не очень много.

— Эй вы, там, замолчите, — крикнул Гарри. — Да, да, вы оба!

В углу комнаты за кормой лодки Марвин разглядел закрытую дверь со сделанной от руки надписью «Туалет», а на стене слева от нее — огнетушитель. Стена, у которой сидел Марвин с матерью, именно там и начиналась, с высокими дверями за ними, и шла почти во всю ширину комнаты, на три фута короче примыкавшей к ней перпендикулярной стены. Эти три фута занимал ряд коротких полок. Полки были заставлены банками с лаками и красками, бутылками со скипидаром и разбавителем. На одной из полок стояла банка с водой, куда свисали подвешенные за отверстия в ручках малярные кисти.

У смежной с ней стены стоял верстак. Гарри облокотился на него в том его конце, где помещались тиски. Клайд сидел на верстаке, поджав ноги, с винтовкой на коленях. На верстаке лежали несколько инструментов, разные кисти, валялись стружки. На верстаке у стены стояло два ящика из-под кока-колы, причем в одном находились только пустые бутылки. Вот и все. В нескольких футах от верстака висел рекламный календарь, с которого Марвин и начал свой осмотр.

Он не видел ничего полезного, и отсутствие оружия, отсутствие идеи, выражающей эффективный способ нападения, ужасно нервировали его. Прямо напротив на одной из бочек из-под бензина, которые перевернул вверх дном Эймос, сидела его жена Сельма, прислонившись к выкрашенной в белое стене, с доской для инструментов, в белой кофточке и белой юбке, — белое на белом. Она поймала его взгляд, вопросительно взглянув на него. На какой-то момент он почувствовал нечто похожее на то, что чувствовал по отношению к ней, когда Сельма Роузен была шестнадцатилетней девушкой и училась в школе Эвандер. Он тоже вопрошающе посмотрел на нее, но в его глазах читался более глубокий вопрос, вопрос, который непрестанно тревожил его: куда мы идем, Сельма? Что мы делаем с нашим супружеством, которое, если можно так выразиться, выдохлось и прогнило? Что мы делаем, Сельма? Сумеем ли мы когда-нибудь выбраться из этого, не погубив друг друга?

Он отвернулся в сторону.

Взгляд его остановился на огнетушителе.

Он предположил, что, если доберется до огнетушителя, то… Стоп, подожди-ка, нужен еще какой-то предлог, чтобы дойти до той стены малярной… Почему там нет ванной? Он мог бы сказать Гарри, что хочет пройти в ванную, и тогда схватил бы огнетушитель и направил из него струю пены прямо Гарри в лицо и… и, конечно, они наделают в нем кучу дырок даже раньше, чем он успеет сдернуть эту чертову штуковину со стены. И если даже он и успеет раньше них, они все равно что-то заподозрят: ведь ему еще нужно пересечь комнату с этим огнетушителем в руках, так что… Да ну его к черту!

Он разозлился на свою глупую идею, на то, что было совершенно неоправданным, и на сам огнетушитель, и все лишь потому, что он не мог помочь ему убежать, Марвин сразу отказал тому в способности служить любой полезной цели. Он казался слишком маленьким для такого просторного помещения, к тому же его, вероятно, несколько лет не проверяли и не заправляли. Как он сможет эффективно функционировать, если вспыхнет пожар? Марвин обвел взглядом полки с красками, скипидаром, разбавителями и разными химикатами, канистры с бензином, сложенные у задней стены, бочки из-под горючего, деревянную стружку, торчащую из ящиков, и его ненависть к огнетушителю вдруг превратилась в спасение, граничащее с тревогой. Неожиданно он забеспокоился, не курит ли кто здесь, в малярной, и испытал истинное облегчение, когда, осмотревшись вокруг, не заметил зажженных сигар или сигарет. Если вспыхнет пожар…

Пожар, подумал он.

И почти сразу же это стало означать больше, чем само слово, разгораясь в его мозгу в самовоспламеняющуюся вспышку вдохновения.

Пожар!

Осторожно!.. Потому что эта идея вдруг представилась ему во всей своей опаляющей яркости и немедленно была признана действенной; осторожно, потому что он не хотел возбуждать ни малейшего подозрения теперь, когда, наконец, наткнулся на нечто, пригодное для использования; осторожно и медленно он вынул носовой платок, высморкался и позволил себе бросить незаметный взгляд на полки справа от себя. Он сразу мысленно откинул банки с краской. Краска, кажется, не воспламеняется, да, за исключением быстро сохнущих. Он вдруг подумал: а что, если эта прозрачная жидкость в полугаллоновых бутылях обыкновенная вода? Нет, ради Бога, только не это! Это не вода, это не может быть водой.

Он запретил себе сомневаться.

Бесцветная прозрачная жидкость в этих двух бутылях была или скипидаром, или разбавителем.

— Не надо так злиться, — проговорил в этот момент Бобби Колмор своему соседу, доктору Танненбауму.

— Они выводят меня из себя, просто бесят. — Танненбаум испепелял взглядом Гарри.

— На таких типов бесполезно злиться, — сказал Бобби Колмор.

Он и сам был до крайности взвинчен. Он был до такой степени зол, что у него дрожали руки, и, чтобы скрыть это, он спрятал их за спину. Он советовал Танненбауму не злиться, но больше обращался к самому себе, так как знал, что его неудержимо тянет напиться, когда он начинает злиться, а напившись, он становится только еще злее. В его комнате на полке под портретом Эвы Гарднер, рядом с кроватью, стояли две квартовые бутылки с бурбоном; но что в них толку, если он впадет в раздражение здесь, в этой малярной? Он пытался обуздать свою ярость разговором с Танненбаумом, но тот и сам кипел злостью до того, что у него дрожала жилка на щеке и тряслись крепко стиснутые руки, так что с ним было без толку затевать разговор. Бобби даже опасался, что злоба Танненбаума передастся ему, как электричество по проводам.

— Такие подонки! — возмущался Бобби. — Врываются в вашу жизнь без всяких объяснений. Вот они какие. И злиться на них — только без толку себя растравлять. Злость — ужасный грех.

— Я это знаю, — сказал Танненбаум. — Но мне не нравится, когда на меня набрасываются безо всякой причины. — Он посмотрел в сторону Гарри и нарочно сказал погромче, чтобы тот наверняка его услышал: — Мне не нравится, когда на меня наскакивают без всякого повода.

— Потише, док! — сказал Гарри. — Клайд хочет хоть немного вздремнуть.

Клайд засмеялся. Он сидел с закрытыми глазами, но не спал. А посмеявшись, облизнул губы. Он смеялся над всем, что говорил Гарри. Бобби с недоумением подумал, неужели он действительно находит смешным каждое слово своего напарника.

— Знаете, то, что они говорят…

— А что они говорят? — спросил Танненбаум, с трудом отрывая от Гарри яростный взгляд и оборачиваясь к Бобби.

— Это неправда, то, что они говорят обо мне, — сделал вывод Бобби.

— О чем вы?

— Насчет того, что будто я пьяница.

— А-а! — понимающе кивнул Танненбаум.

Бобби продолжал стискивать руки за спиной, пытаясь обуздать собственную ярость.

— Я вообще мало пью, — посмотрел он на Танненбаума, — а значит, вовсе не пьяница.

— Да они все ненормальные! — успокоил его Танненбаум. — Чего ради вы их слушаете?

— А я их вовсе и не слушаю, доктор Танненбаум, — ответил Бобби. — Но только здесь собралось небольшое общество, и я не хочу, чтобы мои соседи решили, что я пьяница, судя по их болтовне, вы понимаете, что я имею в виду, док?

— Конечно, конечно, не волнуйтесь. Вы думаете, мы обращаем внимание на то, что говорит эта шайка хулиганов? Не волнуйтесь.

— Эй, послушайте, я же сказал, чтобы вы соблюдали тишину, — повторил раздраженно Гарри, — и добьюсь этого.

Бобби метнул на него колючий взгляд и еще сильнее стиснул руки.

Эти люди, которые захватили Охо-Пуэртос, люди, которые ворвались этим утром в его жилище и выдернули его из постели, лишив Бобби ежеутреннего полстакана виски и успокоительного сознания, что, когда бы он ни захотел выпить, к его услугам всегда запас виски в задней комнатке. Сейчас он был далеко от нее, и это его бесило так же, как и вторжение этих людей, которые серьезно угрожали нарушить взгляд Бобби на то, был ли он пьяницей или нет. Вы ведь не являетесь пьяницей до тех пор, пока напиваетесь у себя дома и поддерживаете в себе достоинство, свойственное человеческому существу. Эти люди нарушили его уединение и отрезали от его запаса, и это неимоверно бесило Бобби Колмора, а его злость усиливалась неутоленной жаждой выпивки. Он мог припомнить еще только одно такое же воскресенье, это было в прошлом году, вроде в сентябре, когда у него кончился запас виски и он поехал на Биг-Пайн, совершенно забыв, что это воскресный день, и обнаружил магазин закрытым. Он возвратился в деревню, раздумывая, как быть, затем направился в малярную, где Люк возился с корпусом мотора, и решительно попросил у него что-нибудь выпить. У Люка оказалось только полбутылки скотча, который был легким, мягким, просто восхитительным на вкус и исчез в глотке Бобби в считанные секунды.

Человек вовсе не пьяница, если он пьет в одиночку и сохраняет человеческое достоинство, убедил себя тогда Бобби.

Он дождался, пока Люк выйдет, и подошел к полкам на стене у высоких дверей. Он взял с одной из полок бутылку с разбавителем и принес ее к себе домой. Там он процедил жидкость через носовой платок в пустую банку. У него не было ванильного экстракта, чтобы улучшить вкус, поэтому, содрогаясь и передергиваясь, он залпом выпил омерзительную жидкость и опьянел уже минут через десять — пятнадцать. Что и говорить, выпивка оказалась не очень-то, да он никогда особенно и не любил разбавитель для масляной краски.

Вдруг тонкая усмешка пробежала по лицу Бобби.

Он поскреб небритый подбородок и устремил взгляд на полку, слева от Танненбаума-младшего.

* * *

Когда она пришла в сознание, перед ней сидел на корточках незнакомый мужчина.

Сначала Джинни увидела над собой ветви сосны и прорывающиеся сквозь их путаницу ослепительные лучи солнца. Она с трудом приподнялась, опираясь на локоть; в глаза ей бросилось пятно крови на белом форменном платье, а затем она подняла взгляд и увидела перед собой мужчину.

Она судорожно втянула в себя воздух, пораженная его неожиданным появлением и видом винтовки, лежащей у него на коленях. Затем все вспомнила, и удивление сменилось настороженностью и страхом. Парень выглядел старше, чем ей казалось, когда она наблюдала за ним сквозь листву пальм. Она заметила его в тот момент, когда собиралась выйти из чащи на дорогу, и тут же быстро отпрянула назад, не увидев у него оружия. Там, в плотных зарослях карликовых пальм, она упала на колени и спряталась за толстый ствол, чтобы, оставаясь незамеченной, как следует рассмотреть его. Когда он крикнул: «Кто там?» — она стала быстро пробираться через лес к шоссе, решив-таки добраться до ближайшего телефона: она уже поняла, что в деревне происходит что-то страшное — никто не носит в открытую оружие средь бела дня, если только…

— Должно быть, вы ударились головой вот об этот толстый сук наверху, — показал парень.

— Что вы здесь делаете? — сразу спросила она.

— Где, леди?

— В Охо-Пуэртос.

— А-а! А я подумал, вы имели в виду здесь, в лесу, с вами. — Он усмехнулся. — Вот что я подумал.

Она проследила за его взглядом, который опустился к ее ногам, и, вдруг осознав, что на ней задралась юбка, быстро встала на колени и одернула ее. В тот же момент она увидела свои порванные чулки и с досадой охнула, будто это было важнее, чем появление здесь этого незнакомца с винтовкой, важнее, чем то неизвестное, что происходило в Охо-Пуэртос.

— Как вас зовут? — спросил парень.

— А вас? — вместо ответа, спросила она.

— Уилли.

— А меня Джинни Макнейл. Я работаю в ресторане. — Она помолчала. — Что здесь происходит?

— Джинни, вы всегда ходите на работу через лес?

— Нет.

— Тогда почему вы сделали это сегодня?

— Потому что дорога оказалась перегороженной барьером. — Она снова помолчала. — Я не смогла въехать в деревню на машине. Поэтому оставила ее и решила дойти пешком. Вот и все.

— О! — протянул парень.

Она сразу поняла, что сказала что-то не то, что, если бы она сказала ему что-то другое, он отпустил бы ее. Она видела, что он нахмурился, обдумывая ситуацию. Затем кивнул и неожиданно улыбнулся:

— Значит, вы ездите на работу на машине?

— Да, это модель 1959 года…

— Где вы ее оставили?

— Там, наверху, — объяснила Джинни и неопределенно мотнула головой в сторону.

Она решила быть очень осторожной в разговоре с ним. Ей не понравилось, как он таращился на ее ноги, правда, ноги у нее красивые, но это не значит, что какой-то юнец может вот так пялить на них глаза. Ей не понравилась его улыбка, которая казалась более пугающей, чем его озабоченное размышление.

— Где наверху? — спросил он и повторил ее жест головой.

— В стороне от дороги.

— Где именно?

— Я припарковала ее на дорожке у Уэстерфилд-Хаус.

— Где это.

— На другой стороне автострады.

— Ее там кто-нибудь видел?

— Ну…

— Да или нет?

— Думаю, там от дороги будет футов десять.

— Гм-м, — задумчиво промычал он.

— Я могу ее отогнать, если хотите, — сказала Джинни.

Он коротко и угрюмо хохотнул, затем поднялся, в одной руке держа винтовку, а другой отряхивая пыль с брюк.

— Мы отгоним ее вместе, — сказал он. — Вставайте.

Он смотрел на ее ноги, когда она неловко поднималась, схватившись для опоры за какую-то ветку.

— У меня все еще болит голова, — пожаловалась она.

— Вы здорово ударились, — сказал он.

Очевидно, он все еще размышлял над ее сообщением о машине, потому что вдруг спросил:

— Мистер Уэстерфилд видел, как вы парковали свою машину?

— В это время года в его доме никто не живет. Дом стоит пустой.

— О? — опять удивился Уилли и снова кивнул и улыбнулся. — Давайте заберем вашу машину, хорошо?

— У меня голова кружится и гудит.

— Ничего, жить будете.

Стоило им уйти с открытого места и углубиться в чащу, снова тучами налетели москиты, облепив открытые ноги, руки и шею Джинни.

Она, как могла, отбивалась от кусачих полчищ насекомых, втихомолку проклиная их, и обернулась взглянуть через плечо.

— А вас они тоже кусают? — спросила она.

— Кусают, — безразлично ответил он. — Давайте двигаться побыстрее, тогда они не так сильно искусают нас.

Было уже двадцать минут одиннадцатого, когда они добрались до автострады. Джинни посмотрела на часы с тем же ужасом, как недавно на свои разодранные чулки, отметив время и испугавшись, насколько же она опоздала, и только потом сообразила, что вообще еще неизвестно, откроется ли сегодня ресторан.

— Это вон там, через дорогу, — сказала она.

— Пойдемте, — позвал ее Уилли. — Поторопитесь, пока нет других машин.

Они перебежали автостраду и приблизились к подъездной дорожке, ведущей к дому Уэстерфилда. Уилли оглянулся через плечо:

— Забирайтесь в машину. Живо!

— Мы поедем в деревню?

— Да залезайте же!

Они сели в машину, Джинни за руль, а Уилли со своей винтовкой рядом. Она включила мотор:

— Мне придется выехать на дорогу задним ходом.

— Нет, этого делать не надо, — сказал он. — Поезжайте вперед. Раз там наверху стоит дом, вокруг него должен быть объезд.

Она кивнула и тронулась с места.

Сначала ее беспокоило только то, что он глазел на ее ноги. Она попыталась натянуть юбку на колени пониже, но этого ей сделать не удалось, потому что приходилось дотягиваться ногой до акселератора. Тогда она быстро отдернула руку от юбки и схватилась за руль, чуть не потеряв управление. Дорожка была изрыта глубокими колеями, и машина кренилась из стороны в сторону и подскакивала, пока они подъезжали ближе к отдаленно стоящему серому дому. Она не могла бы сказать, когда именно его интерес к ее ногам перерос в настоящее возбуждение, но внезапно она ощутила это возбуждение в автомобиле, подобное нестерпимой вони первобытного дикого животного, почувствовала его возбуждение рядом с собой так же определенно, как если бы они только что вошли в ее спальню и заперли дверь. Она управляла раскачивающейся и ныряющей носом машиной, нажимая то на тормоза, то на акселератор, и юбка опять задралась у нее до колен на широко расставленных ногах. Уголком глаза она видела, как его руки нервно двигались вдоль приклада винтовки и не осмеливалась напрямик взглянуть на него, никоим образом не желая его ободрить, и тем не менее испытывала сильное искушение взглянуть ему в лицо, увидеть на нем возбуждение и убедиться, что его тело тоже уже напряглось.

Неожиданно ее охватил страх.

— Сколько вам лет, Джинни? — спросил он.

Она хотела солгать, но тут же передумала и решила не лгать:

— Сорок два.

Ее вдруг начала бить мелкая дрожь, затряслись ноги и руки, обхватывающие руль. Она была уверена, что он видит эту дрожь и что ее страх, если это была дрожь страха, возбуждал его еще больше.

— Для сорока двух вы довольно хорошо сохранились, — сделал он комплимент.

— Спасибо.

— Что?

— Я сказала, благодарю вас.

— Да, и ноги у вас просто потрясающие, — добавил Уилли.

— Вот уже и дом, — перевела она разговор. — Здесь мы можем развернуться.

Она крутанула руль влево, когда они приблизились к дому, делая широкий поворот, чтобы вписаться в круг дорожки перед парадным входом.

— Минутку, — попросил Уилли.

— В чем дело?

— Постойте здесь минутку, хорошо?

Джинни мягко затормозила, опустила руки на колени и молча сидела рядом с ним. Было слышно, как над заливом пронзительно кричали чайки.

— Давайте осмотрим дом внутри, — неожиданно предложил Уилли.

— Зачем?

— Просто проверим. Я даже не знал, что здесь стоит чей-то дом.

— Он, наверное, заперт, — сказала Джинни.

— А мы проверим.

— Я подожду здесь, — сказала Джинни.

— Ну, это просто глупо, — улыбнулся Уилли.

— Не бойтесь, я никуда не уеду. — Она выдернула ключи зажигания. — Вот, — сказала она и чуть повернулась к нему, чтобы передать ему ключ.

— Вот как? Спасибо, — сказал он, принимая ключ.

— Я подожду вас здесь.

— Гм-м…

— Я никуда не уеду, поверьте.

— Гм-м.

— Я просто посижу здесь.

— Гм-м. — Он опять улыбнулся, кивнул, снова хмыкнул и сказал: — Думаю, вам все же лучше пойти со мной, Джинни.

— Я сказала вам, что я…

— Выходите из машины.

— Я… я хочу остаться здесь.

— Почему?

— Я так хочу.

— Вы меня боитесь?

— Да.

— Не бойтесь, милая.

Она взглянула ему в лицо и увидела всю ту же, словно приклеенную, улыбку. Он был молод, силен и… страшен. Она ощущала исходящий от него запах секса, пота и порочности. Она невольно опустила взгляд. И быстро отвернулась, но слишком поздно, чтобы сдержать свою непрошеную ответную дрожь, чувствуя жаркий и стремительный ток крови в собственных жилах. У нее еще больше задрожали руки.

— Выходите из машины, — медленно приказал Уилли.

Он сообщил, что только собирается проверить дом, но, открыв дверцу перед тем, как выскользнуть из машины, она обернулась и через плечо прошептала:

— Что вы собираетесь делать со мной?

Он не ответил, а только улыбнулся и кивнул.

Она молча вышла из машины и пошла впереди него, а потом так же, не говоря ни слова, расхаживала рядом, пока он пытался повернуть круглую ручку парадной двери.

— Заперто! — сказал он.

— Я так и думала.

Он немного поразмышлял:

— Пошли назад в машину.

— Хорошо, — согласилась она.

— Эй!

Джинни обернулась и посмотрела на него.

— Я знаю, куда мы можем поехать, — сказал Уилли.

* * *

На пристани Толстяк расхаживал по тесному помещению конторы.

— Где вы ее оставили?

— На Биг-Пайн.

Толстяк взглянул на стоящего у стенного шкафа Джейсона Тренча. В углу работал телевизор, звук был приглушен. Показывали старый ковбойский фильм.

— И где же это на Биг-Пайн?

— На дороге, ведущей к берегу.

— В Лонг-Бич?

— Да.

— Мне это не нравится, — поморщился Толстяк.

Он был одет в рубашку и брюки цвета хаки, как и Джейсон. На правом бедре у него висела кобура с кольтом 45-го калибра.

— А ты что думаешь по этому поводу, Джейсон?

— У него не было выбора. — Тренч пожал плечами.

— Я только возражаю против того, где он оставил машину, — сказал Толстяк.

— С двумя мертвецами в ней? — спросил Родис.

— Да, в ней было два трупа, когда вы бросили ее, ведь так?

— Да, но это на Биг-Пайн, а не здесь. Допустим, они начнут искать эту машину? И если бы я привел ее сюда…

— Здесь мы могли бы ее спрятать, — сказал Толстяк.

— Где?

— В мастерской. Там с южной стороны есть высоченные двери, мы могли бы ее вкатить прямо туда.

— Об этом я не подумал, — сказал Родис.

Толстяк не успокаивался.

— А так, как только будет найдена застрявшая в тине машина, они начнут искать того, кто это сделал.

— Ну и что? — ответил Родис. — Они ведь ничего не найдут, верно?

— Они найдут деревню, полную вооруженных людей.

— Они и так это обнаружили бы, даже если бы машина была спрятана в мастерской.

— Кажется, ты не понимаешь… — начал было Толстяк.

— Спокойнее, — сказал Джейсон.

— Кажется, ты не понимаешь, что в машине находятся два убитых копа, — сердито заметил Толстяк.

— Это я прекрасно понимаю, но что ты от меня-то хочешь? Чтобы я позволил им схватить нас? И вся наша операция была бы…

— Я говорю, что ты должен был привезти машину сюда. А ты запаниковал, вот что с тобой случилось. Ты был не способен рассуждать здраво.

— А я говорю, что это не имеет никакого значения.

— Это имеет чертовски большое значение! — настаивал Толстяк. — Когда они найдут эту патрульную машину, они обнаружат и убитых. То есть это убийство, ты понимаешь? А это означает, что, если копы заявятся сюда, они приедут расследовать здесь убийство.

— Уверяю тебя, если бы я притащил машину в мастерскую…

— Ну?

— Было бы то же самое.

— Нет. Потому что тогда машина считалась бы просто пропавшей, понятно? Пропавшей! А в дорожном управлении подумали бы, что, может, у них сломалась машина или радио, что-нибудь в этом духе. И на дорогу вышли бы другие машины искать ее, вот и все. Они бы не стали останавливаться и задавать вопросы жителям этих мест, они так и не добрались бы до мастерской.

— А если все же добрались?

— Не добрались бы, — настаивал Толстяк. — А теперь рано или поздно кто-нибудь наткнется на эту машину, торчащую из тины. И вся чертова полиция встанет на уши, чтобы разыскать убийцу. — Он покачал головой. — Не нравится мне это, Джейз.

— Мне тоже, — сказал Джейсон.

— Что будем делать?

— Ждать.

— Пока здесь не окажутся копы?

— Если они только приедут, — сказал Джейсон.

— Они приедут, в этом можешь не сомневаться.

— Я сделал то, что был вынужден сделать. — Родис взглянул на Тренча. — Я следовал твоим указаниям, Джейсон.

— Я знаю.

— Тебе следовало бы притащить машину сюда, — в который раз повторил Толстяк.

— Перестань! — одернул его Джейсон.

— Мне просто противно смотреть, как оборачивается дело, — сказал Толстяк. — Особенно теперь, когда эта часть проходит так…

Он замолчал, и оба прислушались к словам последней метеосводки:

«…О последних сведениях об урагане Флора».

— Постой! — Джейсон быстро подошел к телевизору прибавить звук.

«Прослушайте одиннадцатичасовое сообщение из бюро прогнозов в Майами, — сообщил диктор. — Ураган Флора все еще концентрируется в точке с координатами 20°4′ северной широты и 78°4′ западной долготы. Она находится приблизительно в семидесяти милях к югу и юго-западу от Камагуэй, Куба, и в трехстах восьмидесяти милях к югу и юго-востоку от Майами. Флора перемещается на запад со скоростью около четырех миль в час».

— Джейсон, ты думаешь…

— Тс-с!

«Наивысшая скорость ветра в эпицентре урагана оценивается в сто десять миль в час. Время от времени из зоны урагана вырываются отдельные смерчи, покрывающие расстояния приблизительно в четыреста миль на север, двести миль на юго-западном направлении и до ста тридцати миль — юго-восточном».

— Что, к черту, это может означать? — забеспокоился Толстяк.

«…Будет передвигаться очень незначительно в течение ближайших двенадцати часов. Поскольку основная точка вращения воздушных масс по-прежнему остается над Кубой, ожидается лишь незначительное его усиление. Для района Южной Флориды угроза остается не слишком серьезной, но ураганные предупреждения касаются всего побережья Флориды от Стюарта до Эверглейдс-Сити. Состояние моря очень бурное в районе Западных Антильских островов, на юго-востоке Мексиканского залива и на Атлантическом побережье Флориды. Небольшим судам в этих зонах следует оставаться в безопасных гаванях. Всем заинтересованным следует прислушиваться к нашим дальнейшим сообщениям. Хотя в течение ближайших двенадцати — восемнадцати часов ожидается небольшое перемещение урагана, позже в направлении его движения вероятны радикальные изменения. Очередное сообщение в соответствии с программой последует в семнадцать часов по восточному времени, с промежуточной сводкой погоды в четырнадцать часов».

Джейсон выключил телевизор.

— Ну, и что ты думаешь? — спросил Толстяк.

— Думаю, все будет в порядке.

— Думаешь, море будет спокойным?

— Пожалуй, да.

— То есть я говорю о «Золотом руне»?

— Я знаю.

— Как, по-твоему, сильной бури не ожидается?

— Алекс умеет управлять судном во время бури.

— Да, но…

— Не волнуйся, — успокаивал Джейсон. — Они туда доберутся.

Глава 9

Казалось, лодка дрейфовала, потеряв управление.

Из шести членов экипажа патрульного самолета первым ее заметил второй пилот, Мюррей Дайэл, и тут же сообщил об этом по внутриселекторной связи Рандажио.

— В направлении стрелки на час дня, — сказал он. — До нее около двух миль. На воде.

Первый пилот взглянул вправо от себя и хмыкнул. Они все еще держались на высоте тысяча футов на этом участке патрулирования на пути назад, в Ки-Уэст, и лодку внизу было прекрасно видно.

— Похоже, она дрейфует, — сказал он Дайэлу.

— Я тоже так подумал.

— Давай немного снизимся, чтобы получше разглядеть. — Он замолк и нажал кнопку внутренней связи. — Фотограф, это пилот.

— Да?

— Самуэль, по стрелке на час дня на расстоянии двух миль от нас дрейфует лодка. Собираемся снизиться, чтобы посмотреть на нее поближе. Сделайте несколько снимков!

— Конечно, сэр!

— Она справа от нас. Можете снять ее, когда я накреню самолет. После связи приготовьтесь.

— Есть приготовиться, сэр.

— Смотрите в оба. Мы сравним впечатления после захода. Пошли, Мюррей.

Он подался, сдерживаемый ремнями вперед, и самолет начал спуск, ловя крыльями солнечные блики. По мере снижения лодка стала отчетливее вырисовываться на поверхности моря. Рандажио разглядел номера на ее носу и размахивающего руками человека, который стоял в открытом пространстве кокпита. Самолет сильно накренился вправо и начал снова набирать высоту.

— Сделаем еще один заход, — сказал Рандажио. — На этот раз слева. Ноулес!

— Да, сэр?

— Попробуйте связаться с ними.

— Есть, сэр, — отрапортовал связист. — Сэр, это не та лодка из Бимини?

— Не думаю, — сказал в микрофон Рандажио. — Мюррей, что у нас там насчет той шлюпки из Бимини?

— Голубая, длиной в пятьдесят футов, с двойным двигателем типа «кадиллак», — ответил Дайэл.

— Сэр? — включился Пеннер, механик.

— Слушаю, Пеннер.

— В ней нет пятидесяти футов.

— Полагаю, тридцать — тридцать пять, не больше, — сказал Рандажио.

— Двадцать семь, сэр, — уточнил Пеннер.

— Коричневый корпус с белой ватерлинией, сэр, — сказал второй механик, Акадиа.

— Понял. Кто-нибудь разобрал номера?

— Кажется, шесть-ноль-два-четыре, — сказал Дайэл.

— Я вижу тот же номер. Самуэль, вы что-нибудь сняли?

— Думаю, да, сэр. Вы хотите еще раз сделать правый крен?

— Так точно.

— Я готов, сэр.

— А вот и мы! — сказал Рандажио и бросил самолет во второй заход. Он зашел слева в каких-нибудь пятидесяти футах над уровнем моря, затем накренился вправо и начал подниматься.

— Ее название — «Золотое руно», сэр, — сказал Пеннер.

— Точно, я тоже видел, — подтвердил Акадиа.

— В списке морских судов не значится, — прогнусавил Дайэл, подражая манере дежурного в справочной службе, и засмеялся.

— Что думаешь, Мюррей?

— Полагаю, у них какая-то проблема. Этот парень продолжал размахивать руками и во время второго захода.

— Сэр, вы заметили на нем спасательный жилет?

— Ноулес, вам удалось с ней связаться?

— Нет, сэр.

— Тогда придется спустить записку. Пеннер!

— Да, сэр?

— Принесите лист бумаги.

— Есть, сэр.

— Бери управление, Мюррей, — сказал Рандажио, освободил штурвал и вытянул карандаш из узкого длинного кармашка на рукаве летного костюма. Появился Пеннер с пачкой листов бумаги на дощечке. Теперь самолет вел второй пилот, Дайэл, а Рандажио положил дощечку на колени и написал: «Если у вас кончилось топливо или есть еще какие-нибудь неполадки, поднимите вверх одну руку. Если вам нужна медицинская помощь, поднимите обе руки».

— Вот пенал для записки, сэр, — сказал Пеннер.

Рандажио взял шестидюймовый деревянный пенал и выдернул пробку с одного конца. Сложив записку, он засунул ее в пенал, а затем снова плотно закрыл его пробкой.

— Хорошо бы прикрепить к нему красный вымпел, — сказал он.

— Есть, сэр, — ответил Пеннер.

— Мы снова зайдем слева и дадим тебе достаточно времени, чтобы прицелиться. Думаю, бросишь ему контейнер прямо в руки, Пеннер. А?

— Попробую, сэр, — улыбнулся Пеннер и направился с пеналом к правому борту.

— Снижайся, Мюррей.

— Понял, иду на спуск.

— К выбросу готов, сэр! — доложил Пеннер.

— Вымпел прицепил?

— Так точно.

— Мюррей, снижаемся.

Самолет снова стал терять высоту. Он зашел слева, снизившись до высоты футов сорок над лодкой.

— Выброс произвел! — доложил Пеннер по внутренней связи.

— В лодку попал?

Пеннер, смотревший назад на лодку из открытого сбоку люка, какое-то время не отвечал. Контейнер с красным вымпелом падал, как подстреленная чайка.

— Прямо ему в руки, сэр! — наконец крикнул Пеннер.

— О'кей. Дадим ему несколько минут, чтобы прочесть наше любовное послание, а потом сделаем новый заход. Держись так, Мюррей, просто кружись над ней, на высоте порядка трехсот футов.

— Есть, — сказал Дайэл.

— Он все еще читает записку, сэр, — удивился Ноулес, когда самолет набирал высоту.

— Наверно, малограмотный, — вставил Акадиа.

— Нет, просто боится ошибиться, — сказал Рандажио. — Хочет быть уверенным, что поднимет столько рук, сколько нужно.

— К счастью, у него их только две, — засмеялся Пеннер, а за ним все остальные.

— Мне снова связаться с базой, сэр? — спросил Ноулес.

— Подожди, давай сначала посмотрим, что он нам ответит, хорошо?

— Понял, — сказал Ноулес.

Подобно гигантской птице, самолет парил над лодкой.

— Вот чего я просто терпеть не могу! — в сердцах воскликнул Рандажио.

— Что именно?

— Кружиться на одном месте.

— Почему?

— Не знаю, а только почему-то чувствую себя дураком. Как будто никуда не лечу.

Самолет продолжал медленное кружение.

— Может, спустимся? — предложил Дайэл.

— У этого парня было достаточно времени, чтобы прочитать «Войну и мир», — заметил Рандажио. — Ладно, давай спускаться.

Самолет пошел на снижение.

— Он по-прежнему стоит в кокпите, сэр, — сказал Пеннер.

— Я его вижу.

Самолет уже достиг высоты сто футов над водой, потом семьдесят пять, пятьдесят, сорок…

— Давай вверх! — скомандовал Рандажио.

— Сэр, он поднял обе руки, — сказал Пеннер.

* * *

Радист первого класса, получивший сообщение в комнате 1021 Центральной службы береговой охраны в Майами, сразу прошел в соседнюю комнату и вручил его главному интенданту, дежурному. Дежурный, которого звали Осама и который был чистокровным индейцем из племени ирокезов, медленно, с трудом прочитал сообщение и стал ждать, когда старший офицер закончит говорить по телефону. Старший офицер, лейтенант Эбнер Кэстон, в эту минуту разговаривал с адмиралом, который интересовался, как ведет себя этот проклятый ураган. Кэстон пытался объяснить, что в настоящее время Флора ведет себя тихо, но адмирал продолжал допытываться у Кэстона, почему она притаилась и что предпринимает служба береговой охраны в связи с ее неподвижностью. Наконец Кэстону удалось успокоить адмирала, и он с облегчением повесил трубку, намереваясь передохнуть, но тут увидел перед собой мрачное лицо большого начальника Осама.

— Что еще? — спросил Кэстон.

— В море дрейфует моторка, им требуется медицинская помощь, — сказал Осама.

— Где?

— В двадцати пяти милях по курсу ноль-девять-ноль от Ки-Уэст.

— Дайте мне ширину и долготу, — попросил Кэстон. — Мы должны вызвать хирурга?

— Не знаю, сэр. В сообщении не говорится, насколько ситуация серьезна.

— От кого поступило сообщение?

— От семьдесят второго, сэр.

— Кто у штурвала?

— Рандажио.

— На него можно положиться, — сказал Кэстон. — Если в сообщении отсутствуют детали, значит, он не смог их получить. Где сейчас находится «Меркурий»?

— Не знаю, сэр. Он должен выйти на связь только в пятнадцать ноль-ноль.

— Скажите Ди Филиппо, чтобы он с ним связался. Идите, а я с этим разберусь.

Он подошел к столу с разложенными на нем картами. Вывеска на двери центра сообщений гласила, что вход сюда разрешен только персоналу. Кэстон проследил, как дежурный покинул помещение, и склонился над столом. Здесь он увидел, что дежурный успел поместить миллиметровую линейку на нужный пеленг. Кэстон отсчитал от Ки-Уэст двадцать пять миль и поставил на карте точку. Северная широта — 24°33′8″, западная долгота — 81°19′2″. Он взглянул на большие стенные часы над оперативной доской. Они показывали 11.07. «Меркурий» покинул базу в 9.00 и шел, вероятно, со скоростью тринадцать узлов, как раз за линией рифов, что должно привести его куда-то южнее Саммерлэнд-Ки. Значит, это… Кэстон снова сверился с картой, сдвинув линейку, чтобы отграничить область за рифами, — да, приблизительно это 24°30′или 32° северной широты и 81°27′ западной долготы, да, кажется, здесь. Он поставил еще одну маленькую точку на карте, закурил сигарету и стал ждать Осаму, который должен явиться с точными данными о местонахождении «Меркурия». Если «Меркурий» и в самом деле окажется там, где он предполагает, тогда ему не потребуется высылать вертолет. Катер может оказаться у дрейфующей лодки уже через полчаса, a может, и раньше, если прибавит скорость.

Успокоившись, Кэстон курил и терпеливо ожидал дежурного.

В рубке патрульного катера «Меркурий» радиограмма была принята вторым радистом Куртом Дэнби. Он сразу нажал на звонок, и боцман на мостике услышал три звонка, что означало получение поступившего сообщения, и послал старшину забрать его. Старшина принес радиограмму младшему лейтенанту Чарльзу Карпентеру, который стоял дневную вахту. Карпентер подошел ближе к иллюминатору, чтобы прочесть сообщение при свете дня:

«Р 0616203

ОТ СБО СЕДЬМОГО РАЙОНА ДЛЯ КБО „МЕРКУРИЙ“

ИНФОРМИРОВАТЬ ЦСБО МАЙАМИ

ДЖИ-Р-31

1. ЛОДКА 27 ФУТОВ „ЗОЛОТОЕ РУНО“ КОРИЧНЕВЫЙ КОРПУС БЕЛОЙ ПОЛОСОЙ ПОТЕРЯЛА УПРАВЛЕНИЕ И ТРЕБУЕТ МЕДИЦИНСКОЙ ПОМОЩИ НЕ ИМЕЕТ РАДИОСВЯЗИ МЕСТОНАХОЖДЕНИЕ 24°33′8″ СЕВЕР 81°19′2″ ЗАПАД

2. САМОЛЕТ БЕРЕГОВОЙ ОХРАНЫ 7272 НАХОДИТСЯ НАД НИМ

3. СЛЕДУЙТЕ УКАЗАННЫМ КООРДИНАТАМ ОКАЖИТЕ ПОМОЩЬ

БТ»

— Понятно, — сказал Карпентер и поставил на оригинале радиограммы свою подпись. Старшина, взяв ее у офицера, прошел в оперативную комнату и приколол там копию к доске с сообщениями, потом направлялся в каюту капитана, когда Карпентер поднял трубку телефона.

— Капитан! — отозвался Кейтс.

— Капитан, мы получили из Майами указание помочь одной лодке. Старшина с радиограммой направляется к вам.

— Жду его, — ответил Кейтс.

— Есть, сэр, — ответил Карпентер, и капитан отключился.

Он отдыхал на койке у правой переборки своей каюты (как у старшего по чину на борту военно-морского судна, у него была самая просторная каюта) и теперь сел, чтобы надеть ботинки. Не успел он встать, как в дверь постучали.

— Войдите, — пригласил он, зная, что это вестовой.

Он быстро прочитал сообщение, завизировал его сбоку своими инициалами, вышел в коридор и по трапу поднялся на мостик.

— Где мы находимся? — спросил он у Карпентера.

— Я отметил положение лодки и нашу позицию, сэр. Не желаете ли взглянуть на карту?

— Конечно, — сказал Кейтс, довольный исполнительностью и предусмотрительностью лейтенанта, но тем не менее подозревая в нем первоклассного подхалима.

Он внимательно изучил карту, затем вернулся в рулевую рубку.

— Какой держите курс? — спросил он рулевого.

— Ноль-семь-ноль, сэр.

— Наша скорость?

— Идем нормальным ходом на всех машинах, сэр.

— Возьмите курс ноль-девять-ноль, — сказал Кейтс и, подумав, приказал: — Полный вперед!

«Меркурий» приблизился к лодке в одиннадцать сорок пять. Сначала они заметили планирующий кругами самолет, и Кейтс приказал радисту установить с ним связь; затем на горизонте они увидели лодку, вздымающуюся на волнах и двигающуюся странными рывками.

На борту «Меркурия» в лазарете служил офицер второго ранга, невысокий молодой человек по имени Эмил Бандер, которого на катере все, включая и капитана, звали Доком. Бандер приготовил свой медицинский чемоданчик на случай всяких непредвиденных обстоятельств, поскольку не знал, чего ему ожидать, когда он окажется в лодке, и теперь стоял, готовый покинуть катер, держа в одной руке свой саквояж, а в другой — портативный средневолновый передатчик в матерчатом футляре. На катере имелись две шлюпки: одна — гребной ялик длиной в двадцать футов на левом борту и еще двадцатифутовая моторка на правом. Для поездки на поврежденное судно решили использовать моторку. Море было довольно спокойным, а Дока сопровождали в моторке опытные моряки. Сам Бандер был подвержен морской болезни, из-за чего и выбрал профессию медика, предполагающую доступность к разного рода лекарствам, когда стал служить в службе береговой охраны.

«Меркурий» замедлил ход и остановился в пятистах ярдах от дрейфующей лодки, и команда быстро спустила на воду моторку. Сверху в баркас передали носилки, и он отвалил от катера. Боцман развернул его и взял курс на лодку. Бандер, сидящий рядом с мотористом на корме, надеялся на этот раз избежать приступа морской болезни. Он также молился, чтобы нуждающийся в медицинской помощи человек на «Золотом руне» не оказался раненым, так как не переносил вида крови и из-за этого некогда чуть было не переменил решение стать врачом, даже несмотря на свою подверженность морской болезни. Сидя в баркасе, он также подумывал, хорошо бы пассажиры в лодке не оказались грязными голодранцами, беженцами с Кубы, полумертвыми от голода. За время службы на «Меркурии» Бандер принимал участие в ста двадцати девяти случаях вызова на помощь. В большинстве своем на этих суденышках с беженцами встречались пораженные настоящим истощением больные, хотя они только-только покинули Кубу. Их жалкие суденышки, оснащенные каким-то подобием паруса или лишь парой весел, пускались в путь переполненными и с явно недостаточным запасом продовольствия, стремясь любым способом достичь Соединенных Штатов.

Последний отчаянный призыв, на который откликнулся «Меркурий», поступил всего две недели назад. Он поспешил сменить курс и приблизился к парусной шлюпке, где обнаружил больных и умирающих от голода беженцев в количестве двадцати двух человек. Невыносимое зловоние на борту шлюпки чуть было не заставило Бандера выпрыгнуть за борт. Моряки проверили наличие оружия у беженцев и всех приняли на борт «Меркурия», бросив прогнившую шлюпку в море.

— Симпатичный катер, — сказал помощник боцмана, глядя на приближающуюся лодку. — Сразу видно, что сделана на заказ.

— «Золотое руно», — прочитал моторист название на транце.

— Да, недурное суденышко, — заметил Бандер. — Шеф, вы спуститесь в лодку проверить оружие?

— Конечно, вы же знаете, мы всегда это делаем, — ответил помощник боцмана.

Теперь они уже ясно видели мужчину в оранжевом спасательном жилете, который стоял в кокпите и отчаянно размахивал руками.

— Мне он не кажется больным, — сказал Бандер.

— Должно быть, у них заболел кто-то другой, — предположил моторист.

Они быстро приближались к дрейфующей лодке. Уже можно было различить лицо стоявшего в кокпите. Это был красивый мужчина и, судя по цвету кожи, он не был кубинцем; к тому же у него были голубые глаза. Боцман выключил мотор и подвел баркас борт о борт к лодке. Матрос с линем перепрыгнул в кокпит лодки, связал оба судна, а затем перебросил через борт веревочную лестницу. Первым перебрался на лодку помощник боцмана Рокси, а за ним и Бандер.

— Слава Богу! — сказал мужчина в спасательном жилете.

— Что у вас случилось, сэр? — спросил Рокси.

— Там внизу у нас беременная женщина, — сказал мужчина. — Вы захватили с собой доктора?

— Доктор не какая-то безделица, чтобы его захватывать! — оскорбился Рокси. — Бандер, спуститесь, пожалуйста, вниз!

Доктор кивнул и прошел в каюту. Рокси посмотрел на стоящего перед ним мужчину, признав в нем американца, и раздумывал, должен ли он произвести положенный обыск.

— Вы американец, сэр? — спросил он.

— Что? — Казалось, тот удивился. — Простите, что вы…

— Я спросил, американец ли вы, сэр?

— Да! Да, конечно! — утвердительно кивнул мужчина.

— Куда вы направляетесь, сэр?

— В Охо-Пуэртос. Но, видите ли…

— Сколько человек имеете на борту, сэр?

— Всего троих, включая меня.

— Кто эти люди, сэр? Расскажите про всех. — Рокси извлек из кармана зеленый блокнот, открыл его и приготовился записывать.

— Я — Алекс Уиттен.

— Да, сэр. Как пишется, У-и-т-т-е-н?

— Правильно. И Рэндольф Гэмбол. Г-э-м-б-о-л.

— Понятно, сэр, — сказал Рокси, записывая имена. — И вы сказали, что у вас на борту беременная женщина. Это ваша жена, сэр?

— Нет, вовсе нет.

— Тогда, вероятно, жена мистера Гэмбола?

— Нет. Ее зовут Аннабел Тренч. Миссис Джейсон Тренч. Удивленный Рокси поднял глаза.

— Мистер Тренч — наш друг, — объяснил Уиттен. — Сейчас он находится в Охо-Пуэртос. Именно поэтому мы и направляемся туда из Майами. Чтобы присоединиться к нему. Мы думали…

— Понятно, — сказал Рокси и помолчал. — Сэр, мне хотелось бы взглянуть на документы, удостоверяющие ваши личности.

— Почему? — спросил Уиттен, снова с удивленным видом.

— Сэр, на этом пути мы нередко встречаем много кубинских беженцев.

— Я похож на кубинца?

— Сэр, нам встречается много кубинцев, которые выглядят как мы с вами и даже учились в Гарварде.

Уиттен вздохнул и полез в задний карман брюк за бумажником. Он порылся в нем и передал Рокси свои водительские права.

— Это подойдет? — спросил он.

Рокси изучил права, затем поднял глаза.

— Где вы живете, сэр? — спросил он.

— В Нью-Йорке.

— Где именно?

— ИЗО, Восточная сторона, Шестьдесят пятая улица.

Рокси снова заглянул в права. Затем посмотрел на волосы Уиттена. Снова в права. На глаза Уиттена. Наконец вернул ему документ.

— Это ваша лодка, сэр?

— Нет.

— Мистера Гэмбола?

— Нет.

— Чья же?

— Она принадлежит мистеру Тренчу.

— Где она зарегистрирована?

— В Новом Орлеане.

— На чье имя?

— На имя Джейсона Тренча. А может, на Аннабел, я точно не знаю. Потом мы можем ее спросить. Послушайте, может, вы не поняли. Там внизу беременная…

— Сэр, Док уже спустился к ней и, уверен, делает все, что нужно. Вы можете мне сказать…

В этот момент помощник боцмана «Меркурия» услышал за собой шаги и обернулся. Поднимающийся по трапу мужчина был одет в синие брюки из грубой ткани и в спасательный жилет поверх выцветшей и потертой кожаной голубой куртки. Это был загорелый красивый человек, но его глаза выдавали беспокойство и даже некоторое отчаяние.

— Вы здесь командуете? — спросил он.

— Да, сэр, — ответил Рокси.

— У нас здесь женщина, которой позарез нужна помощь, — сказал тот и, обернувшись к Уиттену, добавил: — Я знал, что нам не следовало выходить в море, знал! — Он снова обратился к Рокси и положил руку ему на плечо, как бы поверяя что-то ужасно личное давнему другу: — Она может родить в любую минуту. Когда мотор заглох…

— Вы — мистер Гэмбол, сэр? — спросил Рокси.

— Да, это так, я Рэндольф Гэмбол. Как…

— Разве никто из вас, джентльмены, не слышал штормового предупреждения, когда вы выходили из Майами?

— Да, но мы разговаривали с Джейсоном… с мистером Трен-чем… и он сказал, что здесь погода ясная. Мы подумали…

— В котором часу вы вышли из Майами? — спросил Рокси.

— На рассвете, — ответил Уиттен.

— Мы рассчитывали в это время уже быть в Охо-Пуэртос, — сказал Гэмбол.

— Но мотор заглох, и мы не смогли его запустить, — добавил Уиттен.

— Топлива у нас полно, — вторил его товарищ.

— У нас был полный бак, когда мы сегодня вышли в море.

— Все равно приборы показывают еще половину запаса. Можете сами проверить.

— Да, — неопределенно хмыкнул Рокси.

Внизу в каюте Эмил Бандер посмотрел на огромный живот женщины, лежащей на верхней койке справа, судорожно вздохнул и облизал пересохшие губы. Женщина тяжело дышала ртом. Ее глаза были закрыты. Лицо было потным, и каждый ее вздох вызывал прерывистую дрожь всего ее громадного тела.

— Мэм! — позвал Бандер.

Женщина простонала и схватилась за живот, широко раскрыв глаза, потом снова плотно смежила века, скрюченными пальцами вцепившись в простыню.

— О Господи! — выдохнула она.

Бандер снова провел языком по губам и спросил:

— Мэм, вы можете… это… у вас начались роды?

— Да, — прошептала женщина. — О Господи, прошу вас, помогите мне.

Бандер отчаянно пытался вспомнить, как учили их в службе спасения принимать роды, и единственное, что всплыло у него в памяти, это необходимость засечь частоту предродовых схваток. Он обернулся к спустившемуся за ним мотористу и нервно сказал:

— Засекайте время ее схваток, Джек.

Затем открыл переносной радиопередатчик и соединился с катером.

— Подождите минутку, — ответил ему радист, и он ждал, прижимая к уху наушник, а у его локтя стонала и корчилась женщина.

Внезапно она вся содрогнулась и схватилась за края койки.

— Вот еще одна, — сказал Бандер мотористу. — Сколько минут прошло с предыдущей схватки?

— Четыре. — Моторист взглянул ему в лицо. — Это хорошо или плохо?

— Ну, у нас еще есть немного времени, — сказал Бандер.

— У меня уже отошли воды, — сообщила женщина.

— Да, мэм, — растерянно ответил Бандер.

— Я вся мокрая, — пожаловалась она.

— Понимаю, мэм.

— Что это значит? — прошептал ему на ухо моторист.

— О чем вы?

— Что значит «отошли воды»?

— Не знаю, — прошептал в ответ Бандер.

— Ртуть-один, это ртуть-один. Прием.

— Слушаю вас, ртуть, — сказал Бандер в микрофон.

— Док, не отключайтесь, здесь капитан.

— Да, — ответил Бандер.

Тут же зазвучал голос капитана:

— Док? Это капитан.

— Да, сэр.

— Что там у вас?

— Сэр, здесь женщина, у которой начались роды. У нее схватки каждые пять минут.

— Вот… еще одна! — вставил моторист.

— Сейчас была новая схватка, — пояснил в микрофон Бандер.

— Скажите ему о водах, — прошептал моторист.

— Сэр, у нее уже отошли воды, — смущенно произнес Бандер.

— Что вы предлагаете, Док?

— Сэр, я еще никогда не принимал роды и лучше бы мне и не пытаться делать это сейчас. Я внизу лодки с женщиной, и эта каюта, сэр, ужасно тесная, по обеим стенам по две койки, а проход между ними всего около фута, сэр. Она лежит на верхней койке, и над ее животом до потолка всего фута два. Сэр, я не думаю, что это место подходит для приема родов, тем более что мне никогда не приходилось этим заниматься.

— Что вы предлагаете?

— Я бы попросил вашего разрешения взять ее на наш катер, сэр. И попросил бы оборудовать кают-компанию для срочных родов, а также опросить нашу команду, может, кто имел дело с подобными случаями и мог бы мне помочь.

— Хорошо, перевозите ее к нам.

— Есть, сэр. И еще, сэр, нам понадобится какое-нибудь помещение, чтобы подготовить ее к родам. Я подумал об офицерских каютах, может, подойдет каюта мистера Пирса или…

— Она может занять мою каюту, Бандер, — предложил, не раздумывая, Кейтс. — Доставь ее на борт как можно скорее.

— Есть, сэр.

— Бандер?

— Сэр?

— Она американка?

— Да, сэр.

— Хорошо. Поторопитесь.

— Да, сэр. — Бандер снял наушники. — Можем везти ее на катер, — сказал он мотористу.

— А что капитан сказал о водах?

— Ничего, — сказал Бандер, пожав плечами, и поднялся наверх.

— Кто из вас муж леди? — спросил он.

— А что? Что случилось?

— Вы ее муж?

— Нет, меня зовут Гэмбол. Я ее близкий друг. В чем дело?

— Ну, мы хотим забрать ее на катер. У нее начались роды и…

— Хорошо, пусть так и будет, — ответил Гэмбол.

— В том-то и дело, сэр. Мне нужно получить согласие ее мужа.

— Ее мужа здесь нет, — сказал Рокси. — Он в Охо-Пуэртос.

— О! Ну, тогда, я думаю, мы должны получить ее согласие.

— Послушайте, вы не могли бы… — начал Гэмбол.

— Вероятно, нам также потребуется выдать расписку. Как вы думаете, Рокси?

— Да, скорее всего.

— Какого рода расписку?

— Что она отправляется на борт государственного судна, мистер Уиттен, — объяснил Рокси.

— Какое это имеет отношение…

— Мы не хотим нести ответственность, если что-нибудь…

— Мне еще никогда не приходилось принимать роды, — виновато улыбнулся Бандер.

— А вы не можете заняться этой распиской уже после того, как заберете ее к себе? — нетерпеливо спросил Уиттен.

— Да, мы должны будем уточнить это с капитаном, — сказал Рокси. — Вам понадобятся носилки?

— Еще не знаю. Нужно спросить ее, сможет ли она идти. — И Бандер направился к трапу, затем остановился. — Хотя вряд ли она сможет идти, если у нее отошли воды.

Моторист поднял голову, когда в каюту спустился Бандер.

— Как дела? — спросил доктор.

— Каждые три минуты, — сказал моторист.

Бандер кивнул, протиснулся мимо него и приблизил губы к уху женщины.

— Мэм! — прошептал он.

— М-м? — раздалось в ответ.

— Вы сможете идти?

— Думаю, что да.

— Мы хотим забрать вас на свой катер, мэм. Там нам будет легче помочь вам.

— Хорошо, я согласна.

— У нас есть носилки, мэм, и мы можем ими воспользоваться, если пожелаете. Но здесь очень тесно, и если вы сможете пойти, мы сэкономим уйму времени. Что вы об этом думаете, мэм?

— Я постараюсь дойти.

— О'кей! Мэм, думаю, нам следует поторопиться, если вы понимаете, что я имею в виду… Судя по трехминутному интервалу между схватками, дело близится к завершению. Мы бы не хотели, чтобы нам пришлось принимать ребенка в таких условиях.

— Да, — понимающе кивнула женщина.

Она вытерла рот рукой и открыла глаза, затем приподнялась, насколько позволял потолок, опершись на локоть.

— Пожалуйста, помогите мне спуститься, — попросила она. Поддерживая женщину с двух сторон, Бандер с мотористом помогли ей спуститься с койки и повели к трапу. Она поднялась в рубку и в кокпит, ее юбка сзади намокла. Женщина двигалась со слоновьей грацией, ее тело казалось еще больше из-за надетого поверх черного халата спасательного жилета.

— Как вы себя чувствуете? — тревожился Уиттен, как только они оказались наверху.

— Слабовато, — ответила она и вдруг, охватив руками живот, скорчилась в гримасе боли.

— Переведите ее в баркас, — распорядился Рокси. — Да поживее!

Они приподняли ее над бортом лодки, трое мужчин сверху, трое снизу, и осторожно спустили в поджидавший баркас. Уиттен и Гэмбол бормотали что-то успокаивающее, успевая девать советы морякам, которые не обращали внимания на слова штатских, озабоченные тем, чтобы без приключений и как можно удобнее устроить женщину в баркасе.

— А может, один из нас отправится с вами? — предложил Гэмбол.

— Отправляйся ты, — сказал Уиттен. — А я останусь в лодке.

— Уж и не знаю, — засомневался Рокси. — Как вы думаете, Док?

— Послушайте, давайте скорее отправляться, — раздраженно вырвалось у Бандера. — То есть давайте не будем долго обсуждать этот вопрос, хорошо, Рокси? Если он хочет, ради Бога, пусть едет с нами!

— Давайте, — сказал Рокси и запустил мотор.

Гэмбол спрыгнул в баркас.

Когда они отвалили от лодки, Уиттен закричал:

— Если вы сможете прислать механика посмотреть мотор, буду вам очень благодарен.

— Я спрошу у капитана. — Рокси стремительно повел катер вперед, оставляя за собой раздвоенную пенистую дорожку.

— Как она? — спросил Гэмбол.

— Все нормально, Рэнди, — прошептала женщина. — Не говори обо мне в третьем лице… Мне начинает казаться, что я уже умерла.

— Не стоит об этом говорить, мэм. — Бандер промокнул пот на ее верхней губе.

— О Господи! — простонала женщина и схватилась за живот.

— Аннабел?

— Тс-с, тс-с, — пробормотала она, выгибаясь от боли. — Тихо, тс-с…

Мужчины замолчали.

Глаза женщины были закрыты.

Слышно было только, как работает мотор да плеск тихих волн о борт баркаса.

— Мэм? — позвал Бандер, а за ним Гэмбол:

— Аннабел!

— Слышу вас, у меня все в порядке.

— Сэр, как… как ее фамилия? — спросил Бандер.

— Тренч, — ответил Гэмбол. — Миссис Тренч.

— Спасибо, сэр. — Бандер чувствовал, что его начало подташнивать. Он не знал, вызвано ли это движением баркаса или сознанием того, что рождение ребенка непременно сопровождается обилием крови и выпадением последа.

— Миссис Тренч, — спросил он, — у вас… у вас уже есть дети?

— Нет, — ответила женщина.

— О, тогда… — начал он и замолк, пытаясь преодолеть приближающийся приступ тошноты.

— Мы почти дошли, — сказал Рокси.

На борту катера раздалась команда, усиленная рупором:

— Всем свободным от вахты явиться на правый борт для принятия баркаса.

Когда баркас приблизился, Рокси повторил команду.

— Приготовиться, — распорядился помощник боцмана моряку с линем в руках.

— Есть приготовиться, — отвечал тот, и Рокси подвел баркас к катеру.

Почти сразу с борта катера сбросили канат. Моряк закрепил его на банке, и с лодки забросили в катер фалинь, мягко подтянув ее к свисающим транцам. Пока мужчины на катере и в моторке готовились поднять ее на борт, Бандер сидел рядом с миссис Тренч, продолжая отмечать время между схватками.

— Закрепить нос! — закричал кто-то.

Бандер надеялся, что он успеет ее подготовить к родам, прежде чем они перенесут ее в каюту… Господи, да ведь ему еще придется побрить ее!

— Закрепить корму! Вместе поднимай!

И внезапно Бандера охватил животный страх, поглотив его собственную слабость, которая мучила его еще секунду назад.

Баркас поднялся в воздух. Моряки на палубе слаженно и быстро исполняли все команды, и баркас поднимался все выше и выше.

— Спокойно, спокойно!

Бандер с ужасом вспомнил, что обязан побрить ей лобок, но должен ли он принимать роды без анестезии?! Неужели возможно, чтобы женщина переносила все эти муки в состоянии полного сознания? А если она не вынесет этих мук, если будет под наркозом?

— Ох! — простонала женщина. — Ах ты, сукин сын! — И стиснула свой живот ровно через три минуты, как будто ее ребенок имел на ручонке часы.

— Закрепить оба конца! — поступил приказ на палубе.

— Давайте поскорее заберем ее отсюда, — сказал Рокси.

— Как она? — прозвучал голос подошедшего Кейтса.

Бандер кивнул и сглотнул.

— Она в порядке, — ответил он.

— Кают-компания уже приготовлена, — сказал Кейтс.

— Спасибо, сэр.

Двое мужчин с носилками уже ожидали у борта. Они тут же подняли женщину и двинулись с ней вперед. Бандер шел рядом с носилками, его правая рука необъяснимым образом дергалась сбоку.

— Один из наших коков имеет четверых детей, — говорил капитан, — и ему пришлось помочь появиться на свет двоим из них. Сейчас он моется.

— Ясно, сэр. Это очень хорошо, сэр.

— И я попросил помочь вам обоих наших механиков.

— Сэр?

— Наших электротехников! — уточнил капитан.

— Спасибо, сэр, — сказал Бандер и поспешил открыть дверь в переборке, чтобы пропустить носилки с женщиной.

Здорово, подумал он, значит, мне будут помогать кок и двое электротехников. Интересно, что этот сукин сын думает о том, что мне предстоит? Выпечка пирогов? Починка проводки?

— Заходите, — сказал капитан, когда они приблизились к его каюте.

Бандер распахнул дверь.

— Кладите ее на мою койку, — распорядился капитан. — Я достану бренди.

Матросы осторожно переложили женщину на койку капитана.

— Спасибо, — пробормотала она.

— Сэр, мне нужна бритва, — смущенно доложил Бандер.

— Можете воспользоваться моей, — сказал капитан, когда матросы вышли. — Сколько у нас времени, Бандер?

— Пока… пока схватки все еще через каждые три минуты, сэр.

— В самом деле? — сказал капитан и обернулся, стоя у шкафа, где он отпирал свой сейф.

— Да, сэр.

Капитан достал двухунцевую бутылку бренди и начал наполнять им кофейную чашку.

— Сэр! — сказал Бандер.

— Да?

— Сэр, — сказал Бандер и сглотнул. — Сэр, могу я… можно мне попросить немного спирта, сэр? Я… я думаю, он мне понадобится.

— Хорошо, — сказал капитан и обернулся на стук в дверь. — Войдите.

Дверь открылась. Бандер посмотрел на мужчину, остановившегося в дверях, и представил:

— Это мистер Гэмбол, сэр. Он друг этой леди.

— Входите, мистер Гэмбол, — пригласил капитан. Он протянул Бандеру высокий бокал, на четверть наполненный бренди. — Вот, Бандер, я даю вам не очень много. Вы хорошо себя чувствуете?

— Да, сэр.

— Как она? — спросил Гэмбол, закрывая за собой дверь и прислоняясь к ней.

— Кажется, с ней все в порядке, мистер Гэмбол, — сказал капитан и подошел с чашкой бренди к койке. Склонившись над женщиной, он позвал: — Мадам?

Бандер в эту минуту не смотрел на капитана, слегка отвернувшись от койки, он поднес бокал к губам. Но по той тишине, которая последовала за вопросом капитана, он почувствовал: что-то произошло. И успел только подумать: «О Господи, она умерла!» — стремительно обернувшись, страшась увидеть смертельную бледность и неподвижность женщины и потрясенное выражение на лице остолбеневшего капитана.

Женщина держала в руке кольт 22-го калибра.

Глава 10

Кейтс смотрел на дуло револьвера, который женщина выхватила из-за спасательного жилета. Это был небольшой револьвер, и он лихорадочно соображал, сможет ли выбить его у нее из рук. Женщина быстро села, ловко перекинув ноги через край койки. Двигаясь невероятно проворно для беременной, она стремительно отступила назад, так что он уже не мог дотянуться до оружия без риска быть убитым.

— Вы оба, не двигаться! — выкрикнула она. — Рэнди, запри дверь!

В тишине раздался резкий щелчок замка.

— Готово, Аннабел, — доложил Рэнди.

— Что…

— Молчать, капитан! — приказала Аннабел.

Кейтс смотрел на нее, снова прикидывая, не попытаться ли ему схватить женщину в охапку и выхватить у нее револьвер. Их было только двое, и если ему удастся овладеть оружием, если даже она сначала выстрелит в него, то Бандер…

И вдруг его охватило предчувствие, что он собирается совершить ошибку, почти такую же серьезную, как с Селестой в 1938 году. Ему было странно, что в тот момент, когда он глядит смерти в лицо, он думает о юной ирландской девушке с черными волосами, но ощущение, что он вот-вот совершит еще одну роковую ошибку, росло с угрожающей скоростью и наполняло его страхом. А самое страшное заключалось в том, что он не знал, что это может быть за ошибка и как он может ее предотвратить. Может, броситься на женщину будет неверным решением? Или, наоборот, с его стороны будет непростительно роковым выслушать ее, не принимая никаких действий, пока он не узнает истинной причины их вероломства? Он не знал ответа на эти вопросы. Снова повторялась ситуация 1938 года, и все его прежние страхи внезапно обрушились на него, ослабляя волю, отдавая на милость чудовища, которое поглощает растерянных капитанов. Чудовищем на этот раз стала беременная женщина с небольшим револьвером в руках, глядящая на него неумолимыми глазами с выражением, которого ему не приходилось еще видеть на человеческом лице.

— В вашей каюте есть оружие? — спросила женщина.

Он хотел солгать. Но ему казалось, что любое решение, которое он примет в ближайшие несколько секунд, может ввергнуть его в тот бесконечный водоворот ночных кошмаров, наполненных сознанием совершенной, но так и непонятой им ошибки.

— Да, — ответил он.

— Где?

— В сейфе.

— Рэнди! — Аннабел показала глазами на сейф.

Рэнди метнулся к открытому сейфу и извлек оттуда кобуру с кольтом 45-го калибра. Он вынул оружие из кобуры и махнул им Бандеру.

— Отойдите вон туда, — сказал он Бандеру.

Кейтс смотрел, как Бандер переходит к стулу, указанному Рэнди. Он мог бы поклясться, что в глазах его офицера про-; мелькнуло выражение огромного облегчения, как будто он был чуть ли не в восторге от того, что теперь перед ним не маячила перспектива принимать роды. Док тяжело опустился на стул, стоящий у книжного стеллажа Кейтса, и без всякого выражения на лице уставился на кольт в руке Рэнди.

— Что вы… — начал Кейтс.

— Просто помолчите, капитан, и делайте, что вам скажут, — приказала Аннабел.

— Но что вам нужно? Как…

— И запомните одно, капитан, — не дала ему договорить Аннабел. — Я не собираюсь вас убивать, если вы попытаетесь сделать что-нибудь не то, но я обязательно пристрелю этого вашего фармацевта.

— Врача, — машинально поправил ее Бандер, сморгнул и виновато взглянул на капитана.

— Вряд ли вы захотите рисковать его жизнью, не правда ли, капитан? — спросила Аннабел.

— Да.

— Хорошо. Это весьма благоразумно, капитан. Тем более, что мы не собираемся причинять вред никому из членов вашей команды… при условии, что вы в точности исполните все, что мы прикажем.

— И что же это? — спросил Кейтс.

— Прежде всего вы должны будете отвечать любому, кто постучит к вам в дверь или вызовет по переговорному устройству или по телефону. Вы будете разговаривать с ними своим обычным тоном и не подадите им никакого знака, что что-то не в порядке. Если вы попытаетесь сделать это, я тут же стреляю в вашего доктора. Понимаете?

— Продолжайте, — сказал Кейтс.

Аннабел улыбнулась. Она становилась очень миловидной, успел заметить капитан, когда улыбалась. Он уловил изменение, которое придала улыбка ее лицу, и только потом вспомнил, что она вооружена и угрожает убийством.

— Так вы меня поняли, капитан?

— Да, — ответил он.

— Хорошо, — кивнула она. — Рэнди, дай ему первый лист.

Рэнди поднял полу спасательного жилета и из кармана своей кожаной куртки извлек сложенную вчетверо пачку листов. Расправив их, он просмотрел первую страницу и протянул ее Кейтсу.

— Прочтите, — сказал он.

Кейтс посмотрел на машинописный текст.

«У лодки поврежден мотор. Подойдите к ней и возьмите ее на буксир. Заберите ее пассажира на борт и проводите его в мою каюту».

— Через минуту вы должны будете зачитать этот текст вахтенному офицеру на мостике. Как его имя?

И снова Кейтс испытал искушение обмануть.

На вахте стоял офицер Формэн, который сменил Карпенте-ра в одиннадцать сорок пять. Но если он вызовет мостик и вместо него попросит Карпентера, сообразят ли они…

Нет. Формэн только сразу вежливо напомнит ему, что он уже заступил на вахту, и спросит, каковы его указания.

— Его зовут Формэн, — сказал Кейтс.

— Как обычно вы к нему обращаетесь? — спросила Аннабел.

— Мистер Формэн.

— Следите за собой, когда будете передавать ему это указание. Прочтите только напечатанный текст, капитан, и ничего не пытайтесь добавить от себя. Вызовите его. Используйте переговорное устройство, мы хотим слышать его ответы.

Рэнди сказал со своего места:

— Я в курсе процедуры переговоров по этому устройству, капитан. И, пожалуйста, без фокусов!

Кейтс молча кивнул и подошел к переговорному устройству. Он снял микрофон, подул в него и сказал:

— На мостике, это капитан.

— Есть на мостике, сэр, — ответил голос Формэна.

— Мистер Формэн, у лодки поврежден мотор. Подойдите к ней и возьмите ее на буксир.

— Да, сэр.

— Заберите ее пассажира на борт и проводите его в мою каюту.

— Есть, сэр, будет исполнено.

Кейтс положил микрофон на место.

— Очень хорошо, капитан, — похвалила Аннабел. — Как тебе кажется, Рэнди, это прозвучало нормально?

— Совершенно нормально, — сказал Рэнди.

— На самом деле мотор у нас в порядке, капитан, — улыбнулась Аннабел, — но такова была наша легенда, когда мы вызвали вас на помощь, и мы просто не хотим ничем удивлять ваших людей. Дай ему вторую страницу, Рэнди.

— Вы не скажете мне…

— Замолчите, капитан. Рэнди передай ему текст.

Кейтс посмотрел на сидящего на краешке стула Бандера с широко распахнутыми от потрясения глазами. Он вздохнул и принял протянутый ему лист бумаги.

Формэн заступил на вахту в одиннадцать сорок пять. Было уже двенадцать тридцать, и, стоя на мостике, он наблюдал за маневром «Меркурия», который приближался к выведенной из строя лодке. Он был рад, что ему пришлось хоть что-то делать. Из всех вахт дневная представлялась ему самой долгой и нудной, даже по сравнению с ночной. Но благодаря этой истории с беременной женщиной и возней с лодкой последние сорок пять минут пролетели незаметно. Он подумал, что женщину уже, наверное, перевели в кают-компанию. Не хотел бы он оказаться на месте Бандера и помогать ей рожать ребенка, да еще…

— На мостике, говорит капитан.

Формэн прижался губами к переговорной трубке.

— Есть на мостике, сэр.

— Мистер Формэн, нам придется изменить наши планы. Эта женщина, оказывается, родит не сию минуту, как мы сначала думали.

— Понял, сэр. Что мне делать с людьми, ожидающими в кают-компании?

Наступила длинная пауза.

— Сэр? — Формэн замолк, ожидая ответа. Через секунду снова зазвучал голос капитана:

— Вам лучше освободить их, мистер Формэн. Сейчас нам определенно не предстоит принимать роды.

— Есть, сэр.

— Я хочу доставить женщину на берег, — сказал капитан, — но чтобы вернуться в Ки-Уэст, нам потребуется несколько часов. И я бы не хотел с этим рисковать.

— Да, сэр. — Формэн озабоченно нахмурился. Ему показалось, что капитан говорит чертовски странно, будто он…

— Вместе с тем я не считаю ее положение настолько серьезным, чтобы вызывать вертолет, — продолжал тем временем капитан, и Формэн с недоумением взглянул на рулевого, чтобы узнать, не заметил ли он чего-то необычного в манере разговора капитана.

Но рулевой спокойно смотрел вперед, вероятно мечтая о девушках, с которыми встречался в Канзас-Сити. Формэн удивился и подумал, когда это кто-то из плавающих на этой посудине называл вертолет вертолетом, затем спохватился, что капитан продолжает что-то говорить.

— …возможно ближе.

— Прошу прощения, сэр. Не могли бы вы повторить последнее?

— Мы должны подойти как можно ближе к берегу.

— Да, сэр, — понял Формэн. — Куда вы решили направиться, сэр? — Снова длительное молчание. — Сэр! — позвал Формэн. — Капитан!

— Я еще не решил, — ответил капитан.

— Понятно, сэр.

— Вы уже подобрали лодку?

— Да, сэр, сейчас она на буксире.

— Хорошо. Пассажир на борту?

— Вероятно, находится на пути к вам, сэр.

— Хорошо. — Формэн услышал щелчок, означавший, что капитан положил микрофон на рычажок. Он обернулся к рулевому. — Фэрринджер, — сказал он, — как вы называете вертолет?

— Сэр?

— Как вы называете вертолет?

Фэрринджер недоуменно пожал плечами:

— Вертолетом, наверное, сэр, как есть.

— Фэрринджер, не валяйте дурака, — сказал Формэн.

— Вы имеете в виду «вертушку», сэр?

— Спасибо, Фэрринджер, — поблагодарил Формэн, кивнув ему, и в раздумье начал покусывать губы.

Он пытался вспомнить, называл ли капитан при нем хоть раз вертушку вертолетом, пытался припомнить, говорил ли капитан когда-нибудь таким сдержанным и официальным тоном, как только что, что…

Стоп, секундочку!

Ну конечно!

У старика на борту гости. Женщина, да притом беременная. Вероятно, именно поэтому он сам и не поднялся на мостик, чтобы руководить маневром катера, когда они подбирали эту лодку. Он предпочел оставаться внизу и продемонстрировать внимание и гостеприимство офицера федеральной службы береговой охраны в любых сложных ситуациях, даже если оказалось бы, что ситуация не такая уж тревожная.

Формэн успокоенно кивнул себе.

Разумеется, дело именно в этом.

Да, причина, по которой капитан не принял на себя управление кораблем, заключалась именно в этом! Он слишком озабочен тем, чтобы произвести на гостей впечатление сдержанной точной речью и исчерпывающими указаниями. Ладно, не важно! Формэн и сам без труда подвел катер к дрейфующей лодке, матросы сбросили в нее канат и приняли пассажира на борт. Возможно, Формэн не проявил такой вежливости и обходительности, как капитан, он не покинул мостик, чтобы встретить пассажира. Но послал боцмана, дежурившего на корме, приветствовать его на борту катера и проводить в каюту капитана.

Старший боцман Рокси вошел в рубку.

— Лодка взята на буксир, сэр, — доложил он.

— Хорошо. Как вы называете вертолет, Рокси?

— Вертушкой, — ответил Рокси. — Я так понял, что, в конце концов, она не собирается рожать. Это так?

— Ну, во всяком случае, не сейчас, — сказал Формэн.

— Мы отвезем их в Ки-Уэст?

— Не знаю, — сказал Формэн.

— Когда мы были у них в лодке, я был уверен, что ребенок вот-вот выскочит на свет Божий.

— Ну, с этим никогда ничего нельзя предугадать заранее.

— Я знавал в Форт-Уорт одну девчонку, которая рожала, как будто выплевывала арбузные семечки, — вспомнил Рокси. — А почему вы спросили о вертушке? Она нам понадобится?

— Капитан сказал, что нет.

Рокси посмотрел на все еще описывающий над ними круги самолет.

— Что нам делать с летчиками? — спросил он.

— Наверное, пусть себе летят по своим делам. Как только капитан решит, что будем делать дальше.

— Ну, я пошел вниз. — С этими словами Рокси покинул рубку.

В тринадцать ноль четыре зазвучал голос капитана:

— На мостике, говорит капитан.

— Есть, сэр!

— Мистер Формэн, мы направляемся в Охо-Пуэртос.

— Слушаю, сэр, в Охо-Пуэртос, — повторил Формэн.

— Пройдем мимо Лу-Ки и войдем в Хок-Чэннел.

— В пролив, сэр, понял. Я…

— Это наше ориентировочное направление, — сказал капитан, и Формэн мог поклясться, что он читает по бумажке. — Курс два-ноль-пять приведет нас к Лу-Ки и к устью пролива. У Лу-Ки следуйте прямо курсом три-три-ноль. В самом проливе держитесь курса ноль-шесть-пять.

— Есть, сэр, курс ноль-шесть-пять.

— Нас будет встречать лодка, мистер Формэн.

— Сэр?

— Нам навстречу выйдет лодка.

— Она будет нас встречать, сэр?

— Именно, мистер Формэн.

— Какую лодку мы будем ждать, сэр?

Капитан умолк.

— Капитан?

— Она отойдет от лодочной пристани, — сказал капитан.

— Есть, сэр, — ответил Формэн, трубка замолкла.

Он снова взглянул на рулевого и никак не мог понять, почему они собираются вести корабль в Хок-Чэннел, когда за все время его плавания на патрульном судне они ни разу не заходили за линию рифов. Что ж, капитан решил высадить женщину на берег, это понятно. Она беременна, и какое-то время даже казалось, что она родит прямо на катере. Ладно, пусть старик демонстрирует свою галантность. Он намерен доставить ее прямо в пролив, а может, даже на остров, нет, этого он не сможет сделать, в проливе глубина небольшая.

— Старшина, принесите мне карту Хок-Чэннела и Охо-Пуэртос.

— Есть, сэр, — ответил старшина Бэннермэн.

Видимо, поэтому нас и выйдет встречать лодка. Наша осадка девять футов и шесть дюймов, а значит, мы не сможем подойти к острову достаточно близко, но уверен, что только на расстояние четырех или пяти миль. Поэтому лодка необходима. Если старик хочет доставить женщину на берег, придется лодке…

— Вот, сэр, — сказал старшина, расправляя карту на столе.

Формэн подошел и склонился над картой.

— Гм-м, — проворчал он себе под нос. — Лучше, чем я думал.

— Сэр?

— Мы можем подойти к берегу почти на милю. А в некоторых местах и ближе.

— К какому берегу, сэр?

— К Охо-Пуэртос.

— Мы собираемся заходить за рифы, сэр?

— Похоже на то, — сказал Формэн.

— Я думал, туда заходят только суда сорока футов длиной.

Формэн хмыкнул и, нахмурившись, снова уставился на карту, гадая, почему капитан счел необходимым назвать ему сразу все эти курсы. Конечно, Формэн был не таким опытным шкипером, как капитан или его помощник, но он не видел на карте ничего, что бы хоть отдаленно представляло трудности в плавании. Да, есть места со скалистым дном, вот здесь, на восток от Лу-Ки, но даже они находились достаточно далеко от поверхности воды для безопасного прохода катера. Кроме того, любой опытный навигатор, естественно, воспользовался бы входом в пролив западнее Лу-Ки. А в самом проливе вряд ли что-то могло представлять трудности. Так что если капитан решил не принимать на себя управление «Меркурием» (что было вполне объяснимо, так как у него были гости и маневрирование в проливе было достаточно простым делом), пусть. Но почему он сообщил ему курсы? Или решил доверить Формэну вести катер? Или нет! Если нет, ему следовало самому им командовать или поручить это своему помощнику.

— Взгляните на карту, Бэннермэн, — сказал он старшине. — Мы находимся вот здесь. Покажите, как вы прошли бы к Охо-Пуэртос.

Бэннермэн наклонился и несколько минут изучал карту, затем коснулся ее указательным пальцем.

— Я обошел бы Лу-Ки с этой стороны, сэр, а потом вошел бы сразу в пролив. Затем свернул бы вправо и держался середины пролива.

— Ясно, — сказал Формэн. — Благодарю вас.

И еще одно, подумал он. Каким образом капитан узнал, что навстречу им от пристани отойдет лодка, если на катер не поступало никакой радиограммы? Черт возьми! Как же он мог об этом узнать?!

— На мостике, говорит капитан.

Формэн вошел в рубку.

— Слушаю вас, сэр, — сказал он в трубку.

— Отправляемся в путь, мистер Формэн. Этот самолет все еще кружит над нами?

— Да, сэр.

— Скажите ему, что все в порядке и что он может лететь дальше.

— Есть, сэр.

— Сделайте это по радио, если можете.

— Думаю, мы могли бы связаться с ним раньше, сэр.

— Хорошо. И пришлите ко мне вестового.

— Есть, сэр.

«Меркурий» тронулся в путь в половине второго, держась курса два-ноль-пять, как было приказано капитаном. Стоя на мостике, Формэн отдавал команды рулевому и в машинное отделение по машинному телеграфу и видел, как самолет покачал крыльями в знак прощания, а затем начал набирать высоту и удаляться в противоположном направлении, назад, к Майами.

Когда катер миновал Лу-Ки и, войдя в пролив, повернул вправо, в радиорубке появился вестовой с планшетом. Он подошел прямо к радиопередатчику, возле которого сидел второй радист, Дэнби, и читал Эрскина Колдуэлла.

— Эй, парень, — обратился к нему вестовой. — Капитан хочет, чтобы это было отправлено немедленно.

— Подожди, — сказал Дэнби.

Он отложил книгу и взглянул на сообщение.

«ДЛЯ СБО СЕДЬМОГО РАЙОНА

ИНФОРМИРОВАТЬ ЦСБО В МАЙАМИ

ZUG

1. ШЛЮПКА „ЗОЛОТОЕ РУНО“ ВЗЯТА НА БУКСИР

2. ПАССАЖИРЫ НА БОРТУ „МЕРКУРИЯ“ ЖЕНЩИНА БЕРЕМЕННА НУЖДАЕТСЯ МЕДИЦИНСКОЙ ПОМОЩИ НЕТ НЕОБХОДИМОСТИ ВЫСЫЛАТЬ ВЕРТОЛЕТ

3. НАПРАВЛЯЕМСЯ САМОЙ БОЛЬШОЙ СКОРОСТЬЮ БЛИЖАЙШИЙ ПОРТ

4. САМОЛЕТ БЕРЕГОВОЙ ОХРАНЫ 7272 ВОЗОБНОВИЛ ПАТРУЛИРОВАНИЕ».

После чтения Эрскина Колдуэлла Дэнби трудно было сосредоточиться на сухом и кратком донесении на базу в Майами. Он снова посмотрел на текст, быстро перечитывая его и готовясь передать радиограмму, и на секунду нерешительно замер, обратив внимание на слово «ZUG» перед текстом. Он чуть было не спросил Рейзера, радиста первого класса и своего начальника, следует ли ему в точности передать это сообщение. Но Рейзер в другом углу радиорубки болтал с одним из коков, вероятно уговаривая его выдать пирог команде радистов, если он будет передавать на камбуз эти идиотские песенки в стиле вестерн, которые так обожает кок. Дэнби снова перечитал текст. Что ж, это, конечно, почерк капитана. И, надо думать, он знает, что делает. Его палец задержался в воздухе всего на мгновение, прежде чем опуститься на ключ передатчика.

Затем он стал быстро передавать донесение.

Копия этого донесения была передана офицеру Формэну, находящемуся на мостике, всего за несколько минут до подхода к ним встречающей их лодки. Формэн прочитал текст, поставил сбоку от него свою подпись и спросил вестового:

— Когда это было отправлено?

— Несколько минут назад, сэр.

Сообщение не вызвало никаких подозрений Формэна. Было что-то недоступное сомнениям и внушающее доверие в решительном почерке капитана, которым был исписан бланк радиограммы. Скорее даже казалось, что это донесение вносило ясность и простоту во все события последних часов. Более того, уже приближалась лодка, придавая всем предыдущим указаниям капитана некую неизбежность.

— Вам лучше пойти на правый борт, старшина, — посоветовал Формэн. — Рокси может понадобиться помощь.

— Есть, сэр.

За минуту до двух часов лодка подошла к «Меркурию».

Это была шлюпка длиной в тридцать четыре фута, на командном мостике стояли двое мужчин, и еще четверо находились в кокпите. Капитанский мостик «Меркурия» был выше ватерлинии шлюпки футов на двенадцать, так что Формэну пришлось высунуться из рубки, чтобы посмотреть на нее. Двое на мостике были в военной форме. Остальные в дунгари. Формэну показалось, что он видит офицеров и рядовых какого-то отдела береговой охраны, случайно вышедших в море на «Крис-Крафт».

— Эй! — крикнул человек, стоящий за штурвалом шлюпки. — Меня зовут Клэй Прентис. Мы пришли, чтобы забрать женщину и доставить ее на берег.

— Все верно, — крикнул вниз Формэн. — Минутку!

Он вернулся в рубку рулевого и поднял трубку телефона. Дождавшись ответа, он сказал:

— Капитан, лодка прибыла.

— Хорошо. Пригласите их подняться на борт за женщиной.

— Нам понадобятся носилки, сэр?

— Нет, — сказал капитан и положил трубку.

Он подумал, что до сих пор вел себя нормально. Что прошел все без ошибок, которых так опасался с тех пор, как эта парочка заявилась к нему на корабль. До сей минуты он так и не узнал, что им было нужно, кроме того, что они хотели подойти к Охо-Пуэртос. Что ж, это он им обеспечил, осторожно провел их по проливу и подошел к берегу, и вот уже подошла их лодка и они, наконец, уберутся ко всем чертям на берег.

Он думал, что все удалось провести без осложнений.

По веревочному трапу на борт «Меркурия» поднялись двое мужчин. Лейтенант Формэн, смененный на вахте, спустился с мостика и стоял на корме рядом с дымовой трубой, чтобы приветствовать прибывших. Старший боцман Рокси, стоящий справа, наклонился над трапом и предложил руку первому мужчине, когда тот достиг верхней перекладины. Человек принял руку Рокси, спрыгнул на палубу и потянулся другой за пазуху, когда над палубой показалась голова второго.

Формэн увидел быстрое движение руки первого, мгновенно сообразив, что тот достает оружие.

— Рокси! — крикнул он. — Берегись!

Рокси оглянулся на голос лейтенанта и увидел револьвер, вытягиваемый из-за спины мужчины. На какое-то время он ошеломленно застыл, и возможность спасительного движения была упущена. Второй мужчина был уже наверху трапа. Над бортом корабля появилась верхняя половина его туловища с револьвером в руке. Нет, подумал Рокси, слишком поздно, но в следующую секунду пренебрег собственной интуицией и прыгнул на револьвер. Однако человек, высившийся над палубой, не терял времени на раздумья. Он выстрелил дважды, первая пуля попала Рокси в горло, а вторая — в живот. Застигнутый в момент своего мощного броска, Рокси был откинут назад пулей крупного калибра, неловко скользя, перевернулся, высоко задрав ногу, в то время как его другая нога поползла в противоположном направлении, пролетел по палубе и всем телом рухнул на нее, подмяв под себя свою руку.

Формэн бешено зарычал и стиснул горло первого, и тут же удивленно охнул, ощутив сильный толчок в живот, показавшийся ему ударом плоской стороной железнодорожной шпалы. Удар заставил его закружиться и отступить назад футов на пять, где он наткнулся на стену радиорубки. Внезапно утратив способность дышать, он попытался ухватиться за поручень, посмотрел вниз и увидел свой китель, залитый кровью. По трапу карабкались еще несколько вооруженных человек. Еще один вооруженный появился из коридора, ведущего к капитанской каюте. Дверь радиорубки открылась. Прозвучал новый выстрел. Формэн увидел, как из рубки вылетел радист Дэнби, который вдруг схватился рукой за лицо, потом она упала и он свалился спиной на палубу с огромным кровавым пятном на лбу. О Господи, подумал Формэн, они убили меня, у меня рана в животе!

Спотыкаясь, он побрел к лестнице, ведущей на капитанский мостик, собираясь поднять тревогу свистком или по громкоговорителю или постараться предупредить капитана, что корабль захвачен вооруженной бандой, но почувствовал, что у него слабеют ноги, что они подгибаются под ним. Он упал на колени, успев крикнуть:

— О, дьявол!..

И больше ничего, потому что в следующее мгновение, уже мертвый, упал лицом вниз.

— Корабль в наших руках! — разнесся по палубе чей-то голос, усиленный рупором. — Мы вооружены и будем стрелять на поражение! Каждый, оказывающий сопротивление, будет убит! Повторяю, будет убит каждый, кто попытается оказать нам сопротивление!

Часть вторая

Глава 11

— Ты мертва! — воскликнул он.

— Я?.. Нет!

— Я попал в тебя!

— Ты никуда не попал, — ответила она, — и я не хочу больше играть в эту глупую игру. — Она отшвырнула игрушечное ружье и стояла посреди дороги, глядя на него, поджав губы, с выражением крайнего раздражения на лице.

— Почему ты бросила ружье на землю? — спросил он.

— Потому что все это очень неразумно.

— Полагаешь?

— И ты глупый, — заявила она.

— Уверена в этом?

— И этот берег тоже глупый, — сообщила она и захихикала.

— Во что же ты собираешься играть, если не желаешь играть в это?

— Я хочу играть в глупых, — ответила она.

— И как же ты собираешься играть?

— Да так… просто ты будешь глупым, вот и все, — отозвалась она, пожимая плечами и продолжая хихикать.

Ей было пять лет, а ему шесть, и он пристально взирал на нее с вечным терпением, присущим старшим братьям во всем мире, размышляя, почему он всегда должен играть с ней всякий раз, когда приходит из школы и целыми днями по воскресеньям. У нее постоянно текло из носу, нижние штанишки сползли, и она стояла посреди дороги, на расстоянии нескольких футов от брошенного ружья, а он, переведя взгляд с ружья на нее, стоял и думал.

— Ну, и что же ты хочешь делать? — допытывался он. Казалось, он всегда спрашивал: что она хочет делать? Будучи всего лишь курносой девчушкой, она почему-то всегда оказывалась тем, кто решал — что же они вместе собираются делать. Как будто он сам не мог предложить ничего лучше.

— Давай играть в воскресенье?

— А что такое воскресенье?

— Воскресенье — это когда ты надеваешь шляпу и идешь гулять.

— У меня нет шляпы.

— Ты наденешь воображаемую шляпу.

— Для чего?

— Чтобы мы могли отправиться на прогулку.

— Я не хочу отправляться на прогулку.

— А почему?

— А что плохого в том, во что мы сейчас играли? — поинтересовался он.

— Ты всегда застреливаешь меня, — пожаловалась она.

— Но ты же знаешь, что можешь тоже застрелить меня.

— Я не хочу стрелять в собственного брата.

— Предполагается, что я вовсе не твой брат.

— Нет, ты мой брат!

— Я имею в виду во время игры.

— Надень свою шляпу, — настаивала она. — Мы пойдем на прогулку. Собирайся!

Он поднял ружье и терпеливо взглянул на нее, ожидая, когда она смягчится, но ее взгляд оставался невозмутимым; затем она подтянула за резинку нижние штанишки и вытерла нос тыльной стороной ладони. Они стояли посреди дороги, пристально разглядывая друг друга.

— Пошли же! — начала она подлизываться.

— Хорошо, я пойду на прогулку, но не собираюсь надевать никакой дурацкой шляпы.

— Чтобы играть в воскресенье, ты должен надеть шляпу.

— А я не хочу!

— Но папа всегда ее надевает. Когда они с мамой идут на прогулку, он всегда надевает шляпу.

— Ох, да ладно! — сдался он. — Ну, надену я эту проклятую шляпу! — Он сделал несколько движений, свидетельствующих о том, что воображаемая шляпа наконец водружена на голову.

— Это очень мило, — сообщила она.

— Прекрати вытирать нос рукой, — недовольно посмотрел он.

— Пошли же!

И они пошли по середине дороги. Он нес в каждой руке по игрушечному ружью. Она семенила рядом, стараясь не отставать.

— Вот кто мы такие, — объявил он, — арабы в сердце пустыни Сахары.

— А где это?

— Ну в каком-то месте, которое я не знаю. У нас нет воды. Все верблюды умерли.

— Ты играешь во что-то еще? Но это не игра в воскресенье!

— Нет, я играю в воскресенье.

— Тогда при чем здесь мертвые верблюды?

Он соображал, что ответить, и некоторое время они шли молча. Прибрежная полоса всюду была замутнена травой и глиной.

— Знаешь, кто мы? — спросил он после долгого молчания. — Первые люди, высадившиеся на Марсе!

— Ура! Мы первые люди, которые приземлились на Марсе! — воскликнула она. Птица, чистившая клювом перья в высокой траве, отозвалась на звук ее голоса. Она повернулась к ней и захихикала, а потом вдруг опять воскликнула: — Мы первые люди на Марсе!

— Ты даже не представляешь, где Марс, — заявил он.

— А вот и представляю!

— И где же он?

— В некотором месте, — последовал ответ.

— В пустыне?

— Нет.

— Тогда где?

— Я знаю, — упорствовала она.

— В воде?

— Нет!

— На небе?

— Конечно нет!

— Ха! — возразил он. — Это тоже на небе!

— Ха, ха! — рассмеялась она. — Это луна на небе!

— И Марс — тоже! Спроси любого!

— Здесь некого спрашивать, — заявила она. — Покажи мне его. Если это на небе, то покажи — где?

— Ты не можешь его видеть. Без телескопа.

— Давай вообразим, что он у нас есть. — Она поднесла кулачок к уху и сказала: — Хэлло! Это Диана Гриффин, позвольте мне поговорить с марсианскими песками!

— Это не марсианские пески, — возразил он, не обращая внимания на ее хихиканье. — И это не телефон, а телескоп — вещь, через которую ты смотришь. — Он сомкнул большой и указательный пальцы и стал вглядываться куда-то сквозь этот круг.

— Дай и мне взглянуть, — попросила она и тут же поднесла его руку к своим глазам. — Ага! — сообщила она. — Ага, вижу это!

— Что ты видишь? — спросил он, думая, что бывают мгновения, когда она вполне на высоте, и тогда она ему почти что нравилась.

— Я вижу Марс! — ответила она.

— Ну, и как он выглядит?

— Он из травы, воды и глины.

— Ты видишь там каких-нибудь людей?

— Нет! Только нас с тобой.

— Мы, должно быть, единственные на этой планете, — предположил он. — Ты видишь хоть какие-нибудь признаки нашего корабля?

— Какого корабля?

— Ракетного.

— Да, — сообщила она. — Я вижу признаки корабля.

— И где же?

— В грязи.

— И на что он похож?

— У него красный свет на крыше, — последовал ответ.

— Это, возможно, выходной люк, — предположил он.

— Нет, это красный фонарь, — настаивала она.

— А ты уверена, что это наш корабль?

Она внезапно отвела глаза от его сомкнутых пальцев и взглянула на него.

— Джеки, — пролепетала она, — зачем ты делаешь из меня сумасшедшую?

— Так что же тогда это, по-твоему?

— Я не вижу нашего корабля, — заявила она. — Все, что могу разглядеть, — это только автомобиль мистера Хогана, застрявший в грязи.

Уилли провел машину Джинни мимо заграждения прямо на шоссе S-811, остановившись возле ресторана, чтобы где-то выбраться из нее и показать Джинни и Маку, притаившимся по его понятиям за жалюзи, которые сейчас были спущены, что это он прибыл. Уилли точно знал, куда надо доставить эту женщину, и думал, что единственный, кто мог бы теперь остановить его — а такое представлялось вполне возможным, — был только Гуди Мур, расположившийся в телефонной будке возле управления портом. В створках жалюзи можно было рассмотреть смутные очертания двух фигур. В одной из створок показалась вдруг пара пальцев, подала Уилли какой-то непонятный знак и исчезла. В ответ Уилли помахал рукой, опять уселся за руль и привел машину в движение.

— Кто это там прячется? — спросила Джинни.

— Двое голодных водителей грузовиков, — отозвался он и хохотнул, довольный своим юмором.

— И ты поэтому решил отложить налет на столовку? — предположила она. — Или это не так?

— А что, я выгляжу сейчас как налетчик? — спросил Уилли ухмыльнувшись.

— Да, — ответила она, — похоже на то.

В этой женщине было что-то, на его взгляд, странное. Он никогда прежде не встречал еще такой, как эта. Рядом с ней ему едва удавалось усидеть спокойно. Такое трудно объяснить, потому что в ней не было ничего особенного, ну разве что красивые ноги. Да помимо всего, по возрасту она годилась ему чуть ли не в матери. И в самом деле ему и самому было неясно, чего ради он возится с ней, когда прямо здесь, на берегу, в доме Стерна есть славная молодая милашка, готовая в любое время доставить ему удовольствие. И разве Гарри не говорил ему, чтобы он прямым ходом возвращался именно туда? Разве Гуди Мур не советовал ему то же самое? Все, что от него требовалось, это всего-навсего как бы между прочим ввалиться в тот дом, предложить Флэку Мак-Алистеру прогуляться или что-то в этом роде, а затем отправиться в постель, прихватив с собой милашку. Только вся загвоздка в этой самой Джинни Макнейл, которая сейчас сидела с ним в машине и смотрела на него как-то по-особому. Ну, знаете ли, так, словно восхищалась тем, как он себя держит. Или же будто млела от всего того, что он изрекал либо делал, ну и… Словом, как бы изо всех сил старалась показать, что не желает слышать ничего подобного, хотя вроде бы вслушивается, но никоим образом не одобряет того, как он смотрит на ее ноги. Но он-то уверен, что все это ей здорово по душе. Он просто знал, что за всем этим кроется очень многое: разве это не было частью того, во что он ввязался? Не это ли имел в виду Джейсон Тренч, говоря всем им об ожидающей их славе, ну а это… как бы часть награды за участие? Разве не это было у него на уме, когда он говорил, что в результате этой операции можно будет выбрать себе женщину с отличными ножками и отправиться туда, где можно будет ею вволю насладиться?

Он убрал правую руку с руля и коснулся ее бедра. Она не шевельнулась, просто как ни в чем не бывало продолжала смотреть в окно автомобиля со своей стороны, словно он вовсе и не положил руки на ее ногу. Но он мог с точностью сказать, что она знает, где в этот момент находится его рука. Однако он почувствовал дрожь во всем теле женщины — так дрожит на ветру провод высокого напряжения. Возбуждение, охватившее ее и мгновенно передавшееся его пальцам, в свою очередь, вызвало и в нем ответную дрожь, да такую непреодолимую, что Уилли еще крепче стиснул упругую ляжку Джинни. Только тогда женщина разомкнула уста:

— Куда это ты меня везешь? — с этими словами она потянулась вниз и стряхнула его руку так, словно это была дохлая рыба или что-то дурно пахнущее, опустив ее на сиденье между ними и тем самым неожиданно вызвав у него громкий смех.

Он ничего не ответил, выруливая на подъездную дорожку, слева от магазина с рыболовными принадлежностями; затем окинул взглядом проделанный путь, чтобы убедиться — видна ли отсюда телефонная будка с Гуди внутри, но так и не увидел ее. Удовлетворенный осмотром, кивнул: это означало, что и его не засекли из телефонной будки. Он нажал на тормоза, вырубил движок и, поставив ногу так, что его колено плотно уперлось в ее бедро, сообщил:

— Сейчас будем выбираться из машины, Джинни!

— И куда отправимся? — поинтересовалась она.

— Придется обогнуть этот магазин с той стороны, где находится дверь. Ты знаешь, о какой двери я говорю?

— Ты о том месте, где живет этот Бобби?

— Там, где живет этот старый алкаш, если ты имеешь в виду его.

— Ты что, знаешь его?

— Будь уверена — мы с ним давно ходим в дружках, — ответил Уилли и опять хохотнул. — Знаешь ли, у тебя самые чертовски хорошие ножки из тех, что мне довелось видеть до сих пор? — в который раз восхищался он.

— Да? — спросила она и слегка подвинулась ближе к дверце со своей стороны.

— Сейчас, когда нам предстоит обогнуть эту халупу с другой стороны, следует быть особенно осторожными, — предостерег Уилли. — Снаружи управления порта есть телефонная будка — ну, может быть, выше по дороге на пару сотен ярдов… знаешь, что я имею в виду?

— Да, — послышалось в ответ.

— В этой будке кто-то есть, и я не хочу, чтобы этот кто-то заметил нас.

— Но почему?

— Ну, лапочка, да потому, что если он увидит, то просто испортит всю нашу вечеринку, только и всего.

— Какую еще вечеринку?

— Да ту, что мы с тобой собираемся устроить.

— Не слишком-то на это рассчитывай! — отозвалась Джинни.

— Лапочка, — ответил он, — не рассчитывай я на это, мог бы стать богатым. — Он ухмыльнулся и повторил: — Мог бы!

— Да-а? — протянула она с недоверием.

— Пошли!

Они выбрались из машины и направились по гравию подъездной дорожки к задней части халупы, а затем вдоль нее параллельно океану. Он остановился на углу и выглянул в сторону телефонной будки, стоящей ярдах в двухстах от этого места. Гуди Мур наверняка ожидал в ней, как и предполагалось, условленных звонков с пятиминутными докладами из каждого дома на берегу.

Есть же такие люди, которые заходят слишком далеко, подумал тем временем Уилли, продолжая наблюдать за будкой и размышляя, как исхитриться провести женщину вдоль всей этой стороны здания и далее, до самой комнаты так, чтобы ее не заметил Гуди? Он крепко держал запястье Джинни, чувствуя биение ее пульса. Он был уверен, что в том помещении обязательно есть кровать.

Гуди потянулся в карман рубашки за сигаретой.

— Как только он начнет прикуривать, — прошептал Уилли, — ты пойдешь. Слышишь меня?

— Ладно, — кивнула она.

— Я намерен доставить тебе наслаждение, детка, — уточнил юноша. Затем опять глянул на будку. Гуди уже зажал в губах сигарету, потом вытащил коробку спичек из кармана, достал одну, чиркнул и наклонил голову к пламени. — Ну, пошла! — прошептал Уилли.

Он предполагал, что она сбежит от него прямо сейчас, но вместе с тем знал или, по крайней мере, надеялся, что этого не случится. И она сделала все в точности, как он говорил ей, — пустилась бегом изо всех сил вдоль стены халупы, затем распахнула дверь, юркнула внутрь и закрыла ее за собой, — и все это она проделала еще до того, как Гуди в будке раскурил сигарету и выбросил спичку.

Уилли же пришлось дожидаться еще целых пять минут до того момента, пока не предоставилась следующая возможность — а это произошло, когда кто-то в хаки (похоже, что Клэй Прентис — он не мог ручаться с точностью, так как тот подошел к будке со стороны порта) остановился, чтобы поболтать с Гуди. Уилли просто выскочил из-за угла с ружьем в руке, проскользнул тем же путем вдоль стены к двери, открыл ее, вошел в комнату, захлопнул за собой и только тогда обернулся.

Она лежала на кровати в ожидании Уилли.

На ней уже не было светлого рабочего платья, белых туфель на плоской подошве без каблука и порванных чулок: она все успела сбросить и лежала теперь на кровати в одной белой комбинации лицом к стене и спиной — к двери. И даже не повернулась, чтобы взглянуть на него.

Он положил ружье возле двери, подошел к постели, сел на ее край и сказал очень вкрадчиво:

— Эй! Разве ты не собираешься повернуться, чтобы убедиться, что это я?

— Я и так знаю, что это ты, — последовал ответ. Ее голос от волнения был невнятен.

Он положил руку ей на спину и оставил в таком положении, не двигая пока никуда.

— И как же ты узнала, что это я? — поинтересовался он.

Не поворачиваясь и столь же невнятно она спросила:

— Ты собираешься убить меня?

— Нет, лапочка, — помотал он головой. — Я собираюсь тебя любить.

Она внезапно повернулась к нему всем телом; комбинация Джинни задралась выше колен. Взглянув ему в лицо, она тихо произнесла:

— У меня такое ощущение…

— Что у тебя, детка, за ощущение? — спросил он, не дожидаясь продолжения. Его руки уже скользили по бедрам женщины, двигаясь поверх нейлона комбинации, комкая ее, сдвигая все выше, чтобы открыть длинные белые ноги. — Какое у тебя ощущение, сахарная моя?

— Такое… ну… что тебе все равно, убить меня или любить… это почти одно и то же.

Он осторожно опустил ее голову на подушку, ощутив только сейчас затхлый запах спиртного, стоящий в комнате. Позже они непременно выпьют, ему хотелось выпить с ней. Но тут ему бросилась в глаза картина на белой стене с изображением Эвы Гарднер. И он попытался вообразить, будто лежит в объятиях этой звезды экрана. Его партнерша в это время уже успела снять с себя все, что было на ней надето, а он продолжал двигать комбинацию все выше и выше к бедрам, разглядывая то, что постепенно открывалось его взгляду; затем коснулся ее, и она подалась ему навстречу, вся влажная от ожидания, издала слабый стон и трепетно произнесла:

— Душка, душка, сладкий мой!

Он спустил вниз бретельки ее комбинации и тут же начал целовать грудь, ощутив на себе руки женщины; затем открыл глаза, и опять перед ним возникла Эва Гарднер на стене. Тут Уилли внезапно вспомнил, что минувшим ранним утром убил человека.

Но в следующий момент ощутил, что для него, здесь, все это уже закончилось, он забыл обо всем на свете, и об этом человеке, Тренче, и о том, что ему полагалось сейчас делать и где быть.

Из того, что он собирался получить сейчас по полной программе — обещанный восторг, предвкушаемое удовольствие от работы с человеком, который знает, что делать, имеет четкое представление, «зачем», «как» и «почему», не страшась при этом собственной гибели, — все это закончилось для него в тот самый момент, когда Уилли вошел в нее, ибо еще этим утром, когда он застрелил Рика Стерна, то уже знал, что свою часть работы выполнил, и больше не ломал особенно голову, беспокоясь о Джейсоне Тренче и осуществлении его плана. Все остальное перестало волновать его, потому что эта длинноногая женщина, лежащая с ним в кровати, пропахнувшая потом и спиртным, и была той, обещанной ему наградой. Именно здесь он намеревался провести весь остаток дня. Дьявол с ней — второй фазой операции, проводимой где-то на воде! Черт с ней — и с фазой номер три и всеми прочими, кроме той женщины, раздвинувшей сейчас под ним ноги. Эта женщина… с ее неистовыми просьбами: «Дорогой, душка, сделай это мне, сделай это, сделай это!» — и представляла собой почетный трофей, доставшийся ему за доблесть, проявленную в минувшем сражении без фанфар и знамен. Он возился с ней с поистине ребяческим упоением.

Ему припомнилось в эти мгновения, как он бежал по заросшему полю, держа за руку маленькую девочку в тот день, когда тучи скрывали склон холма. Живо всплыло в памяти, как мать, надевая белое платье, подкладывала носовой платок в ложбинку между грудей… Казалось, секрет за секретом открывались ему, когда он раз за разом входил в эту женщину, поддающуюся ему, познавая ее и находя ответы на многие свои вопросы, которые долго оставались без ответа.

И он достиг кульминации еще до того, как все вопросы были исчерпаны.

— Я собираюсь оставить тебя здесь на весь день, — прошептал Уилли.

— Хорошо, — согласилась она.

— Даже после того, как все они уйдут, — добавил он.

— Хорошо!

— Нет, не на весь день! Я собираюсь оставить тебя здесь навсегда! — заключил он.

* * *

Было двенадцать звонков в управление порта утром и после полудня. Когда телефон затрезвонил в тринадцатый раз, Бенни снял трубку и произнес:

— Порт Костигэна, добрый день!

— Кто это? — спросил голос на другом конце трубки.

— Бенни!

— Какой еще Бенни?

— Бенни Праджер!

— Где Люк?

— Осматривает лодки, сэр! Назовитесь, пожалуйста!

— Это Джоэл Додж, Верхняя Рэмродская дорога.

— Да, мистер Додж!

— Беспокоюсь, как там у вас дела, — сообщил Додж. — Тут все время вопят об урагане, но, похоже, в ваших краях пока тишь, да Божья благодать.

— У нас здесь все пока спокойно, мистер Додж.

— Что же тогда делает Люк возле лодок?

— Ну, сэр, он переправил часть их в укрытую бухту, опасаясь шторма. Но сейчас все остальные мы оставили на прежнем месте. Он просил меня и еще нескольких ребят из Маратона прийти сюда на случай, если ему понадобится помощь — укрыть в бухте и все оставшиеся. Я имею в виду, если ураган и в самом деле приблизится сюда.

— Тогда, выходит, с лодками все о'кей, так? И с моей тоже?

— А какая ваша, сэр?

— Белая «Крис-Крафт», тридцатичетырехфутовая «Констеллэшн».

— О да, сэр!

— Не думаете ли вы, что мне следует подъехать к вам? Так, на всякий случай?

— Я бы не советовал вам этого делать, сэр, — ответил Бенни. — Конечно, если в ваши планы не входит сегодня воспользоваться лодкой.

— Нет, даже и не собираюсь, — заявил Додж.

— У нас здесь все под контролем, так что можете не волноваться. И мы высоко ценим то, что вы предлагаете нам свою помощь!

— Ну, я был просто… — начал было Додж и затем сделал паузу. — До тех пор, пока у вас там все о'кей…

— Все идет прекрасно, сэр!

— О'кей, благодарю вас! Передайте мои наилучшие пожелания Люку Костигэну, когда он вернется, не забудете? Скажите, что я звонил.

— Непременно передам, сэр!

— Спасибо! — закончил Додж и положил трубку.

Бенни тоже положил трубку и повернулся к другому мужчине в офисе.

— Все они беспокоятся за свои лодки, — сказал он, — каждый за свою. — Затем покачал головой. — Наступит утро, и, уверен, им еще будет о чем серьезно беспокоиться… — ухмыльнулся он. — Я бы сказал — так, о самой малости… кое о чем другом, кроме их утлых суденышек!

Семеро подвыпивших подрулили к самому концу второго мола в пятнадцать минут третьего. Наблюдавший в бинокль за катером Джейсон едва успел отцепить амуницию и зашвырнуть оружие под брезент ближайшей лодки. Семерка пьяных находилась на борту пятидесятифутового красавца с парой движков от «кадиллаков» вместо моторов — и они так лихо подогнали яхту к причалу, словно намеревались прихватить с собой и половину мола.

— Эй, там, на берегу! — завопил тот, что был за штурвалом на командном мостике.

— Эгей! — отозвался Джейсон.

— Эй! — Пьяный разразился смехом. — Нам нужна заправка.

— Я мог позволить вам взять немного горючего, — ответил Джейсон.

— Вы мистер Костигэн?

— Нет, — сообщил Джейсон, — работаю на него!

— Я не желаю иметь дела с прислужниками, — заявил пьяный, хохотнув. — И, кроме того, мне не нужен бензин.

— Вы сказали, что хотите заправиться, сэр?

— Фредди, пришвартуй нас к этому паршивому доку, пока этот малый сбегает, чтобы доставить сюда мистера Костигэна.

— Мистер Костигэн именно сейчас занят.

— Ты скажешь ему, что Горас Кармоди нуждается в заправке и пусть он лучше прямо сейчас отложит все свои дела в сторону.

— Я могу заправить не хуже самого мистера Костигэна.

Фредди и другой его приятель, шатаясь, выбрались на берег и начали возиться с тросами, пытаясь пришвартоваться возле дизельной помпы на краю мола. Остальные оставшиеся на борту подшофе продолжали громкими выкриками подбадривать еле держащуюся на ногах парочку, в то время как сам Горас Кармоди, уперев руки в бинокль на командном мостике, взглянул на вывеску и разразился тирадой:

— «Добро пожаловать в порт Костигэн!» О, это такая отрада для глаз тех, кто приплыл сюда прямиком из Бимини! Ты отправляйся искать мистера Костигэна, приятель, и скажи ему, чтобы он немедленно все бросил и шел сюда, на мол. Что-то странное здесь происходит, если не сказать большего, раз он не захотел прийти и поприветствовать самого Гораса Кармоди!

Джейсон не имел ни малейшего понятия о том, кто такой Горас Кармоди, кроме того, что он громкоголосый пьянчужка, который то говорит, что нуждается в заправке, то утверждает, что ему не нужно бензина. Джейсон в любой момент ожидал сигнала с катера. Сразу же, как только сигнал поступит, надо будет незамедлительно приступить к выполнению следующей фазы плана. Он не хотел, чтобы Горас Кармоди и его шесть подвыпивших дружков маячили тут со своей яхтой, когда операция такого масштаба уверенно набирает обороты. Двое пьяных в доке наконец ухитрились закрепить «кормовые» и «носовые», а один из оставшихся на борту выбросил на берег еще и швартовые, пока сам Кармоди взирал с высоты мостика на Джейсона.

— Какой же тип горючего вы имеете в виду? — как можно вежливей спросил Джейсон.

— Шотландский, — ответил Кармоди и засмеялся. — И еще джин, — добавил он и опять рассмеялся.

— Бурбон! — заорал один из пьяной команды.

— Канадский, — подхватил другой.

— Вы, ребята, должно быть, затеяли небольшую гулянку? — вежливо предположил Джейсон.

— Да, сэр, всего лишь маленькую пирушку. Но это не твоего ума дело. Ты прямым ходом отправишься к мистеру Костигэну и скажешь ему, что мы хотели бы ящик виски, ящик бурбона, ящик джина и ящик мартини.

Один из пьяных в доке начал хохотать, да так, что чуть не свалился в воду.

— Мы не доставляем спиртное, сэр, — как можно мягче объявил Джейсон. Он спешно обдумывал альтернативный план действий, на случай если ему не удастся мирным путем избавиться от этого Кармоди и его компании. Можно было бы, конечно, спрыгнуть в лодку, куда он бросил оружие, достать его и затем эскортировать Кармоди и его подвыпивших дружков в малярку, держа их на мушке…

— Вам полагается доставлять спиртное! — упорствовал Кармоди.

— Сэр!

— Снабжать напитками — ваша обязанность!

— Прошу прощения, сэр, но…

— Вон там виднеется катер береговой охраны, — заявил Кармоди, сделав неопределенный жест через плечо в сторону моря. — Я сообщу им, если ты отказываешься обслуживать нас.

— Мистер Кармоди, я не отказываюсь обслуживать вас. Мы просто не доставляем спиртное, вот и все!

— Вы снабжаете спиртным… должны! Каждый порт в Соединенных Штатах снабжает выпивкой. Так принято в Америке. В Америке заведено — во всех портах доставлять спиртное!

Пьяные на борту начали аплодировать, и Кармоди, отвесив им низкий поклон, вновь повернулся к Джейсону. Это был пухлый невысокий мужчина; его спортивная рубашка с короткими рукавами пестрела рисунками флагов и вымпелов, изображающих международные коды. Потухший окурок сигары торчал во рту, плотно зажатый губами. От Кармоди несло виски, или же, возможно, запах алкоголя исходил уже и от самой яхты, которая была пропитана им насквозь и излучала его, подобно клубам ядовитого газа.

— Ну?! — требовательно настаивал Кармоди.

— Сэр!..

— В порту Барбадоса было виски.

— Да, сэр, но…

— В порту Ямайки было виски. В Британской Вест-Индии — тоже! Там его было столько, что хоть залейся! В…

— Мистер Кармоди!..

— …нашем последнем порту в Бимини, куда мы заходили, виски было навалом. Поэтому не старайся вешать мне лапшу на уши, пытаясь убедить, что в порту Костигэна нет виски, — в таком отличном порту, если судить по его приветственной вывеске, вон там, со словами «Добро пожаловать!..». Как можете вы приветствовать кого-то на своих берегах без стакана шерри, хэй? Что ты на это скажешь?

— Мы можем дать вам бензин и провиант, если желаете, — терпеливо объяснил Джейсон. — У нас за офисом есть машинка для сбивания коктейлей и телефонная будка, если вам надо позвонить. Но мы не доставляем виски. Предлагаю вам, сэр, попытаться достать виски в более крупных портах на пути к Ки-Уэст.

— Я не держу путь в Ки-Уэст, — возразил Кармоди. — Я следую курсом из Бимини на Майами.

— Ну, думаю, что вы свернули сюда по ошибке, сэр, — предположил Джейсон.

— Горас Кармоди не делает ошибочных поворотов.

— Охотно верю вам, сэр!

— И чертовски правильно делаешь!

— Когда отчалите, — сказал Джейсон, — то предлагаю вам взять курс на восток и проследовать вдоль побережья до Лонг-Ки. Так вы сможете быстрее добраться до цели вашего путешествия.

— Я нисколько не заинтересован в следовании вдоль побережья, — возразил Кармоди.

— Мне просто показалось, что вам, возможно, захочется воспользоваться кратчайшим путем до Майами, — объяснил Джейсон.

— Ты начинаешь действовать мне на нервы, приятель, — признался Кармоди. — Будь добр, доставь-ка сюда мистера Костигэна! Да поживее!

Джейсон смотрел на буяна какой-то миг и тяжко вздохнул. Он бросил взгляд на горизонт, в сторону катера, смутно видневшегося там вместе с лодкой «Крис-Крафт», пришвартованной к нему.

Ему не хотелось, чтобы Кармоди околачивался здесь, когда суда придут в движение, и он опять начал подумывать, не воспользоваться ли оружием. Но какой переполох в итоге могут вызвать эти семеро здорово подвыпивших мужчин, оказавшись в малярке! И даже если, вместо этого, он запрет их на складе, то где искать место для новых пленников, которые вскоре начнут прибывать? Джейсон не хотел закончить все дело тем, что просто-напросто взять да и пристрелить Кармоди и его дружков. Нет, это уж на худой конец, если настанет крайняя необходимость! Но он не мог, однако, и допустить, чтобы они продолжали ошиваться здесь.

— Я доставлю мистера Костигэна сюда, — как можно мягче пообещал он.

— И чертовски правильно сделаешь, — кивнул Кармоди. — Давно пора!

Джейсон стиснул кулаки, повернулся на каблуках и быстро направился в сторону малярки.

Завтра рано утром этот толстяк Кармоди будет стоять на сигнальном мостике своей пятидесятифутовой яхты со спаренными движками от «кадиллаков», как и многие другие, подобные ему, недоумевая, что же именно так радикально изменилось во всем мире. Да где им понять, как Джейсон Тренч дожидался этого дня, какое сопротивление встретил сначала со стороны остальных, включая собственную жену; никто из подобных Горасу Кармоди не может знать, скольких трудов ему стоило позднее найти людей, на которых можно было бы положиться, людей, готовых пожертвовать своей жизнью ради страны, если этого потребует обстановка!

Как можно вербовать тайную армию?

Ты, говорил себе Джейсон Тренч, не Горас Кармоди и не располагаешь миллионами, чтобы заполучить людей в свое распоряжение — нет! У тебя есть только немного деньжат, которыми разжился в Японии, — ну, может быть, тысяч тридцать долларов, оставшихся после стольких лет жизни в Нью-Йорке, да еще пять самых близких твоих друзей.

К весне 1962-го они со своими единомышленниками уже обсосали и вылизали до блеска мельчайшие детали операции и точно знали, что нужно не менее пятидесяти человек, чтобы захватить и удерживать город, по-пиратски напасть и овладеть катером, — словом, все для того, чтобы воплотить этот дерзкий план в жизнь. Но где же найти остальные сорок пять волонтеров, испытывающих те же самые чувства, что и он и его сподвижники, и готовых доказать свою правду не на словах, а на деле?

Вначале они обратились к членам многих организаций протеста, с которыми он, Джейсон, и Рэнди Гэмбол были связаны все эти годы. Сперва лица сливались в одну серую массу: профессиональные агитаторы, сбитые с панталыку, недовольные, обманутые патриоты, невротики, неприспособленные к жизни, восторженные искатели сильных ощущений, жаждущие крови анархисты и фанатики всех мастей. Но со временем они научились различать в безликой массе отдельных героев, недоумевая по поводу перебора по некоторым категориям недовольных и еще более удивляясь тому, что в конце концов все-таки смогли составить список из семидесяти пяти возможных кандидатов, сначала припоминая между собой имена тех, которых уже знали, а потом и тех, которые чувствовали так же, как они сами, готовых посещать митинги, распространять литературу, вносить деньги в фонды и участвовать в маршах и рейдах протеста. Они не гнушались даже случайными знакомыми, задавали им наводящие, порой провокационные вопросы, пытались в буквальном смысле залезть в душу. Конечно, они не могли сразу открыть этим людям слишком многого, но, однако, сообщали вполне достаточно, чтобы вызвать у тех определенный ответ. К концу текущего года им удалось завербовать таким образом в свои ряды только четырнадцать человек, которым они теперь полностью доверяли; с шестью прежними это составило уже двадцать. Прогресс налицо, но у них все еще не набиралось и половины числа добровольцев, в которых, по их общему твердому убеждению, они нуждались.

Пришлось опять вернуться к первоначальному плану. Если не удастся сколотить отряд из пятидесяти человек, стало быть, для его выполнения нужно будет довольствоваться меньшим числом. Они урезали и так и эдак и затем со всеми мыслимыми и немыслимыми сокращениями, где только можно, обнаружили, что зашли слишком далеко, урезав до крайней степени свои собственные нужды. Однако если не обеспечить в предстоящей операции достаточную свободу маневра, их план обречен на провал. Поэтому они опять приступили к ревизии первоначального замысла, на сей раз исходя уже из явно заниженной нормы и медленно завышая ее в сторону приближения к исходной цифре в пятьдесят человек. В конце концов порешили на том, что можно будет воплотить в жизнь задуманное и с меньшим количеством людей, не превышающих число сорок два…

На вербовку недостающих ушло еще почти семь месяцев. Временами казалось, что самая трудная часть операции в целом и состоит именно в том, чтобы пополнить списки всего-то-навсего недостающими двадцатью двумя участниками.

Джейсон Тренч работал кропотливо и осторожно, через подставных лиц подбирая кандидатов, тщательно выявляя их взгляды и всю подноготную, всячески избегая личных контактов, пока не становилось ясным, что идеалы и цели всех остальных в группе целиком одобряются и разделяются новичками. Даже когда человек был уже принят в состав организации, истинное и полное содержание плана не доводилось до него, пока не проходило несколько месяцев и не становилось ясным, что он надежен во всех отношениях. Возможно, в самом начале все они были излишне осторожными. Со временем стало обнаруживаться, что кое-кто из завербованных ранее утрачивает прежний интерес к происходящему, настаивает на том, чтобы немедленно приступить к действиям, которые обещано было предпринять. Даже акции такого экземпляра, как Уилли, считающегося на начальном этапе формирования группы не очень-то ценным приобретением, ближе к началу операции начали котироваться за стремление парня очертя голову ринуться в бой. Гарри Варне вообще был решительно отвергнут Джейсоном, когда Алекс Уиттен в первый раз предложил его кандидатуру. И только когда из-за недостатка людей весь план оказался на грани срыва, только тогда Джейсон неохотно дал согласие на его включение в группу. Но к этому времени и Алекс уже безжалостно терзал Джейсона. «Пора начинать! — твердил он беспрестанно. — Если мы хотим сохранить уже имеющихся людей, то должны делать нечто большее, чем все время долдонить о некой операции, которая будет иметь место в весьма туманном будущем, если у нас окажется в достатке людей, которых мы даже не знаем где искать и существуют ли они вообще!»

И вот это «туманное будущее» наконец сегодня наступило!

Операция начала осуществляться!

* * *

Все получили четкие инструкции и оружие и — главное — были готовы умереть за Америку.

К часу утра по местному времени завтра — ну, может быть, чуточку позже, это зависит от погодных условий — но непременно ранним завтрашним утром — эти люди должны были изменить ход всемирной истории. Что скажут теперь все эти толстые свиньи на сигнальных мостиках?! Возможно, пролепечут что-то невнятное, вроде: «Я не понимаю. И вот сижу здесь, наверху, попыхивая толстой сигарой, с моими подвыпившими дружками и отдаю распоряжения. Но не понимаю, что произошло! Я сижу здесь, богатый и толстый, всем довольный, рядом с нежной блондинкой, которая тоже всем довольна, и подобные мне сидят внутри шикарных авто, разгуливают по залам дорогих магазинов, протирают зады в обитых бархатом креслах ресторанов, и такие, как мы, просто не понимаем, что же за чертовщина вдруг произошла?!»

А произошло, джентльмены, то, что у вас «подобное» просто не укладывается в голове. Кстати, как и в голове самого Джейсона Тренча — вот, что произошло! Вы не оценили должным образом ни Джейсона Тренча, ни того, что он сделал на этом плавучем гробу на Тихом океане. Нет, вы предпочли вспомнить вместо этого инцидент с японской шлюхой на токийской улочке… Да, ведь это было более важно, не так ли? Это было куда как важно! Но вы забыли, что Джейсон Тренч — да тот самый! — способен менять порядок вещей в мире. Вы просто забыли, что существует такой человек, как Джейсон Тренч, который может умереть, погибнуть за свою страну, если это понадобится, чтобы заставить уважать его родину и защитить ее свободу и достоинство!

Да! Это поистине так!

Завтра утром ваши сигнальные мостики не будут стоить ни шиша!

Джейсон рывком отворил дверь малярки.

— Костигэн! — заорал он. — Люк! На выход!

* * *

Они бок о бок молча шли к краю мола.

Джейсон не нес с собой пушки, и никто не целился в спину Люка, пока они приближались к голубой яхте. Инструкции, данные Люку, были простыми: он должен был немедленно избавиться от этих пьяниц, не дав им возможности заподозрить, что здесь, в Охо-Пуэртос, творится нечто неладное. Джейсон ничуть не сомневался, что Люк не доставит ему лишних хлопот и в точности выполнит все его инструкции. Уверенность эта базировалась на знании того, что Саманта Уотс, его любовница, содержится под прицелом в малярке и его человек Клайд получил приказ — пристрелить ее сразу, если на молу произойдет что-нибудь непредвиденное.

— Ну! — загремел голос с командного мостика. — Неужели мне предоставлена наконец честь лично обратиться к мистеру Костигэну?

— Как поживаете, сэр? — поинтересовался Люк.

— Я Горас Кармоди!

— Да, сэр!

— Ваш человек отказывается продать мне виски.

— А у нас и нет виски, сэр, чтобы им торговать, — объяснил Люк.

— Вы не продаете виски?!

— Нет, сэр!

— Это нецивилизованно — не продавать виски, — обернулся к своим дружкам Кармоди. — Оказывается, этот проклятый малый нецивилизованный!

— Прошу прощения, сэр, но у нас нет лицензии на продажу виски!

— Поэтому вам следует извиниться перед клиентами. Будь я на вашем месте, я непременно бы приобрел эту лицензию.

На молу воцарилась долгая тишина. Кармоди, очевидно, собирался с мыслями и боролся с одышкой, чтобы вновь разразиться гневной тирадой. Люк же в этот момент просто обратил внимание на то, как одет Кармоди.

Он не знал — намалеваны ли на рубашке толстяка флаги и вымпелы с международными кодами, но, казалось, по меньшей мере, что очень многие из них несомненно присутствуют. Во всяком случае ему удалось насчитать не менее шести флагов: «Танго», «Эхо», «Оскар», «Униформ», «Янки», «Фокстрот» — да, и вот еще: «Виктор» и «Новембер». Люк внезапно задумался: знает ли Кармоди на самом деле кодовые сигналы? И затем мысли его пошли дальше: каким образом он, Люк, если это только вообще возможно, сообщит подвыпившему морскому капитану информацию о том, что этот город оказался в руках вооруженной банды и удерживается ею?

Затянувшееся молчание приобретало угрожающий характер. Не далее чем три минуты назад он желал только одного — побыстрее отделаться от этого Кармоди, но сейчас Люк уже боялся, что Кармоди отчалит до того, как он сможет передать ему сообщение. Мысленно он быстро перебрал в памяти значения некоторых флагов, ярко намалеванных на рубашке Кармоди. «Танго» значило «Не заплывай впереди меня», «Эхо» — «Я прокладываю курс и кладу руль на правый борт», «Оскар» читался так: «Человек за бортом», «Униформ» означает…

«Униформ», пожалуй, подойдет?

«Униформ» непременно должен подойти!

«Ты находишься в опасности!»

Но будет ли значить что-либо этот флаг для Кармоди и его основательно подвыпившей команды? И даже если Кармоди расшифрует его, то не воскликнет ли просто-напросто — под влиянием винных паров в голове и смятенных чувств: «Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что я нахожусь в опасности?»

— Ну так как насчет этого? — нарушил молчание Кармоди.

Еще минуту терпения. Знаком ли Джейсон Тренч со значением флагов и вымпелов?

— Он обращается к вам, мистер Костигэн, — поторопил его Джейсон, стоящий рядом.

— Насчет чего «этого», сэр? — вопросом на вопрос ответил Люк.

— Того самого — получу ли я виски или нет?

— Повторяю, у нас просто нет в наличии спиртного.

— Поэтому, полагаю, вам ничего не остается, как поскорее отчалить, мистер Кармоди, — добавил Джейсон.

— Видите ли, — медленно произнес Люк, — «У-Н-И-Ф-О-Р-М»… ну, словом, особые требования для получения лицензии в этом штате, и…

— Меня не колышут особые условия, которые требуются для наличия лицензии на спиртное! — прервал его Кармоди.

— Ну, они униформенные здесь, — упорствовал Люк, все еще надеясь.

— Какие? Какие?

— У-ни-фор-мен-ные, — по слогам повторил Люк. — От слова «УНИФОРМ»!

— Этот малый смахивает на заезженную пластинку, — иронично улыбнулся Кармоди своим товарищам. — А ну, ребята, по местам! Отчаливаем!

Все произошло слишком быстро. Двое пьяниц, подручные Кармоди на причале, ловко отцепили тросы и оказались на борту яхты за миг до того, как она стала отходить от мола.

— «Добро пожаловать в порт Костигэна!» — издевательски выкрикнул призыв на вывеске Кармоди, а кто-то из выпивох присовокупил сюда и непристойность, вызвавшую у остальных взрыв безудержного хохота.

Длинная голубая яхта осторожно двинулась вперед, резво развернулась и затем, пока Люк беспомощно взирал на все это, резко набрала ход, чтобы поскорее покинуть негостеприимный причал, обдав мол фонтаном брызг и ревом мощных движков.

— Прелестная попытка! — одобрил Джейсон и ударил Люка. Удар оказался неожиданным: он был нанесен наотмашь, со всей силой и пришелся ему прямо в переносицу, заставив врезаться спиной в бухту троса. Костигэн попытался закрыться руками, но Джейсон с новой силой обрушился на него, схватил за грудки, стаскивая с бухты, и затем с яростью врезал ему в зубы раз, другой и третий, повторяя при этом:

— Ты думаешь, что играешь в детские игры, ты, козел? Думаешь, здесь с детьми играешь?

Нос Люка сочился кровью. Вновь и вновь, давая выход охватившей его бешеной ярости, Джейсон обрушивал на него страшную и стремительную серию ударов кулаками. Люк старался увернуться от каждого очередного тычка, но кулаки без разбора молотили его в подставленные ладони, запястья, — тяжелые, страшенные удары, и, преодолевая защиту, обрушивались на горло и лицо. Он изловчился сжать левую руку в кулак и направить его в грудь Джейсона, но тот ушел от удара и вновь свирепо накинулся на Люка; его ярость вспыхнула с новой силой, а кулаки окрасились кровью Костигэна. И вдруг Джейсон остановился, замер с отведенной назад правой рукой, сжатой в кулак и дрожащей от напряжения; дыхание прерывисто, с хрипом вырывалось у него из широко раскрытого рта. Он остановился, устремив взгляд на воду. Люк повернулся следом за ним и тоже глянул в ту сторону.

На «Меркурии» мигал свет!

Люк облизал губы, ощутив на них соленый привкус крови, и мысленно начал расшифровывать сообщение, поступавшее короткими и длинными вспышками света с корабля береговой охраны.

Внезапно он ощутил приступ отчаяния, и у него возникло чувство, будто Джейсон Тренч вздыбил весь мир, и теперь все скользят к самому краю ужасающей реальности, где всем предстоит сорваться в пропасть, похожую на ночной кошмар забвения. А с воды тем временем вспышками света пришло пугающее сообщение:

«КОРАБЛЬ…

ДА-ДА-ДА ДИТ-ДИТ-ДА ДИТ-ДА-ДИТ ДИТ-ДИТ-ДИТ

…НАШ

КОРАБЛЬ НАШ!»

Глава 12

А на молу в это время наблюдалось необычное оживление.

Что это — своего рода морские маневры? Разве вон то судно, которое меньше чем в миле от берега, не принадлежит военному флоту?

Роджер Каммингс залег на берегу и, приподняв над дюной голову, пытался разглядеть, что происходит на таком близком расстоянии, однако пожалел, что у него нет бинокля.

Происходило что-то странное — в этом он был уверен, а теперь все больше убеждался, что все это каким-то образом связано с теми двумя, мужчиной и женщиной, которые подходили к дому Уэстерфилда и подергали переднюю дверь за ручку. Он и Сондра наблюдали из окна спальни на верхнем этаже, как потом, через какое-то время, мужчина направился к автомобилю со стороны водителя, а женщина — к дверце, обращенной к дому; затем машина тронулась, обогнула поворот, выехала на дорогу и скрылась из виду.

— Что, по-твоему, за всем этим кроется? — спросил он.

— Не знаю, — ответила Сондра.

— Как по-твоему, тот малый — охотник?

— Какой малый? О, ты о том, что был с ружьем?

— Да.

— Вполне мог быть им.

— Тебе не кажется, будто он каким-то образом был опасен для той женщины, которая была с ним?

— Нет. Оружие даже не было на нее направлено, и вообще, он ни в кого не целился…

— Это верно, — согласился Каммингс. — А еще что ты заметила?

— Судя по всему, они выглядели близкими друзьями, — сообщила Сондра.

— Это то, что подумал и я. Возможно, они знают Уэстерфилда.

— А кто такой этот Уэстерфилд?

— Он владеет этим домом. Майрон Уэстерфилд! Может, они знают его и заехали повидаться с ним?

— Все может быть. Где ты оставил нашу машину, Родж?

— В гараже.

— Тогда как они узнали, что здесь кто-то есть?

— Они и не узнали, — ответил Каммингс, нахмурившись. — Странно во всем этом то, что их автомобиль был припаркован на дороге возле… в какое это было время, Сондра, ты не заметила? Ну… когда я вышел, чтобы глянуть?

— Ох… по-моему, около девяти тридцати или десяти часов. Что-то вроде этого.

— Так. Тогда почему же целый час ушел у них на то, чтобы подойти к двери дома? Нет, даже больше часа!

— Ну, я не знаю, Родж. — Она поцеловала его в щеку и добавила: — Может, нашли чем заняться по дороге?

Она взглянула на него и прекратила хихикать, заметив на его лице серьезное выражение.

— Что меня беспокоит, так это ружье, — признался он.

Каммингс не мог усидеть в доме и в два сорок, будучи не в состоянии больше оставаться в неведении, вышел: его распирало от любопытства. Дошел пешком до шоссе и затем посмотрел туда, где заграждение перекрывало выезд на боковую дорогу. Заграждение не выглядело здесь чем-то необычным и казалось совсем безобидным, но он связал его почему-то сразу с вооруженным мужчиной, приходившим к передней двери, и уставился на барьер с мрачным подозрением.

«Возвращайся обратно в дом!» — подсказывала интуиция.

«Ты, Роджер Каммингс, возвращайся-ка обратно в дом, прежде чем обнаружишь, что попал в беду большую, нежели предполагал».

Но, не прислушавшись к внутреннему голосу, он свернул к боковой дороге, обогнул заграждение справа, углубился в чащу, проходившую позади первого дома на дороге, и, сократив таким образом путь, выбрался на берег.

Лежа на дальнем его конце, он с пляжа видел, как от корабля к молу направляется ярко-красного цвета лодка с черными обводами. Он не мог бы сказать, сколько людей на ее борту или сколько человек в голубом — все с оружием — разгуливают по доку. Все они тут же поднялись на моторку в тот же миг, едва она коснулась бортом дока. После чего лодка отошла от причала. Каммингс наблюдал, как она вновь поплыла к кораблю. Возле него, покачиваясь на волнах, моторка оставалась не менее десяти минут, а затем вновь взяла курс на берег.

Городок Охо-Пуэртос казался вымершим; жизнь била ключом только на молу — к нему вновь подошла моторка, и на причале стало еще больше людей в голубом.

Остались ли в городе жители? Куда они все подевались? — недоумевал Каммингс.

Он осторожно прокрался выше по пляжу, приблизясь к молу и, скорчившись за пустой бочкой из-под масла, незамеченным наблюдал за царящим там оживлением. Вполне возможно, предположил Роджер, что флот проводит в этой части океана какие-то маневры. Он пристальнее вгляделся туда, где на воде виднелся бледный силуэт корабля, разобрав на его носу маркировку: «W017», гадая, к какому типу кораблей ВМФ относится это судно и почему оно оказалось в этих водах. Характер маневров тоже поставил его в тупик: он не мог себе и представить, что какие-то морские учения предполагают эскортирование женщины к дверям гражданского дома, если эта женщина — возможно ли вообще такое — не медсестра. Вполне возможно, что и медсестра: она была одета в белое. Но без шапочки. Разве медсестра не носит всегда на голове медицинскую шапочку? Разве медсестра ВМФ не надевает на голову белую шапочку с золотыми нашивками, указывающими на их воинское звание?

Окончательно сбитый с толку, Каммингс корчился за своей бочкой из-под масла, пытаясь разобраться в характере этих странных маневров. Сейчас ему был отчетливо виден мол, как и моторка, уже пришвартованная; он в состоянии был разобрать даже название на борту: «Золотое руно». На молу стоял очень толстый мужчина в хаки вместе с четырьмя другими, в брюках из грубой хлопчатобумажной ткани, рубашках защитного цвета; они были вооружены. В рубке моторки он насчитал еще шестерых мужчин. Один держал в руке пушку, а другие пятеро как-то странно жались друг к другу, заложив руки за голову. Он обратил внимание на рабочие робы военных моряков — все это представлялось Каммингсу лишенным какого-либо смысла, если, конечно, люди на борту моторки не имели на одежде особых ярлыков либо пуговиц, чтобы отличить команду «синих» от «красных» или что-то в этом роде. В противном случае зачем бы одному моряку наставлять пушку на шестерых других, заложивших руки за голову, пока в доке дожидалось людей еще больше?

Пассажиры с борта тем временем сходили на берег.

Тот, который с пушкой, вдруг направил ее в сторону Каммингса, который немедленно пригнул голову, чтобы оказаться вровень с верхним краем бочки из-под масла, но тут же понял, что человек только указывает пушкой на длинную постройку, расположенную дальше на молу и сооруженную из гофрированного металла. Она, казалось, была без окон, с одной только дверью. Видимо, какой-то склад, решил Роджер. Люди с руками на затылке медленно шли по направлению к зданию, а из примыкающей к нему постройки навстречу им вышел человек с ружьем.

— Ты хочешь доставить своих людей на борт, Толстяк? — послышался голос с моторки.

Каммингс не мог видеть говорящего: голос доносился из рулевой рубки. Тот, кого назвали Толстяком, быстро кивнул и повел своих людей на опустевший катер. Пока суденышко отчаливало, другая группа двинулась на мол, ведомая на этот раз мужчиной с очень светлой кожей и гладко прилизанными черными волосами. Каммингс вовремя взглянул на склад, чтобы увидеть, как плотно захлопнулась единственная входная дверь и тут же была заперта на висячий замок. Мужчина с ружьем занял пост снаружи.

Вдали, на воде, «Золотое руно», набирая скорость, устремилось к кораблю, видневшемуся на горизонте. Каммингс еще больше нахмурился, наблюдая за всем этим.

* * *

Покончив с одной бутылкой бурбона и откупорив следующую, они и сейчас, лежа в кровати, пили из двух кофейных чашек, которые нашли на полке Бобби, рядом с картиной Эвы Гарднер. В чашках не было ни льда, ни воды — один чистый бурбон, налитый почти до краев. Они оба, лежа в чем мать родила, пребывали в глупом, смешливом настроении: Джинни играла завитушками светлых волос на груди Уилли, а тот, положив затылок между ее грудей и похохатывая, пытался потягивать бурбон, не проливая его на себя. Он умудрился глотнуть виски, попавшее не в то горло, поперхнулся, сел и опять начал похохатывать, а Джинни сказала:

— Ты самый неряшливый парень из тех, кого я знаю!

— А ты самая сексуальная женщина из тех, кого знаю я! — Он подкатился к ней, поцеловал соски, а затем, с жадностью причмокнув, согнулся, чтобы облизать ее пупок. Тут его разобрал приступ хохота. — Вот оно, тщательное вылизывание операции по сосредоточению усилий для достижения цели! — выдавил Уилли сквозь смех.

— Что? — не понимая, о чем он, спросила она, тоже смеясь. — О чем это ты?

— Да вот это… — ответил он не сразу. Снова припадая языком к ее пупку, а затем, потянувшись за своей кофейной чашкой, воздел ее кверху, пролив бурбон на запястье. — И это и есть тот самый пуп земли, вообразить себя которым и пытается Джейсон! — провозгласил Уилли и добавил: — Ты слышала когда-нибудь о чем-то подобном?

— Никогда! — отозвалась она, опять захихикав и беря свою чашку. — Послушай, разве мы должны терпеть то, как она пялится на нас?

— Кто — она?

— Эва Гарбор, вон та, или как ее там?

— Гарднер, — поправил Уилли.

— Ну да!

— Мы в ней не нуждаемся. — Он двинулся к картине и прижал указательный палец к левой груди кинозвезды. — Мисс Гарднер, участвовала ли ты когда-либо в операции на воде и на суше по возведению себя в ранг «пупа земли»? Нет, — ответил он сам себе. — Думаю, не сподобилась! — и сорвал с этими словами картину со стены. — Вот! Нет больше никого, кто бы подглядывал за нами! — заявил Уилли и опять разразился смехом, хлопнув себя по ляжке, глотнул бурбона. — Джинни, лапочка, давай сделаем это снова?

— Что сделаем снова?

— Пойдем и шлепнем этого мужика!

— Какого мужика?

— Да того сукиного сына, который не пожелал меня слушать.

— Давай уж тогда перестреляем всех, кто был глух к твоим словам, — предложила Джинни.

— Ну, это, пожалуй, получится целая куча народу, — хохотнув, признался Уилли. — Только на одном корабле их наберется не менее пятидесяти пяти — ни один из этих ребят не даст мне и рта раскрыть. Не можем же мы перестрелять всех, кто не желает меня слушаться! Или можем?

— Конечно можем, а почему бы и нет? А что это за корабль?

— Корыто, где придется надрывать пупки, чтобы надрать задницу доблестному морскому флоту, — ответил он и поперхнулся от смеха. — О мой Бог! Он заполучил пятьдесят пять мужиков на этом корыте, которые будут выполнять приказы беременной бабы!

— Что? Кто? — в удивлении спросила Джинни, рассмеявшись и перекинув ногу через его бедро, начав ритмично двигаться, но не испытывая при этом никаких чувств, а просто повинуясь рефлексу.

— Вот там, — произнес он, указывая на то место, где висела картина Эвы Гарднер, — в том направлении и находится корабль. И что Джейсон делает — он всех их снимает оттуда, видишь? Ну, кроме механиков и прочих спецов. Видишь?

— Конечно! — уверила Джинни.

— И что же?

— Ты о чем?

— Да о том, что ты видишь!

— Что я вижу?

— Да что он делает!

— Он снимает их всех оттуда.

— Откуда? — не отставал Уилли.

— Со своего пупка, — ответила Джинни, и они оба разразились взрывом хохота.

— Это катер — вот что это! — воскликнул Уилли.

— Какой катер?

— Сторожевик береговой охраны.

— О!..

— Это точно, — подтвердил Уилли.

— Я провозглашаю три «ура», — заявила Джинни.

— В чью честь?

— Ну, этого, Джонаса.

— Джейсона, ты хочешь сказать?

— Ну да!

— И почему же?

— Потому что он привел тебя сюда, чтобы ты занимался со мной любовью, — объяснила Джинни.

— То, что он делает, не лезет ни в какие ворота, любимая, — сообщил Уилли и начал посмеиваться прямо в ключицу Джинни. — А теперь послушай-ка!

— Слушаю.

— На этом катере пятьдесят пять человек, ты слышишь?

— Слышу!

— И он почти всех их доставит сюда и закроет на складе.

Его глаза сузились, голос понизился. Джинни, подражая ему, тоже прищурила глаза и подвинулась ближе.

— Но… знаешь что?

— Что? — отозвалась Джинни.

— Он отправляет двадцать пять наших отсюда туда!

— Туда — это куда?

— Да на катер. На этот катер!

— Но для чего?

— Чтобы вести его. Управлять им. Заставить плыть, знаешь ли, туда, куда надо.

— А что, разве береговая охрана не может заставить катер плыть туда, куда надо?

— Она может, лапочка, — загадочно ответил Уилли, — да только не туда, куда надо Джейсону.

— Ну, и куда же Джейсон хочет заставить плыть катер?

— Ха-ха! — рассмеялся Уилли и добавил: — Это секрет!

— О! У тебя от меня есть секреты? — поинтересовалась женщина, обидчиво сморщила нос, уселась к нему на колени, сложила губы бантиком и поцеловала его. — Так куда же Джейсон намерен отправиться… хмм? — продолжала допытываться она. — Ответь мне или я зацелую тебя до смерти! — он хохотнул, и она начала целовать его глаза, нос и снова губы. — Ну? Куда же?

Давясь от смеха, Уилли ответил:

— Это секрет!

— Куда? — Она не отставала. — Ну? Куда? Отвечай!

* * *

Конечно, вполне возможно, что эти люди, направляющиеся к кораблю, вовсе и не условный противник моряков Соединенных Штатов. Да, скорее всего так и есть, подумал Каммингс. Если бы это были настоящие маневры флота, тогда бы использовались только суда, принадлежащие военным морякам. Эта ярко-красная моторка с черными обводами определенно не была военным судном, как и белая яхта «Крис-Крафт», которая отошла от корабля и сейчас еще выгружала на мол людей.

Пленники?..

Скорее всего, да. Пленники…

Вот оно, самое подходящее слово!

Эти люди, которых выгружали в доке, с руками, заложенными за голову, — пленники, и они должны были быть отправлены на склад, чтобы присоединиться к тем, кто уже сидел там под замком.

Каммингс слышал отрывистые команды: «А ну, поживее! Эй, ты, шевели ногами!», видел блеск меди на воротниках цвета хаки — некоторые пленники являлись офицерами, — слышал, как орал какой-то мужчина: «Гуди, давай выгоняй наружу половину тех людей, что в домах, уже пора!» И затем до него донесся ответ: «Есть, Джейз!» — и топот ног по деревянному настилу дока. Люди с корабля двигались по направлению склада. «Много ли их еще осталось на катере?» — спросил кто-то, и Каммингс не разобрал ответа, только понял, что корабль на горизонте — собственность береговой охраны; затем он услышал, как зазвонил телефон в одном из домов на побережье, расположенных в городском районе, примыкающем к порту. Он глянул через плечо, пытаясь определить — из какого именно. Подумалось, что звонок доносился из ближайшего к нему…

Потом еще послышались голоса, шум мотора, какие-то лязгающие звуки, которые могли исходить только от передергивания затворов, шум открываемой двери. Каммингс повернул голову. Мужчина с ружьем выходил из задней двери первого дома, и, прежде чем дверь закрылась за ним, Каммингс разглядел там еще одного вооруженного человека. Первый мужчина побежал по направлению к молу, держа ружье на изготовку; и тут внезапно зазвонил телефон еще в одном доме, открылась еще одна дверь — и другой мужчина, один, с ружьем в руках, выскользнул из дома и быстро направился к белой «Крис-Крафт», поджидающей на концу мола. Дверь на склад с шумом захлопнулась, послышался громкий щелчок висячего замка и зазвонил еще один телефон…

— Развлекаетесь, мистер? — раздался вдруг голос над его головой.

* * *

Марвин Танненбаум наблюдал, как они ввели незнакомца и швырнули его головой вперед, на пол, к тому месту, где сидел Костигэн возле Саманты. Они вели себя теперь совсем иначе, эти люди. Это началось, как он полагал, когда они привели обратно Люка Костигэна, не далее как полчаса назад: из его разбитого носа текла кровь, левый глаз заплыл до того, что уже не открывался; вся одежда была перепачкана в грязи. С его возвращением в малярке воцарилась напряженная атмосфера: Гарри расхаживал по ней широкими нетерпеливыми шагами, Клайд, вроде бы молчаливый и вялый вначале, сейчас был чем-то встревожен и дергался. Тугая, как тетива, натянутость нервов ощущалась теперь и в манере поведения тех, кто, открыв только что дверь, швырнули незнакомца на пол. Марвин, наблюдая за ним, ощутил, насколько все бандиты взвинчены, и проникся уверенностью, что там, снаружи, события достигли своей высшей точки и что, как только напряжение спадет, его жизнь окажется в настоящей опасности. Он взглянул в лицо человека, распростертого на полу, — правая сторона представляла собой сплошной синяк и распухла так, словно его ударили каким-то тупым инструментом лишь раз, но зато изо всех сил. Тут же Гарри шепотом поспешно объяснялся с двумя людьми, которые доставили сюда этого человека, а затем кивнул и попрощался с ними, когда те направились к выходу. Сам же подошел к незнакомцу и стал близко от него, дожидаясь, когда он поднимется и сядет на пол.

— Как твое имя? — спросил он.

Человек не ответил.

Марвин, наблюдая за обоими, вдруг понял, что Гарри в этот момент оказался спиной к нему. Он совсем было уже потянулся за бутылью с разбавителем краски на стеллаже, когда спохватился, что другой страж, Клайд, сидит на рабочей скамье и каждый жест Марвина им будет сразу же замечен.

— Я спросил, как твое имя? — повторил, раздражаясь, Гарри.

— Что вы сделали? — внезапно вопросом на вопрос ответил человек. — По-бандитски захватили катер береговой охраны?

Гарри повернулся к Клайду, широко раскрыв от удивления глаза. Клайд встал со скамьи и двинулся туда, где на полу сидел человек, а затем встал напротив Гарри так, что каждый из них оказался сбоку от пленника. Марвин продолжал незаметно исподлобья наблюдать. Спина Гарри все еще была обращена к нему. Клайд же теперь стоял к Марвину вполоборота.

— Ты, должно быть, все-таки ухитрился кое-что заметить, пока прятался там, на берегу, а, мистер, а? — предположил Гарри.

— Да, я увидел достаточно.

— Как твое имя? — опять задал вопрос Гарри.

И снова человек не пожелал отвечать.

— Вынь-ка его бумажник! — приказал Гарри Клайду.

— Каммингс, — наконец ответил тот, а затем торопливо и настолько поспешно, что Марвин сразу решил, что тот лжет, человек добавил: — Роджер Каммингс!

— Итак, мистер Каммингс, иногда вредно для здоровья видеть слишком много. Вы не находите?

— Точно, вы только послушайте! — вклинился Танненбаум-старший. — Их речи — ни дать ни взять копии гангстерских фильмов с участием Джеймса Каднея.

— Заткнитесь, доктор! — окрысился Гарри. — Ну, так и что же такое вы увидели, мистер Каммингс? — На сей раз он обратился к пленнику на «вы».

— Зачем вам понадобился катер? — спросил Каммингс, игнорируя заданный Гарри вопрос.

— Клайд! — окликнул Гарри.

Тот сделал два шага в сторону Каммингса, одновременно вскинув руку высоко над головой, и тут же, описав ею в воздухе дугу, стремительным движением обрушил вниз. Марвин-младший, следя за Клайдом со страхом и восхищением, почти забыл про разбавитель на полке — целых полгаллона в бутылке, — которым хотел воспользоваться. Он увидел, как голова Каммингса резко дернулась назад, услышал, как он хрипло вскрикнул от боли, и тут только вдруг до него дошло, что Клайд повернулся к нему спиной. Он быстро соскользнул на край скамьи, выпрямился, повернулся, схватил бутыль с полки, поставил на пол под скамейку и затем как ни в чем не бывало снова обернулся к тем троим; его сердце бешено колотилось в груди: его действия остались на этот раз незамеченными и сразу стало ясно, насколько идиотским был его внезапный маневр. Они могли бы избить его до полусмерти, так же, как теперь Костигэна, который сидел сейчас, прижимая платок, пропитанный кровью, к разбитому носу, и как только что избивали они нового пленника — Каммингса.

— Ну? — свирепо произнес Гарри.

Каммингс поднялся на ноги.

— Давайте сначала о том, что я увидел здесь, — предложил пленник.

— А нас интересует только то, что вы видели там…

— Нет, вы просто…

— …на берегу.

— Минуту, выслушайте же меня!

— Мистер, — принял решение Гарри, — мы намерены измордовать вас…

— А что, это изменит что-то в увиденном мною на берегу?

Гарри усмехнулся:

— Клайд, я думаю, тебе лучше…

Каммингс сделал шаг назад и сжал кулаки.

— На этот раз я готов его встретить, — прервал он Гарри.

— Шутить изволите! — заметил Клайд.

— На этот раз, предупреждаю, подонок, тебе лучше сразу меня убить!

— Посмотрим, каким вы окажетесь смелым, когда он заедет вам рукояткой пистолета по кумполу! — с издевкой произнес Гарри.

— Пусть только попробует!

— Мистер Каммингс, — объяснил Гарри, — нам нечего терять.

— Тогда вы должны понимать, насколько все это серьезно…

— Что «насколько серьезно»? — не понял Клайд.

— Разбойный захват правительственного судна.

— Вот, оказывается, что мы сделали, мистер Каммингс, надо же?

— Они комедианты, мистер! — вмешался доктор Танненбаум. — И будто отпускают шуточки из водевиля.

— Па, сиди спокойно! — вырвалось у Марвина, а Гарри сразу же повернулся к сыну; и у того от страха засосало под ложечкой. Видит ли Гарри бутыль с разбавителем под скамейкой? Выглядывает ли она?

— И что же за это полагается? — ухмыльнулся Клайд.

— Что ты имеешь в виду, — обратился к нему Каммингс, — какое наказание полагается за захват правительственного судна?

— Да, за пиратство?

— Затрудняюсь ответить.

— Вы адвокат?

— Да! Я адвокат.

— Тогда вы должны знать, что за это полагается. Десять лет? Двадцать? Пожизненное? Электрический стул? Отвечайте!

— Я не знаю. Разбойный захват катера — это не обыденное явление.

— А ведь верно. Ты слышишь, Гарри? Думаю, катера захватывают не каждый день. По-твоему — он и сам не знает! Тс-с, тс-с!

— Если хотите знать мое мнение, — заявил Каммингс, — то вам следует немедленно обратиться к тому, кто стоит во главе всей вашей авантюры и попросить поскорее одуматься. Бросайте корабль и бегите из города, пока не влипли в такую историю, какая вам и не снилась!

— Нам? — удивился Клайд и разразился смехом. — В историю? Ну, мужик, ты даешь, да мы в ней по уши погрязли уже с шести часов утра!

— Кстати, что вы здесь вообще делаете? — внезапно спросил Бобби Колмор. — Зачем явились сюда?

— Чтобы захватить катер, — немедленно ответил Клайд.

— Катер там, на воде, — заметил Костигэн. — Зачем вам понадобился город?

— Кстати, как ваш нос, мистер Костигэн? — поинтересовался Клайд.

— Мой нос в порядке. Так зачем вам нужен город?

— Объясни ему, Гарри.

— Не собираюсь ничего объяснять, Клайд. Если хочешь моего совета, то тебе бы лучше заткнуться.

— А почему? В чем дело?

— Просто поостынь малость, вот и все!

— Зачем ты затыкаешь ему рот? — спросил Эймос Картер.

— Конечно, Гарри, почему ты не позволяешь мне…

— Клайд, заткнись! — заорал Гарри. Он вскинул ружье. — А ну, заткнись сейчас же! Приятель, я не шучу и сделаю, что обещаю! Еще одно слово — и…

— Эй, что же ты замолчал? — поддел его Клайд и ухмыльнулся.

— Приятель, еще одно слово — и ты покойник. Вот что я имел в виду.

Клайд вспыхнул и побагровел, а затем перевел дыхание, кивнул и сказал:

— Ладно. Не принимай близко к сердцу.

— Надо же, никак ему уже расхотелось смеяться? — удивился Эймос.

Гарри все еще не опускал ружье. Оно было нацелено в грудь Клайда. Тот с багровым лицом не сводил глаз с дула.

— Я-то думал, что он смеется надо всем, что ты ни скажешь. Полагал, вы ладите друг с другом, как два дружных братца, — пояснил Эймос.

— Мы ладим друг с другом отлично, — кивнул Гарри, все же не сводя глаз с Клайда. Он быстро опустил ружье. Клайд согласно кивнул, прошел мимо Гарри и, не глядя на того, плюхнулся на скамью для работяг, усевшись поудобней и положив ружье на колени. Затем закрыл глаза, словно был вымотан всем, что уже выпало на его долю за это долгое утро.

— Но все же что ты видел там снаружи? — обратился Костигэн к Каммингсу.

— Люк, не надо… — начала было Саманта.

— Но я хочу знать, — упорствовал тот.

— Валяй же и скажи ему! — заявил Клайд, не открывая глаз.

Каммингс на момент смешался, вздохнув, а затем сообщил:

— Я видел, как они перебрасывали вооруженных людей на катер. И доставляли людей оттуда, запирая их в другом здании.

— На складе?

— Ну так оно выглядело, по крайней мере. То самое, что без окон.

— Тогда понятно, зачем им понадобился город, — догадался Костигэн. — Для того, чтобы иметь место, куда привести этот катер и разместить на нем своих людей.

— Но зачем? — недоумевал доктор Танненбаум, обратившись к Клайду. — Зачем вам понадобилось красть судно? Чтобы сдать его на металлолом? Да? Для чего?

— Для войны, — отозвался Клайд, по-прежнему не открывая глаз.

В малярке стало так тихо, что можно было услышать, как учащенно забились сердца пленников. Слова Клайда, произнесенные безо всякой злобы, без особой интонации, повисли в пустоте. Молчание на этот раз показалось более долгим, чем было на самом деле, однако Клайд даже не шевельнулся на скамье, так и продолжал сидеть, прислонившись к стене, с закрытыми глазами, с блуждающей на губах улыбкой. И так все время, пока длилось затишье — секунда за секундой, складываясь в долгий и мучительный интервал.

— Что ты имеешь в виду? — нарушил молчание Каммингс.

— Клайд…

— Умерь свой пыл, Гарри! Они уже и так знают почти все.

— Они еще ничего не знают…

— Что же это, чего мы еще не знаем? — не отставал Костигэн. — Другая…

— Да заткнитесь все вы, наконец, там!

— Продолжай, Костигэн!

— Нет, не буду!

И вновь повисла тишина. Марвин, лихорадочно напрягаясь, никак не мог представить себе, что же хотел сказать Костигэн на этот раз. Что имел в виду Клайд? И разве захвачен именно катер береговой охраны? А не просто небольшая лодка? Типа прогулочной яхты?

— Ну? — произнес Клайд. Его глаза все еще были закрыты. Он не смотрел ни на кого определенно, но Марвин знал безошибочно, что эти слова были обращены к Костигэну. — Ну? — повторил он снова.

— Вам никогда этого не сделать! — произнес владелец лодочной пристани.

— Нет?

— Никогда! Слышите? Это очень небольшое судно.

— Напротив, достаточно большое.

— Сколько оно может взять на борт? Ну, в крайнем случае семьдесят пять человек? Сто?

— Пятьдесят пять, — уточнил Клайд. — А наших на нем будет даже меньше.

— И какое у вас вооружение? Трехдюймовая пушка на носу?

— Да, и все!

— И чего же вы надеетесь добиться такими силами?

— Всего, что нам нужно.

— Это станет еще одним бедствием, — заявил Костигэн. — Идите и скажите Тренчу — пусть он выбросит это из своей башки.

Клайд отрицательно замотал головой:

— Уже слишком многое поставлено на карту…

— Что же, например?

— Будущее.

— Чье? Кубы?

— Всего полушария.

— Да уж!.. — протянул Костигэн. — Вы собираетесь изменить ситуацию с одним хилым сторожевиком и горсткой людей? И думать забудьте о таком!

— Мы собираемся изменить ситуацию, прямиком направляясь к берегам…

— Точно, минуете кубинский радар…

— И… обстреляем город.

— И ускользнете от кубинских торпедных катеров и реактивных самолетов? Да у вас нет ни единого шанса на успех! И что, это все на полном серьёзе? — вдруг спросил Каммингс.

— Этот человек желает знать, насколько серьезны наши намерения. Скажи ему, Гарри!

— Тут я пас, — возразил Гарри. — По словам Джейсона, это не по моей части!

— Да, у нас самые серьезные намерения, будь ты проклят! — сообщил Каммингсу Клайд.

— Вы намерены вторгнуться на Кубу?

— Разве я так сказал?

— Для меня это по крайней мере прозвучало так.

— Никто ничего не говорил о вторжении на Кубу.

— Ты же сказал, что собираетесь обстрелять город.

— Да, это уж точно — собираемся!

— Но этот остров кишит радарами, — сообщил Костигэн. — Вас немедленно засекут в радиусе сорока миль.

— Это значит, до побережья останется не более пятидесяти, не так ли? — поинтересовался Клайд и ухмыльнулся.

— Вы не сможете обстрелять Гавану с расстояния пятидесяти миль из Карибского моря.

— Думаю, нам удастся подойти все-таки чуточку ближе, — предположил Клайд.

— Они узнают, что вы на подходе. Ваш маленький рейд…

— Это не рейд!

— Это не рейд и это не вторжение, — вклинился Танненбаум. — Тогда что же это такое?

— Герберт, не лезь! — вмешалась его жена Рэчел.

— Как бы не так! — отозвался доктор.

— Может быть, это и рейд и вторжение одновременно, — объяснил Клайд. Его ухмылка стала еще шире. — А может, ни то и ни другое.

— Загадочки! — пожал плечами Танненбаум.

— Да никаких загадочек, дед!

— Я приведу Джейсона, — не выдержал Гарри и направился к двери.

— Повремени!

— Послушай, Клайд!..

— Нет, это ты меня послушай!

— Джейсон сказал…

— А что я делаю такого Джейсону, что было бы ему не по душе?

— Ты не должен обращаться к… этим…

— Чем же я наношу вред Джейсону, а? Что я делаю такого страшного?

— Ты же знаешь что…

— Ну, я устал от сидения и ожидания. Почему один Джейсон Тренч должен снимать все пенки и вволю забавляться?

— Пенки?! — в удивлении воскликнул Гарри.

— Да, весь смак и все удовольствие! Мы же сидим здесь, как пара нянек, пока он…

— Удовольствие? — опять вырвалось у Гарри.

— Почему он не взял всех нас с собою?

— Ты же знаешь, что кто-то должен оставаться и здесь.

— Для чего?

— Чтобы держать этих людей.

— Убить надо всех этих чертовых людей! — заявил Клайд. — И сделать это прямо сейчас. Зачем чего-то ждать?

— Гангстеры! — возмутился Танненбаум. — Они захватили лодку, они говорят об убийстве…

— Катер, дед! — прервал Клайд. — То, что мы захватили, — катер. Это тебе не лодка.

— Вам никогда не сделать ничего подобного. — Костигэн опять вернулся к прежней теме разговора. — Дюжины военных кораблей находятся между этим побережьем и Кубой. Соединенные Штаты не желают вторжения. А все эти корабли…

— Мы все знаем о дюжинах военных кораблей между этим местом и Кубой. По-твоему, найдется хоть один, который станет препятствовать катеру береговой охраны, откликнувшемуся на зов бедствия?

— Да кто на это купится?

— А кто не купится? Через несколько часов, едва «Меркурий» отчалит отсюда на всех парах, с катера радируют в Майами, что команда отвечает на сигнал SOS, полученный из района, расположенного в пятидесяти милях к северо-западу от Гаваны.

— В Майами не поверят, — заявил Костигэн.

— Почему же?

— У них в воздухе сторожевые самолеты. Они пошлют один для проверки.

— Ты исходишь из предположения, что в Майами знают, будто катер у нас в руках, а этого там никто не знает. В Майами просто подумают, что капитан одного из кораблей радирует, чтобы сообщить о полученном сигнале SOS из…

— О котором в Майами никто не слышал.

— Такое случается постоянно, — заверил Клайд. — Радиосигналы непредсказуемы.

— Они все равно вышлют самолет.

— Нет, все самолеты к закату солнца возвращаются в Диннер-Ки.

На миг воцарилось молчание. Костигэн нахмурился, и Саманта вдруг накрыла его руку своею.

— Ну что же, тогда сторожевые эсминцы засекут катер и произведут досмотр, — не унимался Каммингс.

— Чего это ради? Они знают, что корабли береговой охраны патрулируют между здешним побережьем и Кубой. Им и в голову не придет запрашивать катер. Но даже если они и сделают это, то получат ответ, что судно реагирует на сигнал бедствия. Поиск и спасение — это работа береговой охраны, но никак не военного флота.

— Этот катер всем будет вешать лапшу на уши, так, что ли?

— Именно так!

— Но есть люди, которых обмануть не удастся, — сообщил Костигэн.

— Кто же они такие, эти люди?

— Моряки на патрульных судах Кубы.

— А им с катера никто и не станет ничего врать.

— Что, так и сообщат, что прямиком следуют в Гавану? Что катер…

— Нет! Катер просто откроет по ним огонь.

— Тогда в воздух будут подняты реактивные самолеты, — изрек Костигэн. — А это, считайте, конец всем вам и вашей затее.

— Нет! Это будет означать начало нашей небольшой акции.

— Вас разнесут в клочья прямо там, на воде! — настаивал Каммингс.

— Что?..

— Они разнесут нас прямо на воде, — заявил Клайд. — Они взорвут катер береговой охраны, принадлежащий Соединенным Штатам. — Тут он улыбнулся. — Это ведь не что иное, как военный акт, не так ли? — спросил он вкрадчиво.

Глава 13

Они должны будут всех нас убить позже, подумал Люк Костигэн. Если же не сделают этого, их самоубийственный план окажется под угрозой срыва. Их единственная надежда на то, что США и весь мир поверят, будто катер береговой охраны был атакован и потоплен кубинскими вооруженными силами, когда спешил на помощь терпящим бедствие. Если этот маскарад окажется незавершенным, если возникнет хоть малейшее сомнение в искренности намерений команды катера и самого ее присутствия на борту, то весь план сразу же пойдет насмарку.

Люк не видел вероятности того, что там, на воде, у них с чем-нибудь произойдет осечка: слишком уж тщательно, по-видимому, все было обдумано и спланировано. Они захватили Охо-Пуэртос и привели сюда катер, высадили с него моряков и закрыли на складе, а на борту поместили своих людей; им было известно также, что после наступления темноты патрульные самолеты не летают. Знали они и о том, что опасность быть задержанными судами военного флота им практически не грозит. И даже если их начнут запрашивать, то у них наготове убедительная липа — идут, мол, на помощь по сигналу SOS. Поэтому без помех доберутся до Кубы и откроют огонь по первому же объекту, который попадется на глаза, — торпедному катеру, реактивному самолету или же по самой Гаване. Когда последует контратака, то радируют в Майами, что подвергаются обстрелу кубинцами, ничем не спровоцированному с их стороны, а затем сообщат по радио, что кубинцы их потопили. Кубинцы, конечно, будут протестовать, утверждая, что катер первым открыл огонь, но ни Соединенные Штаты, ни весь мир этим утверждениям не поверят.

Единственная загвоздка может произойти в Охо-Пуэртос.

Там находились люди, содержащиеся в плену с самого рассвета и знавшие об этом плане. В Охо-Пуэртос были высажены с катера моряки: они знали, что судно захвачено силой, и могли мгновенно разоблачить столь тщательно сфабрикованную ложь, направленную против кубинцев.

Следовательно, выход у террористов один: надо истребить в городе всех еще до того, как они его покинут.

Они, несомненно, будут прослушивать все сообщения по радио, это уж точно: ведь новости подобного рода распространяются сразу, и весь мир в считанные секунды узнает о том, что случилось в Карибском море. Допуская, что все пройдет, как запланировано, допуская, что катер и люди, которые вместе с ним пошли на дно, были приняты за доподлинную команду моряков, спешащих к терпящим бедствие, допуская, наконец, что атака кубинцев будет явно выглядеть как акт агрессии, их люди, оставленные в городе, должны будут замести все следы. Должны будут содрать со своих пленников-моряков береговой охраны форменную одежду и все знаки различия, поубивать всех в этом городе и затем попытаться исчезнуть. Не это ли имел в виду Клайд, когда говорил, что надо убить всех этих чертовых людей. И сделать это прямо сейчас! Зачем ждать?.. Да, и пока полиция будет пытаться разрешить загадку массовых и бессмысленных преступлений в крошечном городке Охо-Пуэртос, тем временем правительство Соединенных Штатов либо немедленно обрушит на Кубу ракеты и бомбы в качестве акта возмездия, либо прибегнет к более формальному приему — объявит ей войну. И в том и в другом случае Джейсон Тренч достигает своей цели…

* * *

Нет это все же никогда не сработает, продолжал размышлять Каммингс. У нас уже был однажды сбитый американский самолет и взятые в плен пилоты, фургоны с подозрительными людьми, задержанными в пунктах проверки; имел место и захват граждан в качестве заложников. Но ни один из этих инцидентов не привел даже к локальной войне. Налицо, конечно, небольшая разница — те случаи происходили ближе к американским берегам. И речь сейчас шла не об отдельной личности или небольшой группе лиц, а о пятидесяти пяти террористах, являющихся частью вооруженных сил… м-да… Но, пусть даже так — нет никакой и малейшей вероятности, что Америка ответит на эту атаку объявлением войны! Наша нация слишком благоразумна для этого, мы, американцы, знаем об ужасных последствиях такого шага и предпочтем пожертвовать судном и людьми на его борту, если это будет означать сохранение мира во всем мире.

Мы, несомненно, обратимся в ООН. Предадим широкой огласке случившееся во всем мире. Провозгласим, что даже перед лицом жестокого, ничем не спровоцированного акта агрессии мы тем не менее воздерживаемся от применения в качестве ответных мер всех имеющихся в нашем распоряжении быстрых и страшных средств. Вместо этого, мы передадим дело на рассмотрение международной организации, и у нас есть все основания надеяться, что оно разрешится должным образом. Мы будем требовать от Кубы возмещения причиненного ущерба и вправе на него рассчитывать.

А каким лакомым куском этот инцидент окажется для прессы! Какого рода компенсации вы требуете за пятьдесят пять мертвых или искалеченных людей? За всех сразу или за каждого в отдельности?

Как объяснить подобную компенсацию женам, матерям и детям? И впрямь, для желтой прессы это станет нежданным подарком. И еще! Найдется немало политиканов на Капитолийском холме, которые станут доказывать — и не без основания, — что никакая компенсация не сможет восстановить престиж нашей страны в глазах всего мира, если мы позволим этой, ничем не вызванной и произведенной вопреки всем нормам международного права провокации остаться без ответа. Они ухватятся за пущенный ко дну катер как за предлог для незамедлительного осуществления тех действий, на которых все время настаивают. Они уцепятся за нападение, как за возможность насильно вторгнуться на Кубу и тем самым раз и навсегда устранить опасность, которую она представляет для всего Западного полушария…

Конечно, более холодные головы будут настаивать, чтобы арбитром выступила какая-нибудь международная организация. Что ж, пусть Соединенные Штаты используют этот случай, чтобы, если такая необходимость возникнет, убедить ООН направить войска под своей эгидой и разоружить Кубу, устранив тем самым возможность в будущем любого насилия с ее стороны.

Однако на Кубе все еще остаются русские…

Каммингс не мог припомнить ни единого примера, когда ООН силой удалось бы принудить разоружиться целую нацию.

Если они попытаются испробовать такое на Кубе, тогда уж наверняка начнется глобальная война.

Есть в Вашингтоне и такие, кто будет доказывать с пеной у рта, что раз мировая война так или иначе неизбежна, зачем тянуть резину, увеличивая тем самым число возможных жертв в будущем? Нажать на кнопку, послать ракеты, избавиться от проклятой угрозы, и сделать это прямо сейчас! Они уже потопили один из наших кораблей! Что нам еще остается делать — ждать, когда они высадятся на Майами?

Пожалуй, это может и сработать, подумал Каммингс. Джейсон Тренч может добиться начала желаемой войны.

Нет, тут же опередила следующая мысль, и Каммингс подумал: это абсурд! Все это в целом — истинный абсурд! У власти достаточно сил и средств, чтобы остановить фанатиков до того, как они начнут приводить в действие свои планы. В мире крайностей экстремистам очень редко удается перейти от слов к делу: все ограничивается, как правило, одними разговорами — и ничем больше! Болтовня на углах улиц и в залах во время всевозможных сборищ — горячечный бред ораторов из толпы, ненависть, выдаваемая за свободу слова под видом демократии. В свободной стране можно свободно высказывать свои мысли — это неотъемлемое право каждого: стоя на ящике или коробке и убеждая в необходимости стереть в порошок целую нацию, но вот действовать как тебе захочется — нельзя! В противном же случае — если ты достаточно глуп, чтобы свою ненависть с перегибом влево или вправо начать воплощать в жизнь, — считай, что уже оказался под колпаком. Морские пехотинцы прибудут как раз вовремя, чтобы пресечь твой замысел в зародыше, каким бы гениальным он ни был.

Только вот трудно сейчас осмыслить все, что происходит за стенами этой малярки. Там, снаружи, был катер с людьми на борту, одетыми в форму моряков береговой охраны, которые намерены направить этот корабль в воды Кубы и открыть там огонь по тому, что является собственностью Кубы, в надежде, что будут потоплены. За стенами малярки на воле собрались фанатики, которые от риторики уже перешли к решительным и внезапным действиям. И я могу еще остановить их, подумал Каммингс.

Достаточно одного телефонного звонка, только одного, и мне поверят, и незамедлительно будут приняты все меры…

Тут он внезапно вспомнил, что среди прочих опасностей, подстерегающих за стенами этого помещения, была и двадцатилетняя девушка Сондра Лэски в доме по ту сторону дороги — дама его сердца. Даже если ему удастся добраться до телефона — что было весьма сомнительно, — он должен будет сказать, откуда звонит, должен сообщить, что отправной пункт в плане Джейсона Тренча — некий городок под названием Охо-Пуэр-тос во Флорида-Ки.

И тут, возможно, впервые за всю свою жизнь Роджер Каммингс засомневался, действительно ли прибудут морские пехотинцы.

* * *

Двое патрулирующих на шоссе полицейских следили за тем, как автомобиль вылезает из воды, весь в тине и каплях влаги; лебедка тросом натуженно вытягивала его из ила. Оба патруля были крупными мужчинами, а день выдался теплым, и они потели: это стало заметно по пятнам на груди и под мышками их форменных рубашек цвета загара. Первого патрульного звали Оскар, его напарника — Фрэнк, и они оба подавали сигналы руками оператору лебедки, сидящему в кабине грузовика, до тех пор, пока патрульная машина не опустилась на твердую почву.

— Тачка пустая, — заметил Оскар.

— Похоже на то, — отозвался Фрэнк.

Оскар открыл дверцу со стороны водителя и заглянул внутрь. На переднем сиденье лежала шляпа, он вытащил ее и стал изучать кожаную ленту с надписью внутри шляпы. Там значилось: «В. Хоган».

— Все верно — это машина Ронни, — сделал вывод Оскар.

— А что там такое на тулье? — спросил Фрэнк.

— Хм-м? О чем ты говоришь… а-а…

Оба мужчины уставились на шляпу.

— Это кровь, — вымолвил наконец Оскар.

— Да, — согласился с ним Фрэнк.

— Вот и ключи… на приборном щитке. — Оскар протянул к ним руку.

— М-м-м…

Фрэнк вытащил ключи, мгновение подержал их на ладони, молча разглядывая, потом предложил:

— Давай теперь заглянем в багажник.

* * *

Они, наверное, и не помышляют о всеобщем уничтожении, думал Марвин Танненбаум. Это совсем не входит в их планы. Возможно, им и придется пожертвовать горсткой людей, которые отправятся на корабле на Кубу, но вовсе не потому, что ожидают, будто Америка будет стерта с лица земли. Напротив, они надеются на быстрый и решительный ответ с нашей стороны, контратаку, которая сокрушит потенциал Кубы в этом полушарии. В своей азартной игре их ставка на то, что Россия не сделает и шагу, чтобы вмешаться, — да и зачем ей лезть на рожон? Куба будет заклеймена как агрессор, как нация, потопившая маленький корабль, отвечающий на сигнал SOS. Почему Россия должна рисковать потерей престижа в глазах всего мира, не считаясь с общественным мнением? Ради того, чтобы сдержать свое обещание, данное столь маленькой стране, которая к этому времени будет, вполне возможно, уже успешно завоевана?

Твой план выглядит неплохо, думал Марвин. Мне он нравится, Джейсон, меня он впечатляет. Ты собираешься пожертвовать маленьким кораблем береговой охраны, который тебе даже не принадлежит, плюс к тому двумя или тремя дюжинами людей, но взамен намерен получить Кубу. Звучит неплохо, в глазах фанатиков — славная сделка. Да вот беда с фанатиками: они никогда не могут себе представить, что в мире существуют и другие фанатики, одержимые совершенно другой идеей, ты слишком охотно принял желаемое за действительное, Джейсон! — то, что нам не грозит риск термоядерной войны, а вместо этого предстоит локальная война с использованием обычных средств вооружения. Ты готов допустить — и только потому, что это отвечает твоим планам, — что Россия не вмешается. Но, предположим, она не останется в стороне. Допустим, что она нажмет на свои ядерные кнопки — что тогда? А, Джейсон?..

Ты почти склонил меня на свою сторону.

Знаешь, я мог бы даже встать в твои ряды…

Если бы ты только предложил мне вполне реальную войну, если бы только протянул мне униформу, сверкающую медными пуговицами, и ружье, из которого я мог бы безнаказанно стрелять; если бы ты предложил мне французских девочек, с губками, вытянутыми в ожидании поцелуя, или покоренных русских баб-крестьянок, послушно открывающих свои крепкие, мясистые ляжки; или стройных, голодающих китаяночек в юбочках с разрезами, вымаливающих пощаду у победителей-американцев… Если бы ты предложил мне вседозволенность войны, блеск ее и славу, восторг узаконенного убийства, прелесть насилия и грабежа, — вот если бы ты предложил мне все эти вещи, Джейсон Тренч, то я бы — клянусь! — тут же встал бы под твои знамена. Клянусь, что плюнул бы на все и отправился бы подбирать славу, как иностранные монеты, брошенные к моим ногам. И ни минуты не колебался бы…

Но вместо славной победы ты предлагаешь вполне реальный вкус сырой земли во рту, предлагаешь — докажи, что это не так? — беспросветную ночь и вымирание, вероятность всеобщего уничтожения. По-моему, войны нынче вышли из моды. Убийцам некуда податься, кроме как выйти на улицу. Или же отправиться на Кубу с самоубийственной миссией, чтобы привести в движение те силы, которые могут означать гибель для всего человечества.

И если огонь — это все, что ты жаждешь, Джейсон Тренч, то я могу посодействовать тебе…

* * *

Радиста службы береговой охраны звали Ноулес Петерс, он заступил на пост в Майами в 15.45 и сейчас разбирал сообщения, принятые до него. Дежурный индеец-ирокез Осама, оставшийся, чтобы выпить чашку кофе со вновь заступившей сменой, сидел бок о бок за столом с Петерсом, сортировавшим сообщения и сверяющим их со шпаргалкой, согласно которой радиограммы следовало помещать в те или иные папки.

— Думаю, что увижусь с этой девушкой сегодня вечером, — сообщил Осама, отпивая глоток кофе. — Она утверждает, будто она русская графиня. Ты веришь в такое?

— Даже не знаю.

— У нее рыжие волосы. Думаешь — возможна такая вещь, как русская с рыжими волосами?

— Конечно, таких, должно быть, навалом, — растерянно ответил Петере.

— Почему русской графине так захотелось прогуляться с индейцем, не знаешь?

— А почему бы тебе самому не спросить у нее об этом?

— Я уже спрашивал.

— И что она ответила?

— Она сказала, что мы оба в одинаковом положении, она потеряла все, когда ее родители были убиты во время революции, а я потерял все, когда Соединенные Штаты загнали мое племя в резервацию. Что ты думаешь об этом?

— Не знаю, — честно признался Петере. — А что думаешь ты сам?

— Я думаю, что эта русская графиня — полное дерьмо.

— Может быть, она шпионка? — предположил Петере.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, тайный агент. Она знает, что ты работаешь в службе «Поиск и спасение», и пытается вытянуть из тебя какую-то информацию.

— Да? Я и сам могу ей дать некоторую информацию, так уж и быть! — заявил Осама и разразился смехом. Он взял кофейную чашку, воздел руки к потолку, опять засмеялся и, как бы уверовав в свою правоту, подтвердил: — Ладно, я дам ей кое-какую отличную информацию!

Продолжая улыбаться каким-то своим мыслям, он взял шляпу с одного из шкафов, где лежали папки, подмигнул Петерсу, сказав, чтобы он не принимал эту чепуху близко к сердцу, и вышел из помещения. Петере еще слышал, как Осама там за дверью рассказывал мистеру Бордигяну, что у него назначено свидание с русской шпионкой, интересовался, представит ли мистер Бордигян его к повышению, если он пообещает не выдавать ей никаких секретов. Мистер Бордигян засмеялся, индеец следом за ним, и даже Петере, сортирующий сообщения, не мог не улыбнуться.

Улыбка исчезла с его губ, как только он увидел слово: «ZUG» на сообщении «Меркурия».

Он отделил это сообщение от остальных в стопке и внимательно прочел его:

«Р 0618453

ОТ КБО „МЕРКУРИЙ“

ДЛЯ СБО СЕДЬМОГО РАЙОНА

КОПИЯ ДЛЯ ЦСБО МАЙАМИ

ZUG

* * *

1. ЛОДКА „ЗОЛОТОЕ РУНО“ НА БУКСИРЕ

2. ПАССАЖИРЫ НА БОРТУ „МЕРКУРИЯ“ БЕРЕМЕННАЯ ЖЕНЩИНА НУЖДАЕТСЯ В МЕДИЦИНСКОЙ ПОМОЩИ НЕОБХОДИМ ВЕРТОЛЕТ

3. СЛЕДУЕМ СЕДЬМОГО РАЙОНА ВОЗМОЖНОЙ БЫСТРОТОЙ БЛИЖАЙШИЙ ПОРТ

4. ВОЗОБНОВИЛИ ПАТРУЛИРОВАНИЕ»

Петере был не в курсе всего, что произошло за время предыдущего дежурства, но сообщение в его руках поведало ему о многом. Оно было отправлено с «Меркурия» в 18.45 по Гринвичу или 13.34 по средневосточному времени. Послано командиру службы береговой охраны с копией для информации станции воздушного наблюдения в Майами. «Меркурий» или встретил, или пришел на помощь моторной лодке под названием «Золотое руно», и эта лодка сейчас была у него на буксире, а ее пассажиры — на борту катера. Одна из них — беременная женщина, нуждающаяся в медицинской помощи…

Ну почему «ZLJG»?

Петере вновь перечитал сообщение. Он знал, что «ZUG» означает «нет» или «отвергнуть», и никак не мог понять, как кто-то мог допустить ошибку, подобную этой — предварить весь текст сообщения словом «нет». Конечно, лишь в том случае, если это вовсе не ошибка: если «ZUG» является частью всего этого сообщения.

«ZUG», думал Петере.

«Нет».

«Отвергнуть»?

«Нет» — чему?

«Отвергнуть» — что?

Не верить всему тому, что следует за «ZUG»?

Петере зажег сигарету и пустился в дебаты с самим собой — надо ли обратить внимание мистера Бордигяна на это сообщение?

* * *

Если придет огонь, думал Эймос Картер, мы все будем черными. Мы все изжаримся за те две или три секунды, которые уйдут на это у большой бомбы, — а это, парень, полный нуль! Черный нуль! Мы все будем лежать на земле, и тот, кто придет взглянуть на нас, не сможет даже определить — черные мы или белые, потому что все будем поджарены одинаково. Губернатор Валлас будет лежать рядышком с каким-нибудь здоровенным чернеющим ниггером, и никто не сможет определить, кто есть кто. Джейсон Тренч, наконец, собирается привести подлинную демократию в Америку. Он намерен доставить это корыто на Кубу и дать его потопить, а затем мы пошлем на них свои ракеты, а они на нас свои — и черные люди и белые люди все вместе полягут на земле. Зажаренные, как свиньи. И американцы, черные и белые, и русские, как черные, так и белые, и даже китайцы, желтые и желто-черные, — словом, все в этом проклятом мире, все и вся станут одного цвета — черного, по воле Джейсона Тренча, ибо он — спаситель бедных цветных. Амен!.. Только скажу одну вещь, Джейсон! Я не жажду одним прекрасным утром проснуться мертвым, даже если это будет означать, что отныне вечно буду просыпаться рядом с белой женщиной — американкой. Что мне за радость будет с этого, если она будет лежать поджаренной и поэтому отныне навсегда станет такой же черной, как и я? Все знают, что любой ниггер только и мечтает, чтобы трахнуть белую бабу, поэтому посуди — какой толк от белой женщины, если она стала черной? И, кроме того, какой прок и от цветного мужика, если он мертв?

Вот в чем загвоздка, Джейсон. Маленькая неувязочка. Вот тебе черным по белому! Ты не даешь мне ничего, разве не видишь? Ты говоришь мне, приятель, пошли — и наутро ты станешь равным любому в этом мире — все станут такими же черными, как ты. Беда лишь в том, что все будут мертвыми, как и ты, только и всего. Но не бери это в голову — ведь ты желаешь свободы и равенства, разве не так, парень?

Моя мать обычно говорила мне: «Эймос, ты должен пойти в колледж». А я обычно отвечал: «Да, ма». Она, бывало, говаривала: «Эймос, ты должен стать лучше». И я всегда соглашался: «Да, ма». Она часто твердила мне: «Эймос, это белый мир, и ты должен готовить себя к нему: упорно гнуть спину, должен учиться, ты должен стать не чем-то, а кем-то в этом мире».

И я отвечал обычно: «Да, ма!»

В один прекрасный день, Джейсон, я собирался прекратить ненавидеть белых людей и также прекратить ненавидеть белых ниггеров, таких, как Гарри, собирался… когда-нибудь. Но стать мертвым — не тот способ, которым можно сделать это! Когда я мертв — это слишком поздно, чтобы прекратить ненавидеть, и слишком поздно — начинать любить — и вообще чертовски поздно для чего-либо.

Я хотел бы смочь остановить тебя, думал Эймос.

Я хотел бы стать кем-то…

«ИНФОРМАЦИЯ

ВОЗМОЖНА ИДЕНТИФИКАЦИЯ В МОРГЕ МАЙАМИ ЗАТРЕБУЙТЕ ИНФОРМАЦИЮ СВЯЗИ ОГРАБЛЕНИЕМ 27 СЕНТЯБРЯ

ВСЕМ МАШИНАМ ФЛОРИДЫ И ОКРУГА МАЙАМИ

БУДЬТЕ ОСТОРОЖНЫ МУЖЧИНА ИЛИ ГРУППА ПРЕДПОЛОЖИТЕЛЬНО С ОРУЖИЕМ И ОПАСНЫЕ РАЗЫСКИВАЮТСЯ ЗА ПРЕСТУПЛЕНИЕ В ШТАТЕ ФЛОРИДА УБИТЫ ПАТРУЛЬНЫЕ ХОГАН И ДИПЬЕТРО СЕГОДНЯ ОКТЯБРЯ 6

ТЕЛА НАЙДЕНЫ БАГАЖНИКЕ ПАТРУЛЬНОЙ МАШИНЫ ЛОНГ-БИЧ РОАД-БИГ ПАЙН-КИ ЧЕТЫРЕ ПОПОЛУДНИ МЕСТНОГО ВРЕМЕНИ БАЛЛИСТИЧЕСКАЯ ЭКСПЕРТИЗА ПРЕДПОЛАГАЕТ ОРУДИЕ УБИЙСТВА РЕВОЛЬВЕР ТРИДЦАТЬ ВОСЬМОГО КАЛИБРА СЛЕДЫ ШИН НА МЕСТЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ УКАЗЫВАЮТ НАЛИЧИЕ МАШИНЫ У ПОДОЗРЕВАЕМЫХ ВСЕМ ПОСТАМ ОТ КИ-УЭСТ ДО МАЙАМИ ПРЕДЛАГАЕМ ОРГАНИЗОВАТЬ ОПРОС И ПОИСК НЕБОЛЬШИХ НАСЕЛЕННЫХ ПУНКТАХ ПО ВСЕМУ ПОБЕРЕЖЬЮ ИНФОРМАЦИЮ СООБЩАТЬ В КОМАНДНЫЙ ШТАБ

ОКТЯБРЬ 6 ОБЩАЯ ТРЕВОГА ДЕВОЧКА ПОДРОСТОК ВОЗРАСТ ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ РОСТ ПЯТЬ ФУТОВ ПОЛТОРА ДЮЙМА ВЕС СТО ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ ФУНТОВ ПОСЛЕДНИЙ РАЗ ВИДЕЛИ ОДЕТОЙ В…»

Предатели, думал доктор Танненбаум. Все они изменники. Они пришли сюда убить разум, и мы не можем позволить им сделать это. Они явились сюда затеять войну, и мы не можем позволить им развязать ее. Здесь, в этой малярной, мы должны остановить их, пока не будет слишком поздно. Они здесь, эти люди, и мы должны немедленно перестрелять их!..

В нацистской Германии люди не поднимали головы, пока не стало слишком поздно. Сейчас в этом городе, где родился мой отец, всего лишь семнадцать евреев. Половина из них очень старые люди, которые одной ногой уже стоят в могиле. Евреи во всем мире или мертвы, или умирают, потому что никто не встал, ни один не поднялся в полный рост, чтобы заявить: «Стоп! Хватит! Вы не можете так с нами поступать!»

Кто-то в этой малярной остановит их, думал Танненбаум.

Медленно, почти с мучительной тщательностью он изучал лица своих союзников. Это те самые, кто должен как-то решиться на это, думал он. Мы часовые. Мы здесь без оружия, но это мы, те, кто должен или остановить Джейсона Тренча, или же позволить ему спустить с цепи ужасного монстра.

Я очень счастлив здесь. Мысли приходили к Танненбауму сами собой. Я люблю этот городок, люблю то, когда здесь светит солнце, наслаждаюсь жизнью. Почему именно к нам должен был прийти этот Джейсон Тренч?

Кто-то в этой малярной должен остановить его. Эта мысль постоянно крутилась в голове Танненбаума.

Кто-то должен встать и…

Нет, осенило его вдруг.

Ни один не в силах остановить его, потому что каждый ждет, что это сделает кто-то другой, не он и не его сосед — встанет и сделает это. И опять суждено гибнуть евреям. Только на сей раз в печи крематория окажется весь мир.

Если только…

Если только я, Герберт Танненбаум, старый доктор, не встану… Но у меня плохое сердце, подумалось вдруг.

* * *

— То, что мы должны были сделать, — заявил Ред Кеннеди, — это остановиться в Маратоне. Вот что нам надо было сделать.

— Наверняка мы еще встретим что-нибудь подходящее по дороге, — ответил Феликс Поттер. — Не тревожься!

— Ты не захотел остановиться в Таверните, ты не пожелал остановиться в Исламорада и Маратоне. А сейчас, готов биться об заклад, нам ничего не попадется, пока не доедем до Ки-Уэст. Ну, на что спорим?

— Должно же быть что-то! — не соглашался Феликс.

— Который теперь час? — поинтересовался Ред.

Феликс снял левую руку с баранки и глянул на запястье:

— Двадцать минут пятого.

— Я умираю с голоду, — сообщил Ред.

— У тебя был ленч в Майами.

— Так то было в Майами и давным-давно.

— Это было совсем недавно. Просто у тебя, наверное, глисты, вот и все!

— Сидение в грузовике весь день напролет вызывает у меня голод.

— Нам что-нибудь попадется на дороге, успокойся! Грузовик, громыхая, катился на запад, огромный, весом в двадцать пять тысяч фунтов дизель, с серебристыми бортами и зеленой кабиной. Казалось, он занимал всю ширину дороги, пока пересекал мост Семь миль, а затем въехал в Литл-Дак-Ки и далее на запад к Миссури-Ки, а потом пересек небольшой мост, ведущий к Охо-Ки.

— Вот ты и приехал, — сообщил Феликс.

— Что?

— Да разве не видишь — знак?

— Смотри, на нем написано: «Охо-Ки».

— А тот, что за ним, следующий? Что он обозначает?

— Да то, что ты вскоре набьешь свою утробу.

— Что ты имеешь в виду?

— Он означает, что впереди столовка.

* * *

Мне нужно немедленно выпить, подумал Бобби Колмор.

Он пытался понять, зачем Марвину понадобилось взять бутыль с полки стеллажа и поставить ее под скамейку. От него не укрылось, что он единственный в малярной, видевший, как Марвин схватил бутыль, — все остальные в этот момент смотрели на Каммингса, — и размышлял сейчас, случайно ли замеченное им или же ниспослано свыше. Это уж точно — ни для кого еще в этом помещении разбавитель не представлял ни малейшего интереса. И уж совсем точно то, что он, Бобби, единственный, для кого разбавитель нечто большее, нежели просто жидкость, которую добавляют в краску. Но почему Марвин заинтересовался разбавителем?

Колмор во все глаза таращился на Марвина.

Тот не производил впечатление пропащего алкаша, но иногда по виду это трудно определить. Порой мужик выглядит, как банкир или агент по продаже недвижимости, а на поверку выходит, что он ничем не лучше прочих забулдыг. Был, помнится, один такой малый в Бостоне, которого все называли Проповедником, потому что он с жаром призывал парней бросить пьянку и вести праведную жизнь: носить чистое исподнее и спать на белых простынях. И что же? Вскоре обнаружилось, что этого Проповедника как-то утром нашли мертвым в сквере, и все решили, что он злоупотреблял древесным спиртом… Поэтому никогда нельзя судить о человеке по его внешнему виду. Ведь если сын доктора Танненбаума не алкаш, зачем бы ему хватать эту бутыль на полгаллона с разбавителем? Как он еще мог надеяться и употребить ее, если не для выпивки?

Выходит, и этот тоже забулдыга, подумал Бобби. Тогда жму тебе руку, парень, только не старайся захапать все себе! Вот там, на полке, стоит вторая бутыль — так это для меня, о'кей? Оставь немного и для старины Бобби. Или же ты стараешься держать ее от меня подальше, не в этом ли дело? Боишься, что наберусь до чертиков и стану опасным? Думаешь, стану материться перед этими леди и блевать прямо перед этими мужчинами и натворю один Бог только знает сколько бед вместе с этими двумя хулиганами и их пушками, — бед, которые подвергнут опасности твою драгоценную шкуру? А? Да не тревожься, козявка!

Эти люди, похоже, собираются начать войну завтра утром. Так что не беспокойся о тех пустяковых неприятностях, которые я могу причинить.

Все, что я хочу, так это нажраться. Это все, чего мне больше всего хотелось с тех пор, как себя помню. И мне не нужен для этого ни ты и ни кто другой.

Но тут, увидел Бобби, Марвин начал вдруг действовать.

Глава 14

Колпачка на бутыли уже не было, он отвинчивал его медленно и осторожно — с зажатой в губах сигаретой, зажигалкой в правой руке и большим пальцем на колесике. Левая рука орудовала за скамейкой, прилаживаясь к горлу бутыли. Гарри по-прежнему сидел спиной к нему. Клайд только что отвернулся. Настало время — пора!

Левая рука Марвина встряхнула бутыль и опрокинула ее. Правая извлекла огонек пламени из зажигалки. Бесцветная жидкость потекла из горла бутыли на деревянный пол. Боже, не дай, чтобы это оказалось водой! — мелькнула в голове у Марвина страшная мысль. Гарри резко повернулся. Жидкость растекалась, она уже вовсю бежала из горлышка бутыли тонкой быстрой струйкой, устремляясь к центру малярки.

— Что за дьявольщина? — вырвалось у Гарри, но именно в этот момент Марвин уронил в струю с горящим фитильком зажигалку. И тут же отпрянул назад, так как жидкость у его ног полыхнула, и пламя устремилось назад, к бутыли, которая вскоре взорвалась под скамейкой, разметав куски стекла, как осколки ручной гранаты. Огненный след стремительно протянулся по всей длине помещения, уже почти коснувшись канистр с олифой, возле которых сидели Эймос и Сельма. Гарри словно застыл посреди малярки: его челюсть в изумлении отвисла, когда пламя стремительно пронеслось рядом. Клайд развернулся, держа ружье на высоте пояса, готовый выстрелить в любого, но Марвина на скамье уже не было. Он метнулся к стеллажу, и вторая бутылка оказалась у него в руках.

— Не надо! — заорал Бобби и, выскочив из упаковочной клети, бросился к Марвину, который уже поднял бутыль над головой, готовый бросить ее в огонь.

Он вцепился обеими руками в запястье Марвина и попытался вырвать у него крепко зажатую в руке бутыль. Марвин, как защитник в регби, пытающийся освободиться от плотной опеки игрока противника, шарахнулся от Бобби назад, влетел в стену, извернулся и понял, что ему никак не обойти Бобби — этот проклятый дурак-алкоголик готов был испортить все! Костигэн был уже на ногах и кричал, Марвин не мог разобрать — что. Он видел, как встает его отец, видел, как отец встал, видел, как отец пересекает помещение, чтобы повиснуть на руке у Бобби, попытавшись тем самым оттащить его от сына, чтобы Марвин мог бросить бутыль. Трое людей, словно в гротескной картине абсурда, молча боролись, может быть, не более тридцати секунд, а Костигэн кричал, и Марвин никак не мог понять его, зная только одно: он, Марвин, хочет швырнуть и вторую бутыль в середину малярной, но не в состоянии этого сделать, потому что Бобби мертвой хваткой схватил его запястье, а отец пытается заставить Бобби разжать его руку. Наконец до него дошло, что кричит Костигэн, и он дал бутыли упасть там, где ее поджидали его протянутые руки, и она попала прямо ему в ладони, пока отец Марвина боролся с Бобби. Прогремел выстрел, и Марвин увидел, как его отец попятился, схватившись за грудь, и встревожился: не попала ли в того пуля; и только тут он понял, что пуля попала не в доктора Танненбаума, а в него самого, только тогда почувствовав боль. Костигэн швырнул бутыль. Она разбилась и вспыхнула ярким пламенем в другом конце малярной, возле упаковочной клети, обильно припорошенной древесной стружкой. Жидкий огонь взмыл вверх, заполз в клеть, охватил ее, воспламенил канистры с олифой возле стены. Раздался взрыв — и теперь внезапно ярко запылала уже вся малярка.

Марвин рухнул на колени, вцепившись руками в кровоточащую грудь.

Раздался еще один выстрел.

Затем другой…

* * *

Сондра увидела языки пламени из окна спальни в доме Уэстерфилда. Какое-то мгновение она не знала, что предпринять. Ее охватила паника, так как Родж сказал ей перед тем, что собирается оглядеть все вокруг. И надо же такое: сейчас где-то в городе вспыхнул пожар.

Сондра неподвижно стояла подле окна в течение нескольких секунд, учащенно дыша. Потом, закусив губу, быстро направилась к телефону. Совсем уже было собравшись снять трубку и набрать номер оператора, она увидела список телефонов, который Майрон Уэстерфилд оставил возле аппарата. Второй по списку значился номер пожарного департамента в Биг-Пайн-Ки.

Она быстро стала набирать этот номер.

В тот же миг, как только Люк распахнул створки дверей, ветер с океана начал раздувать пламя по всему полу, заставив языки огня взобраться по стене, сплошь утыканной деревянными колышками, на которых висело множество инструментов, а потом к потолку и начать лизать его. Гарри тем временем ринулся к огнетушителю на стене возле душевой. Клайд пятился от наступавшего огня, в панике стреляя из ружья, словно мог этим остановить пожар. Люк ухватил Саманту за руку и потащил ее через верхние створки почти волоком. Позади он услышал, как дважды выстрелил Клайд. Ноги Люка зарылись в песок.

— Люк!.. — позвала Саманта.

— Бежим! — выкрикнул он.

* * *

Марвин внес свою лепту в дело всеобщего спасения, и сейчас лежал распростертый на полу малярки, с пулей в груди и жгучей болью в плечах и вдоль руки. Гарри что-то кричал Клайду. Слышался топот ног прибывающих людей.

— Ко мне! На помощь! — выл Гарри. — Нам здесь нужна вода и еще огнетушители!

— Марвин! — произнесла Сельма, склонившись над ним. Он не мог отчетливо видеть ее лицо, так как его очки свалились с носа, когда он упал. Марвин взглянул на нее и снова заморгал от боли в груди, подумав: я почти сделал это, почти удалось… — Марвин, — допытывалась она, — с тобой все хорошо?

— Оставь меня одного, — ответил он.

— Марвин!..

— Бога ради, оставь меня одного! — взмолился он. — Неужели ты даже не можешь мне дать умереть спокойно?

— Я люблю тебя, — сказала она. — Марвин, я люблю тебя!

Это прекрасно, подумал он. Она любит меня. Это делает все чудесным и восхитительным. Любовь сильнее всего. Любовь снимет эту жгучую боль у меня в груди, любовь разрушит замыслы Джейсона Тренча, любовь спасет мир и человечество.

У меня для тебя новости, мелькнула у него мысль — и тут его голова откинулась, глаза безжизненно закатились.

— Он мертв, — ни к кому не обращаясь, объявила Сельма и ощутила почти облегчение.

Люди Джейсона бежали от дома, и первым побуждением Люка было тащить Саманту в противоположном направлении, в сторону дома Танненбаума, в западном конце шоссе S-811. Затем он вспомнил, что эти люди вооружены и что любой, кто будет бежать от малярки, немедленно вызовет подозрение, и они, возможно, откроют огонь. Какой-то один, отчаянный миг он размышлял, не кинуться ли в самую гущу приближающихся людей, выкрикивая команды и указывая, что необходимо делать в горящей малярке, придав силу и направление бессмысленно бегущей толпе, привлеченной зрелищем пожара. А Саманта? Что о ней подумают? Они, может быть, и примут его за одного из своих бандитов, но если увидят женщину… нет! Только на побережье!

— Этой дорогой! — прошептал он, крепче хватая ее за руку, когда развернулся и побежал к океану. У него не было четкого представления, что делать дальше. Самым важным в данный момент показалось: надо было исчезнуть с глаз долой террористов, бегущих от дока к малярке, и, наверное, как можно быстрее добраться до того места, где начинался берег, а затем кружным путем вернуться к доку. Дальше этого планы Костигэна не шли, не было даже четкого представления, что может произойти в следующую минуту. Если их схватят. Мелькнула смутная мысль, что их, скорей всего, убьют, но смерть казалась какой-то нереальной, наверное, в той же степени, насколько нереальным виделось и вторжение Джейсона в город; впрочем, как и все остальное, что произошло этим утром на рассвете.

Люк Костигэн не имел права на страх, не мог позволить себе роскошь руководствоваться эмоциями, ибо в основе плана Джейсона лежала интеллектуальная концепция, уменьшающая страх перед смертью в пользу абстрактной идеи и отодвигающая на задний план реальность того, что их с Самантой в ближайшие несколько минут могут настигнуть пули. Его рука, сжимающая ее руку, ничуть не вспотела. Его сердце колотилось в груди только от изнеможения, вызванного необходимостью бежать, увязая в песке, а вовсе не от страха. Он знал — они должны выбраться отсюда, должны выбраться из города, чтобы предупредить власти, но он не знал, какие именно, — полицию, береговую охрану, армию — кого? Он чувствовал наряду с отчаянием уверенность, что ему никогда не удастся выбраться из города живым, но страха при этой мысли все равно не испытывал. Люди Джейсона сейчас находились повсюду. И в ресторане на западном конце дороги — тоже, а из него просматривались как вход на U.S.-1, так и шоссе S-811, так что эти места исключались. Но если они с Самантой побегут вверх по побережью, по направлению к дому Танненбаума, то их, возможно, засекут люди, борющиеся с пожаром в малярке, которая стояла в низине, и от нее берег хорошо просматривался. Даже если им удастся как-то миновать здание склада, все равно оставались еще люди Джейсона во всех домах вдоль побережья, и любой из них представлял для беглецов потенциальную опасность. Нет, пожалуй, только док являлся тем самым местом, куда следовало теперь пробираться, и он направился к нему сначала лишь в поисках убежища; но, увидев длинный пустой деревянный настил и белую «Крис-Крафт» у конца мола — яхту Джоэла Доджа, — Костигэн внезапно понял, что она — прекрасное средство для передвижения, и соответственно тотчас изменил план.

Саманта отвечала на все пожатия его руки так, словно он передавал ей через пальцы свои инструкции.

Они пробирались с берега на док, воспользовавшись ступеньками в его западном конце, и двинулись по дощатому настилу. Тапочки Саманты издавали легкие шаркающие звуки, пока они бежали по направлению к «Крис-Крафт», и казалось забавным, как это ему удавалось вслушиваться в шарканье ее тапок, ожидая в любой момент пулю в спину. Затем каким-то чудом получилось так, что они забрались на борт яхты целыми и невредимыми и с облегчением нырнули в каюту.

— Давай вниз! — сказал он Саманте и автоматически потянулся к ключу в гнезде зажигания на приборном щитке лодки. Но его рука ухватила лишь воздух, а пальцы, сделав привычный жест, повернули несуществующий ключ, которого в гнезде зажигания не оказалось. Он попробовал вспомнить, висел ли ключ от лодки на доске в малярке, или же… разве Джейсон не собрался пользоваться этой лодкой? Ну конечно же, так оно и есть!

«Крис-Крафт» находилась на плаву подле катера.

Тогда, возможно, ключ должен быть на командном мостике.

Саманта уже преодолела две ступеньки, ведущие в камбуз, и теперь обернулась взглянуть на Люка и прошептала:

— В чем дело?

— Ключ, — ответил он. — Его нет на месте. Я должен опять подняться наверх.

— Я пойду с тобой.

— Нет. Оставайся внизу! Если он наверху, я собираюсь завести движок и отогнать лодку.

— Я тебе понадоблюсь, чтобы отчалить.

— Лодка удерживается на одном тросе.

— Все равно, я с тобой!

Они секунду пристально смотрели в глаза друг друга.

— Хорошо, — сдался Люк, — пошли!

Они уже направились было к выходу из каюты, когда до их слуха донеслись шаги в дальнем конце дока.

— Что это?..

— Ш-ш-ш!

Оба замерли, затаив дыхание, в каюте яхты, ожидая, вслушиваясь в топот тяжелых сапог по деревянному настилу. Этот человек был явно вооружен — на сей счет сомневаться не приходилось. Если они сейчас попытаются пробраться на мостик… Нет! Их единственная надежда на то, что он пройдет мимо яхты.

Люк ничего не сказал. Его пальцы снова легко коснулись ее руки, и он опять повел ее вниз, мимо камбуза и крошечной кают-компании, для приема пищи, и дальше, в спальную каюту, где буквой V располагались койки вдоль носа лодки. Люк закрыл дверь, затем, оставив в ней щелку, стал прислушиваться к звукам шагов на молу. Они приближались. Он опять послушал.

Шаги смолкли — человек остановился.

Рядом с Люком Саманта стояла едва дыша и ободряюще сжимала его руку. Он ждал.

Лодка слегка качнулась, поскрипывание дерева было едва слышным, но Люк знал — человек взошел на борт. Он быстро прикрыл дверь, повернулся и взглянул в лицо Саманты — на нем читалось выражение ужаса, так мог смотреть только человек, загнанный в ловушку: глаза широко раскрыты, ноздри трепетали, губы разомкнулись, обнажив плотно стиснутые зубы. И он вдруг подумал: не такое ли точно выражение и на его лице? Затем он услышал тяжелые шаги по виниловой палубе в кубрике, потом на корме и выше. Спальная каюта была что-то футов восемь в поперечнике, в самой широкой части буквы V, с сужающимся до двух футов палубного пространства прохода между койками. Возле двери расстояние не превышало и шести футов, а стык буквы V был не более двух, с занавешенным шкафчиком, с сужающимися к носу стенками; еще два больших шкафа были встроены вдоль каждой стены каюты по всей длине и проходили под койками.

Кроме шкафов, больше спрятаться было негде.

Люк бесшумно отвел раздвижную дверцу шкафа, находящуюся ниже койки, на стороне, обращенной от мола. Саманта, не произнеся ни слова, опустилась на колени и втиснулась в это узкое пространство, продемонстрировав при этом удивительную изобретательность: сначала просунула голову с туловищем, затем развернулась, поджав колени, и только потом, когда поместилась вся, распрямила ноги.

— О'кей? — спросил Люк шепотом.

— Да, — прошептала она в ответ.

— Хорошо. Я буду здесь, рядом. Не бойся!

Люк плотно задвинул дверцу и быстро повернулся к стене каюты, обращенной к доку. Он услышал шаги на лестнице, ведущей вниз. Бесшумно открыл выдвижную дверцу шкафчика и затем попытался залезть внутрь его, используя прием Саманты. Но тут же с досадой обнаружил, что его ноги слишком длинны — они никак не убирались в шкаф. Шаги тем временем приближались, они раздавались уже в камбузе. Люк вылез из шкафчика и решил попробовать другой способ: сначала согнул ноги в коленях, на боку, а затем, перекинув через порожек нижнюю часть туловища, втиснулся плечом, как раз тогда, когда шаги затихли возле закрытой двери спальной каюты. Низко прижав голову к подбородку, он наконец-то весь поместился внутри узкого шкафчика, плотно прижав ладонь к внутренней стороне выдвижной дверцы и моля Бога, чтобы она не скрипела, когда он станет ее задвигать.

Ему это удалось с первого раза и в тот самый момент, когда дверь в спальную каюту приоткрылась.

В темноте, лежа со скрещенными на груди руками и ногами, плотно притиснутыми к стенкам шкафчика, он закрыл глаза и стал ждать.

Немного погодя Люк услышал, как дверь каюты так же осторожно кто-то закрыл; этот «кто-то» приветствовал вышедшего человека за стенами каюты. Оба чему-то засмеялись, и начался разговор. Люк не мог отчетливо расслышать слов, однако сделал попытку понять, о чем идет речь. И единственное, что он понял, это то, что, кажется, оба собеседника не собирались покидать лодку.

Волонтеры — пожарные из Биг-Пайн-Ки, двадцать пять человек на двух современных пожарных машинах прибыли в Охо-Пуэртос в течение пяти минут после звонка Сондры Лэски. Визжа шинами, машина свернула на шоссе S-811, почти сбив заграждение на въезде. Дэнни Лэтхем, старший пожарный, выпрыгнул из кабины первой машины, выругался и заорал, чтобы ему помогли очистить дорогу. Пожарные попрыгали обратно на свои места сразу же, как только оттащили барьер, и опять понеслись в город прямо в порт Костигэна, где дым все еще клубился над маляркой.

— Как случился пожар? — обратился Лэтхем к одному из цветных парней, которые все еще пытались бороться с огнем вместе с другими людьми, одетыми в грубые морские робы.

— Мы из береговой охраны, — ответил малый, — проверяли здесь в порту лодки, жители ждут урагана.

— О да, вижу! — прервал Лэтхем. — Так как же случился пожар?

— Кто-то курил здесь, в малярке, — последовал ответ.

— Ну ладно, мы теперь управимся и без вас в считанные минуты, — заявил старший пожарный, оглядевшись, и затем спросил: — А где Люк Костигэн?

— Последний раз, когда я его видел, он был со шкипером. Занимался лодками.

— Вы тут и впрямь думаете, что нагрянет ураган? — поинтересовался Лэтхем.

— Мы сможем ответить на этот вопрос с большей уверенностью, когда получим следующее сообщение. — Цветной малый уклонился от прямого ответа.

— И когда же оно поступит?

— В пять часов.

— Да-а, — протянул Лэтхем. — Давай-ка этот шланг сюда! — заорал он одному из своих людей. — Я Лэтхем, — сообщил он цветному. — Дэнни Лэтхем, — и протянул руку.

— Гарри Барнс, — представился цветной, пожимая протянутую руку.

В пять минут с пожаром было покончено.

Люди Лэтхема в последний раз окатили малярку водой из шланга и затем убрали его на место. Офицер береговой охраны, Джейсон Тренч, подошел, чтобы поблагодарить Лэтхема за помощь, и пообещал лично передать наилучшие пожелания старшего пожарного Люку Костигэну, как только тот вернется из бухты, где ставил на дополнительные якоря некоторые лодки.

Пожарные машины отбыли в четыре тридцать четыре.

* * *

— Ну, вот и Охо-Пуэртос, — произнес Ред Кеннеди.

Феликс притормозил грузовик на обочине:

— Да, он самый… Ладно! Где, по-твоему, тут столовка?

— Откуда мне знать? Должно быть, там! — Он кивнул на дорогу.

— Знак указывает, что эта дорога закрыта на ремонт.

— Мы можем прогуляться туда и на своих двоих, — предложил Ред.

— Да уж!..

— Что ты сказал?

— Даже и не знаю, стоит ли.

— Так ты хочешь есть или нет?

— Что, оставим грузовик прямо здесь, ты это имеешь в виду? Бросим посреди дороги?

— Конечно! А что с ним случится?

— Да ничего. А ты считаешь, что можно?

— О чем ты?

— Ну если ты хочешь, то и я согласен, давай оставим.

— О'кей, так пошли!

Они вылезли из кабины и уже стали пересекать шоссе, когда увидели полицейскую машину, приближающуюся с запада.

— Копы, — сообщил Ред.

— Да-а, — протянул Феликс.

Они перешли дорогу и остановились возле заграждения, наблюдая, как приближается патрульная машина. Та замедлила ход, а затем остановилась подле них. Из нее выбрался патрульный штата.

— Добрый день! — приветствовал он.

— День добрый, — отозвался Ред.

— Добрый день! — повторил следом Феликс.

— Это ваш грузовик? — спросил патрульный.

— Да, сэр!

— А что вы делаете здесь, на шоссе, и куда направляетесь пешком?

— Идем перекусить, — сообщил Ред. — Дорога закрыта на ремонт, поэтому и решили добраться на своих двоих.

— Вот как? — отозвался патрульный и глянул на заграждение, а затем на знак: «Дорога закрыта на ремонт». — Так куда путь держите?

— В Ки-Уэст.

— А там куда?

— «А энд Л. Фьюнише», — доложил Ред. — У нас для них груз — ворота, ограды. Все из железа. Можете посмотреть.

— Были сегодня в Биг-Пайн?

— А где это?

— Ниже по шоссе и в сторону.

— Нет, мы прямо из Майами. Никогда раньше не следовали этим маршрутом.

— Кто за рулем? — спросил патрульный.

— Я, — ответил Феликс Поттер.

— Позвольте взглянуть на ваши права?

Феликс достал права и протянул патрульному, который тщательно их изучил.

— Похоже, что все о'кей, — заметил тот и вернул права обратно. — Вы собираетесь оставить грузовик где он сейчас стоит?

— Я старался отогнать его от дороги как можно дальше. Но там, за кюветом, слишком мягкий грунт, не так ли?

— Я просто не хочу, чтобы вы мешали дорожному движению, — предупредил патрульный.

— Вы хотите, чтобы я еще немного его отогнал?

— Ну, по-моему, сойдет и так, пусть стоит там, — махнул рукой патрульный. — Вы не чувствуете запах дыма? — справился он вдруг, принюхиваясь.

— Да, здесь, должно быть, где-то пожар, — согласился Ред.

— Может быть, дорожники что-то жгут? — предположил патрульный. Он подошел к ограждению и отодвинул его. — О'кей, Джим! — крикнул он в сторону своей машины. И патрульный, сидящий за баранкой, повернул на шоссе S-811. — Эти ребята хотят добраться до ресторана! — объяснил водителю первый патрульный. — Будем рады подкинуть вас.

— Спасибо! — отозвался Ред, и все трое забрались в машину, патрульный — на переднее сиденье к напарнику, водители грузовика — на заднее. — Что-нибудь стряслось? — спросил Ред, чтобы поддержать разговор.

— Да, разбойное нападение с применением огнестрельного оружия, — ответил один из патрульных.

— Держу пари, в этой глуши такое случается нечасто.

— Что нечасто?

— Да разбойное нападение.

— Нет, конечно, такое просто редкость. — Патрульный сделал паузу. — Вон и ресторан, Джим! Почему бы тебе не подкатить к нему и не стать поближе, а я загляну туда!

— О'кей! — согласился водитель.

— Похоже, что он закрыт, — вырвалось у Реда.

— Да не может быть! — удивился патрульный за рулем.

— Все верно — закрыт! — подтвердил Феликс. — Прямо на двери висит табличка.

— А позади припаркован грузовик… странно, — заметил первый патрульный. — Должен же быть кто-то там, чтобы принимать продукты. — Он замолчал, а потом предложил: — Слушай, Джим, а почему бы тебе не сгонять в порт? Может, Костигэн знает, с чего бы это — закрыт ресторан?

Патрульная машина медленно двинулась к управлению порта. И, уже отъехав, они оба услышали, как зазвонил телефон в ресторане, а затем звонок резко оборвался.

— Как бы то ни было, но там наверняка есть хоть одна живая душа, — заметил первый патрульный.

— Как ты догадался?

— А то как же, раз снимают трубку? — Первый патрульный опять выдержал паузу. — Я, кстати, не заметил на дороге никаких рабочих, а ты?

— Я тоже, и что из этого? Сам факт, что дорога закрыта, еще не означает, что ее ремонтируют. Во всяком случае, не по воскресеньям!

— Лестер обычно открывает свою харчевню каждый день всю неделю, разве не так?

— Да, так!

— А сегодня разве праздник или что-нибудь в этом роде?

— Нет, насколько мне известно. Может, он закрылся из-за этого урагана?

— Похоже на то.

— Вы знаете какое-нибудь место, где мы могли бы выпить кофе с пирогом? — спросил Ред у патрульных. — Желательно до Ки-Уэст.

— Забегаловок на Биг-Пайн навалом.

— И как это далеко? — поинтересовался Феликс.

— Да не больше двух-трех миль.

— Не так уж плохо, Ред.

— Дай-то Бог!

— Нынче в городе полно автомобилей, — заметил первый патрульный. — Такое впечатление, что почти в каждом доме собралась компания.

— Да уж!

— Ты хочешь прямо там и тормознуть, Джим?

Машина вырулила на стоянку перед управлением порта, и патрульный открыл дверцу.

— Я ненадолго, — сообщил он напарнику за рулем и стал подниматься по дорожке, ведущей к передней двери. Затем открыл ее и шагнул внутрь здания.

Бобби Колмор восседал за столом. Рядом с ним был какой-то незнакомец. На коленях у него лежала куртка.

— Привет, Бобби! — сказал патрульный. — А где Люк?

— Перегоняет часть лодок там, в порту.

— Здесь все о'кей?

— Лучше не бывает.

Патрульный не сводил глаз с незнакомца.

— Как поживаете? — спросил тот.

— Помаленьку. Приветик!

— Это друг Люка, — объяснил Бобби.

— Здравствуйте! — произнес незнакомец, улыбаясь. — Меня зовут Бенни Праджер. — Он протянул руку, но так и не встал со своего места.

— Рад познакомиться, — ответил патрульный, пожимая руку.

— Люк сказал, что, если мне когда-либо понадобится лодка, то стоит только обратиться к нему и… — Праджер многозначительно ухмыльнулся. — Вот я и поймал его на слове.

— Вы выбрали самое подходящее время, — иронично заметил патрульный. — Здесь ожидается ураган.

— Ну, может, его и не будет, — возразил Праджер.

— Может, и так! Бобби, ты знаешь, когда вернется Люк?

— Трудно сказать. Он перегоняет лодки.

— В бухту?

— Да!

— Может, я там его поймаю? — предположил патрульный.

— Может быть, — согласился Бобби.

— Знаешь, пара полицейских штата убита в Биг-Пайн, — сообщил патрульный.

— Что?! — изумился Бобби.

— То, что слышал, — был ответ.

— Вот те на! Как скверно!

— Хуже некуда! Ты не видел тут никаких подозрительных личностей, шатающихся вокруг городка?

— Нет, не приметил, — ответил Бобби.

— Ладно, тогда держи глаза широко открытыми, понял? Увидишь или услышишь что-нибудь веселенькое, тут же звони нам. У тебя есть номер?

— Да, прилеплен прямо к телефонному аппарату, вон там.

— Хорошо, — одобрил патрульный. — Рад был встретиться с вами, мистер, э… Даджер!

— Праджер!

— Ах да, Праджер! Каким курсом намерены отправиться? — обратился он к незнакомцу. — Прошу прощения?

— На лодке, на Ки-Уэст. Думаю, прихватить там нескольких друзей.

— Следите за ураганом Флора, — посоветовал патрульный и улыбнулся на прощанье.

— Надеюсь, он обрушится где-нибудь в другом месте.

— Вам это станет ясно из следующего сообщения, — заметил патрульный. — Откуда вы прибыли?

— Из Майами.

— Ну и как там на дороге?

— Да утром было здорово ветрено.

— А все они, евреи, здесь на побережье. Это они накликали погоду, — сообщил патрульный и засмеялся. — Вот почему и ветер.

— Я бы не удивился, если это по вине евреев, — поддакнул Праджер и тоже засмеялся.

— Ну, еще увижу тебя, Бобби. — С этими словами патрульный направился к двери. — Кстати, не знаешь, почему ресторан закрыт?

— Разве?

— Да. Лестер, часом, не болен?

— Нет, насколько знаю, — уверил Бобби.

— Должно быть, взял выходной?

— Возможно.

— Гм-м-м, — пробурчал в сомнении патрульный. — Кстати, чуешь дым или это мне просто кажется?

— Да, был тут у нас маленький пожар в малярке, — признался Бобби.

— О, ну и как?

— Пожарные только что уехали.

— Кто-нибудь пострадал?

— Нет, все обошлось.

— Ну, тогда ладно. Пока! — Патрульный взялся за ручку двери. — Передай Люку, что я заскочил проездом, — добавил он.

— Еще увидимся! — вклинился Бенни Праджер.

— Конечно, — уверил патрульный. Он распахнул дверь и вышел. Дверь за ним закрылась. Бобби Колмор и Бенни Праджер недвижно сидели у стола. Снаружи они услышали шум заводимого мотора патрульной машины, затем раздался шелест шин по дороге и звук удаляющегося мотора. Они слушали, пока звук совсем не стих где-то в отдалении.

— Все прошло очень хорошо, мистер Колмор, — заявил Бенни и, вытащив пушку из-под куртки, лежащей на коленях, быстро поднялся и подошел к двери в задней части офиса, затем три раза в нее постучал. Дверь открылась.

— Они уехали? — спросил Джейсон Тренч.

— Да, укатили, — кивнул Бенни. — Хорошо, что Джонни догадался позвонить из ресторана.

— Отведи этого пьяницу обратно к Танненбауму и ко всем остальным, — распорядился Джейсон.

В четыре сорок пять Гарри Барнс пришел в управление порта и обнаружил, что ни Люка Костигэна, ни Саманты Уотс нет и не было среди пленников в задней комнате. Он сообщил Джейсону, что они на пару сбежали из малярки во время пожара и он, само собой, решил, что их захватили вновь. Джейсон заявил, что Барнс болван, раз вообразил, будто какие-то вещи делаются сами собой, и Гарри извинился, ответив в свое оправдание, что ему хватило под завязку хлопот с тушением пожара. Да еще пришлось отмазываться от пожарных из Биг-Пайн… На что Джейсон ответил:

— Да ладно, ладно! Давайте начинать прочесывать город!

В комнате, позади лавки Бобби Колмора, они нашли Уилли Хогана в постели с женщиной. Оба, и Уилли и мадам, были нагишом и в полной отключке, а вся комната пропахла алкоголем. Джейсон выставил снаружи у двери часового с приказом — пристрелить обоих при первой же попытке покинуть дом.

Они обыскали весь городок из конца в конец, дом за домом, от мангровых зарослей до берега. Поднимались на борт каждой лодки возле мола. И оказались наконец на «Крис-Крафт».

Алекс Уиттен и Клэй Прентис сидели теперь внизу в крошечной кают-компании и тихо разговаривали.

— Кто-нибудь поднимался здесь на борт? — спросил Джейсон.

— Никто, — ответил Клэй.

— О'кей! — С этими словами Джейсон вместе с Бенни вернулись на берег.

— И что ты думаешь? — поинтересовался Бенни.

— Даже не знаю, что и думать!

— Были ли они в городе, когда здесь находилась патрульная машина?

— По-моему, вряд ли.

— Тогда они наверняка сбежали, — заявил Бенни. — Смотались отсюда…

— Возможно, — прервал Джейсон Праджера. — Весьма вероятно.

— Джейз, они позвонят в полицию.

— Но пока еще не позвонили?..

— Как ты можешь знать?

— Ты видишь где-нибудь полицию?

— Нет, но…

— Если бы Костигэн вызвал полицейских, они к этому времени уже были бы здесь.

— Может, пока он еще не добрался до телефона?

— Биг-Пайн всего в нескольких милях отсюда.

— И все же…

— Я стараюсь не беспокоиться. Не могу позволить себе этого!

— Джейсон, если Костигэн доберется до полиции…

— Оставь! Я не могу забивать себе этим голову!

— Но, Джейсон, ты должен!..

— Страна собирается объявить войну Кубе, — оборвал Праджера Джейсон. Его голос стал очень тихим, а глаза — серьезными. — Мы, Америка, собираемся объявить войну сразу же, как только полный импульс от толчка на Карибском море — вон там, — он показал пальцем на воду, — будет зарегистрирован.

— Джейсон, что это имеет общего с…

— Я не должен беспокоиться о каком-то Костигэне. Не могу тревожиться из-за какого-то безнадеги, который сейчас, может быть, крадется по шоссе. Что, по-твоему, произойдет, если полиция все же окажется здесь, Бенни? А? Ответь мне — что?

— Ну, Джейз, они…

— Бенни, люди, которые останутся здесь, получили приказ перебить всех до единого в этом городке, прежде чем его покинуть. И они сделают это! Сделают это, если не узнают наверняка, что там, на воде, мы потерпели неудачу, если не узнают, что план наш почему-то срывается. В этом случае они быстро заметут все следы. Все так просто! Ты понимаешь меня, Бенни?

— Да, но…

— Никаких «но»! Бенни, они готовы расправиться с каждым в этом городе. Они только и ждут возможности уничтожить тут всех и вся!

— Я знаю. — Бенни с любопытством посмотрел на Джейсона. — Это я знаю, Джейз!

— Если что-то непредвиденное произойдет здесь, после того, как мы отплывем, они сделают это раньше, только и всего! Они не поставят план под угрозу, Бенни, уверен!

Бенни покачал головой: он все еще казался чем-то обеспокоенным.

— Не тревожься, — добавил Джейсон. — Единственное, что может остановить нас, — это надвигающийся ураган Флора. — Он взглянул на часы. — Мы узнаем о намерениях этой суровой дамы в ближайшие десять минут: нам сообщит радио.

— Ну-ну… — с сомнением покачал головой Бенни и кивнул, покусывая губы.

* * *

Без пяти пять радист Ноулес Петере вышел из помещения, чтобы поговорить с лейтенантом мистером Бордигяном, старшим по смене. Он вручил ему сообщение с «Меркурия» и спросил:

— Как бы вы поступили с этим, сэр?

Бордигян прочел сообщение и, взглянув на Петерса, поинтересовался: — А что тут необычного? «ZUG»? — Бордигян опять глянул на сообщение.

— Вы не находите, что это вроде хохмы, сэр, не так ли?

— М-м-м-м, — промямлил Бордигян, не зная, что ответить. — Да вроде бы…

— Что, по-вашему, нам следует сделать с этим, сэр?

— «Сделать»? — переспросил Бордигян. Он почесал в затылке и снова глянул на сообщение. — Положите его в папку, Петере! Кто-то дурью мучается, вот и все!

«МАЙАМИ СВОДКА БЮРО ПОГОДЫ НОМЕР 33 УРАГАН ФЛОРА 17 ЧАСОВ ПО МЕСТНОМУ ВРЕМЕНИ ВОСКРЕСЕНЬЕ ОКТЯБРЬ 6

ЖИТЕЛЯМ ЮГО-ЗАПАДНЫХ БАГАМ ПРИНЯТЬ ВСЕ ВОЗМОЖНЫЕ ЭКСТРЕННЫЕ МЕРЫ БЕЗОПАСНОСТИ ПРОТИВ УРАГАННЫХ ВЕТРОВ ВЫСОКИХ ПРИЛИВНЫХ ВОЛН И ШТОРМОВ

В 17 ЧАСОВ ПО МЕСТНОМУ ВРЕМЕНИ И В 22 ЧАСА ПО ГРИНВИЧУ… ЦЕНТР УРАГАНА ПРЕДПОЛОЖИТЕЛЬНО НАХОДИТСЯ ВБЛИЗИ 21°1′ СЕВЕРНОЙ ШИРОТЫ 75°7′ ЗАПАДНОЙ ДОЛГОТЫ И ПРОХОДИТ АТЛАНТИКУ ВБЛИЗИ МЫСА ЛУКРЕЦИИ ЭТО НА РАССТОЯНИИ ОКОЛО 80 МИЛЬ К СЕВЕРО-ЗАПАДУ ОТ БУХТЫ ГУАНТАНАМО И 440 МИЛЬ К ЮГО-ВОСТОКУ ОТ МАЙАМИ

ФЛОРА ПО ПРОГНОЗУ СТАНЕТ ДВИГАТЬСЯ В ОСНОВНОМ В СЕВЕРО-ЗАПАДНОМ НАПРАВЛЕНИИ СО СКОРОСТЬЮ 10 МИЛЬ В ЧАС В ТЕЧЕНИЕ СЛЕДУЮЩИХ ДВЕНАДЦАТИ ЧАСОВ ОНА ПО-ВИДИМОМУ НЕ БУДЕТ ПРЕДСТАВЛЯТЬ В ДАЛЬНЕЙШЕМ УГРОЗЫ ДЛЯ ЗАПАДА КУБЫ ЦЕНТРАЛЬНОЙ АМЕРИКИ И ФЛОРИДЫ И НЕ ПРЕДСТАВЛЯЕТ УГРОЗЫ ТАКЖЕ ДЛЯ ОСТАЛЬНОГО ЗАПАДНОГО ПОБЕРЕЖЬЯ СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ»

Глава 15

Сумерки наступали долго.

Небо протянулось от горизонта до горизонта, и ничто не мешало, не скрывало солнца, пока оно медленно клонилось к кромке воды. На земле воцарилось затишье; растянувшийся полог заката покрывал небо, касаясь моря и окрашивая редкие облачка пылающим багрянцем. Ближе к берегу океан словно застыл — не видно было даже ряби, водная гладь отражала заходящее солнце, словно в зеркале из расплавленного золота.

Джейсон стоял на берегу — черная тень на фоне пламенеющего неба — и наблюдал за угасанием дня.

Теплый бриз коснулся его лица, словно нежный девичий поцелуй.

Вдали на горизонте виднелся резко очерченный силуэт катера. Замигал свет, посылая с него короткие сигналы, но Джейсон отвернулся в этот момент, даже не побеспокоившись, чтобы расшифровать их, и продолжал следить, как солнце медленно опускается в воду, наслаждаясь тишиной и испытывая странное и любопытное ощущение покоя и мира.

— Джейсон?

Он узнал голос Аннабел, прошелестевший в тишине наступающих сумерек и донесшийся с мола, преодолев расстояние от нее до берега. Джейсон Тренч повернулся, кивнул и медленно пошел в сторону мола, спиной к солнцу. Он видел Аннабел, омытую закатным багрянцем, стоящую возле белой лодки, отливавшей золотым и оранжевым светом в лучах погружающегося в воду солнца; в угасающем свете черты ее лица казались стертыми, а силуэт размытым. Он остановился рядом, взял ее руку, и они вместе повернулись, чтобы наблюдать за исчезающим солнцем: его поглощал океан; небо резко окрасилось красным, а затем пурпуром, и в воде гасли красные блики, на горизонте преобладали теперь голубые тона, и внезапно возникла одинокая звезда.

— Катер только что просигналил, — прошептала она. — Они ждут нас.

— Это так, — ответил он, почти не выразив удивления.

* * *

Лежа во мраке, в шкафчике спальной каюты, Люк услышал шум заводимого движка, а затем почувствовал, как лодка начинает отходить от мола. Наверху раздавались шаги, затем послышались звуки неясных голосов над спальной каютой — кто-то громко приветствовал еще одного прибывшего, кто-то смеялся. Шаги проследовали возле самой двери, потом послышался чей-то неразборчивый голос — и вдруг дверь открылась.

— …Прямо сюда, дорогая, как я тебе и говорил, — донесся голос Джейсона.

— Но я не устала, — возразил женский голос.

— Знаю, дорогая. Но прилечь-то ты можешь, во всяком случае, не так ли? Мы оставим дверь открытой, так что сможем с тобой разговаривать, хорошо?

— Ладно, — согласилась женщина.

Люк затаил дыхание. Женщина, несомненно, направлялась сюда, в спальную каюту: он слышал шарканье ее ног не далее как в шести дюймах около своей головы, за выдвижной дверцей шкафчика. Костигэн тут же чисто инстинктивно прижал подбородок к груди, словно невидимая нога неминуемо должна была наступить на него, несмотря на разделяющую выдвижную дверцу.

— Тебе нужна какая-нибудь помощь? — спросил Джейсон.

— Нет, я сама справлюсь.

Люк слышал слабое поскрипывание, пока женщина укладывалась на койку: сетка застонала под тяжестью ее тела.

— Ну и как? — поинтересовался Джейсон. — Удобно?

— Да, отлично. Но к чему все это? — отозвалась женщина. — Ведь мы же пробудем на катере считанные минуты.

— Тебе необходимо использовать любую возможность для отдыха, — объяснил Джейсон.

— Зачем? — отозвалась женщина. Ее голос вдруг стал резким. — Затем, чтобы быть готовой к уничтожению завтра утром?

После ее слов наступила долгая пауза. Когда Джейсон заговорил опять, это не был ответ на только что заданный женщиной вопрос: он явно обращался к кому-то третьему там, в рубке.

— Ну и как шкипер воспринял все это? — справился он.

— Да его никто и не спрашивал, Джейз, — ответил мужской голос.

— И куда все-таки его дели?

— Заперли в его же каюте. Алекс заставил одного из ребят приклепать один конец двухдюймовой цепи к переборке, а другой к его двери.

— Были у него какие-то неприятности там, на воде?

— Он сумел прогреть машины. А сейчас только и дожидается, когда мы поднимемся на борт.

— Хорошо, — одобрил Джейсон.

— Я лучше поднимусь на палубу и гляну, как там управляются Клэй и Бенни.

— Верно! Поднимись!

Опять нависла тишина. Теперь Люк услышал удаляющиеся шаги. Звуки их замерли где-то вдали, но в рубке по-прежнему было тихо. Он попытался сделать мысленный подсчет людей на борту: Джейсон и эта женщина; двое — Клэй и Бенни — на палубе, и еще один, который только что отправился к ним сюда. Итого: пять.

— Аннабел? — окликнул Джейсон.

— Да? — послышалось из спальной каюты.

— Ты хочешь, чтобы твой ребенок в будущем рос в мире, а не в страхе, как теперь?

— Джейсон!..

— Это то, что ты и в самом деле желаешь своему ребенку?

— Я же с тобой заодно в этом деле.

— Знаю, что так оно и есть.

— Тогда все хорошо.

— Судя по тому, что ты сказала раньше, отнюдь не все так хорошо.

— Я именно это и имела в виду.

— Нет, совсем другое.

— Не говори мне, что я имела в виду или не имела! Завтра утром, Джейз, ты собираешься взорвать моего еще не рожденного ребенка, ведь так? Ну, если у тебя такие намерения, я впервые…

— Если это все, что ты видишь в будущем…

— Джейсон, я хочу, черт побери, чтобы ты…

— …то видишь не дальше собственного носа.

— Джейсон, хватит об этом! — взмолилась Аннабел. — Давай больше не касаться этой проблемы ни под каким видом!

— Если все, в чем ты заинтересована, — это только ты сама и твой ребенок, тогда о чем еще мы можем говорить? Я же, по счастью, беспокоюсь обо всех других, еще не рожденных детях, Аннабел, всех детях, у которых не будет даже шанса родиться, если мы позволим комми…

— Ох, Бога ради, к черту этих коммунистов!

— Ты устала, — нежно заметил он.

— Я не устала.

— То, что ты сделала сегодня…

— Джейсон, оставь меня, пожалуйста, одну! Я не хочу знать о том, что сделала сегодня, и не хочу знать о том, что мы собираемся сделать завтра утром. Я просто хочу обо всем забыть, ладно? Ты намерен вешать мне лапшу на уши точно так же, как и тогда о…

— О чем? — спросил Джейсон.

— Ладно, замнем для ясности.

— О той, что ли, японской шлюхе?

Аннабел ничего не ответила.

— Угадал? О японской шлюхе, верно?

— Я не знаю, кто она такая.

— Она была шлюхой.

— Меня там не было.

— Поверь мне на слово!

— Я слишком хорошо тебя знаю, — возразила Аннабел.

— Она была лживой старой сукой! — заорал Джейсон. — И в любом случае — о, дьявол! — какое она имеет ко всему этому отношение? Объясни мне, сделай милость!

— Не знаю.

— Поклянись, что не знаешь!

— Я знаю только то, что ты писал мне. — Аннабел сделала паузу. — И еще то, что говорили другие.

— Кто это — другие?

— Мало ли? — Ее голос стал очень тихим.

— Газеты — ты их имеешь в виду? «Старс энд страйпс», что ли?

Аннабел хранила молчание.

— Так это ж армейская газета! Что другого можно от нее ожидать? Что я невиновен?

— А ты невиновен, Джейсон?

— Конечно!

— Тогда почему тебя выгнали из военно-морского флота?

— Потому что…

— Потому что эта женщина сказала правду, Джейсон!

В рубке стало тихо. Люк, скорчившийся в узком пространстве шкафчика под койкой, услышал, как заскрипела над ним рама, и понял, что Аннабел изменила положение.

— Тогда почему ты со мной во всем этом принимаешь участие?

— Ты мой муж.

— Это не причина.

— Вполне убедительная причина.

— Хочешь знать, что я думаю?

— Мне наплевать на то, что ты думаешь, — резко отрезала Аннабел. — Я боюсь.

— Но ты вовсе не выглядишь испуганной.

— Я не хочу умирать. Мой ребенок…

— К черту твоего ребенка!

— Джейсон!..

— Я сказал: к черту твоего ребенка! Я говорю: дьявол с ними, со всеми детьми, которые выходят из таких куриных утроб, как твоя! Как можешь ты говорить про умирание каких-то отдельных детей, когда мы держим в своих руках будущее всего мира, вот в этих самых руках?! Как смеешь говорить о гибели, ты, маленькая сучка? Приподними-ка свою проклятую тыкву!

— Джейсон!..

— Посмотри на меня. Выше голову! — Его голос понизился до шепота. — Приподними-ка голову!

Откуда-то сверху донесся голос, окликнувший Джейсона. Он не отозвался.

— Джейсон! — Голос вновь позвал его. — Мы уже подходим к катеру!

— Сейчас буду! — крикнул Джейсон.

Вновь настала тишина.

— Джейсон? — Ее голос на этот раз был на удивление нежен. — Это потому, что я люблю тебя, — призналась женщина. — Вот почему я здесь. Потому что люблю тебя.

* * *

Он хотел бы, чтобы здесь у него не было никакого выбора. Желал бы, чтобы ему для действий оставалась одна-единственная возможность, ясная и бесспорная. Но, к несчастью, на его усмотрение предоставлялось несколько вариантов того, как поступить, а решение надлежало принять незамедлительно, прямо сейчас, до того, как катер ляжет на курс.

Конечно, можно было дождаться его отхода. Это была первая возможность. Он мог лежать здесь, в кромешной тьме закрытого шкафчика, под койкой, и ждать, пока не услышит шума движения катера, а затем выждать, чтобы убедиться наверняка, что он уже далеко в море, и потом просто выбраться на палубу и повести лодку обратно.

При условии, что они оставили ключи…

Но даже если и не оставили…

Нет, на этой лодке не установлена рация! Сколько раз он говорил Джоэлу, чтобы тот оснастил ею «Крис-Крафт», но тот только обещал.

Другой способ действий: проникнуть на борт катера и попытаться остановить его прямо здесь, еще у берега… Нет, это, наверное, глупо!

Костигэн отодвинул выдвижную дверцу шкафчика.

Он знал, что все пятеро уже покинули лодку, и не сомневался, что отплытие катера — дело считанных минут. Но он также знал, что не может пойти на риск — быть обнаруженным, по крайней мере, сейчас, поэтому и действовал с особой осторожностью: тихо выскользнул из шкафчика, выпрямился в полный рост, растирая затекшие шею и плечи, а затем, согнувшись, прошептал:

— Саманта, — и отодвинул дверцу другого шкафчика.

Она спала.

Он едва сдержал смех, улыбнулся, нежно положив руку на ее плечо, и еще раз прошептал:

— Саманта?

Ее глаза мигом открылись, она испуганно глянула ему в лицо и окончательно проснулась. Люк помог ей выбраться из шкафчика, и она, выглянув из-за его плеча в пустую каюту, спросила:

— Они ушли?

— Да. — Он смешался. — Саманта, я не знаю, что делать. Следует ли мне попытаться проникнуть на катер и…

— Нет! — оборвала она его.

— Я хочу остановить их.

— Тогда оставайся здесь. Мы еще можем довести лодку до берега и оповестить полицию.

Он вновь смешался.

— А что, если они забрали с собой ключи от зажигания? — Люк ожидающе взглянул на женщину, желая, чтобы Саманта убедила его, что на самом деле гораздо умнее и безопаснее остаться на борту «Крис-Крафт», так или иначе добраться до берега и передать все как есть в руки полиции.

— Ты можешь добраться вплавь, — предложила она. Он отрицательно покачал головой:

— Мы слишком далеко от берега. Мне не доплыть.

— Хорошо, но ведь кто-то может заметить нас и здесь. Ты не допускаешь такой возможности?

— В темноте?

— Лодка белая. Мы можем зажечь огни и…

— Кто может оказаться на воде после наступления темноты?

— Ну… кто-нибудь, откуда нам знать, а вдруг да окажется?

— Может быть, и окажется, — возразил Люк, — а может, и не окажется.

— Люк, пройдут часы, прежде чем они доберутся до Кубы. Мы наверняка сможем…

— Через семь часов, — прервал он. — Самое большее — через восемь. Лапочка, а нам светит провести здесь всю ночь, не будучи замеченными.

— Но утром…

— Утром будет слишком поздно.

— Взгляни…

— На что?

— Взгляни, мы… взгляни — если ключи здесь наверху, то нам и тревожиться не о чем.

— А что, если их там нет? — обеспокоенно спросил Люк.

* * *

Бенни Праджер стоял на главной палубе, спиной к поручням, и смотрел на рулевую рубку, где Джейсон и Алекс готовились к отплытию. За ним, внизу, мягко покачивалась на волнах «Крис-Крафт». Над ним и вокруг царила флоридская ночь; усыпанное звездами небо, благоухающий воздух.

Он втянул в себя глоток этого пьянящего аромата и вдруг почувствовал, как чья-то рука крепко и безжалостно обвилась вокруг его горла и потащила в тень к передней вентиляционной трубе. Бенни попытался освободиться — вцепился пальцами в руку, стараясь ослабить хватку, открыл рот, задыхаясь. Он чувствовал, как все поплыло перед глазами, легкие вот-вот готовы были разорваться; руки тащили его к ограждению, затем стали поднимать в воздух; глаза его вылезли из орбит, он судорожно вцепился в туго натянутую якорную цепь, которая накручивалась на лебедку. Джейсон, пожалуйста, помоги!.. — мысленно молил он. Звезды, где же вы?.. Какая черная ночь! — это были его последние мысли.

* * *

Гарри Варне стоял на конце мола и наблюдал, как вдали корабль ложится на курс.

Что-то беспокоило его.

Сперва он думал, что причина тому — сам факт, что Джейсон Тренч, которому он безоговорочно верил и не раз на деле доказывал свою преданность и лояльность, отбыл, даже не попрощавшись с ним. Ну, что еще ждать от белого? Думал он и сразу же отбросил эту мысль, не позволив ей развиться дальше. Для него подобное не было неожиданным и, пожалуй, даже не главным. Причина, из-за которой он участвовал в экспедиции, состояла не в том, что Гарри всерьез поверил во весь этот треп о братстве белых и цветных. Гарри поверил в свободный и единый мир, избавившийся, наконец, от нависшей над ним угрозы коммунизма, равно как и от угрозы ядерного уничтожения, страшной тенью нависшей над всем человечеством. Поэтому теперь он никак не хотел ставить Джейсону в вину его забывчивость. Да и, кроме того, не исключалось и такое — сам тот факт, что Джейсон белый, мог и не иметь никакого отношения к его нежеланию — терять время на то, чтобы попрощаться. Мысли Джейсона занимали куда более важные вещи, нежели желание сказать «прощай» одному из членов своей группы.

И все же Гарри доставило бы удовольствие сказать: «Удачи тебе, Джейсон!» И еще обратиться к нему на прощанье со словами: «Сделай это, Джейз! Отправляйся туда, чтобы стереть этих комми с лица земли! Избавь нас от них, Джейз! Отведи нависшую над всеми опасность. Сделай это, друг!»

С какой бы радостью он пожал руку Джейза и сказал бы ему все это!

Ну, а может быть, Джейз был все-таки зол на Гарри за то, что он позволил сбежать Костигэну и его бабе? Однако Тренч не выглядел особенно огорченным, даже когда их так и не удалось найти. Джейсон, казалось, просто-напросто махнул на них рукой.

И вот тут Гарри вдруг понял, что беспокоит его в самом деле: он вспомнил, что Костигэн и его женщина еще были в малярной, когда у Клайда развязался язык и им стало доподлинно известно о планах Джейсона Тренча, а теперь Костигэн с его бабой остались на свободе и уже наверняка выбрались из города. И это тогда, когда Джейсон там, на катере, отплыл туда, где его, возможно, уже поджидают орудия военно-морского флота!

О Боже Всемогущий! — подумал Гарри.

Он, Барнс, должен был еще тогда сказать ему об этом. Должен был предостеречь, а сейчас уже слишком поздно, катер в пути.

И Гарри начал размышлять, почему же он не догадался обо всем вовремя доложить Джейсону?

* * *

Давно забытые чувства и воспоминания нахлынули на Джейсона, пока он стоял подле рулевой рубки на мостике катера, ощущая вкус соли на губах и испытывая щемящую сердце подлинную радость, вернувшись в мыслях в те золотые деньки на борту 832-й, когда не только весь Тихий океан, но и весь мир принадлежали ему и девяти морякам команды, включая его самого. Его обуревало чувство, доселе неведомое ему, чувство своей значимости и сознания того, что его любят и уважают. В университете ему всегда приходилось дожидаться, когда освободятся столики в студенческой столовке, и старшекурсники окликали его «Бой!», словно Джейсон был ниггером. Его старший брат обычно присылал ему одежду, которую сам уже не мог носить, а затем, когда брат пошел в армию в январе 1942 года — сразу после Пёрл-Харбор, — то и вообще прекратил присылать что-либо. Его имя было Калеб, его обычно так и называли — Калеб, и он погиб в Италии несколько лет спустя. К этому времени Джейсон был уже на Тихом океане со своей командой и узнал о смерти старшего брата лишь через два месяца, после того, как тот погиб, да и то только потому, что его известила об этом в своем письме Аннабел. Апекс Уиттен, который был старпомом на 832-й, младший лейтенант из Нью-Хэвена, штат Коннектикут, взглянул на Джейсона, пока тот читал письмо, и затем спросил:

— Что в нем?

— Ничего, — ответил Джейсон, скомкал письмо и выбросил за борт. Той ночью он напился вдрызг смесью грейпфрутового сока с торпедной жидкостью. Клэй Прентис не мог добудиться его даже на следующее утро и подумал, что он мертв, так как глаза его были полуоткрыты и он лежал на спине, словно безжизненный труп.

Девять человек на борту лодки, один из которых застрелился украденным кольтом 45-го калибра той ночью в Пёрл-Харбор, когда они отлеживались в сухом доку, после безумной атаки с воздуха японских смертников… как же, черт побери, его звали? Он был очень тощим, этот второй помощник машиниста… Шредер? Да, вроде бы Шредер. Он сошел на берег, снял номер в гостинице для моряков, сунул в рот ствол револьвера и нажал на спуск. Его нашли в ванной комнате, стены которой были забрызганы мозгами и осколками костей задней части черепа. Одна из содержательниц гостиницы сказала Джейсону, когда он явился на опознание: лицо почти не пострадало, но напрочь снесло лишь заднюю часть головы. Ну, так вот, она сказала Джейсону: «Жаль, что он не выбрал для этого другое место: эту ванную только на прошлой неделе отремонтировали».

Он начинал с командой из девяти человек, а затем этот Шредер или Шнайдер (как же все-таки, черт побери, его звали?) наложил на себя руки в Пёрле, и матрос Филлипс попросил перевода на эсминец «Малыш», который позже был потоплен камикадзе где-то возле Окинавы. Еще двое покинули 832-ю — третий помощник канонира Казински, раненный летом 1944 года во время воздушной атаки базы и после отправленный домой с медалью, и заменивший Шредера или Шнайдера человек по имени Паллуки, оба брата которого были убиты в сражении за Кассино (откуда родом была и его мать), а его самого без видимой причины отправили на корабле в Штаты. Пятеро из прежней команды оставались на 832-й до конца войны, формируя, подобно атомам, одну из молекул войны — боеспособное подразделение, поддерживая всеобщий боевой дух и мощь, которые обеспечили победу в войне. Эти пятеро были: Джейсон Тренч, Алекс Уиттен, Артур Хэзлит, Клэй Прентис и Гуди Мур.

Тогда, зимой 1945 года, ничего невозможно было продать в Японии и всего несколько вещей можно было купить. Джейсон Тренч был офицером военно-морского флота Соединенных Штатов — к этому времени он числился в звании полного лейтенанта, — и в его обязанности входило инспектирование боевых кораблей японцев на предмет обнаружения оружия, радаров и прочей запрещенной военной контрабанды. Он обычно поднимался на борт каждого японского корабля с пушкой 45-го калибра на боку, в сопровождении Клэя с переносной рацией и Гуди — с камерой для съемки. Алекс обычно оставался на борту 832-й с остальной командой, подальше держась от корабля, который они инспектировали, — предосторожность на случай, если побежденные японцы попытаются захватить лодку. У Алекса был приказ — открывать огонь по носовой части любого корабля, с которого Клэй не выйдет с ним на связь по рации через каждый пятнадцатиминутный интервал. И за все время их пребывания в Японии, вплоть до злополучного токийского инцидента, Клэю так и не пришлось сделать ни единого выстрела.

Теоретически 832-я базировалась на Сасебо, но в силу необходимости лодке приходилось курсировать как к северу, так и к югу по всем островам Японии. Лодка моталась от Кагосимы до Токио, от Йокогамы до Хоккайдо, от Фукуоки до Кусиро. Джейсон проверял все порты подряд, так как все еще считал японцев врагами Соединенных Штатов, а следовательно, и врагами Джейсона Тренча. Единственным благом от пребывания в Японии было то, что проживание здесь ровным счетом ничего не стоило. Все расходы Джейсона на берегу с лихвой покрывались от контрабанды сигарет с лодки и продажи их япошкам за йены. Было что-то, вызывающее чувство огромного удовлетворения в том, чтобы торговаться по мелочам с японцами за каждую пачку сигарет. Они давали эквивалент на сумму — доллар восемьдесят пять центов за пачку. Когда 832-я впервые прибыла в Сасебо, Джейсон не желал соглашаться на меньшее и часто настаивал на большей сумме. Он наслаждался во время заключения сделки, отказываясь продавать, пока не соглашались на его условия, прекрасно сознавая, что его действия незаконны; но вместе с тем где-то чувствуя, что справедливо взыскивает с них своего рода контрибуцию, продавая японцам сигареты по бешеным ценам — словно продолжая по-своему вести против них войну.

Он сошел на берег в крошечном северном городке около двух часов по местному времени в тот далекий январский день только затем, чтобы забрать почту на местной армейской базе, и даже не переоделся в гражданскую одежду — на нем были серые брюки и новая куртка, специально для плохой погоды, на которой он еще не успел написать свое имя. Строго говоря, он был одет не совсем по форме. Но тем не менее начал шататься по городу, с риском нарваться на патруль, а потом, оказавшись на какой-то узкой боковой улочке, сразу обнаружил, что его преследуют. Человек позади него был японцем и останавливался тогда, когда останавливался Джейсон; и трогался с места, едва Джейсон начинал опять идти. Сначала было Джейсон встревожился. Но по мере продолжения этой игры в преследование, поймал себя на мысли о том, что раздумывает, намерен ли японец напасть на него. И тем не менее Джейсон был готов к обороне, зная почти наверняка, что сможет в случае чего под предлогом самозащиты убить этого типа с легкостью — ему ничего за это не будет. Поэтому в какой-то степени даже жаждал, когда преследователь, наконец, приблизится к нему. Однако, когда это произошло, Джейсон был крайне удивлен, и до такой степени, что разразился безудержным смехом, потому что этот человек спросил:

— Вы продаете куртку?

Смех Джейсона утих сразу. Он продал куртку-штормовку за эквивалент в йенах на сумму сто двадцать американских долларов.

К тому времени, когда в Токио случилась эта вещь…

— Джейз…

Он повернулся. Алекс стоял за штурвалом: его лицо освещалось лампой, стоящей на подставке судового компаса.

— Ты хочешь пройти слева от Лу-Ки? — спросил он. — Мы почти уже у цели.

— Лево на два-ноль-два!

— Есть лево на два-ноль-два! — ответил Алекс.

Люди спустились к подножию холмов гряды Сьера-де-лос-Орджанос в провинции Пинар-дель-Рио. Они пробивались сквозь тот же самый ливень, который заливал остров последние четыре дня, нахлестываемый сейчас сильным ветром, относившим шторм к северо-западу по направлению к Багамам. Более тяжелые ящики были навьючены на мулов, но всю остальную поклажу люди несли на собственных спинах; дождь поливал безжалостно, и ветер свистел в зарослях по обеим сторонам топкой, изрытой колеями дороги, что вела к Сабо-Сан-Антонио и к самой западной оконечности острова.

Всех путников было четырнадцать.

От непогоды их защищала одежда: на большинстве людей были прорезиненные пончо, у всех на ногах — резиновые сапоги, на некоторых — шляпы. Все были вооружены. Время от времени один из них соскальзывал в предательскую топь и громко ругался на испанском, пока выбирался из липкой грязи. Когда мул увязал в ней или животное просто отказывалось двигаться дальше, люди терпеливо тянули его за повод или подталкивали сзади; руки работали быстро и ловко, хотя дождь немилосердно заливал все вокруг, и с губ иных путников срывались лишь заготовленные на этот случай испанские ругательства.

Впереди оставалось двенадцать миль пути до Ла-Фе, где ожидала лодка.

Предводитель отряда носил имя Эл-Фелиз, что в переводе с испанского означало «удачливый». Он получил свое прозвище за то, что как-то раз, в 1958 году, когда у власти еще находился диктатор Батиста, выиграл в лотерею целых сто двадцать пять песо на билетик, который обошелся ему всего в двадцать пять сентаво. Это случилось в дни, когда Батиста был еще в силе. Эл-Фелиз потратил часть своего выигрыша на посещение цирка с участием малого по прозвищу Супермен, который славился тем, что имел самый здоровенный член на острове, выступая на арене сразу с двумя путанами, главным образом на потеху американских туристов.

Эл-Фелиз был плотный мужчина, с мощными мускулами на спине, плечах и руках, что явилось результатом работы его с мачете на плантациях сахарного тростника, с темными, настороженными глазами, которые, казалось, подозрительно вглядывались в каждую пальму по сторонам дороги. Он не делал попытки заставить своих людей ругаться потише, однако сам бдительно изучал дорогу, бросая зоркие взгляды по сторонам; с плеча у него свисало огромное ружье, левая рука была вытянута назад, силой сдерживающая повод одного из животных. Барахтаясь рядом в грязи, нагнув голову от дождя, шел друг лейтенанта Эл-Фелиза по имени Ангел, который тянул за тот же самый повод, и вдруг внезапно остановился, когда мул застрял в глине. Ангел повернулся к мулу, пробормотал ругательство и затем сразу же обошел животное сзади, угостив его хорошим пинком сапога прямо под хвост. Мул немедленно пересмотрел свое решение — отсидеться в глине — и с трудом начал подниматься на ноги, качаясь под тяжестью тяжеленного деревянного ящика на спине. Ящик был покрыт брезентом, и ветер яростно рвал это покрытие. Мул время от времени терял равновесие, но затем, в какой-то момент твердо стал на ноги и побрел по грязи, пока Ангел нахлестывал его сзади плетью.

Эл-Фелиз бросил по-испански:

— Не насилуй животных. Они не могут идти быстрее, чем люди.

— Но люди идут очень медленно, — ответил Ангел.

— Слишком медленно — для чего? До вторника доберемся…

— Тогда я не дотяну до вторника, — свирепо огрызнулся Ангел.

Глава 16

Корабль оказался слишком мал.

Люк Костигэн плохо представлял себе план судна, но знал наверняка: по какому бы проходу он ни пошел, какой бы лестницей ни воспользовался, обязательно наткнется на людей Джейсона Тренча, приткнувшихся кто где на корточках и с ружьями на коленях. Они с Самантой осторожно сделали небольшой круг и снова вернулись на то место, где он внезапно напал на Бенни Праджера и перекинул его через борт судна. По обе его стороны наверх уходили веревочные лестницы, и Люк предположил, что все они ведут на мостик, где ему решительно не хотелось оказаться. Даже просто двигаться здесь, по главной палубе, было крайне опасно: слишком уж много открытых мест, а белокурые волосы Саманты очень бросались в глаза даже при неярком свете звезд.

Ему хотелось бы знать, где находится каюта капитана, — вряд ли, по его мнению, она располагалась на главной палубе. Пока Люк осторожно продвигался к корме от того предмета, который был похож на какую-то палубную надстройку, он увидел сходный трап и лестницу, ведущую вниз. Люк остановился на верхней ступеньке, прислушивался секунд десять или пятнадцать. Однако голосов не услышал и затем, нежно потянув Саманту за руку, повел ее вниз. Но пришлось остановиться на середине лестницы, потому что Костигэн понял: ступеньки вели в машинное отделение, а раз так, подумал он, там, внизу, должны быть тоже люди Джейсона и, возможно, еще некоторые судовые механики. Ему было слышно, как шумно работают двигатели. С того места, где они остановились, Люк отчетливо видел дальний конец водонепроницаемой переборки, где вплотную к ней стояли скамейка и бак с машинным маслом. Мужчина с ружьем прислонился к баку. Люк плотно накрыл ладонью руку Саманты, чтобы задержать ее на месте, а затем крадучись они вновь поднялись по лестнице на главную палубу; и, уже проскользнув к левому борту, за вентиляционную трубу машинного отделения, оба услышали приближающиеся голоса с правого борта. Голоса проплыли мимо и растворились в ночи.

Костигэн ничего не сказал Саманте, только крепче стиснул ее руку и опять побрел к корме, обогнув трубу и обнаружив там пару лесенок, ведущих вниз. Люк верно рассудил — просто не могло быть такого, чтобы вся палуба внизу под главной была занята только машинным отделением и ничем больше. А где же тогда спальные отсеки, столовая для команды, склады и подсобки? Где оружейная? Должны же где-то храниться боеприпасы, оружие и тому подобные вещи? Он прислушался, остановившись теперь на верхушке лестницы по левому борту, и вновь не различил никаких голосов, поэтому еще раз решил рискнуть и попытать счастья: начал спускаться по ступенькам с Самантой позади.

Лестница привела в помещение, которое выглядело как столовая для команды — у переборки, с левого борта, стоял длинный стол, а перед ним скамья. На переборке со стороны кормы висели часы — они показывали шесть тридцать пять; а слева от них опять виднелась дверь. Люк остановился возле нее и прислушался: из-за нее не доносилось ни звука. Он стиснул ручку и бесшумно повернул, вздрогнув от скрипнувших петель, заглянул вовнутрь. В этой каюте стояли два стула перед длинным письменным столом у переборки по левому борту и пара пишущих машинок на крышке стола. У перегородки со стороны кормы приткнулся небольшой канцелярский шкаф, а рядом с ним еще один, большего размера. По диагонали от входной двери на переборке по правому борту висел чуть задернутый занавес.

Люк на цыпочках пробрался в каюту, отдернул занавес, заглянул в следующее помещение и сразу понял: перед ним была офицерская кают-компания с полукруглым мягким диваном в углу, повторявшим изгиб переборки со стороны кормы и левого борта, обитым то ли кожей, то ли каким-то материалом, похожим на нее. Журнальный столик и еще несколько стульев стояли перед диваном. Еще Люк заметил разделочную доску, кофемолку, тостер и шкаф со всякой хозяйственной утварью — тарелками, чашками и блюдцами. В кают-компании было радио и этажерка с книгами. И телефон, висевший на переборке!

Он тотчас направился к нему. Под аппаратом виднелась привинченная небольшая черная прямоугольная коробка с тремя вмонтированными кнопками. На Бакелитовых табличках под каждой из кнопок светлел ярлычок с напечатанным на машинке текстом. Под первой кнопкой значилось: «BRDG», что, по мнению Люка, могло означать одно: «Мостик». Ярлык под второй был помечен надписью: «ENGR», что могло означать либо «машинное отделение», либо «офицер инженерной службы». Под третьей, и последней, кнопкой была надпись: «CABN». Он решил, что это либо аббревиатура слова «каюта», или в переносном смысле сокращение слова «капитан». В любом случае Люк решил, что ничем не рискует, если нажмет на эту кнопку. Он не знал, много ли кают на этом корабле, но готов был держать пари, что прямая связь из офицерской кают-компании могла быть только с каютой капитана. Люк вытащил аппарат из гнезда и поднял трубку. На рукоятке трубки была кнопка с надписью: «Нажмите для разговора». Он глянул еще раз на это нехитрое телефонное хозяйство и нажал ту кнопку, на которой значилось «CABN», и затаив дыхание стал ждать.

* * *

Когда в каюте капитана Кейтса заверещал зуммер телефона, он в удивлении взглянул на аппарат и стал раздумывать, стоит снимать трубку или нет. Он уже давно решил для себя, что причина, из-за которой его оставили на борту, объясняется просто: в будущем, возможно, он, Кейтс, им пригодится, и уж коли до этого дойдет, то он даст скорее убить себя, чем станет помогать осуществлять их план, в чем бы он ни заключался.

Телефон зазвонил снова.

Нет уж! — подумал он. Если вам что-нибудь и угодно, придите сюда и попросите. Тогда я плюну вам в глаза и скажу, чтобы катились к чертовой матери!

Зуммер продолжал назойливо верещать.

Кейтс неотрывно смотрел на аппарат.

Надо признаться, он ведет себя по-детски. Корабль в руках террористов. Он не желает помогать им, но и не должен поступать неподобающим офицеру образом, поэтому капитан снял трубку.

— Да? — спросил он.

— Это капитан? — осторожно осведомился голос на другом конце провода. В голосе, казалось, слышались какие-то неуверенные нотки, и Кейтс мог бы поклясться, что человек чего-то боится.

— Кто это? — вопросом на вопрос ответил он.

— Это капитан? — вновь задал вопрос голос.

— Да! А вы кто?..

— Меня зовут Костигэн. Мы никогда не встречались с вами, но сейчас это к делу не относится, — поспешно заговорил человек. Он говорил очень тихо, но слова вылетали быстро, в них ощущалось нервное напряжение и звучала такая настойчивость, что Кейтс немедленно весь обратился во внимание.

— Продолжайте, мистер Костигэн! Я слушаю.

— Сейчас я нахожусь в офицерской кают-компании, пытаюсь держаться подальше от людей, захвативших корабль. Они, капитан, направляются на Кубу, где надеются вовлечь Соединенные Штаты в локальную войну.

— Что?! — удивлению Кейтса не было границ.

— Именно так, сэр.

— Но как же так?

— Сэр, я объясню все позже, если останется время. В данный же момент я очень нуждаюсь в оружии.

— Вы найдете его на оружейном складе.

— Где именно он находится, этот склад?

— В кормовой части, за каютой старпома, на первой палубе.

— А где это?

— Где, вы сказали, вы сейчас?

— Думаю, в офицерской кают-компании.

— Тогда идите через корабельный офис!.. Скажите, а как выглядит то помещение, где вы находитесь сейчас? Там висит занавес?

— Да, висит.

— Тогда это точно офицерская кают-компания. Выходите тем же путем, что и вошли в нее, — через корабельный офис. Затем, пройдя через столовую для команды, вы вновь подниметесь по лестнице на главную палубу. Если направитесь по главной палубе дальше к… ну, просто к корме от пушки, туда, где расположены два палубных люка, рядом увидите мою каюту и люк, ведущий в проход. Примерно посредине корабля в проходе обнаружите лестницу, ведущую вниз… Погодите-ка минуту, не кладите трубку!

— А в чем дело?

— Ружейный склад всегда заперт, на двери висит замок.

— А у кого ключ?

— В сейфе, — ответил Кейтс.

— В каком сейфе? — осторожно поинтересовался Костигэн.

— В моем. В том, что у меня в каюте.

* * *

Часы показывали без пяти семь, а Каммингс все еще не вернулся, и она не знала, что делать. Она стояла подле окна в этом большом старом доме на побережье — в доме царила тишина, и все вокруг нее казалось серым, — глядя на дорогу и на город вдали, где она первой заметила пожар, а позже увидела пожарные машины, прибывшие тушить его. У нее не возникло предчувствия, что с ним могло что-то случиться. Ведь они же справились с огнем, разве не так? Но внезапно ее охватила тревога: уж не забрали ли его?..

Да нет, конечно нет, нет, думала она. Он не мог сделать ничего такого, за что его могли забрать. И тем не менее она вся была на нерве, с того самого момента, как увидела, что эти двое подходят к двери. В любом случае, зачем этому парню могло понадобиться ружье? Даже Родж обмолвился, что его беспокоит это ружье… И теперь ее оно тоже беспокоит. Признается в этом как на духу!..

Может, ей следует прогуляться через дорогу? Не мог же он, в конце концов, сбежать от нее, не мог!.. Она и не знает, что и думать теперь! Кто поймет этих женатых мужчин? Ей бы, видно, не следовало завязывать с ним отношений, да она никогда бы и не клюнула на его уловку — в тот первый день, когда шел снег. Да только вот любопытство разобрало, что он был без шляпы. Сначала подумала, что у него волосы седые, но все оказалось гораздо проще — они были в снегу. Он припарковал свой «кадиллак» за углом магазина «Рисование и гравировка» и шел сквозь снегопад к автобусной остановке, где оказалась и она, спросил напрямик, не подвезти ли ее. Она взглянула на белые волосы, поняла, что это всего лишь снег, решила, что он очень симпатичный, и ответила:

— Я живу в Мэриленде.

— Разве я спросил, где вы живете?

— Нет, но я…

— Тогда поехали, — неожиданно предложил он.

— В таком случае зачем?.. — поинтересовалась она. — Случайное знакомство?

— Да.

— Ну, раз случайное знакомство, то… — Она пожала плечами и пошла за ним к тому месту, где была припаркована его машина, даже не обратив внимания на ее номер…

Нет, не мог Роджер просто так взять и бросить ее, ведь не мог же! Оставить ее здесь одну, посреди болота, кишащего аллигаторами или чем бы то ни было, да еще с этими вооруженными парнями, подходившими ко всему прочему к двери?

Ну и ну, подумала она, и что же теперь делать? Подумала так и вдруг рассмеялась.

Ее смех эхом вернулся к ней обратно, гулко прокатившись по пустому Уэстерфилд-Хаус.

* * *

Толстяк и Родис сидели на стульях возле штурманского стола, курили и тихо разговаривали. Родис сказал что-то по-испански, и Толстяк, видимо уловив смысл, выразился негромким смехом. Их более ранний спор об убитых полицейских, оставленных в машине, по-видимому, был уже забыт. Джейсон, наблюдая за ними из рулевой рубки, довольно улыбнулся. Все шло как по маслу. Возникло некое чувство, похожее на удовлетворение, подсказавшее, что больше по операции в целом нигде не возникнет сбоев; он закрыл глаза и ощутил мерное подрагивание судна, с удовольствием вслушиваясь в негромкую испанскую речь Родиса.

Это началось с той продажи куртки-штормовки, за которую он получил йен на сумму равную ста двадцати долларам. После этого начал красть регулярно и даже сам не зная — почему. 832-я заходила, бывало, в какой-нибудь японский порт и затем исчезала спустя короткое время. Вместе с ней исчезало то немного сахара, то некоторые запасные части к машинам, то банки с грейпфрутовым соком, то энное количество риса, — словом, все то, что потом он продавал в Токио или Иокогаме за большое количество бумажных йен — иногда денег скапливалось так много, что он и не подозревал, что в мире вообще существует их столько! Только вот купить на эти деньги можно было лишь сакэ, шлюх, омерзительные сувениры — и ничего больше. По крайней мере, так ему казалось вначале. Он наслаждался, принимая деньги от японцев. Ему доставляло удовольствие слышать, как они, торгуясь, канючат, видеть, как их глаза округляются от жадности и вожделения, и испытывал радость всякий раз, выдерживая запрошенную цену: десять долларов в йенах за мешок сахара, пятьдесят три доллара в йенах — за армейское одеяло, которое стащил на Фукуоке, двести долларов в йенах — за покрышку для джипа, украденную в Сасебо и контрабандой вывезенную на берег в ящике, объяснив на таможне, что тот-де набит сувенирами, которые хочет кораблем отправить домой. Это был первый и единственный раз, когда его спросили, что он везет на берег. Вопрос задал новенький береговой патрульный, которого он прежде не видел, возле самых ворот, правда извинившись со смущенным смешком; и затем обращался к нему, где только можно величая сэром: «Да, сэр… прошу прощения, сэр… но я обязан спросить, сэр… Ведь знаете, чего только не вывозят на берег, сэр, вы и не представляете!..» Да, все так, а в итоге — пара сотен баксов в йенах за покрышку.

Он подсчитал свою выручку в феврале и обнаружил, что она почти приблизилась к сумме пятнадцать тысяч долларов в пересчете с оккупационных йен, которые для япошек представляли единственно реальные деньги, находящиеся в обращении, на которые они могли купить рис и овощи. Джейсону казалось вопиющей несправедливостью, что эти грязные, косоглазые, желтолицые мартышки могут тратить их на те вещи, в которых нуждаются, а он, обладая почти целым состоянием, может употребить разве только на то, чтобы подтереть ими задницу. Он не мог обменять их на доллары — на этот счет существовали жесткие ограничения, и не мог послать домой Аннабел, чтобы она пустила их в оборот, так как на бумажках сразу бросался в глаза штамп «оккупационные», и в Штатах они никакого хождения не имели.

Приблизительно в это время, ну, может быть, чуть позже, да, должно быть, где-то в начале марта, он услышал о помощнике машиниста, который разобрал по частям мотор катера и отправил его домой в разобранном виде: руль, крепеж, карбюратор — словом, всю махину часть за частью и выдавая каждую посылку за сувенир, посылаемый любимой мамочке. Джейсон интуитивно понимал, что эта история здорово преувеличена, но изобретательность машиниста подсказала ему неплохую идею: если он не может превратить йены в доллары или послать их домой, то почему бы не истратить их на то, что дома будет представлять ценность? Почему бы не купить на них, скажем, тот же жемчуг?

Кимо была толковой маленькой шлюхой, с которой он путался, будучи в Токио. Именно ей он как-то проговорился, что, может быть, купил бы немного японского жемчуга. Джейсон уже до этого несколько раз намекал ей, что подбирает то здесь, то там все, что плохо лежит, зарабатывая несколько баксов на стороне и продавая на выбор отличные вещи ее соплеменникам. И Кимо все отлично поняла — во-первых, ей было уже целых сорок три года — намного больше, чем ему в то время, а во-вторых, как шлюха со стажем, она имела дело со многими темными дельцами и сама не гнушалась воровства. Однако Тренч не настолько ей доверял, чтобы точно назвать имеющуюся у него сумму, — какой смысл чрезмерно возбуждать ее аппетит? — но он дал ей понять, чем занимается, и сообщил о вещах, которые достает на продажу. Так, однажды ночью он рассказал Кимо о вентиляторе, который стащил в Кагосиме прямо на глазах писаря первого класса, работающего в офисе. Это случилось еще в январе. Джейсон и после долго не мог вспоминать об этом вентиляторе без смеха. Кимо тоже смеялась вместе с ним. Она всегда закрывала рот ладонью, когда смеялась, и он считал ее хитрой, как сам дьявол. Кимо знала, что ему нравится, как она закрывает рот при смехе, и делала это намеренно, чтобы угодить Джейсону. Она называла свою «лоханку» «обезьянкой». «Обезьянка» поймала Джейсона! — обычно говорила она. — «Обезьянка» забрала Джейсона у Аннабел!" Джейсон смеялся и отвечал ей, что никто на свете не сумеет "забрать его от Аннабел" и уж тем более это не удастся старой японской шлюхе, которая живет на улочке, пострадавшей от бомбежки. "Тебе лучше быть поосторожней, — говорил он, — а не то я сообщу куда следует, и сам Мак-Артур лично явится сюда, чтобы поставить штамп прямо на твою левую ягодицу!"

Может, она и поверила его угрозам?

Во всяком случае, для него это было вполне естественным — обмолвиться ей о жемчуге, а для нее естественным — знать кого-то, кто знает кое-кого, — все в Японии знают кого-то, кто в свою очередь знает кое-кого — особенно шлюхи. Тем более такие толковые шлюхи, как Кимо.

— Это будет штоит доого, — сообщила она.

Джейсон ответил, что тогда ей лучше поискать тех, кто не станет с него драть три шкуры. Усекла ли она это? И Кимо ответила, что усекла и попробует копнуть поглубже. Затем как-то попросила его поскорее удалиться из дома, так как в ближайшие десять минут к ней явится ее друг — армейский сержант и очень ревнивый мужчина. Джейсон поинтересовался, предупредила ли она сержанта, что он легко может подцепить на ней триппер, после чего удалился и не видел ее больше до тех пор, пока лодка снова где-то в середине марта не вернулась на Сасебо. Он взял на базе джип и покатил в Токио, подогнал машину к времянке, наскоро сооруженной из досок и жестянок, где обитала Кимо, постучался в дверь и, вломившись внутрь, застал Кимо спящей возле маленького горящего хибати.

— Эй, просыпайся, ты, старая шлюха! — поприветствовал он и пнул ее мыском ботинка.

Кимо взглянула на него с откровенной неприязнью побежденного человека и затем, проснувшись окончательно, сразу же опомнилась, улыбнулась и сообщила, что вошла в контакт кое с кем, кто хотел бы продать очень хороший жемчуг. Она спросила Джейсона, понимает ли он, что это краденый жемчуг и только поэтому тот человек предлагает им подобную сделку. Джейсон не думал об этом до самой последней минуты, да ему это было без разницы, ворованные жемчужины или нет. Поэтому не замедлил с ответом, он, конечно, понимает, и они сговорились о покупке целой банки жемчужин за пятнадцать тысяч долларов — это было больше, чем он мог купить в Штатах за сумму, вдвое превышающую эту цену, тем более такого хорошего жемчуга. И он приказал ей добыть еще. Джейсон сообщил Кимо, что к концу апреля у него будет по меньшей мере тысяч пять и он не прочь приобрести еще жемчужин того же качества. Кимо, всегда склонная повиноваться мужчине, согласилась достать для него жемчуг, а затем лукаво спросила, собирается ли он нанизать их на нитку для Аннабел. "А то как же? Только на нитку и только для Аннабел!" — спокойно ответил Джейсон, рассмеялся и ущипнул обнаженную грудь Кимо, да так, что возле соска появился огромный багровый синяк. И снова Кимо наградила его тем же самым взглядом, каким одарила, когда, еще не успев толком проснуться, увидела Тренча.

Джейсон этого не заметил. Зато начал понимать, что станет очень богатым человеком еще до того, как покинет Японию. Ему никогда не приходило в голову, что он продает собственность, принадлежащую правительству Соединенных Штатов. Ну конечно, приходить-то приходило, да вот только ничуть не беспокоило. Он смотрел на это по-своему, считая, сто сволочи-япошки получают то, что заслужили. И всякий раз, продавая им что-нибудь, он чувствовал себя так, словно обирает их до нитки, словно вынимает у них еду прямо изо рта. Джейсон сбывал им залежалое барахло, без толку валявшееся на базах и лишь собирающее пыль, а взамен он получал йены, которые с толком использовал, чтобы купить единственно ценное, что было в Японии, — жемчуг. И правительство Соединенных Штатов, с его точки зрения, не имело к этому абсолютно никакого отношения: это было нечто сугубо личное между Джейсоном Тренчем и японцами. Он обращался с ними как с врагами своей страны, продолжая воевать в ними на свой лад, в свое личное время, без колебаний сбывая им за жемчуг всю складскую заваль, надувая точно так же, как облапошил только что малышку Кимо в ее собственной развалюхе, эту старую токийскую суку.

Третьего апреля после плавания на Хоккайдо Джейсон вернулся в Сасебо, где инспектировал четыре японских эсминца и семь транспортных судов и где украл и продал вещей не на пять тысяч долларов, как ожидал, а на эквивалент в йенах, равный двум тысячам пятистам двадцати одному доллару. Совсем неплохо для столь короткого вояжа! Он попытался было взять напрокат джип, но свободных машин не оказалось, поэтому пришлось довольствоваться поездом до Токио, а затем на своих двоих добираться до улочки, где жила Кимо, потом еще на самой улочке лавировать между грудами кирпича: Токио возрождался — лачуги возникали повсюду как грибы после дождя. В дальнем конце улочки какой-то мужчина строил дом, работая молча и быстро под ровным полуденным светом. Получался настоящий дом, а не лачуга, как у Кимо. Он был выстроен только наполовину, еще не весь покрыт крышей, но раздвижные двери и окна уже стояли на месте, а от входа наружу выступал заколоченный дощатый настил для крыльца. И Джейсон вдруг задумался, откуда у этого человека столько денег: строевой лес, сложенный штабелями вдоль дома, стоил недешево. Затем мысли его переключились с этого японца на Кимо, в дверь дома которой он постучался. И тут понял, что у нее кто-то есть: его встретило недолгое, красноречивое молчание, вызванное коротким замешательством, а затем раздался ее хриплый голос, обращенный к нему на японском с вопросом: "Кто там?"

— Это я, — ответил он.

— Мо-мен! — отозвалась Кимо, как всегда не произнеся последнюю согласную. До него донеслось, как она шаркает шлепанцами внутри своей халупы. Ожидание злило его. Наконец услышал ее шаги, приближающиеся к двери. Дверь приоткрылась. В щели появилось лицо Кимо. Ее рука сжимала запахнутую полу кимоно.

— Да-а? — вопросительно протянула она.

— Кто это там у тебя?

— Друг, — последовал ответ.

— Выпроводи его!

— Он хороший друг.

— Даю тебе пять минут.

— Джейсан, ты шибко…

— Я тебя и его переломаю пополам! Учти — обоих! — заявил Джейсон. — Гони его отсюда к чертовой матери!

— Ох, ты такой сильный! — отозвалась Кимо, зло ухмыльнувшись, и закрыла перед его носом дверь.

Он сердито зашагал прочь от лачуги, внезапно ощутив, что замерз. Для апреля погода стояла холодноватая; бледный свет тускло полыхал на груде кирпича, вонь от дыма, рыбы и двуногих существ висела в воздухе; звук ударов молотка плотника доносился резко и отчетливо, раз за разом громко отдаваясь в ушах. Джейсон поднял воротник куртки, нашел несколько щепок в кювете, собрал их в кучу, поджег зажигалкой и запалил маленький костер, сев рядом на корточки и грея руки. Казалось, эта старая сука нарочно тянет время, чтобы заставить его подольше ждать. Пламя стало угасать. Он пошарил вокруг в поисках топлива для костра, а затем посмотрел туда, где трудился плотник, на стройке дома, подошел к нему и огляделся. Человек оценивающе посмотрел на незнакомца, улыбнулся, вежливо поклонился и опять вернулся к работе.

— Эй! — окликнул его Джейсон.

Человек повернулся, улыбка осветила его лицо, и он застыл в ожидании.

— Тебе нужны эти обрезки? — спросил Джейсон, кивнув на отходы строительства. Но, оказывается, этот тип ни слова не понимал по-английски.

— Тебе нужны эти обрезки? — раздраженно переспросил Джейсон. — Вот эти самые — нужны? А, иди ты к дьяволу! — закончил он и, выйдя из себя, сгреб обрезки в охапку и понес их к костру.

Они мгновенно вспыхнули.

Было всего три часа пополудни, но день выдался каким-то сумрачным: из-за странного света, казалось, близок вечер; облака собирались в темные тучи, закрывая собой солнечные лучи. А пронзительный монотонный стук молотка усиливал ощущение холода, каждый резкий удар вибрировал и отдавался в воздухе эхом, прежде чем затихнуть и звоном отозваться в ушах Джейсона, сидящего на корточках перед быстро угасающим костром. Ему нужны были хоть какие-то дрова. Если Кимо не выйдет в ближайшие полчаса, нужда в них будет еще более настоятельной. Джейсон встал и опять отправился туда, где работал плотник. Опять огляделся в поисках ненужных обрезков, но их вроде больше не осталось.

— У тебя найдется какой-нибудь лишний лес? — спросил он.

Плотник поклонился и непонимающе улыбнулся.

— Для костра, — пояснил Джейсон, указывая на свою стоянку.

— Аххх! — ответил японец. — Аххх!

— Есть у тебя лишние доски? Отвечай! — Тренч терял терпение.

— Кимо, — произнес япошка. — Кимо! — И он как-то нехорошо ухмыльнулся.

Эта тупая сволочь вообразила, что мне не терпится трахаться, мелькнуло в голове Джейсона. Поэтому и называет имя местной шлюхи.

— Да, мне все известно про Кимо! — кивнул он. — Но мне нужны дрова. Ты можешь дать мне немного дров? Чтобы сжечь? То, что не собираешься использовать сам? О дьявол! Не имеет смысла пытаться тебе что-либо вдолбить в башку! — дошло, наконец, до Тренча.

Он отвернулся от японца и побрел обратно к угасающему костру, когда дверь халупы Кимо открылась.

Джейсон ожидал, что ее "друг" окажется американцем, возможно, даже тем самым сержантом, по поводу которого подшучивал над ней в прошлый раз. Но тот, кто вышел из хижины, был японец, все еще носящий форму; его загорелое лицо заросло бородой, словно он только что вернулся с какого-нибудь острова в Тихом океане, где скрывался высоко в горах, поедая своих дружков и стреляя в американцев. Джейсон развернулся и пошел к аккуратно уложенному штабелю свежего леса возле дома и вытащил из него длинную доску.

— Я беру это! — сообщил он плотнику и начал отходить с доской в руках, всячески избегая смотреть на трогательную сцену прощания, происходившую у двери Кимо: мужик низко кланялся, оттопыривая задницу, Кимо скромно застыла на пороге, словно девочка-подросток, вернувшаяся домой после долгой ночной прогулки. Джейсон тем временем подошел к костру, разломал, как сумел, доску на щепки о колено и бросил их в костер, где еще плясали жидкие язычки пламени. И вдруг мысль, подобно некоему импульсу, возникла в его мозгу. Джейсон опять направился к строящемуся дому и забрался на настил крыльца, где работал плотник.

— Ты строишь себе отличный домик, косоглазый. Но не рано ли? — спросил он. — А ну, прочь с моей дороги, катись хоть к самому дьяволу! — С этими словами он оттолкнул плотника в сторону, вцепился обеими руками в только что закрепленную планку и отодрал ее от стены.

Глаза плотника от удивления полезли на лоб. Джейсон швырнул планку с настила и затем с силой пнул ногой в выдвижную дверь. И пока плотник пребывал в состоянии беспомощного оцепенения, высадил тщательно подогнанные доски из дверной рамы.

— Ну, что скажешь, ты, тупая сволочь? — заорал Джейсон. — Я разнесу твой дерьмовый домишко по кускам, как насчет этого? — Он оторвал еще одну планку, пробил пинком раму, обтянутую бумагой — и весь этот проклятый дом на его глазах начал разваливаться. — Дерьмовая дешевка! Одно слово: "Сделано в Японии"! Единственная стоящая вещь тут — это жемчуг. Джейсон схватил топор и свирепо начал им крушить все подряд: разнес в щепки одну стену, затем другую, кромсая бумагу и дерево, превращая дом в груду обломков. И наконец, со злобным восторгом швырнул топор к ногам дрожащего от страха плотника. Потом спрыгнул с настила и зашагал туда, где Кимо наблюдала за ним из двери своей халупы. Ее "друг" уже ушел, поэтому Джейсон собирался теперь как следует проучить и ее. Но если она думает, что то, что он устроил погром с этим домом — ужасно, то пусть знает: это еще цветочки, и готовится к тому, что ее тоже ждет сюрприз, потому что он шутить ни с кем из них не намерен.

Плотник плачущим голосом произнес что-то на своем языке.

Это могло быть только рыдание, и когда Джейсон обернулся, этот человек стоял на настиле крыльца своего уничтоженного дома, стиснув в руках головку молотка и пытаясь насадить ее на рукоять; пальцы рук его дрожали, по щекам текли обильные слезы досады; он едва сдерживал свой гнев.

— Ты что-то сказал, приятель? — спросил Джейсон как ни в чем не бывало.

Человек отрицательно покачал головой. Дрожа и всхлипывая, он всячески старался не встречаться с глазами Тренча.

— Но я же слышал, как ты что-то сказал? — настаивал Джейсон.

Человек ничего не ответил, только судорожно трясся всем телом.

У себя за спиной Джейсон вдруг услышал приближающиеся шаги Кимо. Он вспрыгнул на настил, одним сердитым рывком притянул японца к себе, схватил за грудки и с силой обрушил кулак на его физиономию. Человек рухнул на настил, и Джейсон зло пнул его в голову. И тут услышал, как вскрикнула Кимо. Он стремительно развернулся, спрыгнул с настила и побежал за ней, поймал ее возле костра, рванул за кимоно и повернул к себе — кимино широко распахнулось, взметнувшись как крылья над ее обнаженными животом и ногами. Джейсон ударил ее по лицу, обозвал "дешевой маленькой шлюхой" и опять ударил по щеке. Костер высоко взметнулся языками пламени, охватив сухие доски, брошенные в него Джейсоном. Он продолжал бить Кимо по лицу в ярком свете костра, пока она не рухнула на колени; кровь струилась у нее из носа и изо рта, кимоно было широко распахнуто. До него едва дошло, что в какой-то момент два морских пехотинца ухватили его за руки и крепко держат. Джейсон глянул сверху вниз на Кимо и сказал:

— Ты не имеешь со мной никаких дел, дорогуша. И никогда не имела прежде, понятно?

Кимо взглянула вверх, на него. Сквозь сломанные передние зубы и разбитые губы она процедила на английском:

— Ты сукин сын, сволось, вор с серного рынка, нехолосая сволось, толгас! — и для пущей важности, чтобы втереться в доверие к военной полиции, она добавила: — Я токийская слюха.

Полковник морских пехотинцев обыскал Джейсона и нашел у него японских йен на сумму две тысячи пятьсот двадцать один доллар.

— Да тут целая куча денег! — заметил полковник.

— М-м-м-м, — только и пробурчал в ответ Джейсон.

— Откуда у вас столько денег?

— Повезло в карты.

— Почему вы избивали эту женщину?

— Они пытались завалить меня.

— Кто это такие — они?

— Она и вон тот тип, который возле дома. Я просто прогуливался по улице, а они набросились на меня.

Полковник ухватил себя за переносицу большим и указательным пальцами и вздохнул. Два морских пехотинца из военного патруля, сграбаставшие Джейсона, теперь просто стояли, сжимая в руках свои белые дубинки.

— Эта женщина утверждает, что вы замешаны в махинациях на черном рынке, — сказал полковник. У него был ровный сухой голос.

— Она спятила, — ответил Джейсон. — Никогда в жизни не видел ее до сегодняшнего вечера.

— А она говорит, что знает вас.

— Это ложь!

— Она утверждает, что ваше имя Джейсон Тренч. — Полковник внезапно разжал пальцы на переносице и поднял глаза. — Вас действительно так зовут?

Джейсон ничего не ответил.

— Она говорит, что вы купили в прошлом месяце краденого жемчуга на сумму свыше пятнадцати тысяч долларов и что вы здесь затем, чтобы купить еще.

— Откуда мне было взять столько денег? — возразил Джейсон.

— Не знаю. — Полковник пожал плечами. — А откуда вы достали японских йен на две тысячи пятьсот двадцать один доллар?

— Я уже сказал вам — выиграл в карты.

— И где же?

— На борту лодки.

— И какой же?

— 832-й.

— Вы шкипер?

— Да.

— Мы собираемся опросить ваших людей на предмет карточной игры, пока вы будете находиться у нас. С вами все в порядке?

— Сэр…

— Да?

— Сэр, вы собираетесь слушать эту старую японскую шлюху или же вы…

— Хватит! — оборвал его полковник.

— Хорошо, я боюсь…

— Все, что мы намерены делать, — это продержать вас здесь, пока будем опрашивать вашу команду об игре в карты, которая, по вашим словам, имела место на борту вверенной вам лодки. Затем мы…

— Ну, я не помню точно — было ли это на борту именно этой лодки. Могло быть и с армейскими ребятами на берегу, да мало ли где.

— Тогда нам придется попросить вас показать нам вашу карточку и знаки различия. Возможно, вы вовсе и не Джейсон Тренч. Может, эта женщина имеет в виду кого-то другого?

— Нет. Меня и в самом деле зовут Джейсон Тренч!

— О-о-о?!

— Они оба пытались завалить меня. Она остановила меня на улице, а он подкрался сзади — и они вместе насели на меня.

— И это вся ваша история?

— Да, это моя история.

— Мы нашли этого человека на настиле крыльца вон того дома, Тренч. Он…

— Да, он пытался затащить меня туда.

— Я думал, что он напал на вас посреди улицы.

— Ну, он…

— Нам пришлось отправить его в госпиталь. Кто-то нанес ему удар ногой в голову.

— Это я его ударил, обороняясь. Он пытался завалить меня.

— Да, знаю. Вы это уже говорили.

— Это правда.

Полковник пожал плечами.

— Правда или нет, — заметил он, — но вы, Тренч, влипли основательно.

Вещь, которую ему не следовало делать ни в коем случае — ну, в действительности таких вещей было две, но первое, что нельзя было делать, — это возвращаться обратно, когда этот япошка что-то там пробормотал — не важно что. Важно то, что тем самым Джейсон совершил непоправимую глупость. Он должен был просто идти туда, где стояла Кимо — к дверям халупы, схватить ее и преспокойно затащить вовнутрь — и уж там дать рукам волю, а не на улице, как это сделал он, последний дурак! Второе. Ему никак не следовало лгать насчет карточной игры на борту лодки, так как, естественно, когда они опросили людей, то все они, за исключением Артура Хэзлита, пытаясь выгородить Джейсона, утверждали, как один, обратное — то, что говорить не надо было. "Азартные игры? Да Боже избавь, на нашей чистой славной лодке отродясь никто не тасовал карты и не бросал костей! — твердили они. — Святой Моисей, конечно нет!" Все, кроме Артура, уперлись на этом. Только Артуру хватило ума понять, откуда ветер дует, и он подхватил ложь Джейсона, будто получил сообщение по рации. "Да, сэр, — заявил он, — была как-то на лодке крупная карточная игра. Здесь частенько играют по-крупному". И все равно Джейсону это не помогло…

А еще со стороны Тренча было не очень умно притворяться, что он знать не знает Кимо, а точнее, это было вообще просто глупо! Она не только оказалась в состоянии назвать им его имя и имя его жены — Аннабел, она еще сказала: "Он посылал земсюг Аннаберр", но также назвала им номер его лодки и имена нескольких членов экипажа. Удивительно, сколько важных вещей может выболтать мужчина, лежа с женщиной в постели! Мало того, он еще имел глупость похвастаться ей своей ловкой проделкой к Кагосиме, где он виртуозно стянул электрический вентилятор со стола писаря прямо из офиса и который позже продал за семьдесят пять долларов. Самым смешным в этой истории с вентилятором было то, что писарь выкрасил его собственноручно розовой краской.

Кимо не понимала английский очень уж хорошо, а объяснялась и вовсе плохо, особенно когда речь заходила о названии цветов. Если бы она назвала цвет того вентилятора неверно, когда ее спрашивали на суде, события, возможно, приняли бы другой оборот. Но Кимо помнила все унижения, которые вытерпела от Джейсона. Кимо помнила все синяки, что он оставил на ее грудях и бедрах, помнила, что он никогда не обращался с ней иначе как с грязной тварью, а не как с женщиной, даже когда лежал на ней и совокуплялся. Все это, вместе взятое, и сыграло свою роль в том, что она не допустила ошибки в определении цвета вентилятора, украденного в Кагосиме. Кимо задрала подол своего кимоно выше ляжек, демонстрируя суду пару великолепных ног, — единственное, чем гордилась эта шлюха, — показав им заодно и нейлоновую комбинацию, которую ей подарил ее "друг", армейский сержант.

— Вентилятор был этого цвета! — заявила она и полыхнула взглядом на Джейсона.

Комбинация была розовой.

Он всегда чувствовал впоследствии, что с ним обошлись слишком сурово, и все из-за того, что он разломал дом япошки и избил Кимо. Он не мог понять этого. Кимо и этот плотник — оба были враги Соединенных Штатов, какая разница, как с ними обошлись? Но он знал, что именно из-за этих косоглазых мартышек ему врезали на всю катушку. Как бы то ни было, но он был офицер военно-морского флота Соединенных Штатов, да еще боевой офицер — и они не могли так вот запросто вменить ему в вину избиение этих япошек. О да, писарь из Кагосимы прибыл засвидетельствовать, что розовый вентилятор исчез из офиса вскорости после визита 832-й на второй неделе января, который был зафиксирован записью в соответствующем журнале гавани за этот месяц. Он также засвидетельствовал, что видел Джейсона дважды — это по меньшей мере, — но все это было косвенными уликами, ибо пропавший вентилятор в качестве таковой так и не был предъявлен. (Да и как его могли предъявить? Джейсон загнал его лавочнику в Киото!) Ему казалось, что на самом-то деле то немногое, в чем они могли обвинить его, целиком основывалось на показаниях японцев, и он никак не мог понять, почему суд предпочел поверить им, а не ему.

Обвинения, предъявленные Джейсону, включали в себя нарушение параграфа 187 статьи 108 военного уложения: "Продажа или хищение военной собственности Соединенных Штатов" — это по поводу розового вентилятора. И все на косвенных доказательствах. Затем они всучили Джейсону обвинение: "Порча, грабеж или уничтожение любых видов собственности, кроме военной собственности Соединенных Штатов". Это из-за домишки того япошки. Суд оценил вентилятор где-то между двадцатью и пятидесятью долларами и стоимость дома свыше пятидесяти долларов. По любому из пунктов наказание — если виновный состоял на действительной военной службе — могло бы быть: позорная отставка без выплаты жалованья и пенсии и шесть месяцев тяжелых принудительных работ. Однако это тоже было еще не все. Они обвинили его в двух случаях применения насилия. Нападение на плотника-япошку было квалифицировано как "насилие с отягчающими обстоятельствами", так как оказалось, что эта сволочь получил сотрясение мозга, когда Джейсон заехал ему ботинком в голову. А нападение на Кимо они квалифицировали как "нападение с попыткой изнасилования" — ничего не могло быть дальше от правды, нежели эта статья! Но подобное обвинение влекло за собой возможное наказание в виде двадцати лет тюрьмы, в отличие от простого нападения, за которое полагалось шесть месяцев заключения, а за насилие с "отягчающими" ему светило не менее пяти лет за решеткой. Они также добавили к списку обвинений грабеж и мародерство, из-за того что он взял доску и сжег ее на костре, и — иронический штрих в довершение к прочему — поимели наглость повесить на Джейсона "позорящее армию перед лицом врага поведение", выразившееся в том, что он намеренно вел себя неподобающим образом в присутствии Кимо и плотника, поставив тем самым под угрозу безопасность страны (это Японии-то!), защищать которую было его долгом.

В соответствии с кодексом чести офицер не мог быть осужден по статье "за неподобающее поведение", но его могли разжаловать и выгнать из армии по обвинению в нарушении одного из правил этого кодекса, а за Джейсоном таких нарушений числилось уже несколько. Его увольнение из флота включало в себя отказ в выплате всех видов компенсации, пенсии и немедленную отправку обратно в Штаты. В Луизиане его ожидала Аннабел с жемчугом, который он послал ей и который был им оценен на сумму около тридцати пяти тысяч долларов.

Много лет спустя Джейсон использовал деньги, вырученные от продажи жемчуга, для покупки крытой моторной лодки, названной "Золотое руно", на аренду склада и грузовика в Майами, на то, чтобы приобрести автомобили и помещения в Ки-Уэст, на оплату билетов на самолет и покупку пистолетов и ружей для огневой поддержки проходящей сейчас операции. Он думал как о величайшей иронии судьбы о том, что забрал эти деньги у бывшего врага Соединенных Штатов с тем, чтобы теперь использовать против врага нынешнего.

* * *

У его локтя запищал зуммер телефона. Джейсон открыл глаза и удивленно замигал, глядя на аппарат, словно его мысли все еще пребывали в далеком прошлом, а затем снял трубку.

— Мостик, — кратко бросил он в микрофон.

— Это капитан, — ответил голос на другом конце провода.

Глава 17

— Ну, как дела, капитан? — любезно поинтересовался Джейсон. — У вас там все нормально?

— Я… я не люблю просить об услугах, — с запинкой выговорил Кейтс, — но…

— А что такое?

— У меня болит зуб, — сообщил Кейтс. — Сил моих нету…

— Да, ну а мы-то тут при чем? — поинтересовался Джейсон.

— У нас на борту есть врач. Я думал…

— О, разве он у нас есть?..

— Да, — ответил Кейтс и стал ждать.

— У нас есть на борту врач? — обратился Джейсон к Алексу.

Алекс повернул голову от штурвала:

— Думаю, да.

— Ты уверен, что его не высадили на берег?

— Нет, по-моему, он в машинном отделении вместе с остальными.

— Сообщи ему, что я жду ребенка, — вмешалась Аннабел и захихикала. — Хочу увидеть, как этот Док снова побледнеет.

Джейсон засмеялся и нажал кнопку на ручке телефонной трубки.

— Капитан, — заговорил он. — У нас на борту действительно есть врач. И что же вы хотите?

— Я думал, что он мог бы вырвать проклятый зуб, — объяснил Кейтс. — Чертовски болит!

— Ну, честно говоря, я не люблю видеть, как мучается человек, — признался Джейсон. — Ладно, пошлю кого-нибудь за врачом. Он вскоре будет у вас. Почему бы вам пока не глотнуть бренди? У вас же в сейфе есть запасы, не так ли?

— Я уже прикладывался.

— Не перегружайтесь спиртным, капитан. Вы, возможно, нам понадобитесь на тот случай, если кто-то окажется слишком дотошным. — Джейсон опять засмеялся. — Я прикажу доставить вам врача. Пока же расслабьтесь!

— Благодарю вас, — буркнул Кейтс.

— Не стоит, — ответил Джейсон и положил трубку. Он повернулся к Родису и Толстяку, сидящим за штурманским столом: — Кто-нибудь испытывает желание размять ноги?

— А в чем дело? — спросил Родис.

— Капитан нуждается в том, чтобы ему вытащили зуб. Я бы хотел, чтобы кто-нибудь отправился за судовым врачом и доставил его в каюту капитана.

— Я могу пойти, — вызвался Толстяк. — Где лекарь?

— В машинном отделении.

Толстяк встал и потянулся.

— Тебе понадобится ключ, — заметил от штурвала Алекс. — Каюта заперта. — Он полез в карман и затем протянул ключ Джейсону, который взял его у Алекса и передал Толстяку.

— Как зовут врача? — спросил Толстяк.

— Не знаю. Просто спустись вниз и спроси судового врача. Кстати, кто там есть из наших?

— Думаю, Джонни и Сай.

— Да, ну тогда скажи им, что тебе нужен фельдшер, и все тут!

— О'кей! Увижусь с вами позже, — сообщил Толстяк, вышел через дверь рулевой рубки на мостик и направился в сторону кормы к лестнице, ведущей вниз; спустился по ней на главную палубу, затем миновал вентиляционную трубу, прошел по проходу и спустился по лестнице в машинное отделение.

Там, возможно, находилось около дюжины людей, включая Джонни и Сая. Последний стоял возле рабочей скамьи, опустив приклад ружья к ногам и держась рукой за ствол возле мушки. Оба взглянули на Толстяка, когда тот начал спускаться по лестнице.

— Эй, как тут у вас? — поинтересовался Толстяк.

— Тишь да гладь, — отозвался Сай.

— Вы тут держите госпитального фельдшера?

— Можешь меня обыскать, если думаешь, что фельдшер в моем кармане, — ответил Сай. Он повернулся к людям, жавшимся к переборке, за которой по правому борту находился первый двигатель.

— Кто из вас, ребята, врач? — осведомился он.

Никто из людей не отозвался. Но некоторые машинально повернулись, чтобы взглянуть на тощего молодого человека, нервно поднявшего в ответ глаза и тут же попытавшегося спрятаться за спину стоящего рядом мужчины.

— Ты врач? — обратился к нему Толстяк.

Молодой человек кивнул.

— Как тебя зовут?

— Эмил Бандер.

— Пошли, Бандер!

— Ку-ку-куда? Куда? — насилу выговорил Бандер.

— Пошли, — повторил Толстяк и вытащил свою пушку 45-го калибра. Бандер покосился на пушку и кивнул, затем сглотнул и с мольбой взглянул на своих товарищей по несчастью. — Вверх по лестнице! — приказал Толстяк.

Бандер побрел к лестнице и начал подниматься по ней.

— Поживее! — через плечо бросил ему Толстяк, успевший его опередить.

Они выбрались на главную палубу. Небо сверкало звездами, корабль, с шумом рассекая волны, стремился на юго-запад.

— Тебе, очевидно, понадобятся инструменты и прочие причиндалы? — спросил Толстяк. — Где тут лазарет?

— В офицерском отсеке.

— Где это?

— На нижней палубе, посреди корабля.

— Это там, откуда мы пришли?

— Ну, чуть дальше к носу, за машинным отделением.

— Как же туда попасть?

— Можно по проходу мимо капитанской каюты.

— Хорошо, это нам по пути.

— Что вы имеете в виду?

— Каюту капитана.

— Ну, лазарет на палубе ниже.

— Годится!

Они двигались вдоль правого борта. Бандер открыл люк, ведущий в проход. Когда проходили мимо капитанской каюты, то увидели два куска цепи, прикрепленные к двери и переборке, а в свободные концы был продет висячий замок. Лестница на расстоянии двух футов по другую сторону двери пересекала проход и вела вниз, к ружейному складу, каютам офицеров и лазарету. Люк был закрыт.

— Сюда, вниз, — подсказал Бандер. — Послушайте, не можете ли вы объяснить мне, куда мы идем и что мне придется делать? Я хоть буду знать, что мне…

— Тебе придется тащить зуб, — перебил его Толстяк.

— Что?!

— Ага. Зуб капитана.

— О Боже!

— Поэтому тебе лучше запастись щипцами или чем-то в этом роде.

Бандер в отчаянии кивнул. Из хирургических инструментов в медицинском кабинете он взял самые здоровые щипцы, ножницы и бинты — все это, как он надеялся, окажется достаточным, чтобы справиться с капитанским зубом.

Этот день, можно сказать, был худшим в его жизни. Сначала беременная женщина — ну, это они так подумали, что она беременная, затем вся эта стрельба, и вот сейчас он должен тащить зуб у капитана, зуб командира катера береговой охраны, лейтенанта морского флота Соединенных Штатов. Когда же его мукам наступит конец?!

— Послушайте, — сказал он, — может, будет лучше, если вы сделаете это сами?

— О чем ты толкуешь?

— Ну, вытащите зуб у капитана.

— Он просил сделать это именно тебя.

— Капитан просил?!

— Угу!

— О Боже! — произнес Бандер, беря свою сумку. Он взглянул на Толстяка, а затем спросил его, пытаясь хоть что-нибудь выяснить: — Что это такое вы, ребята, затеяли, между прочим?

— Не твоего ума дело, — не замедлил с ответом Толстяк.

— О! — только и смог произнести Бандер. У него из памяти все еще не изгладились роды Аннабел Тренч.

Они опять поднялись по ступенькам. Бандер прошел прямо к двери капитанской каюты, снова посмотрел на цепь с висячим замком и констатировал:

— Заперто.

— У меня есть ключ, — сообщил Толстяк. — Встань-ка в сторонку!

Он повел пушкой в сторону Бандера и полез за ним в карман. Бандер попятился к переборке, Толстяк вставил ключ в замок и открыл его. Потом спрятал ключ обратно в карман, когда засек удивление во взгляде Бандера, и сразу же повернулся. Люк Костигэн спрыгнул к ним через люк, находящийся в четырех футах от того места, где они стояли: обе его руки были сжаты в кулаки, и он поднял их над головой на манер кувалды. Эффект удивления, рассчитанный на двоих, целиком пришелся на долю одного Бандера, который так и остался стоять, прижавшись к переборке, вытаращив глаза и широко открыв рот, тогда как Толстяк ринулся вперед, как боксер, чтобы встретить рывок Люка. Внезапность и изумление должны были уравновесить шансы сторон, не дав Толстяку возможности пустить в ход свою пушку, но из-за неосторожности Бандера преимущество Люка — неожиданность нападения — оказалось упущенным, и теперь Люк, ринувшись вперед с сжатыми в кулаки руками, вдруг застыл как вкопанный и с силой обрушил их, отведя чуть вбок, на голову Толстяка. Как раз в тот момент, когда Толстяк взводил курок. Впервые за эти сутки Бандер повел себя как герой. Он выставил вперед ногу, ровно настолько, чтобы Толстяк зацепился за нее носком ботинка и потерял равновесие. Тот неуклюже подался вперед, тогда как соединенные вместе кулаки Люка, вновь описав дугу, подобно булаве на цепи, заехали Толстяку в скулу и с силой вышибли пушку из его рук, заставив ее волчком скользить по палубе до самого конца прохода. Толстяк врезался в переборку, затем повернулся, чтобы увидеть ошалелыми глазами, как Люк вновь набрасывается на него. Руки Люка, точнее, кулаки уже действовали поврозь: одним он с силой заехал Толстяку под дых, тогда как другим, правым, попытался провести апперкот, который прошел на несколько дюймов мимо челюсти Толстяка. Тот, однако, все еще никак не мог разогнуться: схватившись обеими руками за солнечное сплетение, он хрипел, издавая нечленораздельные звуки и пытаясь восстановить дыхание. Люк сжал левый кулак и обрушил его на загривок Толстяка — так рассерженный кролик лупит передними лапами по барабану, — затем еще и еще, заставив Толстяка опуститься, наконец, на четвереньки. Люк склонился над ним, перевернул на спину, ухватил обеими руками за воротник и разок хорошенько ударил головой о палубу, уже, правда, почти без гнева. Толстяк неподвижно застыл, и Бандер, прислонившись к переборке, тоже. Лицо его было бледным, глаза округлились, ладони плотно прижались к металлу переборки, и он смотрел на Люка так, словно не мог решить, какой из этих двух дьяволов наиболее коварный.

Люк широко распахнул дверь капитанской каюты.

— Помогите мне втащить его к вам! — распорядился он. — Быстрее!

* * *

Некоторые утверждали, что Вирджил Купер видит в темноте. Может, так оно и было: он мог это, когда стоял на твердой земле и ощущал под сапогами песок или глину. Но Купер, уж точно, не мог разглядеть ничего здесь, на воде, и только диву давался, как это все время корабли не натыкаются друг на друга. Ну, правда, на них есть радары. Он глянул поверх поручня по правому борту и даже не сумел различить ни единого предмета, кроме звезд, но и они, казалось, висели в кромешной мгле — океан и небо сливались воедино, и никто на свете не мог бы сказать, где кончается один и начинается другое.

Это была темная ночь без луны — что верно, то верно, да и корабль, ныряя в волнах, стремился вперед, не зажигая огней, которые могли бы хоть немного развеять эту темень, беспросветную, как преисподняя. Это вызывало у Купера чувство какого-то дискомфорта. Совсем как та ночь в Корее, вспомнил он, когда они напали из темноты, дуя в свои рожки и молотя в барабаны. Поневоле пришло на ум: не мешало бы звездам посылать на землю чуть побольше света, чем они это делают сейчас.

Он прошел обратно по направлению к корме, возле натянутого для просушки брезента. Задержался на миг, чтобы понаблюдать, как белые барашки волн лижут борт корабля, и послушать, как его стальной корпус с шипением рассекает океан, пробивая себе путь вперед.

Купер проходил за вентиляционной трубой, когда его глаз вдруг уловил на палубе что-то постороннее, что находилось между сходным трапом и лестницей, ведущей вниз. Подумалось было сначала, что кто-то обронил патрон — его медный корпус слабо поблескивал в звездном свете возле переборки. Вирджил остановился, чтобы поднять предмет. Он подержал его на ладони, разглядывая и не веря своим глазам.

Несколько секунд понадобилось, чтобы до него, наконец, дошло: на ладони лежал тюбик женской губной помады.

Они быстро открыли дверь ружейного склада, а главное — тихо; каждый из них взял по кольту 45-го калибра и по винтовке "М-1", запасся патронами, загнал обоймы в ружья и поспешно двинулся по правому борту к переднему спальному отсеку.

Оба проскользнули в каюту вахтенного офицера и столь же бесшумно закрыли за собой дверь. Бандер был все еще перепуган — у него возникло такое чувство, будто его собираются убить. Ему не понравилось, каким суровым взглядом обменялись друг с другом капитан и Костигэн и то, что говорили они шепотом. Он был всего лишь судовым врачом; от него не требовалось носить ружье и цеплять кобуру с пистолетом, поэтому теперь Док боялся, что его непременно убьют. А те обсуждали свой следующий ход. Он пытался прислушиваться к их разговору, но его сердце гулко билось, и все, о чем он мог думать, — это только о том, что его непременно уничтожат этой же ночью. Девушку Эмила Бандера звали Эффи. Его беспокоило, что она скажет, когда ей сообщат, что он убит во время рутинного патрулирования, начавшегося в Ки-Уэст.

— Где радиорубка? — спрашивал между тем Костигэн.

— От того места, где мы сейчас, чуть дальше к корме, но на главной палубе.

— На двери есть замок?

— Да.

— Его можно запереть изнутри?

— Да. Но здесь в каюте должен быть дубликат ключа, — сообщил капитан. — Вахтенный офицер имеет дубликат каждого ключа на судне, кроме порохового погреба и ружейного склада.

— Возможно, нам понадобится ключ, — заявил Костигэн. — Может быть, они запрутся изнутри. В их планы входит радировать на базу и сообщить, что они отвечают на сигнал SOS, полученный из района в пятидесяти милях к северо-западу от Гаваны. Такое возможно?

— Да, вполне! — подтвердил капитан.

— Я имею в виду, что вы можете так близко подойти к Кубе?

— Да, и это не так уж близко к острову.

— И что, в Майами могут поверить такому сообщению?

— Да, я бы поверил, будь на месте дежурного офицера. — Капитан помолчал. — Мистер Костигэн, — заявил он, — я хочу восстановить контроль над своим кораблем.

— Не думаю, что это сейчас возможно, — неуверенно возразил Костигэн.

— Но почему?

— У Тренча слишком много людей на борту.

— Но мы вооружены. Мы…

— Нет, не хочу даже и пытаться.

— Полагаю, потому, что это не ваш корабль, мистер Костигэн?

— Верно, капитан! Но он также и не ваш. Теперь он принадлежит Джейсону Тренчу. И если мы попытаемся отнять его у него и потерпим неудачу, то завтра же утром Соединенные Штаты будут вовлечены в войну.

— Не думаю, что мы потерпим неудачу, мистер Костигэн.

— Если есть хоть малейшая степень риска…

— Но я хочу вернуть корабль!

— Капитан! — жестко отрезал Костигэн. — Сейчас слишком поздно звенеть шпорами и качать права.

— Что?!

— Во-первых, вам следовало бы подумать о потере судна немного раньше. Во-вторых, нам нельзя допустить, чтобы они захватили Охо-Пуэртос. Но мы им это уже позволили — и вы, кстати, тоже! — поэтому сейчас с этим уже ничего не поделаешь! Осталось только остановить их.

— Вот поэтому я и хочу…

— Но, капитан, единственный способ наверняка сделать подобное — это не позволить им проникнуть в радиорубку, связаться с Майами и поставить тамошние власти в известность относительно всех деталей и о том, что здесь происходит. Майами, в свою очередь, свяжется с командованием военно-морского флота, а эсминцы уж позаботятся обо всем остальном.

— Они не поверят нам! Подумают, что кто-то сыграл с ними злую шутку.

— Они поверят! — уверенно возразил Костигэн. — Но если нет, то можете сообщить им наши координаты, чтобы они могли с нами связаться. Тогда все можно будет проверить.

Капитан на некоторое время задумался. Но Бандер был уверен, что каким бы способом они теперь ни действовали, результат будет один: их непременно уничтожат. Если они начнут штурмовать мостик или как там еще капитан собирался вернуть себе контроль над судном — их просто перестреляют, как куропаток. Если же они попытаются ворваться в радиорубку, то разве не ясно, что те, кто там окажется, будут вооружены.

— Капитан, — прервав молчание, заявил Костигэн. — Я намерен поступить так, как только что сказал: с вами или без вас — все равно! Но выполнить задачу будет легче, если радиограмму отправите именно вы. Я не знаю ваших позывных, а в береговой охране Майами по звукам из тарелки репродуктора не смогут определить, что с ними говорю именно я. Но если мне придется это сделать одному, я все равно сделаю это. Ну, а теперь скажите, где ваш вахтенный держит дубликаты ключей?

— Здесь, — ответил капитан, кивая на шкафчик у переборки, смешался на миг и вздохнул. — Не совсем ясно, каков ваш план, — засомневался он. — Что же мы все-таки будем делать, когда окажемся возле радиорубки?

— Мы должны будем…

Но Бандер не дождался конца объяснений. Совершенно неожиданно, даже для самого себя, он воскликнул:

— Нас всех перебьют этой же ночью!.. Вот увидите!

* * *

На мостике было очень тихо, и Вирджил Купер точно не знал, что ожидает его здесь. Но все равно, ему казалось, что больно уж тут подозрительно тихо. Может быть, темнота тут сыграла свою роль. Но единственное освещенное место на судне было здесь, возле штурвала, и свет падал на лицо Алекса, делая его вид жутковатым. Другое пятно света излучал экран радара на переборке по левому борту. Джейсон Тренч с Аннабел стояли возле пульта управления радаром, их глаза были прикованы к монитору, а лица омывало голубовато-бледное пульсирующее электронное сияние. Никто из них двоих не произносил ни слова. Когда Купер подошел ближе, то заметил, что они держатся за руки. Он ухмыльнулся.

— Эй, надеюсь, что никого здесь не прервал на полуслове? — Этими словами он обнаружил свое присутствие.

— Мы смотрим телик, — отозвался Джейсон и засмеялся.

— Что-нибудь интересненькое?

— Да ничего! Думал, может быть, поймаем Эда Салливана, это же воскресная ночь, не так ли?

— Да. Так и не увидели его?

— Нет здесь ничего, кроме всякой муры, — огрызнулся Джейсон и отвернулся от экрана.

— Эй, я нашел тут кое-что, принадлежащее тебе, Аннабел.

— Да? — удивилась та, поднимая на Купера глаза.

Тот полез в карман, вытащил тюбик губной помады и протянул его Аннабел.

— Ох, благодарю! — произнесла она.

— Что это? — поинтересовался Джейсон.

— Моя губная помада.

— Я нашел ее возле трапа на корме.

— Спасибо, — повторила Аннабел. Она секунду помедлила, а затем удивленно спросила: — На корме?

— Ну да, за вентиляционной трубой. Знаешь, это где…

Аннабел встала и пошла к освещенному судовому компасу. Держа помаду на ладони, она поднесла ее к свету и, обернувшись к обоим мужчинам, покачала головой:

— Это не моя.

* * *

Я люблю его, думала Саманта. Люк должен вернуться сюда с минуты на минуту. Сказал, что будет здесь, как только передаст сообщение, велел мне оставаться здесь и ждать. Я люблю его…

Но страх возникал в ее душе всякий раз при любом странном звуке, будь то подозрительный щелчок или потрескивание, возникавшие в офицерской кают-компании, где она притаилась в углу, сжавшись в комочек на сиденье. Занавес над проходом в переборке был задернут — он сказал ей держать его в таком положении. Тут было темно. Она никогда не любила темноты. А вот кошек она любила, ей нравилось, когда в доме жили кошки, сначала Фанг и Фонг, а потом появились еще и другие. Саманта так и не покормила их этим утром. Океан шумно дышал, отделенный от ее сиденья тонкой металлической скорлупкой корабельного борта. Она слышала, как он сердито проносит свои волны мимо, и эти звуки страшили ее, потому что если Люку не удастся отправить радиограмму, как он обещал, то утром, еще до рассвета, корабль будет взорван, и вода хлынет во все проходы и отсеки, и все они пойдут ко дну.

Я боюсь, подумала она в который раз. И тут же приказала себе мысленно: сейчас же прекрати! Думай о чем-нибудь другом.

Кошки, должно быть, тоже умирают с голоду?..

Всегда было чертовски темно в том доме на берегу, но ей нравилось там по ночам, когда он ее обнимал.

Вот и здесь, в офицерской кают-компании, он тоже держал ее в своих объятиях… Кажется, как давно это было! Они стояли прильнув друг к другу, занавес был опущен, кругом темнота и тишина.

"Я хочу пойти с тобой", — сказала она ему.

"Нет, ты останешься здесь! Если что-нибудь пойдет не так…"

"…Не хочу, чтобы ты был…"

"…то здесь ничего не случится".

Она не видела его лица в темноте. И лишь чувствовала на себе его руки и рядом его тело, плотно прижатое к ее телу: точно так же он обнимал ее и прижимался к ней, когда они лежали в постели в том доме на берегу, а вокруг была такая же темнота. Все это вполне могло происходить в доме на побережье, в ее спальне с жалюзи на окнах, выходящих на вымощенное плитами патио: все это могло случиться и в задней комнате управления порта — такие ночи там тоже не были редкостью, — тогда она была слегка навеселе после выпитого вина, и он говорил, что любит ее. Да, эта ночь на корабле могла бы ничем не отличаться от остальных, но она отличалась… эта ночь! Отличалась!

В его голосе появилось что-то странное, заметила она.

"Я не знаю, переживем ли мы эту ночь" — так сказал он.

В каюте было темно и тихо. Его губы — возле ее уха, и он говорил шепотом:

"Даже сама мысль выйти отсюда — пугает меня. Я даже не знаю, получится ли у меня что-нибудь. Весь план в целом…"

Он покачал головой. Она же не сказала ничего в ответ.

"Хорошо бы, чтобы кто-нибудь сделал это за меня. Я же хочу одного — остаться здесь, в темноте, держать тебя в своих объятиях и не шевелиться — никогда! Не желаю выходить отсюда, нападать на кого-то из засады и даже убивать, если понадобится, а такое вполне может случиться".

Она все еще молчала. Он дрожал — она чувствовала дрожь во всем его теле, прижатом к ее телу, но ничего не говорила и не делала. Словно окаменела.

"Я не хочу выходить отсюда", — повторил он.

"Я знаю", — наконец вырвалось у нее.

По-прежнему стояла тишина.

"Саманта?"

"Да?"

Он вздохнул.

"Как бы я хотел остаться в стороне от всего! — Он снова вздохнул. — Я приду за тобой, — пообещал он. — Сразу же после того, как мы передадим сообщение, я вернусь".

Последовало молчание.

"Саманта, я не знаю, что нас здесь ожидает".

"А я тем более".

"Будь что будет! Я люблю тебя!"

"И я люблю тебя, Люк!"

"Жди меня", — промолвил он и вышел.

Она не видела в темноте свои часы на руке. И тревожилась за своих кошек. Тревожилась за Люка, а потом ей пришла вдруг в голову мысль, что, возможно, она беспокоится только о себе. Но тут же возразила сама себе, напомнив, что любит его, что он совершает отважнейший поступок, выступая против целого корабля фанатиков. Да, он действительно храбрый и ответственный человек. Затем она сказала себе, что ненавидит его за то, что он оставил ее здесь одну, в темноте, отправившись выполнять свою безнадежную миссию. Они непременно убьют его, а потом найдут и ее и убьют тоже. Он просто глупец!..

Она беспокоилась — который теперь час?

Ей опять послышалось какое-то подозрительное движение, но какое?

Шаги?

Она затаила дыхание: кто-то спускался по трапу; создавалось такое впечатление, что это кто-то посторонний. Она начала считать шаги: шесть, семь, восемь — теперь они слышались уже на палубе. Она ждала. Тишина. Услышала, как открывается дверь. Кто-то входил в корабельный офис. Вспыхнул свет.

— Есть здесь кто-нибудь? — спросил мужской голос.

— Нет, — последовал чей-то ответ.

И опять тишина. И шаги. Она думала, что вот-вот с ней случится обморок. Ей с трудом удавалось сдерживать дыхание, и она была уверена, что лишится чувств, едва кто-то отдернет занавес.

— Она должна быть где-то здесь, — предположил первый мужчина.

Они сейчас вплотную подошли к ней. Она забилась в угол на самом краешке сиденья, перепуганная и вся собравшаяся в комочек, едва дыша, почему-то вспоминая, что Люк говорил о том, что хотел бы, чтобы на его месте оказался кто-то другой, что не хочет нападать из засады и, возможно, даже убивать, и о том, как ему не хочется выходить отсюда.

Но он все же ушел.

Чувствуя, как липкий комок подкатился к горлу, она соскользнула с сиденья и впотьмах начала шарить вокруг себя в поисках чего-то режущего — ножа, стеклянной посуды, которую могла бы разбить и использовать потом острый кусок стекла в качестве оружия, как вдруг занавес резко отдернулся.

Свет из корабельного офиса хлынул вдруг в офицерскую кают-компанию. Высокий бледный мужчина, с шапкой темных волос, заглянул за него, улыбнулся и сказал:

— Сеньорита! У нас на мостике нашлась одна вещица, принадлежащая вам!

* * *

Они сняли поклажу с мулов, и теперь большие деревянные ящики стояли возле самой воды, дожидаясь, когда их начнут грузить. Все еще лил дождь, поэтому ящики были под брезентом. Эл-Фелиз и его люди, укрывшись своими пончо, сидели на корточках на берегу костра, пили кофе и жевали холодную свинину. Лодка была пришвартована вдоль ветхого дока, который, покосившись, криво вдавался в воду. Ангел то и дело обеспокоенно поглядывал на лодку.

— Терпение, амиго! — посоветовал Эл-Фелиз.

— Когда же мы начнем погрузку?

— Скоро! Когда поедим.

— Я хочу попасть туда.

— У нас еще есть два дня, — сообщил Эл-Фелиз. Он ухмыльнулся и сплюнул на песок. — Если мы будем слишком спешить, то нагоним эту леди. Ты этого хочешь?

— Какую еще леди? — опешил Ангел.

— Какую? Ураган Флору! А это та еще леди! — Эл-Фелиз рассмеялся. — Она и так нас уже достала, разве нет? Поэтому вряд ли стоит наступать ей на пятки. — Он тряхнул обеими руками, показав куда-то вдаль, затем вытер с лица капли дождя, после чего поднял свою кружку для кофе и протянул ее одному из своих людей. Тот наполнил ее. Эл-Фелиз отпил немного, кинул взгляд на Ангела, все еще не сводившего глаз с лодки. — Спокойней, — вновь произнес он. — Тише едешь — дальше будешь!

Ангел злобно хрюкнул, и Эл-Фелиз опять разразился смехом.

— Амиго, — произнес он мягко и наставительно, — мы не можем следовать вплотную за ураганом.

— А мы вовсе и не должны следовать за ним, — упрямился Ангел. — Можем обогнуть мыс к югу, а затем через Карибский бассейн.

— Мимо Гуантанамо?

— Нет, если пристанем к полуострову.

— Но мы не должны высаживаться на полуострове, — заметил Эл-Фелиз. — Нам надо пристать к северному побережью.

— По первоначальному плану — должны на полуострове.

— Это было еще до Флоры.

— И мы так еще и не знаем о степени причиненного там ущерба.

— Но мы не хотим испытывать судьбу. Центр Флоры прошел через полуостров. Разумно предположить, по меньшей мере, что пострадали побережье и доки. Кроме того, — Эл-Фелиз пожал плечами, — им было уже сообщено, что прибытие намечено на севере. Нельзя же опять менять план.

— Почему Флора должна обязательно нагрянуть? — недовольно спросил Ангел и с досадой хлопнул кулаком о ладонь.

— Потому что нагрянет, — философски заметил Эл-Фелиз с улыбкой на лице. — Мой друг, ты обладаешь необходимой энергией, преданностью делу, решимостью истинного фанатика, но…

— Фанатика? — возмущенно переспросил Ангел.

— Да, фанатика, а ты как думал? Но у тебя и нетерпение и упорство фанатика. Еще кофе! — попросил Эл-Фелиз и опять протянул кружку. — Ты отказываешься верить, что Флора может заставить нас изменить свои планы. Отказываешься верить, что она все еще лютует вон там. — Он показал в направлении ожидаемого урагана пальцем. — И в то, что будет чрезвычайно опасно, если мы станем следовать за ним вплотную. Ты отказываешься признать тот факт, что случай, обстоятельства и непредвиденные инциденты вынуждают иногда человека изменить свои намерения, а иногда даже повлиять на ход истории… Грасиас! — поблагодарил Эл-Фелиз человека, наливавшего ему в кружку кофе. Он отпил глоток. — Наберись терпения, друг! Лодка будет нагружена к девяти часам. Нас не ждут раньше вторника, да и то после заката солнца.

— Нам следовало бы нагрузить ее на другом конце острова. Могли бы…

— Снова здорово! На другом конце острова есть Гуантанамо. И это непреложный факт! И Флора — факт! И Гуантанамо — факт! Прими все это как данность, — произнес он и допил одним большим глотком остаток кофе. — Мы оставим Ла-Фе вечером в девять. Нам надлежит проследовать к северной стороне острова и плыть вдоль линии побережья, держась от него на расстоянии тридцати или сорока миль, миновать Гавану и Матанзас и многие другие пункты, пока не проследуем мимо Баракуа. На предельной скорости нам понадобится два дня, чтобы достигнуть места назначения. Но зато будем оставаться позади Флоры и вдали от зорких глаз на Гаунтанамо. Вот тебе и еще факты, Ангел. Таков наш план!

На берегу ветер яростно набрасывался на брезентовые покрытия, стремясь сорвать их с ящиков. Ангел вскочил на ноги и бросился к брезенту, когда тот взмыл в воздух, подобно огромной летучей мыши. Он вцепился в его край руками и прижал вздувающийся пузырями брезент к песку, рассерженный, потащил его обратно к клади. Ветер, как по заказу, тут же подогнал дождевые струи к оголившимся стенкам ящиков из грубо обструганных досок, пока Ангел пытался снова и снова укрыть штабель брезентом. На стенках ящиков на испанском броскими черными буквами были нанесены с помощью трафарета два слова с грозным предостережением: ОПАСНО! ДИНАМИТ!

* * *

Беда с этим надувательством состоит в том, думала Сондра Лэски, что нельзя пожаловаться администрации гостиницы даже на протекающий кран.

Роджер Каммингс был просто человеческим существом, личностью, подобной тем, которые во множестве прогуливаются по улицам Вашингтона и других городов мира. И, будучи мужчиной, не мог не заметить пару хорошеньких женских ножек, появляющихся подле магазина "Рисование и гравировка" во все дни недели, кроме суббот, воскресений и праздников. И опять же, будучи всего лишь человеком, не мог удержаться от соблазна завязать случайное знакомство. А кто бы на его месте поступил иначе? И нет ничего удивительного в том, что, подобно многим другим мужикам — все мы всего лишь человеки! — оказался способен бросить девушку одну посреди болота, кишащего москитами и крокодилами, а то и обнаженными индейцами Флориды с темноволосыми челками на голове.

А может быть, это не так?

Не все мужчины обманщики?

Может, Роджер Каммингс, как таковой, и способен бросить девушку в беде, а может, и нет? Может, Роджер Каммингс и сам — ведь он тоже человек — сейчас попал в беду: сбит грузовиком на шоссе, укушен змеей на болоте или же скальпирован одним из этих дикарей индейцев — кто может ответить на этот вопрос? Может, Роджер Каммингс как личность вовсе не жалкая крыса, возможно, он сейчас жадно глотает ртом воздух, окликая ее по имени, и тянет из воды руку, всю покрытую илом, как Стюарт Грэнджер, — кто скажет?

Но Сондра не могла позвонить в администрацию, чтобы сообщить им, что кран течет, ведь тогда придется признаться, что она была здесь с Роджером Каммингсом, который является сенатором Соединенных Штатов. И если обнаружится, что Роджер Каммингс попал в беду — не дай Бог! — то и ей не миновать неприятностей.

Нет уж, черт с ним, раз он такая большая шишка! Пусть выпутывается сам!

Если уж ему так приспичило — брести по болоту в этот городишко, где и на лошади не развернуться, чтобы поучаствовать в ежегодно устраиваемом здесь пожаре, — это его дело! Что до нее, то есть множество вещей, которыми она могла бы заняться в то время, что торчит здесь в Богом забытой дыре, на самом краю океана, да еще, возможно, плюс ко всему, сюда приближается и ураган. Не об этом ли ей говорили — будто бы сюда или же не сюда? Так как же насчет урагана, никак не вспомнишь — сюда он идет или совсем в другую сторону?

Взятый напрокат автомобиль, оставленный Рождером, стоял в гараже. И она покатила на нем в Ки-Уэст.

Табло "Не курить и пристегнуть ремни" засветилось позади кабины пилота. Сондра пристегнула ремень, а затем взглянула на трех остальных пассажиров в маленьком аэроплане, чтобы убедиться, выполнили ли и они предписание или же не обратили на табло ни малейшего внимания и она оказалась белой вороной. Нет, они пристегнулись, и Сондра с облегчением вздохнула, усевшись поудобнее. Из динамика донесся голос пилота. Он сообщил, на какой высоте будет происходить полет, какая температура в Майами и о том, что они прибудут на место через пятьдесят минут.

В восемь часов вышка в Ки-Уэст разрешила взлет, и самолет, набирая скорость, устремился по взлетной полосе.

Они слышали шум этого самолета в Охо-Пуэртос.

Моряки на складе, мужчины и женщины в домах на побережье и в задней комнате в управлении порта — все они слышали шум работающих моторов и вначале отнеслись к этому с недоверием. Гул винтов сначала доносился издалека и все нарастал, раздаваясь теперь все явственнее. По мере приближения самолета у них затеплилась робкая надежда. Они ждали спасения все это долгое время, с самого рассвета ждали кого-нибудь, кто их вызволит, наконец, и сейчас слушали гул приближающейся машины, молча надеясь, что он сядет здесь, в Охо-Пуэртос, и отчаянно желая, чтобы это оказался самолет-амфибия береговой охраны и чтобы он произвел посадку на воду и освободил бы их.

Самолет уже пролетал у них над головами.

Некоторые жители города осмелились поднять глаза к небу.

На краткий миг надежда уже приобрела было реальность. Гул самолета, казалось, свидетельствовал о том, что он готовится к посадке, однако уверенно утверждать, что это так, нельзя. Ровный шум винтов ни на миг не прерывался, самолет гудел высоко в небе.

Они вслушивались в эти спасительные звуки до тех пор, пока гул, постепенно стихая, совсем не исчез.

* * *

Фанг первым процарапал наконец дыру в сетке двери. Он начал с маленькой щели и грыз ее и драл когтями большую часть времени из тех трех часов, что пребывал взаперти, и сейчас сделал дыру достаточно большой, чтобы протиснуть через нее сначала голову, а затем и туловище. Странное кошачье чувство, сродни триумфу, дрожью прошло вдоль всей спины кота до самого кончика хвоста, когда он протиснулся в это отверстие и выбрался на вымощенное плитами патио. Фонг тут же выбрался следом за ним.

Оба умирали с голоду.

Их хозяйка не оставила им еды, и они крадучись отправились на берег, рыская в поисках добычи, как стервятники, принюхиваясь, готовые наброситься на все, хоть мало-мальски съедобное, будь то падаль или лужа крови, согласные на сей раз принять подачку от кого бы то ни было.

Для оставшихся кошек тоже не отняло много времени, чтобы обнаружить дыру в сетке двери. И минут через пять на берегу рыскало множество отчаянно мяукающих голодных животных.

Их глаза злобно светились в темноте.

Люк услышал внутри голоса.

С кольтом 45-го калибра в руке он стоял рядом с Кейтсом и доктором Бандером на главной палубе возле радиорубки и пытался как можно тише открыть дверь туда, но она оказалась на замке.

Справа, приблизительно в трех футах от того места, где они стояли перед дверью, находилась лестница, ведущая на мостик и к рулевой рубке. План, продуманный ими еще внизу, в каюте вахтенного офицера, был простым и лобовым, предполагая быстроту и тишину. Последнее было крайне необходимым условием, ибо мостик находился всего в трех футах справа, восемью футами выше и в шестнадцати футах впереди от их нынешнего местонахождения. Они не могли допустить ни выстрела, ни крика, с риском вызвать подмогу из рулевой рубки еще до того, как успеют радировать в Майами. Быстрота была весьма существенным фактором, так как Джейсон Тренч отправил одного их своих людей за Бандером более получаса назад и, возможно, начнет беспокоиться о посланном с минуты на минуту. Будучи встревоженным, он может позвонить в каюту капитана и не получить никакого ответа — человек Джейсона валялся там на койке, с кляпом во рту и связанный по рукам и ногам.

План заключался в следующем: отпереть дверь ключом, взятым ими в каюте вахтенного, наброситься на людей в радиорубке — отсюда, снаружи, судя по голосам, казалось, что там, внутри, их двое, но могло быть и трое, и даже четверо, — и затем заставить их молчать. Потом Кейтс должен был настроить передатчик, если аппаратура не будет готова к тому времени, и открытым текстом передать сообщение прямо на радио Майами в Перрине. Таков был план. Единственный риск состоял в том, чтобы успеть обрушиться на тех, кто внутри, до того, как они успеют позвать помощь или выстрелить.

— Ключ! — прошептал Люк.

Кейтс вручил ему ключ. Они мгновение смотрели друг на друга. Кейтс кивнул. Позади них Бандер потрогал саднящую губу. Люк медленно вставил ключ в замочную скважину — у него это получилось совершенно бесшумно. До них донесся смех. Он повернул ключ. Тумблеры слабо щелкнули, но эти звуки потонули в раскатах хохота находящихся внутри людей. Дверь была отперта, Люк крепко взялся за ручку.

— Готовы? — спросил он шепотом.

— Готов, — отозвался Кейтс.

— Готов, — кивнул Бандер и опять вытер больную губу.

Люк надавил на ручку, настежь распахнув дверь радиорубки. И в этот момент ожил судовой громкоговоритель. Бандер и Кейтс, минуя Костигэна, ринулись в помещение, но Люк застыл как вкопанный, ибо громкоговоритель окликнул его по имени. Динамик вопил скрипучим механическим голосом:

"Люк Костигэн, мы знаем, что ты на борту, — у нас на мостике твоя девушка. Мы убьем ее, если ты не сдашься!"

Тут громкоговоритель загромыхал, как глас свыше, повторив последнюю часть фразы:

"Мы убьем ее, если ты не сдашься!"

Люди в радиорубке мгновенно обернулись, как только ожил громкоговоритель. Их было трое, и двое из них оставили свои ружья в дальнем углу помещения. Третий сидел возле передатчика с ружьем на коленях и схватил его на изготовку в тот же момент, как только увидел Кейтса и Бандера, ринувшихся в дверь. Капитан корабля неукоснительно следовал плану, намеченному ими: он набросился на врагов и попытался вырубить их без единого выстрела. Бандер, не отстававший от капитана, предпринял жалкую попытку сделать то же самое. Громкоговоритель продолжал надрываться. Двое мужчин пытались добраться до своего оружия в углу. Тот, что сидел у передатчика, взвел курок и открыл огонь. Первый залп угодил Бандеру в грудь, и он, вскрикнув: "Нет!" — начал подаваться вперед. Второй прогремел из дальнего угла радиорубки, где двое других наконец завладели ружьями. Люк увидел, как Кейтс выронил свой кольт и попятился назад, наткнувшись на Бандера, у которого кровь хлестала из отверстия в груди. Оба рухнули на палубу, а Люк развернулся и бросился бежать к лестнице, ведущей на мостик.

Пока он в спешке поднимался по ступенькам, преодолевая их через одну, несмотря на больную ногу, до него дошло, наконец, что все те, кто был сейчас в радиорубке, находятся позади него с теми же ружьями, из которых они уже уложили Кейтса и Бандера, и что Джейсон Тренч поджидает его наверху, на мостике, — тоже не один. И все они хорошо вооружены. Ему также пришло на ум, что сегодня целый мир разделился на вооруженные группы, одни из которых позади него, другие — впереди, и единственное, что можно сделать, — это оставаться бесстрашным перед лицом всего происходящего, что бы там ни творилось, лелеять надежду, что человечество еще не окончательно утратило разум и непременно возвысит свой голос протеста, прежде чем все поголовно возьмутся за оружие.

Позади прогремел выстрел.

Люк уже был на мостике и что было сил бежал к рулевой рубке. Позади раздался еще один выстрел, и он подумал сначала, что в него попала пуля, но тут же понял, что поскользнулся на мокрой палубе мостика, и внезапно ощутил себя непобедимым. Ничто и никто сейчас не сможет повредить мне, думал он и был уверен в правоте своего дела, зная, что его бескорыстие, его собственная отчаянная и смелая попытка — остановить этих маньяков, прежде чем они погубят себя и весь мир, — обязательно должны сыграть свою роль, иначе просто и быть не может.

Он распахнул дверь рулевой рубки.

Джейсон все еще стоял у микрофона. Громкоговоритель по-прежнему выговаривал те же самые страшные слова, что заставили Люка несколько минут назад застыть у двери радиорубки:

"Девушка у нас, мы убьем ее, мы убьем ее…"

Затем поток слов внезапно прервался, когда Джейсон отвернулся от микрофона, и Люк с расстановкой проговорил как герой, каким себя и чувствовал, проговорил и как подобает говорить человеку, вознамерившемуся спасти мир:

— Вот и я, Тренч!

Джейсон выстрелил четыре раза подряд.

Каждая пуля попала Люку в разные части тела. Саманта, удерживаемая Родисом в рулевой рубке, вскрикнула, когда первая пуля угодила Люку в лицо, оторвав чуть ли не половину головы, и страшно закричала, когда второй пулей разнесло ему горло. Палец Люка в этот момент нажал на спусковой крючок его собственной пушки, более в силу рефлекторного спазма, нежели как результат осмысленного действия: все мысли и чувства были напрочь выбиты из его головы первым попаданием Джейсона. Палец Люка дернулся на "собачке", когда он падал на палубу, единственная пуля, вылетевшая из дула его кольта, угодила в металлическую палубу и начала рикошетить по всей рулевой рубке, со звоном отскакивая от переборки к переборке, как разъяренный шершень, пока не угодила в экран радара, разнеся его вдребезги. Люк был мертв еще до того, как упал на палубу, но Джейсон влепил ему в спину еще две пули.

Саманта вырвалась из рук Родиса и, крича, побежала туда, где Люк лежал в луже крови. Она стала поднимать его голову себе на колени, когда Аннабел выстрелила в нее из своего пистолета 22-го калибра, убив Саманту на месте чуть ли не мгновенно.

Мир погружался в анархию.

Глава 18

Один из мужчин в бункере был капралом кубинской армии, другой — русским штатским, который прожил на Кубе уже восемь месяцев, и ему очень хотелось отправиться домой. Он как раз писал письмо своей жене, когда капрал позвал его из другого помещения. Он неохотно положил планшет с вставленным в него листом писчей бумаги, встал и направился туда, где в полумраке сидел капрал перед радаром российского производства.

Капрал не знал ни слова по-русски, а русский плохо знал испанский, поэтому им трудно было общаться между собой, даже если бы они любили друг друга, а они, напротив, не любили. К тому же было уже половина третьего ночи, и оба они устали, злились на радар, всю ночь забивавший экран электронным эхом от огромных океанских волн, приобретавших из-за урагана самые немыслимые очертания. Ничем не выдавая себя, кубинский капрал подозревал, что эти русские, пусть даже они оказались в состоянии забрасывать людей в космос, толком не знают, как делать радары. Гражданский же русский, втайне от всех, испытывал чувство неприязни к этим ленивым испанцам за неспособность справиться с чем-либо чуть посложнее опасной бритвы. Поэтому атмосфера, царящая в бункере, отнюдь не способствовала дружескому взаимопониманию задолго до того, как кубинец засек что-то похожее на цель в сорока пяти милях к северо-западу от Гаваны.

Капрал показал на яркую точку света, вспыхнувшую на экране, как только его обогнула линия очистки. Русский кивнул, наблюдая, как она тускнеет. Электронная линия очистки экрана сделала разворот на 360 градусов, и оранжевая точка появилась вновь. Люди молча продолжали наблюдать за экраном. Цель появлялась всякий раз после того, как ее пересекала линия очистки экрана: яркое, четкое эхо, по-видимому, указывало, что в территориальных водах находится судно, упорно и неуклонно приближающееся к побережью Кубы.

Капрал не знал, какова его роль в отношении к этим русским, которые инструктируют их, покупают у них сигары и спят с их женщинами. Его работа заключалась в том, чтобы следить за радаром, — и это все. Он не хотел принимать никаких решений насчет этой цели, находящейся сейчас в сорока двух милях от берега (если только можно верить русскому радару!), и если это не просто другое эхо от волны, хотя ни одно такое эхо не перемещалось с таким постоянством в сторону Гаваны. Русский же, с другой стороны, был всего лишь гражданским советником, который находился сейчас здесь в самый разгар этой дурацкой ночи только затем, чтобы убедиться, что кубинец правильно обращается с устройством, — по его глубокому убеждению, дожидаться такого умения от кубинцев все равно что ждать от козла молока. Он даже был не вполне уверен, кому следует доложить об этой цели, если это действительно цель.

Молча они продолжали следить за экраном, каждый втайне ненавидя другого и втайне надеясь, что это все-таки эхо от волны и ничего более серьезного собой не представляет.

Внезапно на экране появилась вторая цель.

Если до этого момента в помещении ощущался недостаток понимания, то теперь воцарилось непонимание полное. Прежде был недостаток симпатии друг к другу — теперь же возникло чувство близкое к истерии — и оно их, как ни странно, сблизило. Капрал и штатский уставились на экран и обратили лица друг к другу. Впервые за нынешнюю ночь они готовы были признать, что где-то там, на воде, а если быть более точным — в сорока одной миле от берега — находилось не только одно судно, направляющееся на Гавану, но, возможно, два. И в самом деле, несомненно, два, потому что вторая цель сейчас отражала на экран эхо столь же четкое и яркое, как и первая.

Они наблюдали за экраном, объятые страхом, ожидая увидеть, как появится еще одна электронная точка, затем еще и еще, пока его не заполнит огромная армада вторжения на остров. Оба наблюдателя в оцепенении взирали, как две точки приближались друг к другу, следили и ждали затаив дыхание, гадая, каков может быть их следующий маневр, и размышляя над тем, что им-то делать: врубить сирену тревоги, оповестить команду патрульного корабля или поднять по тревоге военный аэродром.

Вдруг через короткое время возникла третья точка — огромный электронный всплеск, напугавший обоих и закрывший собой две прежние точки на экране. Им тут же стало ясно, что гигантский корабль присоединился к прежним двум — линкор либо авианосец, — скрыв за собой остальные. Линия очистки экрана вновь пошла по кругу — яркая тонкая оранжевая черта подходила все ближе и ближе к тому месту на экране, где формировалась армада вторжения. Они молча, со все возрастающим страхом наблюдали, ожидая подтверждения того, чему были свидетелями несколько секунд назад. Линия очистки вот-вот должна была коснуться той самой точки-пятна на экране. Прошла — и…

На экране ничего не появилось.

Русский и кубинец повернулись, чтобы ошалело посмотреть друг на друга, захлопали глазами и затем вновь обратились к радару. Линия очистки еще раз стала приближаться к той же самой точке — в сорока милях к северо-западу от них, если судить по масштабной сетке, прошла это место — и снова ничего не появилось на экране. Там, где случился электронный всплеск в виде большого пятна не более минуты назад, несомненно отмечая появление огромного корабля, сейчас не было ровным счетом ничего. Третье судно, если такое существовало, казалось, сгинуло без следа, равно как и два других. Сбитые с толку, они продолжали глазеть на пустой экран. Но ни одна из целей больше так и не появлялась.

* * *

Радио Майами было осведомлено, что "Меркурий" отвечает на сигнал бедствия где-то в пятидесяти милях от побережья Кубы, потому что в полночь корабль сообщил о своих координатах и маршруте следования. Через полчаса они прослушали разговор между "Меркурием" и патрульным эсминцем военно-морских сил США. Эсминец вызвал "Меркурий", чтобы выяснить, что случилось с его бортовыми огнями. С "Меркурия" ответили, что имело место короткое замыкание.

"Вы нуждаетесь в аварийном оборудовании?" — запросили с эсминца.

"Уже нет, — ответил "Меркурий". — Мы только что определили место повреждения".

"Добро! — оповестил эсминец. — Мы будем рядом, пока не устраните неполадки".

"Меркурий", по-видимому, сумел устранить неисправность, потому что позже радио Майами прослушало разговор между эсминцем и одним из кораблей эскадры, откуда стало ясно, что "Меркурий" опять продолжил путь, с уже включенными бортовыми огнями, а эсминец возобновил патрулирование. Было вполне возможным, конечно, что позже вновь могли появиться какие-то неполадки в электрической цепи, которые вновь оставили бы катер без бортовых огней и переднего прожектора. Принимая во внимание штормовую обстановку у побережья Кубы, трудно было понять, почему на катере не воспользовались светом от аккумуляторов, раз уж отказали генераторы. Вначале никто даже и предположить не мог, что катер намеренно следует без огней. Поначалу все были слишком заняты тем, чтобы попытаться точно выяснить, что же все-таки произошло.

Сперва предполагалось, что причиной несчастья стало то самое судно, которое и послало сигнал SOS и к которому спешил на помощь "Меркурий". Затем возникли сомнения, ибо если это был корабль, терпящий бедствие, то на нем должны были ожидать появление "Меркурия", высматривая его во все глаза; а раз так, то непременно заметили бы катер, если даже он приближался без огней. Кроме того, если уж это судно выбралось из шторма именно там, где и предполагали на "Меркурии": 23°37′ северной широты и 81°54′ западной долготы, то "Меркурий" должен был непрестанно выискивать его радаром. Предположение, что в результате второй неисправности электросети из строя вышел также и единственный экран радара на "Меркурии", не лезло ни в какие ворота, хотя и высказывалось. Выдвигались также догадки и о других возможных неисправностях радара: поврежденном кабеле, треснувшем экране, но все это не выдерживало никакой критики: как мог "Меркурий" в такую ночь рискнуть продолжать поиски без радара? Единственным логическим предположением оставалось то, что шторм вызвал столь высокие волны, что они препятствовали действию радара, закрывая от него все, что было впереди по курсу. Предполагалось, что второе судно как бы материализовалось из темноты, не обнаруженное радаром, даже если на борту "Меркурия" ни на минуту не отходили от экрана. Катер, следующий без огней, был просто-напросто неразличим в темноте. Столкновение стало неизбежным.

Об инциденте было сообщено на радио Майами вторым патрульным эсминцем. В Майами это сообщение получили в два часа тридцать восемь минут. Эсминец доложил о чудовищной силы взрыве к юго-западу от него и что он на полном ходу следует на место взрыва для выяснения его причины. В три часа шестнадцать минут "Бант" — так назывался эсминец — доложил, что находится на месте взрыва, и сообщил первый раз точные координаты. Из сообщения явствовало, что на месте взрыва не обнаружено никакого судна, но из обломков, плавающих на воде, можно сделать вывод о том, что имело место столкновение между кораблями или кораблем и лодкой, точнее трудно было сказать. В три часа двадцать четыре минуты "Бант" вновь вышел на связь и доложил, что обнаружены обломки с надписью "Меркурий".

В четыре тридцать утра радио Майами передало первый выпуск новостей. В нем сообщалось, что стопятидесятипятифутовый катер береговой охраны случайно столкнулся с тем, что, как предполагали, могло быть небольшой рыбачьей лодкой, и что оба судна — сообщалось далее — затонули в сорока милях к северо-западу от Гаваны. По словам диктора, никому спастись не удалось.

Следовательно, Гарри и все остальные в Охо-Пуэртос должны были узнать, что план Джейсона Тренча провалился.

* * *

В десять минут шестого — за час с небольшим до рассвета — в дорожную полицию штата Флориды поступил звонок от человека, назвавшего себя Эймосом Картером. Он сообщил, что жители города Охо-Пуэртос удерживались как пленники со вчерашнего утра и были освобождены лишь несколько минут назад и что человек по имени Марвин Танненбаум был застрелен. В течение следующих десяти минут в полицию поступили телефонные звонки от четверых жителей города, все четверо подтвердили, что действительно были захвачены в плен. Одна из звонивших оказалась женщиной, ее звали Люси Нелсон, и она сообщила, что такой-то (имени не удалось разобрать из-за ее рыданий в трубку) был убит еще вчера рано утром и лежит на крыльце, покрытый одеялом.

Полиция прибыла за полчаса до рассвета.

Многие жители города вышли к дороге.

Все они были страшно возбуждены, говорили все разом, обращаясь к патрульным и друг к другу. Теперь, когда все осталось позади, они могли позволить себе толковать — каждый по-своему — случившееся с тем оживлением, которое наступает после пережитых приключений. С кошмаром было покончено, и те, кто остался жив, не без мрачного удовлетворения могли позволить себе разглагольствовать о происшедших страшных событиях. Эймос Картер повел полицейских к складу; один из патрульных выстрелом сбил замок с двери, и люди, находившиеся там, были освобождены. Один из освобожденных сообщил, что его зовут Майкл Пирс и что он старший офицер с катера береговой охраны "Меркурий". После этого он поведал о том, что произошло минувшей ночью на борту катера. Копы, еще не слышавшие новости о крушении вблизи берегов Кубы, слушали очень спокойно. Правда, один выглядел слегка смущенным. Пирс извинился и сказал, что хотел бы позвонить в береговую охрану в Майами. Патрульный согласился. Эймос Картер тем временем уже посвящал полицию в планы вовлечения в войну Соединенных Штатов. Женщина по имени Рэчел Танненбаум просила вызвать "скорую помощь" для мужа, у которого случился сердечный приступ. Мужчина, лежащий на одеяле в задней комнате управления порта, не переставал твердить, пока вызывали "скорую", что его сын Марвин был героем.

— Мой сын был героем, — повторял он. — Мой сын был героем…

Высокий, приятного вида джентльмен с седеющими волосами заявил, что оказался вовлеченным в эту историю чисто случайно, и поинтересовался, понадобится ли он полиции в дальнейшем.

Свидетели подтвердили правдивость его истории, и полицейские ответили, что джентльмен может удалиться, как они полагают. Один из них спросил у него имя и адрес. Тот сообщил свое имя — Роджер Каммингс, его адрес: Скрэнтон, штат Пенсильвания.

Спустя пятнадцать минут после прибытия патрульные нашли в задней комнате лавчонки с рыболовными принадлежностями пьяных мужчину и женщину.

— Меня зовут Уилли, — сообщил мужчина, — а это моя подружка Джинни.

— Я никогда не видела его прежде… никогда в жизни! — заявила женщина.

— У нас есть к вам несколько вопросов, Уилли, — обратился к мужчине один из патрульных.

— Да-а? И какие же?

— Например, куда и к кому сбежали все ваши дружки?

— Я не должен вам ничего говорить, — объявил Уилли.

Патрульный улыбнулся.

— Да, конечно! — согласился он. — Это вы так считаете. Но вам придется.

* * *

Через десять минут после восхода солнца, в понедельник шестого октября с эсминца "Бант" радировали в Майами, чтобы сообщить о новых находках, которые были подняты с поверхности воды.

"Единственное, что мы можем утверждать, — сообщили с эсминца, — эта лодка направлялась на Гаити".

"Какая лодка?"

"Та самая, в которую врезался "Меркурий".

"О, в самом деле? Как же вы догадались?"

"Ну, упаковка, которую мы выудили из воды, была битком набита брошюрами".

"Какого содержания?"

"Коммунистического".

"Что вы имеете в виду?"

"Коммунистическую пропаганду на французском — на этом языке, как вы знаете, говорят на Гаити, — но один из наших сумел перевести ее для нас. Там все о Дювалье, тамошнем диктаторе, и о том, как люди должны восстать против него, так же, как кубинцы восстали против Батисты, и о том, как им будут помогать оружием, взрывчаткой, продовольствием и всем прочим, в чем они будут нуждаться. Вам бы следовало почитать эти брошюрки. Поверьте мне, это такая дикость!"

"Повезло же "Меркурию"… нарочно не придумаешь…"

"Вы о чем?"

"Наткнуться посреди океана на горстку фанатиков-коммунистов", — ответили на радио Майами.

Эд Макбейн

Беглец

Глава 1

Место, где он оказался, внушало страх. Может быть, именно поэтому, услышав выстрел, он кинулся бежать со всех ног.

Ему и в голову не приходило остановиться и посмотреть, откуда стреляли. Раз стреляют, значит, жди беды. Мигом налетят копы, а в этих краях все, от мала до велика, с детства усвоили одно нехитрое правило: не хочешь неприятностей — уноси вовремя ноги. Тем более когда в дело вмешались легавые.

Он вихрем несся вверх по Вэлли, подальше от многоэтажек, серых, словно свинцовые столы в морге, на задних дворах которых хлопало на ветру развешанное белье, уже слегка задубевшее от первого дыхания зимы. Торопливые шаги гулко громыхали по тротуару, и эхо, тысячекратно отраженное угрюмым осенним небом, уносилось прочь, испуганно забиваясь в мрачные подворотни домов. Промчавшись мимо угловой кондитерской, куда обычно заглядывал Фредди — выпить "капельку" на сон грядущий, он пересек Седьмую авеню и оказался в нижней части города. Тут он наконец решил немного передохнуть. Судя по всему, тот, кто стрелял, остался далеко позади. Перейдя на шаг, он смешался с толпой. Тут было немного теплее. Он перевел дыхание. Все казалось таким мирным: звонкое цоканье высоких каблучков, аромат духов, разноголосый говор и смех вокруг. Он был среди своих, снова стал частью этой толпы. Словно огромный, уютный кокон обернулся вокруг него, разом отгородив и от приближающейся зимы, и от копов, и от выстрела, только что прогремевшего совсем рядом.

Перед ним расстилалась Маркет-Плейс, протянувшаяся со Сто пятнадцатой улицы вниз до самого городского парка. Он был здесь только однажды, еще совсем желторотым шестнадцатилетним парнишкой, и до сих пор помнил атмосферу, царившую в здешних заведениях: мрачные коридоры, насквозь пропитавшиеся запахом дешевых духов и женского тела, тени на потолке и доносившиеся отовсюду стоны, бормотание и шепот — магические заклинания продажной любви. Нельзя сказать, чтобы первый опыт оставил у него неприятные воспоминания, но вокруг было сколько угодно юных красоток, с радостью готовых доставить ему удовольствие, причем бесплатно. К тому же ему было известно немало случаев, когда ребята вроде него, увязавшись за парой хорошеньких ножек где-то на Маркет, вместо поцелуев и объятий получали кастетом по голове где-нибудь в подворотне и оставались валяться в крови в ожидании, пока сердобольный прохожий не вызовет полицию. И все же… все же Маркет-Плейс в его глазах по-прежнему была окутана какой-то таинственной дымкой поистине колдовского очарования. Вот и сейчас, оказавшись на ней, он почти позабыл о выстреле, всего несколько минут назад прогремевшем за его спиной.

В дверях одного из заведений, с видом глубочайшего презрения ко всему происходящему, возникла какая-то девица, прислонилась к косяку, неторопливо закурила сигарету и, вызывающе покачивая бедрами, двинулась вниз по ступенькам. Его взгляд невольно задержался на ней. Короткий, отороченный мехом обезьяны жакет едва прикрывал грудь, гладкий шелк платья, туго облегая плоский живот, слегка поблескивал при каждом ее движении. Он ускорил шаги и невольно вздрогнул, почувствовав, как она едва заметно тронула его за руку. Не было сказано ни слова. Девушка опустила глаза и призывно улыбнулась старой как мир улыбкой. Он молча покачал головой и двинулся дальше, не обратив внимания на то, что вслед ему понеслось хриплое ругательство.

Все так же поспешно он миновал Маркет, поймав себя на том, что невольно пытается представить, что происходит в этих комнатах, за темными окнами и плотно прикрытыми шторами. В сущности, он и так прекрасно это знал. Ни для кого в городе это не было тайной. Но даже зная это, он продолжал мысленно рисовать себе картины одна другой соблазнительнее, находя в этом какое-то странное, почти болезненное удовольствие.

Голден-Эдж выходила на Центральный парк, и он мысленно прикинул, что, миновав Шугар-Хиллз, попадет как раз туда.

Столько раз проходя этой дорогой, он сейчас шел почти не задумываясь и не обращая внимания, куда идет. Он знал, что, родившись в Вэлли, он, скорее всего, проживет тут до самой смерти и тут же и умрет. Если, конечно, ему не улыбнется фортуна. А тогда… будь он проклят, если не купит себе клевую тачку… лучше всего "кэдди" — шикарный кадиллак, огромное, желтое чудище с ослепительно белыми покрышками. А может быть, и с полосатыми, как зебра, сиденьями. Или нет, это будет уж слишком бросаться в глаза. Но насчет цвета он уже решил, да и "белобокие" покрышки порой снились ему во сне. Уж тогда каждая кошечка будет охать и ахать, едва завидев на улице его, Джонни Лейна! Вот это картина… шик, да и только! Он катит по улице, а девчонки гроздьями свисают из окон, и каждая надеется, что именно ее заметит знаменитый Джонни Лейн. А он только помашет им рукой… нет, нет, даже не помашет, а лучше слегка кивнет: дескать, привет, девочки, я не забыл, что родился и вырос в ваших краях, и я вас всех помню и люблю, но вернуться… нет уж, увольте! Слуга покорный! И уж конечно, если он и впрямь зашибет хорошие деньги, то пошлет к чертям свою берлогу на Шугар-Хиллз и заведет себе приличную квартиру… или дом. Наймет прислугу, шведку… или нет, лучше немку. Настоящую немецкую фрау, лучше всего недавно приехавшую в Штаты и еще с трудом понимающую язык. Он мысленно представил ее себе — белокурые волосы, не вытравленные перекисью, а настоящие, от природы, сияющую улыбку, немного глуповатую, эдакую "простите, я не говорю по-английски", но полную такого стремления угодить… даже не стремления, а желания — страстного желания сделать все, что угодно хозяину! И пусть только попробует не угодить! Он живо подыщет себе кого-то еще, а уж от желающих отбою не будет. И Синди… само собой, Синди останется с ним. Она не станет возражать против фрау, она все поймет. Так оно и будет. Конечно, если ему удастся зашибить порядком монет. Или провернуть какое-нибудь прибыльное дельце вроде того, что устроил Барни. Впрочем, надо честно признать, что этому мерзавцу всегда чертовски везло!

Он пересек Сто десятую улицу и вошел в парк, стараясь не оглядываться, потому что с детства знал — нет ничего хуже, чем оглядываться. Нашел пустую скамейку, уселся, подняв воротник пальто, потому что ледяной ветер резал как ножом, и только тогда решился задать себе вопрос, который мучил его последнюю четверть часа: в кого же стреляли? А может, это был вообще случайный выстрел и не стоило так бежать. Но усвоенный с детства урок не прошел даром. Если в деле замешаны копы, беги со всех ног, а уж потом разбирайся, что к чему. Или просто беги, ни о чем не думай, остался в живых — и слава Богу! Интересно, подумал он, а что бы ему было за такие мысли, узнай о них легавые. Невольно усмехнувшись нелепости своего предположения, он поудобнее устроился на скамье.

Он никогда особенно не любил зиму и уж, черт побери, ничуть не радовался той, что наступала на город с каждым днем. К тому же он еще не забыл, как прошлой зимой стоял такой лютый холод, что в доме повымерзли даже тараканы. А уж тараканы, как всем известно, самые неприхотливые на свете твари! Прошлой зимой Молли день-деньской была вынуждена топить плиту, чтобы хоть немного согреться, а у него от запаха газа к вечеру адски трещала голова и першило в горле. Уж кажется, можно было надеяться, что хотя бы в такую стужу этот сукин сын позаботится, чтобы в доме было тепло и чтобы у его жильцов не текло из носа, так нет же! Ему до сих пор было неловко перед Синди за эту гребаную дыру, в которую он ее привел. Он вдруг вспомнил, как она отнекивалась, когда он хотел раздеть ее, а он, идиот, думал, все из-за того, что вот-вот должна была вернуться Молли. Да просто в комнате стоял арктический холод.

Джонни повыше поднял воротник. Если все пойдет так, как сейчас, то в этом году зима выдастся еще холоднее. Ему казалось, он заранее чувствует, как его охватывает леденящая дрожь, от которой все тело покрывается мурашками — точь-в-точь как бывает по утрам, когда, еще теплый, только что из-под одеяла, вдруг нечаянно ступишь на ледяной кафель пола в ванной. Холод пробирал до костей. Проклятье, как же он ненавидел зиму, эти морозы, когда кажется, что сердце превращается в кусок льда! Будь он волшебником, вдруг подумал Джонни Лейн, взмахнул бы своей палочкой, и зимы бы не стало! Но ведь тогда исчезнут и норковые шубки, вдруг сообразил он и довольно хмыкнул. И в самом деле, что же тогда станется со всеми этими дамочками, что вечно задирают нос так, будто родились в этих самых шубках?! Что с ними будет? Да ведь эти куколки, того гляди, замерзнут до смерти, они ж щеголяют в своих шубках даже летом!

Он засмотрелся на громаду многоэтажного дома, горделиво встававшего по другую сторону парка. Насколько ему было известно, квартиры в нем сдавались внаем. И он вдруг поймал себя на том, что пытается представить, каково это — жить в таком доме, засыпать и просыпаться в шикарной квартире, по утрам, выглянув из окна, любоваться свежей зеленью парка, а не чьей-то заспанной физиономией, обладатель которой в пижаме недовольно смотрит на тебя из окна, что напротив.

А обитатели здешних домов, позевывая и потягиваясь по утрам в постели или кутаясь в роскошный халат и шлепая в ванную, небось ворчат: "Господи, как это все надоело! Каждый день одно и то же!" Видел он таких, и не раз. Разодетые в пух и прах, расфранченные, в вечерних туалетах от кутюр, дамы в платьях с бесстыдными вырезами до пупа, мужчины все, как один, с толстыми сигарами и презрительно выпяченной нижней губой — казались пришельцами из другого мира. Они были здесь чужаками, они не принадлежали к его миру, и Джонни презирал их всей душой и все же… и все же смертельно завидовал той ауре вечного праздника, которая неизменно окутывала этих людей.

А они еще называют нас счастливыми, с горечью подумал он.

Он не просидел на скамейке и десяти минут, как из-за угла вынырнула "белоснежка"[5] с двумя копами. Белая крыша патрульной машины слегка поблескивала в слабых лучах ноябрьского солнца, и он вдруг похолодел. В груди, грозя захлестнуть его с головой, волной поднимался прежний страх. Бежать? Но куда? В глубину парка? Бессмысленно, и Джонни прекрасно это понимал. Поэтому он заставил себя остаться на месте и только судорожно перебирал в памяти, что у него в карманах. Слава Богу, с облегчением вздохнул, вспомнив, что выкурил последний косяк еще вчера. Уж эти ублюдки не преминули бы сунуть его в кутузку под любым предлогом, и загремел бы за милую душу, как кое-кто из знакомых ему "котов", у кого случайно обнаружили товар. Усилием воли Джонни заставил себя сидеть на месте, с видом чудака беспечно разглядывая многоквартирный дом напротив выхода из парка и как будто не замечая, что патрульная машина притормозила у обочины и копы окинули его быстрым, внимательным взглядом. Оставалось надеяться, что ему повезет. Но нет — с противным чавканьем хлопнула дверца машины, он услышал стук каблуков по тротуару, шаги приближались, и вот две тени, длинные и узкие в лучах вечернего солнца, упали на скамью возле него.

— Дышим свежим воздухом? — осведомился один из них.

Джонни поднял глаза, стараясь изобразить на лице неподдельное изумление, хотя и понимал, что все пропало. Какое уж тут изумление, когда страх судорогой свел мышцы, превратив лицо в застывшую маску. Джонни чувствовал, как едкий запах исходит из каждой поры его тела, а уж копы чуют страх получше, чем кобели аромат течной суки. Он ослеп и оглох от ужаса, вдруг решив, что напутал и у него осталось еще немного зелья. Потом вспомнил, как выкурил последний косячок, и его немного отпустило.

— Угу, — пробормотал он немного дрожащим голосом. — Душно… вот и вышел подышать.

— А у нас вот труп объявился, — буднично сообщил второй коп.

Джонни растерянно заморгал. В эту минуту он почти ненавидел себя за то, что испугался. Откуда это дурацкое чувство, недоумевал он, ведь он чист как стеклышко?! Но недаром он родился и вырос в этом самом районе, который был плоть от плоти его. Одно присутствие копа нагоняло на него страх. Джонни не знал и не мог знать, как это — ничего не бояться, когда не чувствуешь за собой вины. Чувство это было ему незнакомо. Он бы и рад был смело смотреть им в глаза, но не мог.

— Труп? — тупо переспросил он. — Да что вы?

— А ты небось и знать об этом не знаешь? — спросил первый коп.

— Нет… нет, конечно, не знаю.

— Парня укокошили из самодельной пушки, — продолжал полицейский. — У тебя такая есть?

— Нет, — сказал он.

И почти не покривил душой. Когда-то у него и в самом деле была такая пушка, но это было давно, еще задолго до того, как копы взялись очистить район от многочисленных банд. Джонни мигом почуял тогда, что пахнет жареным. И решил, что с него хватит, закопал пушку вместе с длинным, тяжелым ножом, который на несколько дюймов превышал размеры, разрешенные законом штата. Нет, он не то чтобы остепенился — Джонни с тех пор не раз доводилось участвовать в схватках, происходивших между уличными бандами, но при этом он орудовал исключительно тяжелой бутылкой и булыжником или, взобравшись на крышу, норовил сбросить противнику что-нибудь тяжелое на голову. Но с тех самых пор избегал носить в кармане оружие.

— И никогда не было? — осведомился коп.

— Нет, никогда, — солгал он.

— Ты знаешь парня по имени Луис?

Вдруг он догадался, кого они имеют в виду: Луис по кличке Мексикашка! Джонни нервно облизал губы.

— Я их полным-полно знаю, и все они, как один, Луисы, — пробормотал он.

— Верно, но только одного из них зовут Мексикашка Луис. Ты его знаешь?

— Да, знаю, — кивнул он. — Конечно. Кто ж его не знает?

— Но ты в особенности, верно?

— Почему это я в особенности, интересно знать?

— Может быть, потому, что твое имя — Джонни Лейн.

— Ну и что? — удивился он. — Ну, я Джонни Лейн. И что с того? В чем дело, собственно говоря? Из-за чего шум?

— Может, все дело в том, что Луис чуть было не трахнул твою девчонку две-три недели назад? А может, в том, что вы с Луисом заварили хорошую кашу, правда не здесь, не в Аполло. Мы слышали, что у Луиса получались чертовски хорошие кастеты, да вот только опробовать их он решил на твоей физиономии, а тебе это пришлось не по душе, верно, Джонни? Может, поэтому ты знаешь его лучше других, а, парень?

— А то я один такой, да? У многих парней были стычки с Луисом. А кастеты его всякий здесь знает. Черт разберет, из чего он их делал, наверное, на свалках рылся, но получались они у него что надо. Впрочем, после той заварушки в Аполло Луис старается держаться от меня подальше. И к девушке моей не пристает! Хоть кого здесь спросите, всякий скажет!

— Вот тут ты в самую точку попал, парень, — кивнул первый коп.

— Что? Я не понимаю…

— Луис и впрямь больше ни к кому не пристает… больше не пристанет. Я спросил тебя о самодельной пушке… Именно из такой его и пристрелили.

У Джонни опять пересохли губы, и он нервно провел по ним кончиком языка. Откуда-то издалека, где на противоположном конце парка высился кафедральный собор, донесся унылый перезвон колоколов. Пронзительно сигналя, словно посылая вызов небу, вторил ему какой-то грузовик. На мгновение повисла тишина. Даже ветер, казалось, застыл, боясь нарушить ее, и Джонни готов был поклясться, что чувствует на губах мерзкую бензиновую гарь, пропитавшую весь этот город. Он застыл, не слыша ничего, кроме пронзительных воплей клаксона. Но вот грузовичок затих, и вновь не было слышно ничего, кроме отдаленного шороха колес по асфальту да еще сумасшедшего стука его собственного сердца.

— Я не стрелял в него, — пересохшими губами прошептал он.

— Знаю, — саркастически кивнул первый коп. — Именно поэтому ты и удрал, как перепуганный насмерть заяц, как только мы появились на горизонте!

— Послушайте, — заговорил он, лихорадочно стараясь воззвать к их здравому смыслу, — я его не убивал. Все верно, мы с ним в последнее время не ладили. Но его многие терпеть не могли, хоть кого угодно спросите, вам всякий скажет! — Лица обоих копов оставались бесстрастными. — Господи, да зачем мне было его убивать?! Будто у меня других забот нет, как только пойти да прихлопнуть Мексикашку Луиса?!

— Да, ты у нас деловой! Прямо-таки ни минуты свободной, — сухо подтвердил второй. — Большие дела проворачиваешь, а, парень?

— Да нет, но… Эй, послушайте, ну сами скажите — за каким чертом мне понадобилось стрелять в этого подонка? Эй, кончайте, ребята, ведь не думаете же вы, что…

И тут он заметил, какой взгляд у первого полицейского. С ужасом покосившись на второго, похолодел: тот смотрел на него точно так же… И Джонни все понял. Что ж, в логике им не откажешь, как-то вяло подумал он. Кто-то пристрелил Мексикашку Луиса. Само собой, он был подонком каких поискать, и в то же время он был жителем их города. Кто-то прикончил этого сукиного сына, стало быть, надо убийцу найти. В их глазах все это, вероятно, выглядело не более странным, чем выписывание штрафа за неправильную парковку. Оставь они это, и какая-нибудь большая шишка непременно поднимет такой шум, что всем чертям станет тошно! Всякое отребье завалит улицы мусором, копаясь в помойках, как это когда-то делал Луис. А потом, того гляди, вообще станут стрелять в открытую! Дохляки станут валяться на мостовой, а им, копам, выходит, собирай! В общем, наступит бедлам, а так не пойдет! Поэтому выход оставался только один, и все трое это знали. Надо арестовать первого попавшегося бедолагу. Вот, к примеру, хотя бы он, Джонни, чем плох? Рыльце в пушку, впрочем, как и у любого в здешних краях. К тому же зол на Луиса из-за того самого дельца с его девушкой.

Да еще та маленькая стычка на Сто двадцать пятой улице, когда чуть было не прикончили его самого! Надо отдать должное Луису — он сделал все, что мог. Ему просто не повезло, бедняге, иначе сейчас был бы мертв Джонни, а не он. Так что, чего ломать голову, когда готовый кандидат в убийцы вот он, под рукой! Все они тут такие, черт возьми, так что бери любого, не ошибешься! И дело с концом!

Такая логика была ему понятна. Он знал правила этой игры, знал еще с тех дней, когда сопливым пацаном таскал грошовые конфеты из лавчонки Джейка Сосковича, что на Ленокс-авеню. Только на этот раз все было куда серьезнее. Речь шла об убийстве, а значит, не стоит и надеяться, что все ограничится взбучкой и серьезным предупреждением на будущее. Люди, как правило, терпеть не могут, когда в городе кого-то убивают. Даже таких ублюдков, как Мексикашка Луис.

Трудно спорить с подобной логикой. Однако Джонни решил не сдаваться.

— Послушайте, — начал он, — я вам верно говорю. Мы все давно уладили между собой, я и Луис. Будь я проклят, если у меня были причины…

— Тогда почему ты сбежал?

— Что?

— Почему ты сбежал?

— Дьявольщина, а вы бы не бросились наутек на моем месте? Я не хочу неприятностей, тем более с полицией. Вы же понимаете…

— Ну, так считай, что ты их получил, парень, — перебил его первый коп.

— Да чего мы тратим время, препираясь с этим чертовым ниггером? — вмешался второй.

И тут все стало окончательно ясно. Их логика, простая и незамысловатая, была понятна Джонни — в памяти всплыли слова "Помни 1935 год"! Тридцать пятый был годом расовых беспорядков. В городе до сих пор не забыли об этом. В те дни копы свирепствовали как никогда и черным лучше было вообще не показываться на улице. И вот теперь на Джонни вдруг будто повеяло атмосферой тех страшных дней. Он понял — спорить с этой логикой бесполезно. У него нет никаких шансов.

Собравшись с духом, он впечатал согнутое колено в живот одного из копов, а потом со страшной силой ударил его по затылку сцепленными в замок руками. Тот явно этого не ожидал. Согнувшись вдвое, он рухнул на дорожку. А его напарник с проклятием схватился за кобуру, где, как было известно Джонни, находился пистолет — так называемый "полицейский специальный". Резко и страшно грохнул в тишине выстрел, но Джонни уже успел молниеносно юркнуть за патрульную машину, ужом протиснулся под решеткой, собираясь пробраться на сиденье рядом с водительским и удрать. Конечно, идея могла показаться дикой, даже сумасшедшей — в конце концов, только безнадежный идиот может рассчитывать смыться на полицейской машине, но что было делать? Неужто лучше сесть на электрический стул за убийство этого ублюдка Луиса? Нет уж, слуга покорный, думал он. А все шло к тому — Джонни это знал.

За спиной прогремел еще один выстрел, потом другой, но к этому времени он почти уже протиснулся за руль. Низко пригнув голову, он почти рухнул на него и с силой вдавил в пол педаль газа. Машина прыгнула вперед, затрещали выстрелы — быстро и совсем не страшно, будто стреляли из игрушечного ружья. Вокруг, словно злые осы, запели пули, с резким щелканьем впиваясь в борта машины.

Джонни вдруг услышал, как первый коп, очухавшись, принялся колотить по тротуару своей дубинкой. Это почему-то было куда страшнее, чем гремевшие над головой выстрелы. Наконец одна из пуль попала-таки в колесо. Машина резко накренилась и завиляла, как пьяная, но Джонни крепко держался за руль. Нога его все так же давила на газ. Послышался страшный скрежет, когда он свернул, — это обод зацепил за асфальт и с визгом высек из него целый сноп искр. Джонни выскочил на дорогу, которая пересекала город из конца в конец. Выстрелы стихли — видимо, полицейский пытался вставить новую обойму. Джонни возликовал — к тому времени, как ему это удастся, он будет уже далеко, а этот идиот может палить сколько хочет — в конце концов, у него ведь не базука! Он вихрем промчался вниз до самой Плезант-авеню, гадая, не включить ли сирену. Теперь он уже не чувствовал страха — осталось лишь приятное волнение от всего пережитого. Он чувствовал себя так, словно шампанское ударило ему в голову. Странное ощущение бесшабашной дерзости переполняло его.

Припарковавшись, он незаметно выскользнул из машины и, крадучись, пробрался на Первую авеню, срезав большой угол. Добравшись до Сто шестнадцатой, Джонни наконец остановился и принялся гадать, что же делать дальше. Куда теперь? Назад, домой? Ни за что! Туда они кинутся в первую очередь. К Синди? Нет, это небезопасно. Они наверняка появятся и там.

На мгновение он замер, прислонившись к углу и внимательно вглядываясь в Третью авеню и раздумывая. Только заметив белую патрульную машину, промчавшуюся по Второй авеню, Джонни наконец решился. Надо было что-то предпринять, притом быстро.

На этот раз он и не думал бежать. Впрочем, делать этого было нельзя. Он шел по улице размеренной походкой человека, который никуда не торопится, лениво разглядывая витрины магазинов и не глядя на дорогу. Миновав большую церковь, Джонни прошел мимо огромного кинотеатра на углу Третьей авеню и продолжал идти, чувствуя себя на редкость неуютно. Со всех сторон его окружали одни белые, которые, казалось, ни на секунду не спускали с него глаз, только и подстерегая момент, когда он бросит взгляд в сторону белой женщины. Наконец Джонни свернул направо, на Лекс, и двинулся вперед, пока не оказался на углу Сто двадцать пятой улицы. Там он остановился и бросил быстрый взгляд в сторону Третьей авеню, затем свернул налево и двинулся в обратном направлении, в сторону Парк-авеню, миновал ее, оставил за собой Мэдисон-авеню и парк Маунт-Морриси, пересек Пятую, с каждым шагом все дальше углубляясь в Гарлем.

Добравшись до Ленокс-авеню, он снова свернул направо. Теперь он шел осторожно, кидая по сторонам настороженные взгляды — ведь это как-никак была его территория, а значит, именно здесь и будут в первую очередь его искать. Джонни замедлил шаги. Он изо всех сил старался казаться обычным прохожим, но глаза, подозрительно обшаривавшие каждый закоулок, выдавали его. Джонни был начеку — в любую минуту из-за угла могла с воем вывернуть полицейская машина. Наверняка копы уже сбились с ног, разыскивая его. Перед зданием синагоги на Сто двадцать седьмой стояла большая толпа, но, сколько он ни вглядывался, полицейских рядом не было. Стало быть, какой-то митинг, с облегчением вздохнул Джонни и двинулся дальше. Он шел и шел, сначала свернув на запад, пока не оказался на Сто тридцать четвертой улице, потом свернул на Сто тридцать пятую и вышел к зданию публичной библиотеки.

Теперь он был уже неподалеку от Вэлли… и по-прежнему не знал, куда идет. Ему казалось, нет такого места, где его не станут искать. Миновав гарлемскую больницу, Джонни вяло подумал, уж не туда ли отправили Луиса, и тут же сам удивился — с какой стати везти мертвеца в больницу?

И тут наконец со всей ясностью понял, что Луис и в самом деле мертв, а копы гонятся за ним по пятам, потому что уверены, что это сделал он, Джонни. А ему приходится бежать, если он хочет спасти свою жизнь.

Свернув на Сто тридцать седьмую улицу, он зашагал в сторону Седьмой авеню.

Глава 2

Сколько он себя помнил, на Седьмой авеню, между Сто тридцать седьмой и Сто тридцать восьмой улицами, располагалась корсетная лавка. Само собой, так ее называли в округе. Это название не имело ничего общего с тем, что красовалось над входом, рядом с огромной витриной, — "Нижнее белье". Но местные упорно именовали ее корсетной лавкой, в которой правила тоже известная всем и каждому Гусси по прозвищу Корсетная Леди.

Джонни незаметно юркнул в лавку. Вся передняя комната была сплошь заставлена безголовыми манекенами в кокетливых бюстгальтерах и поясах для чулок, корсетах и эластичных поясах и… и в чем-то таком, чему он и названия не знал. Много лет назад он работал на Гусси, тогда он был еще совсем зеленым, четырнадцатилетним подростком, — разносил по домам покупки тем толстухам, кому неохота было тащить их с собой. И каждый раз втихомолку хихикал — этим дамочкам, утягивавшим в корсеты свои пышные телеса, скорее подошли бы палатки с "молниями" вместо застежек! Вот и сейчас он услышал знакомое с детства стрекотание швейной машинки где-то в задней комнате. Осторожно выглянув на улицу, Джонни прикрыл дверь, потом раздвинул гардины и исчез за ними.

Гусси недовольно подняла глаза от швейной машинки. Это была высокая женщина слегка за сорок, с большими темно-карими глазами и полными, чувственными губами. В отличие от местных обитателей, она не была темнокожей, скорее бронзовой. Кожа ее имела теплый оттенок густого свежего меда. В Гарлеме поговаривали, что она была родом из Вест-Индии, где ее семейство занимало довольно известное положение. Но Гусси упорно твердила, что негритянкой, дескать, родилась — негритянкой и помрет, и, похоже, ничуть не стеснялась своей темной кожи. Одевалась она со вкусом, носила только собственноручно сшитое нижнее белье, которое подчеркивало ее привлекательность. Вот и сейчас на ней был один из ее знаменитых корсетов, соблазнительно приподнимавший пышную грудь так высоко, что она едва не вываливалась из выреза платья — точь-в-точь как у героини на обложках любовно-исторических романов, которые она обожала.

— Ну и ну, — протянула она, увидев Джонни. — Никак, за тобой кто-то гонится?

— Копы, — быстро ответил Джонни.

Она весело улыбалась, но при этих словах улыбка мгновенно сползла с ее лица, будто Гусси сама испугалась того, чем обернулась ее незамысловатая шутка. Нога, нажимавшая на педаль швейной машинки, остановилась. Стрекотанье стихло. И в комнате сразу же повисла напряженная тишина.

— Копы… Что ты хочешь этим сказать? Почему?..

— Решили, что это я убил Мексикашку Луиса.

— Он мертв? — поразилась Гусси. Но увидев, как он кивнул, невозмутимо пожала плечами. — Так ему и надо. Ничего другого он и не заслуживал.

— Согласен. Только это не моя работа.

— Я этого и не говорила. Какая разница, кто его пришил. Главное, он получил по заслугам. Давно на это напрашивался.

Джонни осторожно раздвинул шторы и выглянул на улицу.

— Я удрал от них, — сообщил он. — Должно быть, они теперь начнут прочесывать весь район. Неохота было снова садиться в кутузку.

— Тебе не следовало этого делать, — рассудительно заметила Гусси. — Это было глупо!

— Да, да, конечно, я не спорю, это было на редкость глупо. Только видела бы ты их взгляды, небось по-другому заговорила!

Гусси подозрительно уставилась на него. В комнате повисла тишина. Так прошло несколько долгих минут.

— И чего ради ты пришел ко мне? — наконец спросила она.

— Надо было так или иначе убраться с улицы. Ты не волнуйся, ладно? Я сейчас уйду. — Он старался говорить как можно спокойнее, но в голосе его, помимо его желания, прозвучала неожиданная горечь.

— Учти — мне не нужны неприятности! — предупредила Гусси. — И я не хочу, чтобы быки[6] совали свой нос в мою лавку!

— Кто ж их хочет, неприятностей-то! — хмыкнул он.

— А я — особенно!

Джонни попытался выдавить улыбку.

— Дьявольщина, да в чем дело? Разве ты им не платишь, причем исправно?

— Не имеет значения, Джонни. Я вовсе не хочу напрашиваться на неприятности!

— Хочешь, я уйду прямо сейчас?

— Я этого не говорила.

— Тогда прекрати ныть.

Теперь на лице Гусси была написана тревога. Она напряженно размышляла, и Джонни не сводил с нее глаз. Дорого бы он сейчас дал за то, чтобы узнать, о чем она думает. В трех футах от нее на стене висел телефон. Взгляд Гусси упал на него, и Джонни похолодел. Может, не стоило ему приходить сюда, с тоской подумал он. Может быть…

— Что ты собираешься делать? — наконец спросила она.

— Не знаю. Черт его разберет… Постараюсь держаться от них подальше, хотя бы первое время. Вот и все.

— А что потом?

— Но кто-то же пришил Луиса! — напомнил он. — Так ведь?

— Они тебя сцапают. — Гусси покачала головой. — Они тебя сцапают, и вот тогда, парень, ты еще пожалеешь, что не остался в этой твоей Джорджии.

— Я не из Джорджии, — обиделся Джонни.

— Вот ты и пожалеешь, что ты не там, а здесь! Какого черта, парень… зачем тебе было удирать?! Господи ты Боже мой, ничего глупее ты придумать не мог?!

— Я не просто удрал, Гусси, — я еще набил морду копу и угнал их машину! Так что, как видишь, мне нечего терять!

— Да, хорошо, нечего сказать! — фыркнула она. — Небось доволен собой, а?

— Угу, — уныло сказал он.

Тут они вдруг вздрогнули: хлопнула входная дверь, и Джонни весь подобрался.

— Кто…

— Заткнись! — прошипела она. — Оставайся здесь. Только ни звука, понял?

Джонни прижался к стене, а Гусси, раздвинув шторы, прошла в переднюю комнату.

— Добрый вечер, Гусси. — Это был незнакомый женский голос.

— Добрый вечер, миссис Уэллс, — невозмутимо ответила Гусси. — Холодновато сегодня, верно?

— М-м-м… — промычала миссис Уэллс. — Может быть… Зашла вот спросить, не готов ли мой корсет?

— Конечно, конечно готов, миссис Уэллс. Только утром закончила. Одну минуточку, подождите, я сейчас его принесу.

Гусси раздвинула портьеры и вернулась в заднюю комнату. Джонни напряженно следил, как она сначала скользнула взглядом по сверткам, рядами уложенным на полках, потом внимательно проверила коробки, выстроившиеся вдоль стола. Выбрав одну из них, Гусси повернулась, украдкой лукаво подмигнула ему и вернулась к клиентке.

— Вот и он, — добродушно объявила она.

— Угу!.. — задумчиво протянула миссис Уэллс, и Джонни живо представил себе эту картину: тучная покупательница, склонив голову, нетерпеливо открывает коробку. — Чудесно, Гусси, просто великолепно! Не возражаете, если я его примерю?

— Ну… — Гусси явно заколебалась. — Знаете, там у меня в задних комнатах холодина страшная! Просто зуб на зуб не попадает! Упаси Бог, никогда себе не прощу, если вы схватите воспаление легких, и все по моей вине! Знаете, примерьте его дома и, если что-то окажется не так, просто принесите мне его обратно, хорошо? Вас это устроит?

— Да, да, конечно. Очень хорошо, — прогудела миссис Уэллс. Потом с запинкой добавила: — Если вы не против, Гусси, я уж лучше заплачу за него потом… после того, как примерю. Ладно?

— Конечно, конечно, в любое время, — немедленно согласилась Гусси. — Будете проходить мимо и заплатите!

— Ох, просто и не знаю теперь, когда это будет, — вздохнула миссис Уэллс. — Теперь страшно нос на улицу высунуть, такие вот дела! Да, Гусси, кстати, вы разве не слышали? Ну, я имею в виду насчет Мексикашки Луиса?

— Нет, — солгала та.

— Его пристрелили! Только что, еще и часу не прошло!

— Боже мой! Нет! — ахнула Гусси.

— Именно! — уверенно заявила миссис Уэллс. — Если хотите знать, что я думаю, милочка, — так ему и надо!

— А кто же его пристрелил? — робко спросила Гусси.

— Джонни Лейн, говорят. Знаете Джонни Лейна?

— Э…

— Ах, ну конечно, как это я забыла, право! Он ведь работал у вас, верно? Да, да, именно он, Джонни Лейн, его и пристрелил… Луиса то есть.

— Подумать только! — ахнула Гусси.

— И поделом ему! Так я и сказала! Зачем нам эти голожопые мексикашки, да еще в Гарлеме! Правда, Гусси? Пусть сидят у себя дома и не смеют к нам и нос совать, я так считаю!

— Ну…

— К тому же, знаете ли, я потеряла на нем кучу денег. На этом подлеце. Между нами, Гусси, держу пари, что этот негодяй был изрядным мошенником. Знаю, знаю, многие у нас говорят, что благодаря Луису заработали кучу денег, но что-то я таких не видела! Так что этот поганец получил свое, и мне лично его ни чуточки не жалко!

— А кстати, полиция уже добралась до Джонни? — поинтересовалась Гусси.

— Понятия не имею, — фыркнула миссис Уэллс. — Когда в дело ввязывается полиция, лучше помалкивать и не совать свой нос в чужие дела, верно? Лично я всегда так делаю! Не то эти ублюдки непременно к чему-нибудь прицепятся — и поминай, как звали! — Прервав свой монолог, она перевела дыхание и откашлялась. — Впрочем, не знаю… Думаю, им пока что еще не удалось наложить на него лапу. Вы не представляете, что они сделали! Сцапали его девушку, Синтию Мэттьюс. Кстати, а вы с ней знакомы?

— Да, кажется, знакома, — протянула Гусси.

— Да… так вот. Они отправились прямиком к ней домой. Держу пари, эти недоумки решили, что бедняжке что-то известно об этом деле. — Миссис Уэллс глубоко вздохнула. — Да, вот такие дела, Гусси. Ох, заболталась я, а мне пора бежать. Да, Гусси, милочка, так вы уверены, что корсет мне подойдет?

— Будет сидеть, как перчатка, — с жаром пообещала Гусси.

— Да, только вот я заказывала не перчатку, а корсет, — прокудахтала миссис Уэллс и разразилась смехом. Видимо, собственное чувство юмора сразило ее наповал. Даже на улице она все еще продолжала хохотать.

Хлопнула входная дверь, и Джонни немного расслабился. Дрогнули портьеры, и в комнату вошла Гусси.

— Старая сука, — проворчала она. — Держу пари, довольна! А я вот теперь своих денежек долго не увижу!

— Почему это? — тупо спросил Джонни.

— Да потому, что она теперь долго не придет! Станет обходить мою лавку стороной, аж пока этот проклятый корсет не превратится в лохмотья! А к тому времени она вообще сделает вид, что забыла, что осталась мне должна, понял?

— Тогда зачем ты отдала ей его?

— Да все потому, что она чуть ли не зубами вцепилась в эту проклятую штуку — хочу, дескать, примерить, и все тут! И что бы было, интересно знать, если бы она заглянула сюда?

— Ох! — Джонни вздрогнул и утер пот со лба.

— Вот тебе и "ох"!

— Послушай, я сейчас уберусь отсюда, — виновато пробормотал он, — не хочу, чтобы у тебя были…

— Оставайся, пока не стемнеет, — вдруг неожиданно для него великодушно предложила Гусси. — Только сиди здесь, а туда носа не высовывай! А стемнеет, тогда уйдешь.

— Спасибо, — с благодарностью выдохнул он.

— Не за что. Учти: я просто спасаю собственную шкуру. Если копы пронюхают…

— Не надо, — перебил ее Джонни, — ты только все испортишь. А я уж было подумал, что в тебе осталось хоть что-то человеческое!

— Иди к дьяволу! — фыркнула Гусси.

Она снова уселась за машинку и привычно качнула педаль. Та застрекотала, как кузнечик. Джонни принялся наблюдать, как она шьет.

— Интересно, — вдруг сказал он, — для чего они нагрянули к Синди? Да еще забрали ее с собой?

— Пустяки, — отмахнулась Гусси. — Зададут пару вопросов да отпустят, вот и все.

— Но ей же ничего не известно, — возразил он.

— Да не волнуйся ты так, ей-богу! Вот увидишь, через пару часов она будет дома.

— Да я вовсе и не волнуюсь, — возразил он. — Только лучше бы им и в самом деле побыстрее отпустить ее!

— Отпустят, вот увидишь.

— Это убьет Молли, непременно убьет. Ты ведь это знаешь, верно?

— Не убьет, — отмахнулась Гусси. — Ты ведь его не убивал, так? Ну и увидишь — Молли чудесно это переживет!

— Я его не убивал, — повторил Джонни.

— Знаю. Вот и не гони волну.

— Как ты думаешь, они и Молли в это впутают?

— Наверное.

— Господи, какого черта! — взорвался Джонни. — Как меня только угораздило в это вляпаться?! Чего это я вздумал сделать ноги, да еще…

— Тогда почему бы тебе самому не пойти к ним? — рассудительно спросила она.

— Ты шутишь?

— Но если ты его не убивал…

— Говорю же тебе — нет!

— Тогда тебе нечего бояться.

— Да уж, нечего! — Джимми сделал гримасу. — Думаешь, им не все равно, кто на самом деле пришил этого ублюдка? Держу пари, этим гадам лишь бы отрапортовать, что убийца под замком. Тот ли, другой — они и не почешутся!

— Может быть, — философски заметила Гусси. — А теперь помолчи, будь добр. Не то я опоздаю с заказом.

Он следил, как на другой стороне улицы одна за другой загораются витрины магазинов, как слабый желтый свет уличных фонарей пытается побороть сумрачную осеннюю мглу. Часы на стене в передней показывали десять минут шестого. Теперь вся улица уже сверкала огнями. Уличные фонари, словно часовые, отгородили залитый уютным светом теплый уголок корсетной лавки от остального мира, где было темно и пронзительно завывал ледяной ветер.

— Тебе пора двигаться, — прервала молчание Гусси. — Странно, что они все еще не заглянули сюда.

— Я бросил машину на Плезант, — сказал Джонни. — Держу пари, они решили, что я предпочел смешаться с толпой.

— Выходи через задний ход, — посоветовала Гусси. — Проберешься через двор, а потом перелезешь через забор. На улицу не выходи, там сейчас светло как днем. Тебя мигом засекут.

— Ладно, — кивнул он и остановился, кусая губы.

— В чем дело?

— Ни в чем.

— Боишься?

— Немного.

— Деньги есть?

— Немного есть.

Встав из-за машинки, Гусси подошла к стулу, сняла висевшую на нем сумочку и покопалась в ней.

— Вот, — сказала она, достав большой черный бумажник. — Тут немного, но больше у меня нет. Последнее время дела идут неважно.

Она сунула ему деньги, но Джонни заколебался.

— Ты вовсе не обязана…

— Луис как-то раз расколотил мне витрину, — просто сказала она.

— Ну что ж, спасибо, Гусси. Большое спасибо.

Она молча кивнула в ответ. Джонни бесшумно приоткрыл дверь черного хода и сразу окунулся в темноту. Выйдя из дома, он оказался на дорожке, которая огибала его с задней стороны. Миновав несколько мусорных баков, Джонни направился вдоль деревянной изгороди, разделявшей два соседних дома. Какая-то женщина на четвертом этаже с шумом распахнула настежь окно и что-то выбросила наружу. Джонни, весь дрожа, прижался к стене и стоял не шелохнувшись, пока окно снова не захлопнулось. И тогда он бросился бежать. Протянутые над головой бельевые веревки звенели от мороза, обледеневшее белье громко хлопало и шелестело, будто в небе вился сонм подгулявших призраков. Джонни добежал до высокой, увитой зеленью изгороди вокруг дома, подпрыгнул и очутился по другую ее сторону. И снова побежал. Добравшись до дома, который фасадом выходил на Сто тридцать восьмую улицу, Джонни свернул и юркнул в темную аллею. Впереди темнели мусорные баки. Он помнил, что где-то здесь начинается лесенка, которая ведет к боковому выходу. Когда-то в детстве он и целая ватага таких же, как он, сопливых мальчишек мочились между ступеньками такой же вот лесенки, потому что им было недосуг бежать домой в туалет.

Он промчался мимо мусорных баков, и в ноздри ему ударил знакомый резкий запах. Здесь, где нижние ступеньки спускались к самому основанию дома, сейчас царила полная темнота. Джонни поднял голову. Где-то совсем рядом, только руку протянуть, серебристо блеснули перила. Глухо брякнула металлическая цепь, повешенная, чтобы помешать ребятишкам съезжать вниз по перилам или кубарем скатываться по ступенькам, но, как правило, служившая им качелями. Джонни побежал вверх. Темно было, хоть глаз коли. И когда он с размаху врезался в чье-то тело, чуть было не умер со страху.

Он услышал глухой шум — что-то тяжелое рухнуло вниз и шумно скатилось по ступенькам, туда, где вырисовывались смутные силуэты мусорных баков. Джонни непроизвольно сжал кулаки и испуганно замер, прислушиваясь в темноте к чьему-то тяжелому и хриплому дыханию. Ему почему-то казалось, что это был пьяный или обкурившийся до полного обалдения придурок. Еще мальчишкой он как-то вот так же налетел на одного — тот нагнулся в поисках пустой бутылки, а Джонни и не заметил. Ох и бежал же он тогда! Как будто сам дьявол хватал его за пятки! А этот идиот махал кулаками и проклинал его на чем свет стоит.

— Сукин ты сын! — прохрипел неизвестный.

Джонни по-прежнему не мог различить его лица. Он слышал только его тяжелое, с присвистом дыхание, да в темноте, в слабом свете от окон, падавшем на ступеньки лестницы, смутно обрисовывался чей-то силуэт.

— Куда же он подевался, черт возьми? — пробормотал мужчина.

— Кто? — Джонни с удивлением услышал собственный голос.

— Сукин ты сын, — с досадой повторил мужчина. Отпихнув Джонни, он грузно опустился на четвереньки и принялся ползать в темноте возле мусорных баков.

Какое-то время Джонни тупо наблюдал за ним, и вдруг словно молния сверкнула у него в голове — что же он стоит?! Теряет драгоценное время из-за какого-то придурка! Он уже занес; было ногу, собираясь бежать дальше, как вдруг почувствовал за спиной какое-то движение, и тут же чьи-то железные пальцы сомкнулись у него на запястье.

— Секундочку, сынок, — прохрипел мужчина. — Если тебя угораздило расколотить этот проклятый шприц, то ты мне за это заплатишь!

Он с силой дернул Джонни за руку, и тот с размаху грохнулся на колени, стукнувшись ими о ступеньку.

— Ну-ка, давай пошарь вокруг, парень! — скомандовал мужчина. — Клянусь, мы с места не двинемся, пока не увидим, что ты натворил.

— Послушай, Мак…

— И не смей называть меня Мак, ты, поганец! Попридержи язык и не вздумай раскрыть рот, пока я не разыщу этот проклятый шприц! Думаешь, они на деревьях растут, что ли? Этот мне пришлось слямзить у доктора из чемоданчика!

Джонни с трудом встал на ноги и как сомнамбула двинулся снова к лестнице, но мужчина одним толчком отшвырнул его к стене. Он был чудовищно силен: ручищи словно ветви дуба, и голова как пушечное ядро. Глаза незнакомца сверкали в темноте, и Джонни вдруг показалось, что перед ним опасный хищник.

— Сказал, стой, где стоишь! — угрожающе прошипел он.

Он втащил Джонни обратно в темную аллею, так что тому, чтобы добежать до лестницы, пришлось бы сбить его с ног. Вдруг на земле что-то слабо блеснуло, мужчина нагнулся и пошарил рукой возле мусорного бака.

— Все-таки тебе это удалось, сукин ты сын, — проворчал он. — Расколошматил-таки мою маленькую игрушку!

Джонни увидел блеснувшие осколки шприца на ладони незнакомца, огромной, словно лопата. И в ту же секунду тот сжал пальцы, словно в руке его был нож. Раздался слабый хруст.

— Нечего было слоняться тут, в темноте, — заикаясь, пробормотал Джонни. — Я вас не видел. Я…

— Сколько у тебя при себе? — услышал он в ответ.

— Ничего, — быстро соврал Джонни. У него была десятка, которую перед уходом сунула ему Гусси, да еще парочка долларов своих. Но будь он проклят, если за здорово живешь отдаст их этому проклятому отморозку с покалеченной психикой.

— А если посмотреть? — вкрадчиво прохрипел незнакомец, вытянув вперед лапищу, в которой зловеще поблескивали обломки шприца.

Джонни молниеносно выбросил вперед правую руку. Удар кулака пришелся прямо в грудь. Мужчина резко откинулся назад и занес для удара руку. Слабый свет, фонаря выхватил из темноты осколок шприца, превратив его в сверкающий кинжал, молнией рассекший воздух, когда мужчина нанес удар. Джонни почувствовал, как что-то острое рассекло воздух и оцарапало ему запястье. Он задергался, пытаясь высвободиться, но мужчина снова взмахнул рукой. Острый осколок прорезал пальто, а вслед за ним и тонкий рукав кителя, того самого, который Джонни достался в подарок от брата. Тот вернулся в нем с войны. Осколок рассек руку где-то возле локтя. Джонни с проклятием отпихнул озверевшего наркомана и, отскочив в сторону, что было сил ударил левой рукой, целя тому в лицо.

Он почувствовал, как костяшки пальцев врезались в переносицу, услышал хруст сломанной кости; внезапно мужчина откинулся назад, упал и с грохотом распростерся на земле. Ладонь его раскрылась, и осколки со звоном запрыгали по земле. Мужчина дернулся, но было уже слишком поздно. Джонни наклонился над ним. Тот раскрыл глаза и что-то прорычал. И тогда Джонни с силой ударил его каблуком в висок. Он был так зол, что охотно придушил бы его собственными руками.

Рука болела, и кровь уже просочилась через рукав кителя, промочив заодно и пальто. Джонни осторожно пощупал руку и почувствовал, какая она горячая. Вдруг ему стало страшно. К тому же рука стала неметь.

Он стоял на нижней ступеньке лестницы и боролся с желанием тут же на месте разделаться с этим паршивым наркоманом. Он и в самом деле готов был его убить. Джонни не испытывал такой ярости даже в тот проклятый день, когда они с Луисом устроили драку неподалеку от Аполло. Одно дело — уносить ноги, когда за тобой гонятся по пятам, если ты полон сил, и совсем другое — делать это, когда рука у тебя, можно сказать, располосована до мяса. И кого же он должен за это благодарить? Какого-то паршивого наркомана!

Он снова с размаху двинул того каблуком и злорадно хмыкнул, когда услышал треск ломающейся кости.

И что же теперь? — подумал Джонни. Разве можно показаться на улице, когда кровища из тебя хлещет, как из зарезанной свиньи?

Глава 3

Звякнул колокольчик, висевший над входом в аптеку. В теплой, какой-то по-особому стерильной тишине звук этот показался особенно пронзительным и звонким.

Френки Паркер с приветливой улыбкой вынырнул из-за кассы и увидел на пороге Джонни Лейна. Улыбка мгновенно исчезла с его лица, и между бровями залегла тяжелая складка.

— Джонни! — изумленно выдохнул он и тут же опасливо понизил голос. — Джонни, — просипел он, оглядываясь по сторонам, будто боялся, что его услышат.

— Лучше давай поговорим в задних комнатах, — предложил Джонни.

— Послушай, Джонни, да ты с ума сошел? Зачем ты пришел ко мне? Копы…

— Значит, и ты уже в курсе, да? Быстро, однако… — усмехнулся Джонни. — Ладно, не паникуй. Пойдем поговорим. Но только не здесь, хорошо?

— Джонни, тебе вообще не следовало приходить! Что ты задумал, черт возьми? Хочешь втянуть меня в неприятности?!

— Нет, — устало покачал головой Джонни. — Не хочу. Мне хватает и своих.

— Тогда зачем ты пришел?! О Боже, парень, ты соображаешь, что делаешь? Неужто не знаешь, что…

— Мне нужно перевязать руку. И что-нибудь обезболивающее.

— Что… что ты имеешь в виду? Ты хочешь сказать… ты хочешь… — Тут Френки заметил окровавленную руку Джонни и закрыл глаза. По его виду можно было подумать, что он в любую минуту потеряет сознание. Вцепившись двумя руками в прилавок, он тяжело дышал. Наконец Френки решился. — Как… как это случилось? Ты… ты убил кого-нибудь… а, Джонни?

— Успокойся, никого я не убил… пока. Послушай, Френки, возьми себя в руки, хорошо? Мне нужна твоя помощь. Забинтуй мне руку. В конце концов, ты же работаешь в аптеке, черт возьми, и должен знать, как это делается. Неужели я обязан тебя учить?! Посыпь чем-нибудь, помажь, забинтуй — вот и все!

— Но я ведь не доктор, Джимми! — взмолился тот. — Я обычный фармацевт!

— Ну просто забинтовать руку ты можешь, наконец?!

— Джонни…

— Слушай, ублюдок, делай, как тебе говорят, — жестко сказал Джонни, — а будешь блеять, как овца, вместо того чтобы делать свое дело, так я тебе так врежу, что глаза на затылке выскочат! Понял или повторить?

Френки, чуть не плача, уставился на него. Кусая губы, он мучительно гадал про себя, что сказал бы Лефкович, если бы оказался на его, Френки, месте? И вдруг панический страх заставил его похолодеть до самых кончиков пальцев. А что, если откроется дверь и Лефкович собственной персоной появится на пороге?!

— Ладно. Пошли в заднюю комнату, только быстро, — торопливо пробормотал он, нервно облизывая губы. — И не стой на свету, Джонни, Бога ради, прошу тебя! О чем ты думаешь, хотел бы я знать! Дьявольщина, да ведь копы перевернули все вверх дном, разыскивая тебя!

— Так они по-прежнему считают, что это я пришил Луиса?

— А разве не ты?

— Черт тебя побери, ты прекрасно знаешь, что нет!

— Говорю то, что слышал.

Они зашли за прилавок, и Френки провел его в заднее помещение, туда, где в темном углу вдоль длинного деревянного стола вытянулись бесконечные ряды пробирок, колб и мензурок. Джонни сбросил с плеч пальто, перекинув его через спинку стула. Закатав рукав, он внимательно разглядывал сочившийся кровью порез и тут заметил, как Френки вдруг снова позеленел. Под тяжелым взглядом Джонни он, собравшись с духом, зажал в дрожащих пальцах зонд и опасливо дотронулся до раны. На вид она выглядела неважно — глубокий порез с неровными краями, который сильно кровоточил.

— Я… я… — жалобно проблеял Френки, непрерывно облизывая пересохшие губы. На побледневшем лбу его выступила испарина, в глазах застыло затравленное выражение, он беспрерывно моргал, по-видимому сам этого не замечая. — Джонни, ну для чего ты пришел сюда? Зачем тебе вообще нужно было приходить?!

— А куда еще мне было, по-твоему, идти? К доктору?!

— Нет, конечно… но…

— Так куда, скажи? Ради всего святого, Френки, сделай хоть что-нибудь, чтобы остановить кровь! Из меня так и хлещет!

— Я… я… сейчас… о черт! — бормотал Френки, облизывая пересохшие губы. Отыскав упаковку стерилизованных бинтов, он принялся рвать бумажную упаковку. Трясущиеся руки не слушались его.

— Чего ты трясешься, как овечий хвост? — спросил Джонни. — Рука-то ведь моя, верно?

— З-знаю, я просто… Господи, хотел бы я, чтобы ты не приходил, Джонни, — скулил он. Справившись, наконец, с пакетом, он разорвал бумагу и, вытащив бинт, принялся разматывать его. На Джонни он старался не смотреть.

— Но почему, дьявол тебя задери?! Я ведь сказал, что не убивал Луиса!

— Слышал. Только все думают по-другому.

— Стало быть, все ошибаются. Ну давай, не стой столбом, Френки! Забинтуй мне руку, и я испарюсь в ту же минуту. Только ты меня и видел!

— Если это ты его убил, так я стану соучастником только за одно то, что перевязал тебе руку! — жалобно проблеял Френки. — Говорю же, не следовало тебе приходить! Для полного счастья мне только не хватало попасть под суд по обвинению в укрывательстве убийцы или в преступном сообщничестве!

— О черт! Прекрати ныть! — рявкнул Джонни.

Френки взял с полки большую бутыль с перекисью водорода и намочил в ней салфетку. Потом приложил ее к ране и вдруг увидел, как лицо Джонни исказилось от боли и через мгновение стало мертвенно-бледным.

— Тише, тише, — пропыхтел он. — Никак, ты хочешь…

— Надо же продезинфицировать рану, — извиняющимся тоном сказал Френки и потянулся за другой салфеткой. Пот катил с него градом, глаза настороженно сузились. Ему на память пришла вдруг Андрэа — хорошенькая мулатка, с которой он познакомился на танцах в Сити-Колледж. Потом мысли его перенеслись к аптеке: Френки надеялся, что в один прекрасный день она будет принадлежать ему. Руки его двигались будто сами собой, методично обрабатывая рану, а сам он старался делать вид, что не замечает ни стиснутых кулаков Джонни, ни закушенной от боли губы. Френки изо всех сил старался остановить кровь, по-прежнему ярко-красной струйкой стекавшую по руке Джонни, но мысли его были далеко. Он никак не мог выкинуть из головы ужасную мысль, что помогает убийце, которого как раз в эту минуту разыскивают по всему городу. Френки казалось, что он сходит с ума. Пот ручьем катился у него по лицу, воротничок рубашки можно было выжимать, на спине расплылись темные пятна.

— Я… мне нужны еще бинты, — промямлил он.

— Ладно, давай, только поскорее, — буркнул Джонни.

— Они там, в зале, — пробормотал Френки, вновь нервным движением облизывая губы, и провел салфеткой по мокрому лбу. — Я… я держу их там. Я быстро, Джонни. Только возьму бинт и сразу же назад. Слышишь, Джонни?

— Ладно, ладно, иди.

— Только возьму бинт и сразу же назад, ладно, Джонни? — чуть громче сказал он. — Сиди, не двигайся. Только не шевели рукой, хорошо? Не то снова кровь пойдет.

Он бесшумно выскользнул за дверь, а Джонни, проводив его взглядом, снова уставился на рану. Будь он проклят, этот сукин сын, с горечью подумал он. Чтоб ему сдохнуть, да поскорее! Ну да ладно, Френки скоро закончит. Кровь уже почти не шла. Осталось только перебинтовать потуже, и ему, по крайней мере, удастся ходить по городу, не оставляя за собой кровавый след. Откинувшись в кресле, Джонни обвел взглядом стены подсобки, увешанные полочками, на которых рядами выстроились бутылки и баночки с порошками и микстурами.

Ему пришлось прождать не меньше десяти минут. Наконец на пороге, тяжело дыша, появился взмокший от пота Френки.

— Дьявольщина, где тебя носило? — взорвался Джонни.

— Я… там… пришел клиент, — принялся оправдываться Френки.

— Что-то я не слышал, как звонил колокольчик, — недоверчиво прищурился Джонни.

— Нет? Вот странно!

— Ладно, Бог с ним. Принес бинт?

— Да. Вот он. Джонни, послушай, ну зачем ты пришел? Я…

— Слушай, ты опять за свое? Завел волынку, слушать тошно! Займись моей рукой, и расстанемся по-хорошему!

— Не сердись, Джонни. Ну как ты не понимаешь, мне ведь приходится думать и о себе. Разве это так странно?

— Ладно, хватит болтать. Забинтуешь ты мне руку, наконец?

— Ты не сердишься на меня, Джонни, правда? Конечно, ты же все понимаешь. Любой в первую очередь думает о себе. И это вовсе не эгоизм, правда, Джонни? В конце концов, нужно же и о будущем подумать, верно?

— На что это ты намекаешь, Френки?

— Ни на что… просто так.

— Чего же ты тогда так потеешь? Смотреть противно.

— Потею? Кто сказал, что я потею? О чем это ты, дружище?

— Да с тебя просто течет. — Глаза Джонни подозрительно сузились. — Кстати, что это ты провозился так долго, а, парень? — вкрадчиво спросил он.

— Где… где провозился, Джонни?

— А там, в аптеке. И не валяй дурака, Френки. Почему ты так задержался, дьявол тебя задери?

— Ну я же сказал. Пришел клиент и…

— Что еще за клиент?

— Женщина. Леди то есть. Она… она вошла как раз в тот момент, когда я открыл дверь.

— И что она купила, эта леди?

— Что?

Джонни вскочил на ноги.

— Ты слышал, о чем я спросил? Что она купила?

— Э… микстуру от кашля.

— Вот как. А разве тебе не нужно было вернуться? Хотя бы для того, чтобы приготовить ее?

— М-м-м… разве я сказал, микстуру от кашля? Боже, что это со мной? Сам не знаю, что несу. Ты уж прости, старина! Конечно нет. Леди просила порошки… магнезию… она купила…

— Почему не звенел колокольчик, Френки?

— Колокольчик?! Ну что ты, Джонни, конечно, он звенел! Ты просто не обратил внимания, вот и все. Звенел колокольчик, ей-богу, звенел!

— Ты дал знать копам, сукин сын!

В крохотной полутемной комнатушке наступила тишина. В слабом свете лампы видно было, как по лицу Френки струится пот.

— Я угадал, да? — прорычал Джонни.

— Надо же позаботиться о себе, верно? — промямлил тот в ответ.

— Ах ты, мерзавец! — прохрипел Джонни. — Грязный ублюдок…

— А что мне было делать?! Пожертвовать всем ради тебя, так, что ли?

Слабо звякнул колокольчик над входной дверью, и Джонни с трудом приподнялся:

— Это…

— Сюда! — завизжал Френки у него над ухом. — Полиция! На помощь, сюда!

Джонни застыл. Ему показалось, что время остановилось. Руки и ноги стали ватными. Комнату на мгновение затянуло пеленой, а когда она рассеялась, Джонни вдруг увидел перед собой в стене узенькую дверь. Он бросился к ней, потом вдруг вспомнил о пальто и вернулся за ним. За дверью гулко загрохотали шаги, и его опять прошиб холодный пот. Махнув рукой, он устремился к двери. Черт с ним, с пальто. Распахнув дверь, он вывалился наружу. И кинулся бежать со всех ног.

Он ни разу не обернулся. Ему не было дела ни до Френки, ни до того, что ему скажут копы.

Глава 4

Кинотеатр "Гранд" находился на Сто двадцать пятой улице, как раз между Лексингтон и Третьей авеню. Именно сюда и направился Джонни, купил билет на последний ряд и уселся, постаравшись поудобнее устроить нестерпимо нывшую правую руку. Откинувшись влево, он наконец исхитрился кое-как пристроить обмотанное бинтами запястье на колени. Прийти сюда его заставили две причины.

Во-первых, "Гранд" находился в верхней части Гарлема, а Джонни почти не сомневался, что копам даже не придет в голову искать его здесь. Может быть, конечно, стоило бы укрыться в Нижнем Гарлеме, к примеру где-нибудь в районе Таймс-сквер. Но ему не хотелось слишком уж удаляться от знакомых ему мест на тот случай, если из-за раненой руки ему станет совсем плохо.

А во-вторых, он пришел сюда, потому что хотел наконец посидеть где-то и немного подумать. Рука ныла все сильнее и сильнее, не давая забыть о себе ни на минуту. К ночи сильно похолодало, и ему стало совсем плохо. Об этой боли никак не удавалось забыть, и Джонни в который раз шепотом проклял этого ублюдка Френки, из-за трусости которого ему пришлось бежать. К тому же по его милости он остался без пальто.

Он сидел в последнем ряду, бинокль, который ему дали, ненужный, лежал у него на коленях, рядом с забинтованной рукой. Экран был так далеко, что без бинокля Джонни видел лишь какое-то расплывчатое мутное пятно, но ему было все равно. В конце концов, он пришел сюда не для того, чтобы насладиться очередным голливудским шедевром. Он пришел, чтобы хоть немного перевести дух, собраться с мыслями и решить, что делать дальше и как выбраться из этой заварушки, прежде чем станет слишком поздно.

Суетливая мельтешня на экране мешала ему сосредоточиться. Словно в каком-то чудовищном ночном кошмаре, населенном демонами, чьи-то тени мелькали перед его глазами. Звуки и краски сливались в его мозгу в один бесконечный калейдоскоп, фантазия сплеталась с реальностью, и Джонни чувствовал, что вновь и вновь переживает ту страшную минуту, когда острый осколок шприца в руках полубезумного наркомана полоснул его по руке. И в то же время он ловил себя на том, что продолжает лихорадочно гадать, кто же мог прикончить Мексикашку Луиса. Впрочем, он скоро понял, что список тех, кто мог желать ему смерти, получается длиной с милю, а то и побольше. Если уж у Луиса и был какой-то талант, так это умение наживать себе врагов.

Впрочем, и копы тоже это знали. Но решили пойти по пути наименьшего сопротивления — взять за жабры не первого попавшегося, а наиболее удобного — того, с кем Луис повздорил совсем недавно, и у кого, по всей видимости, обида была еще совсем свежа. Но если бы они дали себе труд копнуть хоть чуть-чуть поглубже, то быстро бы выяснилось, что Луис, кроме всего прочего, был, во-первых, самым обыкновенным пушером, во-вторых, держал подпольный тотализатор, в-третьих, время от времени не брезговал сводничеством, а в-четвертых, порой занимался еще и скупкой краденого. Случалось, что он воображал себя великим музыкантом. А уж подлецом он был всегда.

Список получился на редкость внушительный, особенно если учесть, что речь шла всего-навсего о молодом человеке, не перешагнувшем еще и тридцатилетний рубеж. А надо сказать, что в городе было полным-полно наркоманов и толкачей, любителей делать ставки и проституток, оскорбленных девственниц и просто добропорядочных горожан, которые ни о чем так не мечтали, как только взять Луиса за глотку и сжимать, сжимать, пока у него глаза не полезут на лоб и не вывалится наружу его мерзкий язык. Чего там, думал Джонни, да если собрать всех тех, кто был бы счастлив всадить в него пулю, так, пожалуй, и огромный зал кинотеатра окажется маловат… как сейчас, вот в такой дождливый воскресный вечер. Поэтому копы решили облегчить себе работу — взять за жабры первого попавшегося, у кого был мотив, и им на свою беду оказался он, Джонни Лейн.

Наверняка они вышли на него благодаря старику Лефковичу. А жаль. Будь у него хотя бы полчаса, все могло бы сложиться куда лучше. Всего полчаса, и он был бы в состоянии думать. А уж потом начать поиски того самого подонка с самодельной пушкой, который прикончил Луиса. А найти его нужно во что бы то ни стало, и Джонни это понимал. Это была единственная возможность снять с себя обвинение — отыскать стрелявшего и самому сдать его полиции.

Конечно, если сама пушка к этому времени еще не оказалась на дне реки Гарлем.

А парень, который стрелял из нее, на Аляске. Или где-нибудь на Южном полюсе.

— Вы даже не смотрите на экран, — с упреком произнес совсем рядом девичий голос.

Он испуганно вздрогнул и резко обернулся на голос, уже готовый бежать. С первого взгляда ему показалось, что девушка белая, и, только убедившись, что это не так, Джонни немного успокоился. На вид ей было не больше двадцати. На ней был белый свитер, так туго обтягивавший грудь, что едва не лопался по швам. Джонни мог разглядеть это даже в темноте. Она показалась ему довольно хорошенькой, хоть и немного нагловатой, с высокими скулами и пухлыми, чувственными губами, заметными даже в сумраке, который царил в зрительном зале. Губы, подведенные помадой, казались влажными, а белки глаз, когда на них падали отблески света, загадочно блестели.

— Да, — неохотно согласился он.

До этого момента Джонни даже не замечал, что кто-то сидит рядом, и теперь гадал, когда же она вошла. От нее исходил одуряющий аромат дешевых духов, но в этом запахе, навязчиво бившем в нос, и в ее близости было что-то странно волнующее. Джонни тщетно пытался не думать о том, почему ее присутствие настолько волнует его, в конце концов, ему и без того было о чем подумать. Да и пришел он сюда вовсе не для того, чтобы подцепить какую-то нахальную девицу.

— Хорошая у них здесь оптика, — продолжала она, потянувшись за биноклем, по-прежнему лежавшим у него на коленях. При этом рука ее бесцеремонно скользнула у него по бедру. — Можно вообразить, что эта голливудская красотка у тебя прямо под самым носом. А тебе хотелось бы пощупать такую, а?

— Я… Послушайте, я немного занят, — пробормотал он.

— Настолько занят, что неохота смотреть кино?

Он вдруг чуть было не ударился в панику. Может, она уже слышала о нем? Может, ей известно, кто он такой и что копы разыскивают его по всему городу? Во всяком случае, какого дьявола она делает здесь, в Верхнем Гарлеме?!

— Да, — неохотно пробурчал он, — именно так.

— Слишком занят… вот как! Интересно, а для другого ты тоже занят?

Что-то вдруг сверкнуло у него в мозгу. Мгновенная догадка… Он вспомнил и этот навязчивый запах духов… Он впервые почувствовал его на Маркет-Плейс — аромат дешевой косметики. Где-то в самой глубине сознания вдруг закопошилась смутная идея.

— Для другого… а для чего именно?

Девушка глубоко вздохнула, и белый свитер у нее на груди угрожающе натянулся — вот-вот треснет. Джонни затаил дыхание.

— Ну, что-нибудь этакое… поразвлечься немного, убить время! Во всяком случае, приискать что-нибудь более интересное, чем пялиться на экран в такой паршивый вечер!

— А именно? — повторил он.

— Ну… есть тут комнатушка на Лексе. Не "Уолдорф", конечно, но чистые простыни я тебе гарантирую. И бутылочку крепкого, если ты, конечно, в состоянии позволить себе такую роскошь. И пару затяжек. Впрочем, отраву сам можешь выбирать. И цена божеская, без запросов.

— Сколько? — Мысли его неслись галопом. Комната на Лексе, вдалеке от вездесущих копов, от переполненного ниггерами Гарлема, и время… время спокойно подумать, время решить, как выбраться из ловушки, что уже была готова захлопнуться за ним.

— Пятерка, если просто перепихнуться по-быстрому, — ответила она, пожав плечами. — А если на всю ночь, так семь — восемь. Плюс бутылка. Ну что, такая сумма у тебя есть?

— Есть, — кивнул он.

— Вот и славно. Не отказывайся от такого предложения, парень. Это и впрямь недорого. Я девушка щедрая.

— Считай, мы договорились, — ответил он, окончательно решившись.

По ее губам скользнула широкая усмешка.

— Знаю, — насмешливо протянула она. — Ты парень неглупый, сразу заметно! Ну, пошли?

Оба, как по команде, встали и двинулись по проходу между креслами к выходу в задней части кинотеатра.

— Туда! — Джонни махнул рукой. — Постараемся выйти незаметно.

— Стесняешься, что ли? — прищурилась она, вызывающе подбоченившись. — Или как?

Джонни решил сразу расставить все по своим местам.

— Видишь ли, — признался он, — мы тут с приятелем немного повздорили. То да се… дошло до драки. В общем, руку он мне порезал. А кровь идет. Ну и мне вроде как не хотелось бы привлекать к себе внимание.

Девица пару минут испытующе разглядывала его, потом слегка пожала плечами.

— Идет у тебя кровь или нет, мне-то что? — равнодушно бросила она. — Мое дело сторона! Гони монету или будь здоров!

Джонни кивнул. Они вышли из кинотеатра, и он отсчитал ей денег на выпивку, а потом довольно долго ждал в темноте в стороне от дороги, пока она покупала бутылку в залитом светом магазинчике. Выйдя оттуда, девушка зашагала рядом с ним, держась с той стороны, где раненая рука, предусмотрительно закрывая окровавленные бинты от слишком любопытных взглядов.

— Что ты делаешь в этом районе? — поинтересовался он.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну… — замялся он. — Тут ведь одна белая шваль!

Девушка равнодушно передернула плечами.

— Белая шваль обожает черное мясцо! Да и какие они к черту белые?! Так, мексикашки… свиньи немытые!

— А тебе больше по вкусу белые? — подозрительно спросил он.

— Бизнес есть бизнес. — Она опять передернула плечами.

— А в Гарлеме ты работаешь? Я хочу сказать, в нашем Гарлеме?

— Нет.

— Почему?

— У меня свои причины. Послушай, чего прицепился как репей? Ты кто, коп? Ты хочешь перепихнуться, в конце концов, или нет?

— Хочу, — нетерпеливо буркнул он, а про себя подумал: "Комната мне твоя нужна, малышка, вот что! А остальное — на фиг! В том числе и ты сама!"

Дальше они шли в молчании, пока не добрались до унылого коричневого дома рядом с закусочной. Она провела его по лестнице и впустила в квартиру. Комнатушка оказалась крохотной, с потолка сиротливо свешивалась на шнуре одинокая пропыленная лампочка, в углу притулился платяной шкаф. Большую часть комнаты занимала кровать. Рядом с ней, на колченогом столике, красовался фаянсовый кувшин.

— Точь-в-точь как я и обещала, — хмыкнула она, — не "Уолдорф", но сойдет!

В сумраке зрительного зала она показалась ему крупной, но сейчас Джонни убедился, что ошибся. На самом деле девушка была довольно миниатюрна. Крупными у нее оказались только груди, горделиво выпиравшие из-под шерстяного свитера. Вдруг он понял, что бессознательно сравнивает ее с Синди. Он не мог оторвать от нее голодного взгляда. Заметив, как глаза Джонни жадно скользнули по ее телу, девушка насмешливо скривила губы.

— Ну как, все на месте?

— Просто великолепно, — кивнул он. Но, как ни старался улыбнуться, так и не смог.

— Ну, с чего начнем? Пропустим по глотку или для начала займемся твоей рукой? А может, чем-нибудь еще?

— Выпей, если хочешь, — кивнул он, — я могу и подождать.

— Ты-то можешь. Я не могу. К тому же ты, того гляди, замажешь кровищей мой персидский ковер. — Подмигнув ему и широко улыбнувшись, девушка покопалась в шкафу и вытащила оттуда бинт и бутылочку перекиси водорода.

— Меня уже этим поливали, — с невольной горечью сказал Джонни, кивнув на бутылку.

— Ну что ж, еще немного тебе не повредит. — Подставив под руку тазик, девушка ловко стащила с него китель и проворно завернула рукав рубашки. — А потом, — продолжала она, — стоит ли отказываться? Считай, что это, так сказать, услуга-экстра, тем более что на Маркет ты такого не получишь.

— А то я не знаю, — кивнул он.

Девушка внимательно разглядывала порез.

— Да ты, никак, на циркулярную пилу налетел, — хмыкнула она.

— Нет. — Джонни помотал головой. — Всего лишь на обкурившегося ублюдка.

— Один черт, — пробормотала она, щедро полив рану перекисью.

Джонни зашипел от боли, едва сдержавшись, чтобы не заорать благим матом, и закусил губу.

— У тебя здесь осколок.

— Вытащи его, будь добра.

Девушка с любопытством посмотрела на него.

— Как скажешь, — кивнула она.

Окунув кончик зубочистки в бутылку с перекисью, она принялась шарить в ране, высматривая микроскопические осколки стекла. Дело шло туго. Стоило ей наткнуться на очередной, как Джонни скрипел зубами от боли, стискивая зубы, чтобы не закричать. Наконец все было кончено. Девушка снова промыла рану перекисью, а потом так туго перебинтовала, что Джонни почувствовал, как под тонким слоем бинта у него в венах пульсирует кровь.

— Уф, вот и все! — вздохнула она. — Даже в горле пересохло! — Раскупорив бутылку, она щедро плеснула виски им обоим и протянула Джонни стакан. — Давай, за здоровье твоего наркомана! — усмехнулась она.

— Чтоб он сдох! — буркнул Джонни и одним махом опрокинул в себя спиртное. Желудок будто кипятком обожгло, и он вдруг вспомнил, что Бог знает сколько времени уже не ел.

Девушка глотнула еще, а потом аккуратно поставила бутылку и стаканы на комод.

— Ну как, получше? — улыбнулась она. — Может, посмотрим, удастся ли мне заставить тебя выкинуть из головы эту царапину?

Она игриво прижалась к нему, а Джонни в эту минуту думал о Синди и о том, для чего он на самом деле пришел сюда.

— Послушай-ка… — неуверенно начал он.

Ее обтянутая белым свитером грудь была уже совсем близко, упругая, теплая и мягкая плоть, под которой чуть слышно билось сердце. На Джонни повеяло запахом шерсти и ароматом горячего женского тела. Он попытался было отодвинуться, но девушка оказалась проворнее. Обхватив его затылок, она мягко притянула его к себе так, что он ткнулся носом ей в плечо. Джонни присел на край постели. Она стояла перед ним, обнимая его, прижимая к себе. Синди, Синди… Я устал, Боже мой, как же я устал, пронеслось у него в голове. И вдруг все это — и Синди, и страх, и усталость показались ему таким далеким. К черту, подумал он. К черту Синди, к черту копов, к черту подлеца Луиса, всех, всех к черту! Его руки обвились вокруг нее. Он почувствовал тонкую шелковую ткань юбки и яростно прижал девушку к себе.

— Тихо, тихо, малыш, — засмеялась она, польщенная. — Не так сильно! Чуть помедленнее, идет?

Девушка откинулась, с улыбкой кивнула и легко вскинула руки. Белый свитер скользнул вверх, приоткрыв шоколадную полоску кожи. Она стянула его через голову и легко отбросила в сторону, потом повела плечами, явно довольная тем, что открылось его взгляду. Наблюдая, как он шумно втянул в себя воздух сквозь стиснутые зубы и провел языком по внезапно пересохшим губам, с полным правом гордилась собой — ведь это была ее работа, и, судя по всему, она знала толк в этом деле. И снова прижавшись к нему, с печальной, всезнающей, и счастливой, и грустной усмешкой на полных губах шепнула:

— Ты только не сломай меня, хорошо? Будь поласковее, милый, ладно?

Ее ладонь снова легла ему на затылок, пальцы запутались в волосах, игриво и ласково перебирая их. Потом она шутливо поцеловала его в нос, в уши, коснулась поцелуем губ. Когда руки Джонни тесно сомкнулись вокруг нее, она схватила его за запястья и слегка отодвинулась в сторону.

— Помни, ты обещал, — промурлыкала она, наслаждаясь его нетерпением. — А потом, не забывай о своей руке.

И вдруг страстно поцеловала его сама. Тело ее прильнуло к нему, руки Джонни страстно скользнули по ее горячей коже. И в этот миг раздался громкий стук в дверь.

Девушка резко отпрянула в сторону. Джонни вздрогнул и вскочил на ноги.

— Кто… — просипел он.

— Ш-ш-ш… тихо! Забирайся в кладовку. Только быстро!

Джонни сделал, как она сказала, чувствуя себя дьявольски глупо, словно был комедийным персонажем в старом-престаром фарсе с переодеванием. Дверь кладовки бесшумно захлопнулась за ним. Он остался в полной темноте, складки какой-то шелковой одежды прилипли к его разом взмокшему лицу, под ногой треснула и сломалась высокая шпилька женской туфельки. Джонни вполголоса выругался. Аромат дешевых духов окутал его с головой. Он задыхался, чувствуя себя полным идиотом, когда вдруг услышал, как открылась входная дверь и мужской голос недовольно проворчал:

— Что так долго, Ада?

— О, привет, Тони! Я… я немного вздремнула.

Господи, что она несет?! Почему бы просто не сказать: "У меня гости, Тони. Я сейчас занята, приходи позже. Приходи утром". Что она затеяла? Джонни терялся в догадках.

— Вздремнула, вот как? — повторил мужчина хриплым низким голосом.

Судя по всему, обладатель его должен был быть настоящим великаном. К тому же достаточно подозрительным. Джонни почувствовал себя неуютно. Ко всему прочему, обладатель этого голоса явно уже был внутри комнаты. Дверь за ним захлопнулась.

— А это что такое? — спросил он.

— Где? Ты о чем, Тони?

— Вот это! Ты что, теперь носишь армейские кители, Ада? Интересно…

— Тони…

— Заткнись! Заткнись, слышишь?! Где он?

— Кто? Тони, послушай, я просто задремала. А китель… ну, он, наверное, того парня, который приходил чинить кран. Водопроводчика. Должно быть, он снял его и забыл. Знаешь, кран потек и…

— Ага, потек! Это кровью, что ли? У тебя, значит, в трубах течет кровь, так, что ли? Где он, это сукин сын, говори! Я ему сейчас шею сверну!

— Говорю тебе, Тони, тут никого нет. Послушай, Тони…

— Нет, это ты послушай! Я тебя предупреждал, что будет, если ты вновь примешься за свои штучки! Где он?! Убью гада!

Послышался шум. Кто-то тяжело расхаживал по комнате. Джонни почти не сомневался, что этот тип первым делом заглянет в кладовку, а тогда ему конец. Судя по голосу, его обладатель не тот человек, с которым можно будет договориться. И хотя Джонни искренне не понимал, с чего вдруг поднимать такой шум из-за какой-то дешевой шлюхи, но сейчас речь явно шла о сохранности его собственной шкуры. Быстро опустившись на колени, он пошарил в темноте вокруг себя в поисках женской туфли. Отыскав наконец одну на высокой, острой шпильке, он выпрямился и принялся ждать, крепко сжимая туфлю в руке.

— А, так ты спрятала его в кладовке? — совсем близко прорычал хриплый голос.

Дверь распахнулась, и яркий свет ударил Джонни по глазам. Он не колебался ни минуты: сжав туфлю, с размаху нанес сильный удар, метя в переносицу.

Тони оказался точь-в-точь таким, как он и представлял: огромным, словно вставший на дыбы медведь гризли, с лицом, заросшим бородой почти до самых глаз. На нем была кожаная куртка и вельветовые брюки в рубчик. Кроме шуток, он был настоящим гигантом, и его чудовищный рост сейчас сослужил ему немалую службу. Острый конец шпильки задел ему нос, и по коже, как по волшебству, мгновенно протянулась кроваво-красная борозда. Ослепнув от боли и неожиданности, он с ревом отшатнулся. Джонни выбросил вперед сжатую в кулак левую руку и ударил его под дых. А потом еще и еще раз, уже шпилькой, и гигант с грохотом распростерся на полу. Джонни услышал, как закричала девушка. Ее пронзительный вопль разрезал воздух, словно сирена пожарной машины.

— Ты ублюдок! — визжала она. — Грязный ублюдок! Это же мой брат! Брат!

Джонни кубарем скатился вниз по лестнице и выскочил на улицу, слегка сожалея о том, что проклятый Тони появился так не вовремя. К тому же в комнате осталась почти полная бутылка неплохого виски, что тоже было немаловажно.

Она обошлась ему почти в четыре доллара. Ну да ладно, вздохнул Джонни. Во всяком случае, рука у него перебинтована на совесть, а это уже неплохо.

Тогда он еще не заметил, что рана снова открылась и темные пятна крови потихоньку пропитывают снежно-белую поверхность повязки.

Глава 5

Детектив полиции сержант Лео Палаццо жил на Двадцать восьмой улице между Бронксвуд и Поулдинг-авеню. Он всегда любил этот район — Олинвилль, хоть он и был частью Бронкса. И был доволен, что живет здесь… до последнего времени, когда постепенно по соседству стало появляться все больше негров. Сейчас он присматривал для себя домик в Вавилоне, неподалеку отсюда, если ожидаемая скидка в две с лишним тысячи позволит ему заполучить нечто, что бы он по праву смог назвать своим, — в этом случае он, наконец, получит возможность выбраться из этого проклятого города, пусть и на Айленд.

Прослужив в полиции города много лет, Палаццо по всем меркам мог считаться хорошим полицейским. Он и не думал о том, чтобы когда-нибудь оставить службу, и до тех пор, пока в полиции графства Суффолк найдется для него место, он будет оставаться на своем посту, там же, где сейчас. А служил Палаццо в Гарлеме.

В настоящую минуту он стоял, задумчиво разглядывая запись телефонного сообщения, которое поступило в 7.33. В нем говорилось, что двое мужчин в масках ограбили винный магазинчик на углу Ленокс и Сто двадцать девятой улицы, а потом скрылись на "шевроле"-седане. Сообщение об ограблении было уже передано на все патрульные машины в том районе. На место происшествия была послана машина с приказом дождаться детективов Доннелли и О'Брайана, которым было поручено заниматься этим делом. Они уже выехали. Палаццо проглядел телефонограмму, и вовсе не потому, что она каким-то образом касалась именно его. Просто у него была привычка быть в курсе всего, что происходило в этом районе. Он давно уже пришел к заключению, что его начальник — весьма некомпетентный старый олух, который рассматривает все, что происходит на участке, лишь в качестве ступеньки или препятствия в его политической карьере. По мнению самого Палаццо, был лишь один стоящий полицейский на их участке, способный с честью возглавить борьбу с преступностью в этом районе. Само собой, этим полицейским был он сам — полицейский детектив-сержант Лео Палаццо. Именно поэтому он всюду совал свой любопытный нос, следил, выжидал, успокаивая себя мыслью, что в полиции графства Суффолк человеку с его опытом и талантами всегда найдется достойное место.

Бросив телефонограмму на стол, он пробурчал:

— Это все, на что они способны. Грабить да воровать!

Дейв Трачетти, оторвавшись от третьей по счету после обеда чашки кофе, с любопытством поднял на него глаза. По сравнению с Палаццо он казался почти худым. Волосы его начинали слегка редеть, а хрящеватый, изогнутый клювом нос делал его похожим на огромную хищную птицу. Исполинская фигура Палаццо порой изрядно действовала ему на нервы. Разве человек имеет право быть таким громадным, брюзгливо думал он. Тогда все, кто рядом, сами себе кажутся какими-то коротышками!

— Ты становишься ворчуном, Лео, — пробормотал Трачетти.

— А то я не знаю, старина, — прогудел Палаццо. — Недаром я вот уж какой десяток лет служу личным телохранителем здешних толстосумов.

— Да уж, иначе не скажешь. Работенка у тебя что надо!

Палаццо ухмыльнулся во весь рот. Он нечасто позволял себе такую роскошь, как улыбка. И сразу посерьезнел.

— А кто он, этот мошенник, которого тебе удалось сцапать?

— Его фамилия Браун, — сказал Трачетти. — С наркотой его ловили уже дважды, второй раз — на попытке толкнуть кому-то порошок. А вообще у него что-то вроде небольшого подпольного тира. Мы прикрыли его в прошлом мае.

— Значит, мелкий пушер, да? Он что, по-прежнему промышляет сбытом наркотиков?

— Не знаю, Лео. Похоже что нет. По крайней мере, с поличным его давно не брали. К тому же сам он заядлый кокаинист. Когда его взяли, обнаружили при нем пару щепоток этого зелья. Ну и отобрали, конечно. Так он сейчас просто на стенку лезет.

— И пусть его, — хмыкнул Палаццо. — Эти чертовы нюхачи у меня уже поперек глотки стоят!

— Знаю. Но я не поэтому хотел, чтобы ты поговорил с ним, Лео.

— А тогда почему?

— Он был вооружен, когда мы его подобрали. Самодельная пушка, Лео! Вот такие дела!

— Ну?! — протянул Палаццо, впервые обнаруживая интерес к разговору.

— Да к тому же устроил драку в одном из баров. Вызвали полицию, и Клейн быстренько его успокоил. Парень уже нанюхался так, что вообще не соображал, что к чему. Думаю, он бы очухался, только если бы крыша обрушилась ему на голову. Да и то не факт. Короче, сейчас он пришел в себя и требует адвоката.

— Адвоката? — презрительно проворчал Палаццо. — Все эти чертовы панки на один манер — задирают нос, будто и впрямь важные шишки. Адвокат ему, видите ли, нужен! — Он покачал головой и сморщился с таким видом, будто его вот-вот стошнит. — Ладно, где он там?

— Запер его в комнате для допросов. Я хочу сказать, Лео, надо хорошенько тряхануть его по поводу этой стычки в баре. Может, это была не обычная драка? Ну а потом, я подумал, вдруг тебя заинтересует эта самая пушка. Насколько я помню, ты ведь сейчас как раз расследуешь дело об убийстве Ортеги?

— Опоздал, приятель, все раскрыто и раскручено, — хмыкнул Палаццо. — Впрочем, давай сюда своего панка, я с ним побеседую. Или пойдем вместе. Где он там у тебя?

— Да нет, я останусь, — возразил Трачетти, — а ко всему прочему, скоро должна позвонить Мери.

— Эй, малыш, чтоб я сдох, да она держит тебя на коротком поводке! — Палаццо удивленно покрутил головой. — Послушай, давно хотел тебя спросить. Гляжу я на тебя, Дейв, и все думаю, неужто ты так-таки до сих пор и не положил глаз ни на одну из тех смуглянок, что служат у нас в участке?

— Не-а, — жизнерадостно замотал головой Трачетти.

— М-да, так я и думал. Верно, в жилах у тебя не кровь, а вода, парень! В этом все и дело. Разве ты не слышал, что весь кайф как раз в том, чтобы менять, а, Дейв?

— Весь мой кайф давно при мне, — ответил Трачетти.

— М-да, — повторил Палаццо, недоуменно пожав плечами. — Ну ладно, я пошел. Будет кто-то спрашивать, скажи, что я в комнате для допросов.

Выйдя из дежурки, он прошел по коридору туда, где располагались комнаты для допросов. Поболтав пару минут с охранником в форме, стоявшим возле дверей, он отпер дверь и вошел. Возле стола на стуле с жесткой прямой спинкой сидел Браун. Он даже не потрудился поднять глаза, когда хлопнула дверь.

— Ты, что ли, Браун? — с порога спросил Палаццо.

— Да, — кивнул тот.

Закрыв за собой дверь, Палаццо подошел к столу:

— А зовут как? Эй, панк, как твое имя?

— Чарльз, — пробурчал Браун. Это был низкорослый, щуплый чернокожий с пустыми, похожими на черные дыры глазами обычного наркомана. Лежавшие на коленях руки непрерывно мелко-мелко дрожали. Нервный тик сводил судорогой тонкие губы, но, похоже, сам Браун даже не замечал этого.

— Ладно, Чарли, так из-за чего шум?

— Да обычное фуфло, начальник! Повздорили маленько, вот и все! А ваши взяли да раздули из этого целое дело! — фыркнул Браун.

— Я так понял, приятель, что ты кокаином балуешься? — поинтересовался Палаццо.

— Да кто вам такое сказал?! Господи помилуй, ну и шутники ж у вас здесь, в участке! Подумать только, кокаином!

— Послушай, Чарли, хватит трепать языком. Тебя уже пару раз приводили сюда, верно? И оба раза за торговлю наркотиками. Причем брали с поличным. А недавно прикрыли твой тир на Парк-авеню. Так что, Чарли, хватит юлить и давай говори по делу. Я не тот человек, кому можно вешать лапшу на уши.

— Не знаю, о чем вы толкуете, — надулся Браун. — Может, я и впрямь люблю маленько пострелять. Так что с того? Кокаин еще приплели, надо же!

— Ты продаешь зелье, Чарли?

— Что еще за зелье?

— Чарли, — жестко сказал Палаццо, — это я с виду такой славный парень. Учти, чем скорее мы разберемся с этим делом, тем тебе же лучше. А теперь давай-ка отвечай на вопросы и не вздумай вилять. Так ты продаешь зелье или нет?

— Что за зелье? — повторил Браун.

Палаццо молниеносно выбросил вперед огромную лапищу, и в воздухе раздался треск полновесной оплеухи. Она пришлась Брауну как раз по щеке. Тот отпрянул, и глаза его сузились от ненависти.

— Я хочу видеть адвоката, — упрямо проговорил он.

— Получишь, когда придет время. Так ты продаешь зелье или нет?

— Нет, — буркнул Браун.

— Но сам нюхаешь, верно?

— Не знаю, о чем это вы, — проворчал Браун.

Палаццо снова ударил его, на этот раз сильнее. Негр съежился на стуле. Палаццо навис над ним, как гора.

— Будет только хуже, парень. Так что решать тебе, — грозно прохрипел он, — так ты нюхаешь или нет?

— Да.

— Кокаин?

— Да.

— Кто тебя снабжает этим зельем?

— Когда кто. Дьявольщина, а то вы сами не знаете всех пушеров на вашем участке?! Чего вы ко мне прицепились?

— Из-за чего началась драка в баре?

— Один парень сказал кое-что, а мне не понравилось.

— Что он сказал?

— Не помню. Я был мертвецки пьян. И нанюхался до одури, — плачущим голосом сказал Браун и глубоко вздохнул. — Послушайте, там ваши ребята отобрали у меня понюшку. Как насчет… Я хочу сказать, не могли бы вы… Вы же не хотите, чтобы я вам заблевал тут весь пол, верно?

— Сам заблюешь, сам и вымоешь. Так-то, Чарли.

— Послушайте, — взмолился тот, — я и вправду собирался махнуть в Лексингтон. Честно, без дураков. Верните мне мою понюшку, и я мигом уберусь куда подальше. Хоть бы в Кентукки. Ну, что скажете?

— Скажу, что ты влип по уши, Чарли.

— Нет, нет, я вас не обманываю! Послушайте, лейтенант, я…

— Сержант, — проревел Палаццо.

— Да, да, конечно… Я говорю чистую правду! Все равно я собирался убраться. Верните мне мою понюшку, и я продержусь, пока не окажусь на месте. Да ладно вам, лейтенант, какого черта? Давайте забудем об этой хреновине в баре, идет?

— Может быть. А может, мы сначала вспомним, что у тебя за пушка?

— Что… какая пушка? — заикаясь, переспросил Браун.

— Самодельная пушка, — усмехнулся Палаццо. — Сам знаешь, какая, Чарли. Самодельная! Обрезок трубки с самодельным курком, рукоятка деревянная. Самопал, в общем. Ну что, Чарли, припоминаешь?

— В жизни не держал в руках оружия, — буркнул Браун, покачав головой. — Должно быть, вы что-то путаете, лейтенант.

— А ну-ка, брось это свое… заладил тоже "лейтенант", "лейтенант"! — сердито рявкнул Палаццо. — Когда тебя взяли в том баре, у тебя при себе была самодельная пушка. И к тому времени ты нанюхался так, что уже ничего не соображал. Родную матушку мог бы пристрелить! Так для чего тебе самодельная пушка, а, Браун?

— Все это так странно звучит для меня, сэр, — невозмутимо объявил Браун. — Признаться, я не совсем понимаю, о чем это вы…

— Так, напоминаю еще раз, если ты забыл, — я вовсе не такой славный парень, как ты, наверное, подумал. Ты меня не зли — тебе же будет хуже. И не пытайся отрицать то, что и так уже известно. Так вот, Браун, самодельная пушка была у тебя в кармане.

— Ладно, ладно, я разве спорю? Может, и была.

— Для чего она тебе?

— Ну, вы же не хуже меня знаете Гарлем, верно? Район что надо! Так что плохого, если парень и прикупит что-то? Защищаться-то надо, верно?

— Кто тебя снабжает, Чарли?

— Снаб… О, так вы о порошочке, которым я иногда балуюсь? — с облегчением протянул Браун, словно обрадовавшись, что разговор перешел в явно более безопасное русло. — Да мало ли кто! То один, то другой.

— Энди Бэттон?

— Это кто ж такой?

— Сам знаешь кто. Ты когда-нибудь покупал у него?

— Наверное… может, и покупал. Послушайте, а то вы не знаете? У кого есть, у того и берешь!

— А как насчет Ортеги?

— Кого?

— Луис Ортега. Знаешь его?

— Нет… не знаю, — покачал головой Браун.

— Да его в Гарлеме каждая собака знает. Мексикашка Луис. Луис Ортега. Теперь припоминаешь?

— Ах да! — спохватился Браун. — Теперь-то конечно! Ну как же — Мексикашка Луис! Да, сдается мне, я пару раз его видел, только не помню где.

— Ты у него покупал?

— О Господи, говорю же вам, откуда мне знать, что он пушер?!

Палаццо выбросил вперед огромный, похожий на гирю кулак. Он со свистом рассек воздух, и голова Брауна бессильно откинулась назад. Он ошарашенно моргал.

— И не вздумай мне лгать, Чарли. Делай что хочешь, но только не лги, понял? Проклятье, ты отлично знал, чем промышляет Луис!

— Ладно, ладно, знал, — примирительно сказал Чарли.

— Ты у него покупал?

— Раз или два. Не помню.

— А в последнее время?

— Нет.

— Почему?

— Просто не покупал, и все. Что, есть такой закон, чтобы покупать зелье только у кого-то одного?

— Нет. Но есть закон, запрещающий убивать, — проворчал Палаццо.

— Ну, ко мне это не относится! Я никого не убивал, — насмешливо протянул Браун.

— А вот наши баллистики утверждают, что из твоей пушки недавно стреляли, Чарли, — хмыкнул Палаццо. Он лгал, но Браун не мог этого знать. — Что скажешь?

— Должно быть, ваши парни ошиблись, вот и все, — буркнул тот.

— Они не ошибаются, Чарли. Никогда. И если они говорят, что из пушки стреляли, стало быть, так оно и есть. А теперь говори, кто стрелял? Ты? Тогда в кого?

— Я?! Господи, да что вы такое говорите?!

— Тогда кто из нее стрелял?

— Хоть убейте, не знаю. — Браун покачал головой. — Хоть убейте!

— Когда ты в последний раз видел Луиса?

— Мексикашку, хотите сказать? Дьявольщина, что я, помню?! — огрызнулся негр. — Может, пару месяцев назад.

— Где ты был сегодня во второй половине дня, скажем, после половины четвертого?

— Половины четвертого, говорите? Надо подумать…

— Кончай валять дурака, Чарли!

— Скорее всего, дома. Спал.

— Кто-нибудь может это подтвердить?

— Н-не знаю. Не думаю.

— Кто-нибудь видел тебя между тремя и пятью часами, Чарли?

— Дьявольщина, откуда мне знать?!

— Установлено, что из твоей пушки стреляли около половины четвертого, — снова солгал Палаццо. — Так утверждают наши баллистики. Ну, что скажешь, Чарли?

— Они ошибаются, — ответил тот.

— Я уже сказал тебе, кажется, что никакой ошибки тут нет и быть не может. В кого ты стрелял?

— Я не стре…

Палаццо по-кошачьи ловко сгреб Брауна одной рукой за воротник и приподнял, в то время как второй кулак со всей силой врезался ему в челюсть, в кровь разбив губы. Тоненькая алая струйка потекла к подбородку, перепачкав зубы, и Браун с грохотом распростерся на полу.

— Вам это так не сойдет! — истошно завопил он. — Я знаю свои права!

— Где ты стрелял из этой пушки? — повторил Палаццо, снова ухватив негра за воротник.

— Говорю же вам…

Палаццо снова ударил его. Браун отлетел в угол вместе со стулом, но огромный полицейский рывком поднял его на ноги.

— Говори, стрелял ты из нее или нет? И где именно?

— Я не…

И снова в воздухе просвистел кулак. Удар был так силен, что в глазах Брауна потемнело. Ноги у него подкосились, он зашатался, но Палаццо держал его мертвой хваткой.

— Водичкой полить? — насмешливо осведомился он. — А то могу попросить принести пожарный брандспойт, если тебе дурно! Так что насчет стрельбы?

— Я стрелял из окна, — чуть слышно прошептал Браун.

— В кого?

— В кота. Проклятая тварь вопила всю ночь, будто ее резали! Вот я и выстрелил!

— А ты, оказывается, лгун, Браун!

— Я стрелял в кота, — упрямо повторил тот.

— Ага! Только этого кота по странной случайности звали Луис! — усмехнулся Палаццо.

— Не знаю я, как его звали! — буркнул Браун. — Выстрелил, и все тут! А пусть он не орет по ночам, а то устроил концерт — заснуть невозможно!

— В чем дело, Браун? Что это ты так разволновался? Чем же он тебе так не угодил, интересно знать? Ведь не угодил, да? В этом все и дело?

— Кто мне не угодил?

— Ладно, ублюдок, — усмехнулся полицейский. — Будь по-твоему, Чарли. Давай сыграем в эту игру, раз тебе так уж хочется. — Отступив на несколько шагов назад, он неторопливо снял пиджак и принялся закатывать рукава рубашки. Широченная грудь, на которой при каждом движении перекатывались мускулы, вздымалась при каждом вдохе, из-под мышки выглядывала кожаная кобура, из которой торчала рукоятка револьвера 38-го калибра. Подойдя к испуганно съежившемуся на стуле Брауну, он взял его за отвороты пиджака и рывком вздернул на ноги. — А ну-ка, Чарли, валяй рассказывай, как ты застрелил Мексикашку Луиса. Я жду, Чарли.

— Я пристрелил кота, — упрямо твердил Браун.

Палаццо отшвырнул его в сторону, точно котенка, и Браун, завертевшись юлой, спиной врезался в стену и со стоном сполз на пол. Перед глазами у него все плыло. Но, когда он с трудом встал на ноги, Палаццо уже был рядом. Огромный полицейский грозно навис над ним, и негр невольно съежился.

— Ты убил Луиса?

— Нет.

Палаццо наступил тяжелым ботинком ему между ног, и Браун отчаянно завыл от нестерпимой боли и ужаса.

— Ты пристрелил его?

— Нет! Нет!

Могучий кулак Палаццо снова с хрустом впечатался в подбородок негра, а когда тот со стоном рухнул на колени, великан сцепил обе ручищи в замок и со страшной силой обрушил их на шею Брауну. Тот без звука упал лицом вниз. Палаццо наклонился и потрогал его носком башмака.

— Это только начало, малыш, — промурлыкал он, словно огромный кот.

Может быть, именно это и заставило Брауна сломаться. Он приоткрыл глаза и замычал. Подхватив его под мышки, Палаццо волоком дотащил его до стены и кое-как усадил.

— Ладно, ваша взяла, — чуть слышно пробормотал негр.

— Так, значит, это все-таки ты?

— Да, да, я. Я застрелил Луиса.

— Стенографиста! — приоткрыв дверь, взревел Палаццо. Подождав немного, он услышал в коридоре торопливые шаги и уже спокойнее сказал: — Ладно, Чарли, а теперь давай расскажи нам подробнее, как это было.

Можно было только удивляться тому, как разительно изменилось поведение Брауна, стоило только полицейскому с блокнотом появиться на пороге, чтобы записать его показания. Казалось, он только что не лопается от гордости при мысли о своем героическом выстреле. Надменно усмехаясь разбитыми губами, он рассказал о том, как пошел к Луису купить себе очередную дозу, точнее, попросить в долг, потому как денег у него не было, и как Луис отказал, потому что у Брауна была в кармане всего лишь пятерка. Как он унижался, просил, а тот лишь насмехался над ним. Как потом вытащил самодельную пушку и пригрозил Луису, что пристрелит его, как собаку, а тот лишь расхохотался ему в лицо. Этот смех оказался последним в его жизни. Прогремел выстрел, и Мексикашке Луису пришел конец. Карандаш стенографиста с легким шелестом летал по бумаге. Наконец он закончил и протянул листок Брауну. Тот с трудом подписал показания дрожащей рукой и умоляюще поглядел на Палаццо:

— Так вы вернете мне мою понюшку, лейтенант?

Но тот лишь издевательски расхохотался и хлопнул дверью. Он вернулся к себе и положил на стол подписанный Брауном листок. Дело было закончено.

Но только не для Джонни Лейна.

— А что там со вторым черномазым? — спросил Трачетти у Палаццо.

— Каким еще вторым? — нахмурился тот.

— Тем самым, который чуть было не вышиб дух из Марча, а потом угнал патрульную машину.

— Оставь его в покое, — махнул рукой Палаццо. — Он ведь чист, верно?

— Да-а, — неуверенно протянул Трачетти. — Интересно, что с ним теперь?

— Какого дьявола! Откуда мне знать?! Впрочем, рано или поздно, думаю, и до него дойдут слухи! Узнает, что никому нет до него дела, и сразу объявится как миленький!

Трачетти провел рукой по лицу.

— Я хочу сказать, Лео, было бы справедливо, если бы мы тоже немного позаботились об этом, верно? В конце концов, бедняга, вполне возможно, до сих пор считает, что его разыскивают как убийцу. Вот и прячется, поди…

— Ну и что? — спросил Палаццо.

— Да ты только представь, о чем он сейчас думает?!

— Какого черта?! Кому это интересно, о чем думает этот черномазый?! А потом вспомни, как он удирал! Как крыса! Наверняка за парнем есть что-то еще!

— И все же…

— Все дело в том, что ты чертовски добросердечен, приятель. Наверное, считаешь, что мы работаем в Ларчмонте, или Нью-Рашель, или еще где-нибудь, а не в этом Богом забытом Гарлеме. Нет, милый, тут у нас дашь слабину — и мигом горло перегрызут! Думаешь, все эти подонки за нас болеют душой? Как бы не так! Можешь и не мечтать! А ты, похоже, хочешь, чтобы я все бросил и бегал по городу в поисках этого черномазого парня… как бишь его там? И для чего? Кинуться ему на шею, погладить по головке, поцеловать в обе щеки и сообщить, что он, дескать, чист? Да он, чего доброго, еще полоснет меня ножом, как только увидит!

— Зря ты так, — покачал головой Трачетти. — Ну ладно. Может, по крайней мере дать знать его семье? Хотя бы сообщить, что он не в розыске? Или его девушке?

— Ага, вот мы и докопались до сути дела! Охота снова взглянуть на его девчонку, верно? Да, Дейв, я тебя понимаю. Должен признать, лакомый кусочек эта девка!

— Ах, да перестань, Лео! Хватит валять дурака! Этот парнишка…

— Слушай, вот уж о ком у меня голова не болит, так это о нем! — окончательно разозлившись, рявкнул Палаццо. — Черт с ним, пусть сам заботится о себе! А новости может услышать и по радио! Если хочешь знать, я ради этого черномазого и пальцем не пошевелю! Поделом ему! Ведь он, поганец, не только расквасил нос бедняге Марчу, но еще и свистнул патрульную машину!

— А представь, что по нашей вине парень влипнет еще в какую-нибудь историю? Ведь он небось уверен, что его разыскивают за убийство! Лео, ну неужели ты не понимаешь?!

— Ничего, обойдется! — невозмутимо бросил Палаццо. — Парень он здоровый, верно? Да и молодой! К тому же явно не дурак да еще и сильный, как бык! А Марч к тому же рассказывал, что он удирал так, что ему бы впору на олимпиаде выступать!

— Да… но обвинение в убийстве! — покачал головой Трачетти.

— Убийство, велика важность! — прорычал Палаццо. — Выкинь ты это из головы!

Глава 6

Рука очень скоро снова начала кровоточить.

Началось это незаметно. Вначале всего несколько темно-багровых пятен проступили сквозь ослепительно белый бинт свежей повязки. Кровь сочилась тоненькой струйкой, но с каждой минутой она становилась все сильнее, пока бинт не набух от крови. Сначала Джонни почувствовал, как теплый ручеек защекотал ему ладонь, потом кровь обагрила запястье, потекла по пальцам и закапала на дорогу. Джонни обернулся и похолодел: там, где он шел, на дороге оставались ярко-красные пятна.

К вечеру заметно похолодало. Джонни промерз до костей, стучал зубами и ругал себя на чем свет стоит за то, что оставил китель у девушки. Надо было вернуться и забрать его, твердил он как заведенный, еле шевеля замерзшими губами. Ну да, тут же возражал он сам себе, интересно, как? При том, как вопила эта ненормальная шлюха, странно, что он вообще хоть что-то сообразил! И все-таки… все-таки было чертовски холодно, слишком холодно для ноября. Какое там, подумал он, лязгая зубами, такой стужи он не помнил даже в январе!

Джонни в который раз обернулся взглянуть на кровавый след, который тянулся за ним. Вид крови завораживал его. С каким-то детским любопытством Джонни следил, как на каждом пальце медленно набухает темно-багровая капля, как она потом с негромким шорохом падает на дорогу. Кап-кап… кап-кап, словно капель, отстраненно подумал он. И вдруг ему пришло в голову, что это кричит его тело… взывает о помощи, только крик этот беззвучный, а потому особенно страшен.

Надо остановить кровь, подумал он. Если я этого не сделаю, я мертвец.

Странно, но мысль о смерти раньше как-то никогда не приходила ему в голову. Впрочем, если вспомнить хорошенько, то до сих пор по-настоящему его заботило лишь одно: как бы не попасться в лапы копам. Конечно, Джонни ни на минуту не забывал о раненой руке, но боль, необходимость перевязать ее — все это как-то отошло на задний план. А теперь он впервые подумал о том, что может запросто умереть от потери крови… но мысль эта, как ни странно, не слишком испугала его. Джонни прикинул, возможно ли это. Наверное, вяло решил он. С тем же равнодушием он рассматривал раненую руку. Конечно, умирать ему не хотелось, но сейчас почему-то казалось, что это не так уж важно. Так или иначе, не все ли равно?

Однако это не дело, мелькнуло у него в голове. Надо как-то остановить кровь. К тому же Джонни чувствовал, что слабеет с каждой минутой. Впрочем, возможно, это просто оттого, что он давно уже голоден, подумал он, пытаясь припомнить, когда же ел в последний раз. Но вспомнить не мог. Мысли путались. Господи, как же холодно… жаль, пальто нет… надо остановить кровь… полиция…

Вдруг все поплыло у него перед глазами. Мир подернулся плотной серой пеленой. Все мысли разом оставили его, кроме одной-единственной: как бы не упасть. Джонни потряс головой, стараясь прийти в себя, и вдруг обнаружил, что дрожит всем телом, точно загнанная лошадь. Ноги у него подгибались, и он внезапно понял — это страх! Да, он боится, боится безумно. Мысль о том, что он может умереть, снова пришла ему в голову, и тут Джонни струсил по-настоящему. Клацая зубами, он отчаянно пытался собрать воедино разбегавшиеся мысли — и не мог. Зубы выбивали барабанную дробь, в голове все смешалось. Казалось, в его мозгу кто-то отчаянно вопит, умоляя о помощи, о спасении… хотя бы о том, чтобы согреться.

Джонни потряс головой, стараясь прийти в себя, и огляделся по сторонам. В висках у него стучало. Болела голова. Череп, казалось, вот-вот лопнет под напором лихорадочно метавшихся мыслей.

Он до боли закусил губы и почувствовал во рту солоноватый привкус крови. Это немного помогло, но не надолго. Дрожа как осенний лист, Джонни тупо уставился куда-то вдаль.

Как остановить кровь, стучало у него в голове. Будь все проклято, как это сделать?!

Тугая повязка… шина.

Да, шина. Надо наложить шину или, еще лучше, жгут. Отыскать крепкую веревку или ремень и палку. Потом туго-натуго перетянуть руку, закрутить ремень или веревку с помощью палки, и все. В общем, как говорится, трах-бах и готово!

Да, но из чего сделать жгут? Мысли Джонни теперь текли вяло, будто он потихоньку засыпал.

Жгут, жгут, повторял он про себя. Так, носового платка у него больше нет, но можно порвать рубашку, порвать на полосы и сделать этот самый жгут. Наплевать, наплевать на рубашку, все равно старая. Он сможет ее порвать, сможет… сможет порвать… если хватит сил. Надо оторвать широкую полосу от нижней полы, там, где рубашку заправляют в брюки, там, где это будет незаметно. Потом понадобится палка. Слава Богу, с этим никаких хлопот. Обычная палка, ничего больше.

Хорошо уже то, что теперь он твердо знает, что делать. Ему нужно отыскать палку.

Интересно, сколько палок валяется на Вэлли?

Миллион, не меньше. Выбирай любую, какая понравится. Палка, палочка… недокуренный косячок с травкой… палочка губной помады… спичка, наконец[7]. Но ему нужна палка, обычная палка, чтобы потуже закрутить на руке жгут.

Взгляд Джонни шарил по земле, по тротуарам, под деревьями. Он останавливался возле каждого мусорного бака, заглядывал под каждый куст, мимо которого проходил. Батюшки, недоуменно подумал он, куда, к дьяволу, подевались все палки?!

Его опять била дрожь. А вслед за ней вернулся страх.

Боже, вдруг подумал он, умоляю тебя, сделай милость — пошли мне палку. Обычную маленькую палку. Если хочешь, я навсегда позабуду свой "кэдди". На черта он мне?! Из "кэдди" ведь не сделаешь жгут, верно? Все, что мне сейчас нужно, — это палка. Обычная маленькая палка. Разве это так много? Это уже кричала его душа. Неужели я прошу о многом?! Господи, пошли мне эту проклятую палку… неужели ты, который можешь все, не можешь подарить мне какую-то палку?! Прошу тебя, Господи, умоляю тебя… умоляю, только не это, Господи…

Он вдруг понял, что плачет. Джонни не плакал с тех пор, как ему было тринадцать. Последний раз это случилось в тот день, когда Молли застукала его с девчонкой в одной из комнат. Самое интересное, что ничего такого между ними не было… ну, может быть, совсем чуть-чуть, ведь она была такой же соплячкой, как и Джонни. Сейчас он и имени ее бы не вспомнил. Но Молли, очевидно, поняла все не так. Она ворвалась в комнату как ураган. Девочка тщетно пыталась застегнуть пуговки блузки — Джонни до сих пор помнит, как дрожали ее тоненькие пальчики и пуговки все время выскальзывали из петель. Помнит, как покрылись мурашками ее крохотные полудетские груди. И тут Молли подняла страшный крик и вышвырнула девочку вон. А потом схватила здоровенную палку и… Господи, как она его лупила! Вот бы вернуть тот день, с горечью подумал Джонни. Бог ты мой, да он бы расцеловал Молли в обе щеки, появись она перед ним сейчас с той самой палкой в руках. И пусть колотит его сколько душе угодно, лишь бы оставила ему эту палку! Он все вспоминал ту девочку и Молли с палкой в руках, и слезы все сильнее текли у него по лицу, пока он наконец не почувствовал, что еще немного, и он умрет.

Джонни как раз миновал пустой ящик из-под апельсинов. Он валялся возле одного из мусорных баков, заполненный почти до самого верха промасленной бумагой. Обрывок какого-то мешка свешивался через край, грозя вывалиться на дорожку. Содержимое его давно уже стекло на дно ящика. Джонни некоторое время смотрел на него, потом медленно утер глаза и, волоча ноги, подошел к ящику. Капли крови из раненой руки, стекая на землю, образовывали на ней прихотливый узор, немного напоминавший татуировку. Джонни тупо следил, как кровь впитывается в землю, как земля, будто живая, с жадностью поглощает его кровь. Он знал эти ящики из-под апельсинов как свои пять пальцев. Ему было хорошо известно, как аккуратно разобрать их на части. Если правильно это сделать, то получится по крепкой решетке на каждом конце. Незаменимая вещь в хозяйстве — особенно если нужно положить в кухне линолеум, а плинтус покупать неохота. Разобрать эти решетки — и все дела! А еще они в детстве делали из них рогатки. Он вспомнил, как много лет назад из такой рогатки чуть было не вышиб глаз своему приятелю. Тот потом переехал в Бронкс, но Джонни все еще помнил этот случай.

Решетка была ему не нужна. Вполне достаточно было разломать ее, чтобы воспользоваться одной из палок. Джонни покончил с ящиком за пару минут, а потом удрал в темноту, унося палку, словно величайшее сокровище в мире. Отыскав темный переулок, он, крадучись, юркнул в неосвещенный подъезд какого-то дома и, оглядевшись по сторонам, вытащил рубашку из брюк. Зажав край подола в зубах, попытался оторвать от рубашки широкую полосу. Ткань затрещала, Джонни помог себе здоровой рукой, и вот она у него в руках — полоска, которую можно использовать как жгут.

По правде говоря, он не слишком хорошо знал, в каком месте его нужно накладывать. Потом решил, что лучше всего будет перекрутить руку чуть выше локтя. Обернув полоску ткани вокруг руки, Джонни закрутил ее края вокруг палки и принялся неловко вращать ее свободной рукой. Он почувствовал, как она все туже стягивает мышцы, и, стиснув зубы, все крутил и крутил палку, гадая, не отвалится ли у него рука после того, как остановится кровь. И все это время не отрывал глаз от струйки крови, которая стекала по пальцам и капала на землю. Он следил за ней с жадностью ученого, изучающего под микроскопом какой-то редкий живой организм. Вдруг ему показалось, что ее стало меньше.

Да, определенно меньше. Теперь рука уже не кровоточила так сильно, как раньше. Он еще раз крутанул палку левой, здоровой рукой, не давая жгуту ослабнуть. Когда кровь остановилась, Джонни чуть было снова не заплакал. Боже, вдруг подумал он, что это со мной? Реву, как мальчишка. Но в душе его внезапно воцарился мир и покой. Кровь уже не текла, и он возблагодарил Господа за эту милость.

Ну же, подумал он, обращаясь к руке, словно она была живым существом, ну же, давай, помоги мне!

Джонни долго не отпускал палку, дожидаясь, пока кровотечение остановится окончательно. Впрочем, он почти не замечал времени. Казалось, оно остановилось. Время, подумал он, — это такая штука, которая что-то значит для тех, кто торопится домой, чтобы поспеть к ужину, для тех, которых кто-то ждет, кто боится утром проспать на работу. Какое ему дело до времени?!

Решив, что кровотечение остановилось окончательно, он немного ослабил жгут. Потом медленно, очень медленно и осторожно распустил его, каждую минуту ожидая, что кровь потечет снова. Но этого не случилось. Джонни потуже обмотал полоску поверх окровавленного бинта, потом оторвал от рубашки еще одну полоску и ее тоже обернул вокруг руки. Сломав палку пополам, он сунул обломок в задний карман на тот случай, если кровь снова пойдет. Он немного приободрился, сразу почувствовав себя лучше.

Одну проблему он решил: кровь больше не идет. Теперь надо было хоть немного поесть. Самое главное — где это сделать, подумал Джонни. Хорошо бы еще найти хоть какое-то пальто. Дьявольщина, ему позарез нужно было что-то теплое. Конечно, кровью он теперь уже не истечет, но вполне возможно, замерзнет до смерти.

Ладно, всему свое время, подумал Джонни. Только не паниковать. Всему свое время! Отыскать место, чтобы немного отдохнуть, поесть, а потом и во что одеться. Три задачи, усмехнулся он. Соедините их в одно, и что получится? Помощь! Ему нужен кто-то, кто бы помог ему. Молли? Синди?

Копы уже допросили Синди. Может быть, это наилучший вариант, подумал он. Во всяком случае, попробовать стоит.

Выбравшись из подъезда, Джонни принялся оглядываться по сторонам в поисках телефонной будки. Вдруг ему показалось забавным, что никто до сих пор не обратил на него внимания. Было чертовски холодно, а он разгуливал по улицам в одной рубашке, и никто, черт побери, даже не бросил взгляд в его сторону! Что за пакостная штука этот мир, подумал он. Все настолько заняты тем, что делается у них под носом, что им нет никакого дела до парня, который зимой разгуливает в одной рубашке! Однако ему это только на руку. Пусть эти олухи вокруг занимаются своими делами. Достаточно им присмотреться к нему повнимательнее, и любому бросятся в глаза пятна крови. А ему это вовсе ни к чему.

Итак, первым делом отыскать телефон. Но как это сделать, если он дрожит от страха при мысли, что кому-то все же придет в голову присмотреться к нему повнимательнее? Дьявольщина, ну почему все так плохо?! Казалось бы, такая простая вещь, как телефон. Увидел будку, вошел, набрал номер и позвонил. И не надо красться по улицам, придумывая план за планом, как бы это сделать не попавшись никому на глаза. Ладно, ничего не поделаешь. Раз надо, значит, надо. Осталось только отыскать десятицентовую монетку.

Он сунул руку в карман, вытащил мелочь — задача почти непосильная, потому что Джонни обычно совал деньги в правый карман, а правой рукой действовать он не мог. Изогнувшись, он наконец-таки изловчился сунуть в карман левую руку. Достав мелочь, он раскрыл ладонь и принялся внимательно изучать содержимое кармана. Четыре цента. Четвертак. Пятьдесят центов. Использованный билет на метро. Десятицентовика не было.

Проклятье!

Но, честно говоря, Джонни не очень удивился. При том, как неприятности сыпались на него одна за другой, он не удивился бы даже в том случае, если бы обнаружил, что карман пуст. Мелочь, к счастью, была. Но это значило, что ему надо ухитриться где-то ее разменять, а это — дополнительный риск, что раненая рука бросится кому-то в глаза.

Ну, ну, тише, сказал он себе, не стоит паниковать раньше времени. Какого черта, ведь за ним гоняются по всему Гарлему! Так что пора уж понемногу привыкнуть. В конце концов, надо просто хорошенько все обдумать, а там, глядишь, все не так страшно. Разве есть такой закон, что нельзя остановиться у автомата, где торгуют сигарами, и разменять мелочь, чтобы позвонить? Нет такого закона! Или у газетного киоска, которых полным-полно возле каждой станции метро. Проще простого, подумал Джонни: подходишь как ни в чем не бывало, становишься к продавцу левым боком, и пожалуйста! Только не теряй головы, парень, сказал он себе, иначе твоя песенка спета.

Вспомнив, где поблизости метро, он зашагал туда, зябко ссутулившись от холода, который пробирал до костей. Джонни поглубже засунул руки в карманы. Он шел быстро, чувствуя, как от холода кожа покрывается пупырышками. Особенно замерзли уши. Уши и ноги, а уж каждый знает — если они замерзли, значит, ты промерз по-настоящему.

Газетный ларек в западном конце улицы, притулившийся к самому выходу из метро, оказался закрыт. Джонни медленно повернулся и перешел через дорогу. Слабая улыбка появилась у него на лице, когда он заметил, что в другом киоске, на этой стороне, свет еще горит. Джонни торопливо направился к нему; выбрав номер "Нью-Йорк пост", он небрежно швырнул на прилавок четвертак и ждал, пока продавец отсчитает ему сдачу. Стоя левым боком к киоску, он ссутулился и как можно глубже засунул раненую руку в карман. Наконец перед ним звякнули две монетки — две монетки по десять центов! Джонни едва удержался, чтобы не завопить от радости. Сунув их в карман, он повернулся и зашагал прочь.

Ну что, как все просто, думал он. Очень, очень просто. Осталось только отыскать телефонную будку.

Но не просто телефонную будку, вдруг подумал он. Ему нужен телефон где-нибудь в магазине, и непременно там, где есть два выхода, так, чтобы он мог незаметно выскользнуть на улицу, не стоя в очереди в кассу. Все, что ему нужно, это войти, позвонить и уйти незамеченным. Так, осталось сообразить, где он видел подходящий магазин. Конечно, таких немало, но где же тот, что поближе? Не паниковать… думай, парень, думай, вот и все. Он думал. И, не останавливаясь, шагал вперед.

Предположим, он войдет, а все телефоны окажутся занятыми. Ужасно, подумал Джонни. Тогда все пропало. Представив, как будет стоять у всех на виду с рукавом, красным от крови, он похолодел. Стоит кому-то только приглядеться повнимательнее — и прощай, Джонни Лейн.

И все равно придется рискнуть. Наконец на углу Джонни удалось обнаружить подходящую с виду лавочку, в которой торговали сигарами. Входа было два: с улицы и из переулка. Джонни заметил круглую белую с синим эмблему компании "Белл телефон". Ну что ж, с облегчением подумал он, по крайней мере, теперь он знает, что телефон там есть. Отделившись от стены, он осторожно приблизился к освещенной витрине и принялся разглядывать телефонные кабинки. Он видел их отчетливо, но, к сожалению, только боком, так что с того места, где стоял Джонни, невозможно было понять, есть там кто-то внутри или нет. Слава Богу, насколько он мог судить, в лавочке не было ни одного посетителя, так что если уж он намерен звонить, то лучшего времени просто придумать невозможно. Джонни быстро открыл дверь и вошел.

Колокольчик над дверью слабо звякнул, и Джонни шепотом выругался. Будь они прокляты, мерзкие лавочники, которые не могут обойтись без этого отвратительного звона. Он поспешно прикрыл за собой дверь, и в лицо ему пахнуло восхитительным теплом, по которому он так истосковался. Джонни быстро направился к телефонным кабинкам, молясь про себя, чтобы хоть одна оказалась свободна.

В первой стоял мужчина, в котором с первого взгляда угадывался букмекер. Он даже не потрудился бросить в сторону Джонни взгляд, когда тот торопливо прошмыгнул мимо. Прижав трубку ко рту, он что-то взволнованно говорил.

Во второй кабинке была женщина. Судя по глуповатой ухмылке на ее лице, она, скорее всего, разговаривала со своим кавалером.

Оставалась последняя, третья. Скрестив на счастье пальцы, Джонни со всех ног бросился к ней.

Кабинка была пуста. Джонни, даже не оглянувшись по сторонам, нырнул в нее, плотно прикрыл за собой дверь, снял трубку и поспешно сунул в щель десятицентовик. С непривычки он никак не мог набрать номер левой рукой. Зажав локтем трубку, он в конце концов кое-как умудрился сделать это и, услышав гудок, поднес трубку к уху.

Давай же, Синди, взмолился он. Ну же, детка, возьми трубку!

Джонни считал гудки, гадая про себя, чем она может быть занята. Он почти видел этот телефон — он висел на стене ее комнаты. Он мог бы поклясться, что видит его так же отчетливо, как если бы сам был там. Джонни казалось, что телефон буквально разрывается от звонков. Куда же, к дьяволу, запропастилась Синди?! Где она — в другом конце комнаты или на кухне, у плиты? Может, она торопится взять трубку? Вот она бежит по коридору, входит в комнату, обегает кровать, чуть не задевая ночной столик, становится на цыпочки, чтобы снять трубку… Сейчас он услышит ее голос…

Но в трубке по-прежнему раздавались гудки. Джонни нервно забарабанил по двери кабинки.

Давай же, бэби, отзовись, взмолился он. Возьми эту чертову трубку!

Может, она принимает душ? Может, именно поэтому ей и не слышен звонок? Джонни продолжал считать гудки. Досчитав до двадцати двух, он со вздохом опустил трубку на рычаг. Он был и зол и напуган одновременно, какого дьявола она не…

Время.

Джонни вновь вспомнил о времени. Интересно, который сейчас час? Осторожно приоткрыв дверь кабинки, он высунул голову и бросил взгляд на стену лавки. Напротив того места, где он стоял, над входной дверью висели часы. Сначала Джонни услышал тиканье, потом с трудом заставил себя посмотреть на стрелки.

Девять тридцать семь.

Так, понятно. Что ж, ничего удивительного, подумал он. В это время она обычно уже в клубе. Скорее всего, готовится к первому выступлению. Его взору вдруг представилась танцующая Синди, и Джонни стоило немалого труда отогнать эту мысль. Да, скорее всего, она в клубе. А если девушка в клубе, вдруг подумал он, то вряд ли можно надеяться на то, что она снимет трубку, чтобы ответить вам.

Так, значит, на Синди рассчитывать не приходится. Во всяком случае, в ближайшее время. Но он по-прежнему отчаянно нуждается в помощи. Ему до зарезу нужно пальто. К тому же Джонни проголодался как дьявол. Одна только мысль о теплом пальто заставила его мгновенно вспомнить о том, что он промерз до костей. Сейчас он отдал бы все на свете, чтобы до конца своих дней остаться в этой теплой лавчонке. Увы, это было невозможно. Задерживаться здесь было опасно. Очень скоро ему придется покинуть гостеприимную кабинку и вновь оказаться на ледяном зимнем ветру.

Конечно, было бы куда лучше, если бы ему удалось выпить кружку горячего кофе. Но разве можно войти в бар и заказать кофе в одной рубашке, к тому же насквозь пропитанной кровью?!

Джонни не собирался возвращаться к себе домой. Скорее всего, копы уже выяснили, где он живет, и решили держать квартиру под наблюдением. Да и потом он боялся втянуть в эту грязную историю Молли. Он принялся перебирать в памяти тех, кого знал, и через пару минут в его памяти всплыл Барни Ноулс.

Конечно, вдруг подумал он, а почему бы не Барни? Он хорошо знал его. Барни пару раз оказывал ему услуги, особенно в последнее время, когда ему самому привалило счастье. Джонни повеселел. Само собой, Барни не откажет в помощи старому другу. У старины Барни доброе сердце, он не бросит его в беде.

На лице его расцвела улыбка.

Все еще улыбаясь, Джонни вышел из лавочки на улицу и вновь окунулся в леденящий холод.

В Гарлеме есть одна улица, известная под названием Стриверз-роу. Она тянется между Седьмой и Восьмой авеню на запад, до Сто тридцать восьмой и Сто тридцать девятой. И не следует путать ее с точно такой же, только идущей к востоку от Седьмой авеню — точным зеркальным ее отражением.

Насколько помнил Джонни, она была вся засажена деревьями. Деревянные домики, выкрашенные в желтовато-коричневый цвет, которые тянулись вдоль нее, выглядели на редкость симпатично. Район этот всегда считался "белым". Арендная плата там была высокой, и все жильцы в этом районе принадлежали к весьма респектабельному обществу. Как раз на Стриверз-роу и жил Барни Ноулс.

Правда, жил он там не всегда, хотя бы потому, что раньше просто не мог бы позволить себе такой роскоши, как платить за дом такие деньги. И, по правде говоря, большинство тех, кто издавна жил здесь, снимали меблированные комнаты, а домики сдавали внаем, чтобы хоть немного сэкономить. Впрочем, это уже были проблемы Барни. Во всяком случае, у Барни не было проблем с арендной платой. По крайней мере, в последнее время.

Само собой, соседи Барни не приняли бы его столь радушно, а скорее подняли бы возмущенный крик, узнай они, кто он такой — преуспевающий букмекер, сферой деятельности которого был нелегальный тотализатор. Они видели перед собой дородного, представительного негра, одевавшегося всегда на редкость консервативно и у которого для каждого находилась приветливая, белозубая улыбка. Правда, сверкающее великолепие этой улыбки было несколько подпорчено наличием двух золотых коронок на месте передних зубов, так что, завидев Барни даже в пасмурный день, можно было легко узнать его издалека.

Барни нравилась Стриверз-роу. Можно сказать, он обожал этот район. И в то же время спал и видел тот день, когда сможет переехать на Шугар-Хиллз.

Мой дом — моя крепость. Дом Барни Ноулса был для него поистине крепостью. Бог знает, как это ему удавалось, но когда он шел по улице, соседи видели лишь то, что он хотел им показать: удачливого дельца, приветливо улыбающегося, воспитанного человека с золотыми коронками во рту. Но стоило ему закрыть за собой дверь своего домика, и он становился собой. И делал, что хотел.

В ту самую ночь, когда замерзший, измученный Джонни украдкой пробирался к Стриверз-роу, Барни как раз был самим собой. И предавался своему любимому занятию — играл в покер. Сказать по правде, именно этому занятию он предавался почти каждый вечер. Барни чертовски везло в карты, везло с того самого дня, когда он и утратил свои передние зубы. Зубы ему выбили при игре в блэк-джек, когда ему исполнилось всего двадцать четыре года. Он до сих пор считал этот день самым черным в своей жизни, особенно по сравнению с тем, как пошли дальше его дела. Впрочем теперь, оглядываясь назад, Барни скорее склонен был считать это событие поворотным днем в своей жизни. Во всяком случае, с тех пор счастье не раз поворачивалось к нему лицом — доказательством тому являлись золотые коронки на месте утраченных зубов. Теперь ему почти всегда везло. Почти всегда. Но сейчас Барни проигрывал.

И вовсе не потому, что переменчивая фортуна отвратила от него свое лицо. Нет, она была неизменно милостива к Барни. Все дело было в том, с кем он играл. Его противники носили весьма известные и уважаемые имена — Артур Картер по прозвищу Цветок и Энтони Барт. Оба эти джентльмена занимали довольно высокое положение в мире азартных игр, оба они имели на Барни виды, а Барни, в свою очередь, заглядывался на Шугар-Хиллз. Можно считать, что вечер был для него потерян. Однако он и виду не подавал. Барни чертовски хорошо знал, как ублажить гостей.

В ту минуту, когда постучали в дверь, он с самым добродушным видом хохотал над анекдотами, которыми без устали сыпал Цветок. Барни позволил себе роскошь посмеяться еще немного и только потом поднялся из-за стола.

— Прошу простить, друзья, кажется, кто-то пришел.

Цветок, польщенный тем успехом, которым, по-видимому, пользовались его истории, добродушно хмыкнул:

— У тебя, никак, здесь дом свиданий, а, Барни?

— О, если бы! — хихикнув, Барни закатил глаза.

Оставив гостей за столом, он направился по коридору к входной двери. Над входом горела лампа. Барни всегда оставлял ее на ночь. В конце концов, человек в его положении, рассуждал он, никогда не может заранее знать, не припрятана ли у позднего гостя пушка. Отодвинув засов, он приоткрыл дверь насколько позволяла дверная цепочка.

Увидев, кто стоит на крыльце, он не слишком обрадовался.

— Джонни, — пробурчал Ноулс, — чего тебе здесь надо?

— Странно, почему-то все задают мне один и тот же вопрос, — усмехнулся Джонни.

Барни украдкой глянул через плечо в сторону гостиной. Цветок, судя по всему, рассказывал другой анекдот, а Барт вежливо слушал. Он никогда не смеялся. Хотя слушал охотно и изредка мог слегка улыбнуться, но это если уж анекдот оказывался на редкость смешным.

— Тебе лучше уйти, парень, — прошептал Барни. — Сейчас это не самое подходящее для тебя место.

— Я ранен, Барни. Мне плохо. Послушай, дружище, я истекаю кровью! И потом, у меня маковой росинки не было во рту аж с…

— Парень, это твои проблемы. Меня это не касается. У меня важная встреча с серьезными людьми. И если ты привел за собой хвост…

— Все тихо. Ни одного копа, — пробормотал Джонни. — Я был очень осторожен. Послушай, Барни…

— Одну минутку, малыш, — перебил его Барни. Покосившись через плечо, он бесшумно снял цепочку. Так же тихо он выскользнул из дома и осторожно прикрыл дверь за своей спиной.

— Что произошло? — коротко спросил он. — Ты и в самом деле ранен?

— Да, рука… — прошептал Джонни. — Еле-еле остановил кровь. Так и хлестала!

Барни покосился на измазанную в крови рубашку.

— У доктора был?

— Интересно, как? Разве я могу вот так запросто пойти к врачу? Копы рыщут по всему городу. Впрочем, ты и сам знаешь, как это бывает.

— А то нет! Слушай, какого черта ты явился ко мне?! Хочешь, чтобы они явились сюда вслед за тобой? Хочешь меня погубить, Джонни? Я-то, честно говоря, думал, ты умнее!

— Мне нужно что-нибудь теплое, Барни, какая-нибудь одежда… пальто… куртка, все, что угодно. На улице чертовски холодно.

— Подожди здесь, — велел Барни. — Только, Бога ради, не вздумай шуметь, ладно, Джонни? И никуда не уходи. Я сейчас.

Он быстро приоткрыл дверь и юркнул в прихожую. Оказавшись в безопасности, Барни почти без сил прислонился спиной к стене и, вытащив из кармана белоснежный платок, утер мокрый от пота лоб. Постояв немного и отдышавшись, он с трудом заставил себя изобразить на лице безмятежную улыбку и вернулся в гостиную.

— Кто это? — спросил Цветок.

— Да будь оно все проклято! — с добродушным смешком отозвался Барни, — парнишка из прачечной! Представляете, совсем вылетело из головы — я ведь хотел отнести пальто в чистку и напрочь забыл! Вот дела! А старина Тейлор решил, что оно может мне понадобиться, холод-то какой! Вот и прислал за ним парнишку. Клянется и божится, что завтра оно будет как новенькое.

— Что ж, неплохая мысль, — одобрительно кивнул Барт.

— Это точно. Надеюсь, вы меня извините? Мне надо отдать парню пальто. Я скоро.

Он с улыбкой прикрыл за собой дверь гостиной и направился в спальню. Подойдя к шкафу, где висела одежда, Барни принялся задумчиво разглядывать висевшие в ряд пальто, прикидывая, чем можно пожертвовать. Само собой, ему и в голову не пришло отдать Джонни одно из роскошных пальто из верблюжьей шерсти. Наконец выбрав старое твидовое пальто, он снял его с вешалки и направился к выходу. Остановившись на пороге, он нерешительно потоптался на месте, немного поколебался, потом со вздохом раскрыл бумажник и, вынув из него пятидолларовый банкнот, сунул его в карман пальто. Из гостиной донесся взрыв оглушительного хохота. Судя по всему, Цветок пребывал в наилучшем расположении духа. Барт, по своему обыкновению, молчал.

Барни вернулся в гостиную.

— Если хотите, сдавайте, — улыбнулся он. — Я быстро. Только отдам пальто и вернусь.

— А мы уже сдали, — хмыкнул Цветок. — Так что не задерживайся.

Барни коротко хохотнул и направился к двери. Прикрыв ее за собой, он некоторое время прислушивался к голосам за спиной, а потом бесшумно выскользнул на крыльцо.

— Держи, это пальто, — прошептал он. — В кармане — пятерка. Это тебе. А теперь убирайся, парень, да побыстрее.

— Спасибо, Барни. Я никогда этого не забуду. Видит Бог, не…

— Хватит об этом. Давай одевайся. И не вздумай перепачкать кровищей мое пальто, понял?

— Ни за что, — пообещал Джонни. Он с наслаждением закутался в теплую ткань и услышал, как в кармане хрустнул банкнот. — Еще раз спасибо, Барни.

Молча кивнув, тот с опаской покосился через плечо.

— Давай, парень, давай! — нетерпеливо прошептал он.

Джонни уже был на нижней ступеньке, когда услышал за собой голос Барни.

— Эй, парень, — негромким свистящим шепотом окликнул тот.

Джонни обернулся:

— Да?

— Это ты прикончил Луиса?

— Нет, — помотал головой Джонни.

— Тогда ничего не понимаю. Ладно, сынок, ступай. Удачи тебе.

Джонни улыбнулся на прощанье и сбежал по ступенькам. Барни молча ждал, пока он не скрылся из виду. Потом вздохнул, вернулся в дом и, взявшись за ручку двери, которая вела в гостиную, по привычке сделал улыбающееся лицо.

Глава 7

Клуб "Йэху" был просто небольшим кабаком на углу Ленокс-авеню. Кормили там не очень, а что касается представления, которое давали прямо в зале, то оно… если, конечно, не считать Синди Мэттьюс… было и того хуже. Спиртное подавали разбавленным, а цены на него взлетали до небес, так что на первый взгляд было непонятно, почему клуб процветал. А он тем не менее и в самом деле процветал, каким бы странным это ни казалось. Может быть, это благодаря экзотическому танцу, который Синди танцевала по три раза каждый вечер. Ни для кого не было тайной, что Сэри Морган, единственный владелец клуба, регулярно отстегивает немалые деньги местным копам только за то, чтобы Синди и дальше было позволено исполнять свой коронный танец.

Сэри, чье настоящее имя — Саванна было урезано до его нынешней краткой формы, был коротеньким, благообразным толстяком, обожавшим хорошеньких девушек. Впрочем, чтобы это заметить, достаточно было один раз побывать на представлении, которое давалось в его клубе. В шоу участвовали очаровательные, пусть и не блещущие особым талантом девушки, составлявшие великолепный фон для красотки Синди, когда она исполняла свой зажигательный танец. А когда танец подходил к концу, красотки переходили в зал, сновали между столиками, разнося напитки, и, очаровательно улыбаясь клиентам, предлагали им выпить. И хотя Сэри в свое время назвал клуб "Йэху", были среди посетителей и такие, кто пренебрежительно именовал его "У шлюх"[8].

Добраться туда среди ночи, да еще человеку в положении Джонни Лейна, было весьма непросто. К тому же душу его заранее терзали дурные предчувствия. Но ему позарез нужно было где-то переночевать. И помочь ему могла только Синди. Конечно, можно было провести ночь и в подъезде, но одна мысль об этом вызывала у него тошноту. А кроме этого, он хотел увидеться с ней. И уж конечно, совсем замечательно было оказаться под одной крышей с очаровательной девушкой, которая к тому же не станет звать на помощь, а вместо этого позаботится о его раненой руке, перевяжет его, да еще ругая при этом идиотов-копов, а потом нальет ему выпить и приготовит что-нибудь вкусное.

Бар в клубе "Йэху" располагался у самого входа, чуть ли не на пороге, как будто кто-то заранее имел в виду тех вечно спешащих клиентов, кто рассчитывает перехватить рюмочку на бегу, прежде чем мчаться дальше. Он занимал всю длинную стену в большой прямоугольной комнате справа от входа. В дальнем конце ее возвышалось нечто вроде небольшой эстрады — четырехугольный помост для небольшого оркестра, состоящего в основном из ударников. В ту минуту, когда Джонни вошел, он как раз играл что-то зажигательное. Столики тянулись вдоль противоположной стены, а затем под прямым углом примыкали к стойке бара, оставляя посредине достаточно большое пространство, где и устраивалось шоу. Сейчас за ними не было ни одного свободного места. Комната была полна синеватого дыма и приглушенного гула голосов. Музыканты, щурясь от дыма, который немилосердно ел им глаза, терзали свои инструменты со сноровкой профессионалов.

Темнокожий музыкант, упоенно закрыв глаза, направил свою трубу вверх, к потолку, откуда до самого пола тянулись тяжелые занавеси. И когда взлетевший под потолок звук вдруг оборвался на самой высокой ноте, ткань чуть заметно шевельнулась. Саксофонист за его спиной медленно тянул одну и ту же протяжную мелодию. Ударник и пианист, вторя ему, лихо притопывали в такт. Трубач солировал, а остальные, казалось, ждали лишь подходящей минуты, чтобы вступить. Посетители за столиками чокались высоко поднятыми бокалами и, вторя ритму мелодии, хлопали в ладоши. Джонни незаметно остановился слева у входа. Через минуту он вдруг заметил, что невольно притопывает каблуками вместе с остальными.

Вдруг мелодия резко оборвалась, пианист бессильно уронил правую руку на клавиши, рассыпав звонкое стаккато, и резко оборвал его завершающим аккордом. Барабанщик выбил оглушительную дробь, и вдруг наступила тишина, такая же внезапная и оглушительная, какая бывает после выстрела из револьвера 45-го калибра. Таинственные импульсы музыки, этой немного жуткой, завораживающей какофонии звуков, обрушились на посетителей и вдруг смолкли, оставив всех ошеломленными и чуть-чуть растерянными. Вроде бы никто не ждал ничего подобного в заведении вроде "Йэху", но вдруг черные пальцы музыканта касались ослепительно белых клавиш-, и вновь начиналось волшебство. Это была музыка. Хаос превращался в мелодию, гром аккордов и стаккато барабана, рокот струн и пронзительный стон саксофона сливались воедино, пока мелодия не становилась почти живой и начинала стучаться в каждую душу, обволакивая каждого сидящего в зале. Оркестр был явно слишком хорош для такой прокуренной насквозь дыры, как клуб "Йэху". Саксофонист и трубач вступали почти одновременно — два серебряных горна посылали свой томительно-страстный зов куда-то в бесконечность, а за их спиной глухо рокотал барабан. И вдруг… точно капли золотого дождя брызнули с потолка. Джонни слушал и ощущал, как растворяется в этой волшебной музыке. Он уже не чувствовал своего тела, став крохотной частицей атмосферы клуба — его прокуренного зала, приглушенного гула голосов, звяканья бокалов и мягкого света ламп. Джонни парил где-то в вышине, а чудесная музыка мягко качала его на своих крыльях.

Вдруг чья-то рука легла на его плечо. Он вздрогнул и резко обернулся.

Девушка, возникшая как будто из ниоткуда, со своей кожей цвета теплого меда казалась восхитительной статуей. К тому же на ней почти ничего не было. Сэри настаивал, чтобы она выходила в зал в длинных прозрачных чулках и коротенькой юбочке, которая едва прикрывала ее бедра. Юбочка держалась на тоненьких лямках, перекинутых через грудь, которые не могли скрыть тот факт, что лифчика на ней не было. Сэри, обожавший такие штучки, разрешил девушке пользоваться подвязками, и тугие резинки плотно обхватывали ее ноги. Девушка ослепительно улыбнулась и слегка наклонилась вперед, отчего лямки сразу ослабли и позволили желающим вволю полюбоваться ее грудью.

— Прикажете взять у вас пальто, сэр? — спросила она.

— Нет, — быстро ответил Джонни. — Нет, спасибо.

Она продолжала улыбаться, но улыбка ее как будто стала немного жестче. Музыканты на помосте одновременно подняли палочки и смычки, что означало намерение устроить небольшой перерыв, и Джонни прижался спиной к стене, стараясь держаться в тени, подальше от света. Сколько он ни оглядывался, Синди нигде не было видно, но, насколько он знал, подходило время ее второго выступления, и Джонни, немного подумав, решил, что, пожалуй, безопаснее дождаться ее здесь, чем идти в служебное помещение. Он попытается попасться ей на глаза, как только она появится в зале, а пока постарается держаться незаметно.

Да, именно так он и собирался поступить, пока не наткнулся на Хенка Сэндса.

Сэндс сидел за стойкой бара. В эту минуту он круто повернулся на стуле лицом ко входу. Взгляд его выпученных глаз скользнул по ярко освещенной гардеробной, на мгновение остановившись на Джонни. Тот так и не понял, заметил ли он его. Джонни попытался отвернуться, но успел заметить улыбку, скользнувшую по тонким губам Сэндса. Он замер и решил подождать, что будет.

Забрав со стойки свой бокал, Сэндс слез с высокого табурета и окинул взглядом зал. Спеша воспользоваться перерывом, официанты торопливо протирали столы и разносили выпивку. Сэндсу, словно хлопотливому и упорному кроту, пришлось локтями прокладывать себе дорогу к выходу. Это был невысокий человечек с вечной ухмылкой на губах. Сэндс обычно взбивал волосы в высокий кок, обильно поливая его лаком, чтобы прическа держалась. Он сильно смахивал на вставшего на задние лапы гигантского грызуна, а сильно зауженные брюки и приталенный пиджак не скрывали ни узких, уныло ссутуленных плеч, ни слабой груди. К тому же походка у него была странная — жеманная, как у женщины.

Словом, он принадлежал к тому типу людей, которые при первом же взгляде у любого нормального человека обычно вызывают чувство гадливости. Таких, как он, среди знакомых Джонни было всего несколько человек. Обычно они скромно держались в тени, в компании, как правило, молчали, и все равно в их обществе вас не покидало омерзительное чувство, как будто сотни ядовитых, мохнатых пауков ползают у вас под рубашкой. Вполне возможно, во всем была виновата ухмылка, которую Сэндс носил на своем лице, как иные носят пружинный нож. Или его по-поросячьи круглые, крохотные глазки. А может, какой-то скользкий, сальный взгляд, которым он мгновенно раздевал любую девушку, имевшую несчастье появиться на расстоянии трех ярдов в радиусе его столика. Джонни уж и считать перестал, сколько раз Сэндс вот так же раздевал Синди. Впрочем, тот ничуть и не пытался скрыть, как сильно она возбуждает его. А та не знала, куда отвести глаза, когда он, глядя на нее, то и дело облизывал пересохшие губы. Джонни и тот чувствовал, что ему не по себе. Он как-то раз даже посулил свернуть ему шею, если тот не оставит Синди в покое, но Сэндс только рассмеялся своим визгливым смехом и сделал вид, что не принимает все это близко к сердцу.

Вот и сейчас, когда он, работая локтями, проталкивался через весь зал в сторону Джонни, та же плотоядная ухмылка играла на его тонких губах. Джонни, сам того не замечая, нервно оглянулся через плечо. Он никогда особо не доверял Сэндсу. Пусть только этот ублюдок вздумает вызвать легавых, подумал он, убью мерзавца. Но на всякий случай не мешало убедиться, есть ли где дверь и далеко ли до нее.

Все с той же мерзкой ухмылкой Сэндс остановился прямо перед Джонни и окинул его испытующим взглядом с головы до ног.

— Так-так, — проблеял он, — кого я вижу! Наш беглец отыскался!

— Тихо, приятель, — угрожающе прошипел Джонни.

— Да тут все чисто, — пожал плечами Сэндс. — Ни одного легавого в радиусе ста метров. — Он чуть-чуть отодвинулся и еще раз внимательно оглядел Джонни. — А ты неплохо выглядишь, старина!

— А с чего бы мне плохо выглядеть, коли я чувствую себя отлично? — буркнул Джонни. — Что ты задумал, Сэндс?

— Я?! Ничего! Просто интересно было посмотреть, как выглядит настоящий убийца. Вот и все.

— Я никого не убивал, Сэндс, — процедил Джонни сквозь стиснутые зубы.

— Да-а, вот как? Да неужто? Знаешь, Джонни, а вот многие думают по-другому.

Джонни предпочел промолчать. Ему всегда было противно слушать этот тонкий, визгливый голос, эту манерную речь с нарочито протяжным южным акцентом. Сэндс родился и вырос в Гарлеме, но не знай вы, откуда он родом, могли бы подумать, что из Джорджии. Одному Богу известно, по какой причине этот ублюдок всегда разговаривал, словно черный раб с хлопковых плантаций.

Сэндс все еще приторно улыбался, явно наслаждаясь замешательством Джонни.

— Держу пари, парень, копы спят и видят упрятать тебя за решетку.

— Только через мой труп, — коротко буркнул Джонни.

— Убийство, — сокрушенно покачал головой Сэндс. — О-хо-хо, ну и дела! И куда только катится мир?! И ведь ничего не боятся! А я-то думал, за убийство сажают на электрический стул! Странно… Эй, Джонни, я не ошибся? Это верно, что за убийство у нас поджаривают?

— Слушай, — сквозь зубы прошипел Джонни, — а ты не слишком много болтаешь?

Сэндс визгливо засмеялся.

— Ой, — протянул он, — ой, боюсь! Да ты, никак, и меня убьешь? А, Джонни? В жизни не видел, чтобы ты так бесился! Просто-таки дьявол какой-то, ей-богу!

— Успокойся, Сэндс, и не вопи так! На черта ты мне нужен?!

— Ох, Джонни, малыш, не говори так! — жалобно проговорил Сэндс. — Мне и нужно-то от тебя только одно… сам небось догадываешься, верно, Джонни? И будь я проклят, если не получу этого, когда тебя поджарят!

— Послушай, ты, грязный ублюдок…

— Ох, ох, Джонни, полегче на поворотах, сынок! Думай, что говоришь! И что за молодежь нынче пошла! Гляди, малыш Джонни, я ведь и обидеться могу! Я человек тонкий, ранимый… вот обижусь, пойду и позвоню копам! А уж они небось будут рады-радехоньки! Мигом слетятся, словно мухи на мед! А ты ведь этого не хочешь, верно, Джонни?

— Что ж, давай звони! — рявкнул Джонни. — Да гляди, чтобы это не оказался твой последний звонок!

Сэндс снова противно захихикал.

— Не-е, сынок, и не мечтай! А вот когда они обреют тебя, будто индейку на жаркое, да сунут в духовку, вот тогда я всласть позабавлюсь! Нарочно приду поглядеть, стану в первый ряд, да еще и Синди прихвачу, чтоб ты полюбовался, как я буду щупать ее за задницу вот этими самыми руками! — Он сладострастно вытянул руки вперед и пошевелил пальцами прямо перед носом у Джонни, явно наслаждаясь его беспомощностью. — Ну, как тебе это, малыш? Вот этими самыми руками!

— Заткнись, Сэндс! — угрожающе прошипел Джонни.

— Ну-у, ты опять за свое. Пойду-ка я, пожалуй, позвоню…

— Давай иди! Иди, иди, ублюдок! Хочешь, чтобы я свернул тебе шею прямо в телефонной будке? Тогда шагай!

Сэндс омерзительно улыбнулся.

— Да ты что, дружище? Я просто пошутил, вот и все. И нечего…

— А ну, убери от меня свои вонючие лапы! Пшел вон!

Улыбка медленно сползла с лица Сэндса. Губы его, вытянувшись в тонкую полоску, побелели, он оскорбленно шмыгнул носом. Он, казалось, хотел что-то добавить и не успел. Снова зазвучала музыка, и Джонни испуганно вздрогнул — он даже не заметил, как музыканты вновь оказались на эстраде. Несколько ламп потушили, и свет в зале сразу стал тусклым. Воспользовавшись этим, Сэндс бочком, бочком двинулся в сторону. Но неожиданно для него Джонни вдруг протянул руку и, словно клещами, стиснул ему локоть.

— Постой-ка, Сэндс. Я с тобой еще не закончил!

— Но послушай, сынок, ты ведь сам только что…

— Стоять, я сказал! А то я плохо вижу в темноте. А телефонные будки отсюда и подавно не видно.

Тусклый голубой свет залил маленькую дверь в стене, и у Сэндса опять вырвался смешок. Длинная цепочка девушек выскользнула откуда-то из-за эстрады. Тонкие браслеты на руках и ногах позвякивали в такт музыке, расшитые блестками юбочки танцовщиц в свете прожектора ослепительно сверкали, посылая в зал дрожащие отблески. В руках у девушек были маленькие черные шляпные коробки. Чуть слышно позвякивая браслетами, они двигались друг за другом, держа картонки в вытянутых руках над головой, будто умоляя какое-то божество о милости или собираясь принести ему жертву. Одного взгляда на них было достаточно, чтобы понять, по какому признаку Сэри подбирал себе танцовщиц. Девицы, все как одна, были длинноногие и грудастые. Даже в темноте Джонни успел заметить, как хозяин клуба плотоядно облизнулся.

Призывно вращая бедрами, девицы встали полукругом около эстрады. Музыка, как по мановению волшебной палочки, вдруг стихла, на полу вспыхнуло янтарное пятно света, покрутилось на полу и метнулось в сторону, туда, где слева от сцены висел тяжелый занавес.

Зал взорвался аплодисментами. Там, в ослепительном круге огней, улыбалась Синди Мэттьюс.

Зал затаил дыхание. Она была полностью одета. Потоки янтарного света, заливая ее с головы до ног, яркими лужицами стекали на пол. Как только воцарилась тишина, тело девушки изогнулось в напряженной позе — сейчас она напоминала пантеру, изготовившуюся к прыжку. Меднокожая, она была гораздо светлее Джонни, с высокими скулами и изящно очерченными, выпуклыми ноздрями настоящей дочери Африки. Большой, чувственный рот с пухлыми губами, гладкая прическа, обрисовывавшая небольшую изящную головку, придавали чертам ее лица какое-то загадочное, почти звериное выражение. Взгляд девушки казался тяжелым и таинственным, как у сфинкса. Облегающее черное платье обрисовывало каждую выпуклость грациозного тела. Воротничок пелерины доходил до самого подбородка, тонкая ткань в любую минуту, казалось, готова была треснуть под напором упругой груди. Согнутые в локтях руки тесно прижаты к бокам, изящные ножки в туфельках на высоких каблуках в самом центре янтарного круга света сразу бросались в глаза.

На руках Синди были узкие черные перчатки, доходившие до самого локтя. Положив руки на бедра и пристукивая каблучками, она грациозно двинулась вперед, пока не остановилась в самом центре шеренги полуголых красоток, а музыканты молча ждали. Послав зрителям дразнящую улыбку, она принялась медленно стягивать с рук перчатки. В то же время девушки за ее спиной опустились на колени. Поставив шляпные коробки на пол, они, будто по команде, разом сняли с них крышки… И все это время Синди медленно, словно нехотя, стягивала с рук тонкие перчатки, будто это была кожура какого-то экзотического фрукта. А девушки за ее спиной, достав по паре перчаток из каждой коробки, так же медленно и лениво натягивали их на руки, так что, когда вторая перчатка Синди, блеснув на свету, бесшумно упала на пол к ее ногам, все красотки, как одна, уже были в таких же черных перчатках.

— Волшебница, она очаровала меня, — прошептал как завороженный Сэндс. — Черт побери, приятель, эта женщина… и в самом деле…

— Заткнись! — прошипел Джонни сквозь зубы.

В зале зазвучала музыка. На этот раз это была не та, почти мучительно-сладострастная мелодия, нет, в ней не было даже намека на чувственность. И танец, который исполняла Синди, никак нельзя было назвать эротическим. Будь он таким, какой обычно ожидаешь увидеть в заведениях подобного сорта — так сказать, обычной жалкой пародией на стриптиз, сопровождаемой призывными взглядами и бешеным вращением бедер, копам и в голову бы не пришло найти в нем нечто недозволенное, а Сэри Моргану, вполне вероятно, не пришлось бы раскошеливаться каждый месяц на изрядную сумму. Нет, танец Синди был совсем другой. Никакой акробатики, никаких дешевых трюков с занавесом, ничего даже отдаленно напоминающего балаган. И к тому же она не улыбалась. Одна короткая, дразнящая улыбка в самом начале — и лицо ее вмиг стало серьезным, даже суровым. Казалось, она и думать забыла о том, что вокруг нее полный зал затаивших дыхание зрителей, оркестр и целая шеренга полуголых красоток.

Все было так, будто толпа людей каким-то непостижимым образом вдруг оказалась за ширмой в ее собственной спальне. Синди Мэттьюс была у себя дома. Она вернулась с бала и сейчас раздевалась, чтобы лечь в постель. И пока она раздевалась, девушки за ее спиной одевались, но, увы, этого никто не замечал. Глаза всех и каждого в зале были прикованы к Синди Мэттьюс. Наступила полная тишина, не было слышно ни одобрительных возгласов, ни свиста. Казалось, все затаили дыхание. Было в этом молчании еще что-то… нечто вроде почтительного удивления, ведь все они сейчас оказались в спальне Синди Мэттьюс, забыв дышать, стояли за ширмой в углу и страшно боялись нечаянно кашлянуть, чтобы Синди, не дай Бог, не догадалась об их присутствии.

А Синди вела себя точь-в-точь как женщина, которая раздевается, даже не подозревая, что за ней следят десятки внимательных глаз.

Она была восхитительно спокойна… невозмутима как любая красивая женщина, когда у себя в спальне занимается таким простым и привычным делом.

Именно за это Сэри и платил легавым каждый месяц бешеные деньги. Один раз став свидетелем того, как раздевается Синди Мэттьюс, вы бы с проклятием послали все стриптиз— и топлесс-шоу-клубы куда подальше.

В ее манере раздеваться на глазах у десятков людей не было и тени жеманства. Лишь спокойное изящество красивой женщины, не подозревающей, что за ней наблюдают, да тот неуловимый налет интимности, который заставлял каждого мужчину в этом зале чувствовать так, будто Синди раздевается лишь для него одного. Та особая интимность, которая заставляла любую женщину чувствовать себя на редкость неуютно.

Она начинала с перчаток, стягивая их, будто вторую кожу. Потом расстегивала воротничок, медленно, словно нехотя снимала пелерину, обнажая округлые плечи и низкое декольте платья, чтобы зрители, затаив дыхание, могли вволю полюбоваться глубокой ложбинкой, разделяющей упругие полушария груди. Синди будто бы случайно забывала о туфлях. Грациозно изогнувшись, она неторопливо расстегивала платье, пуговку за пуговкой, демонстрируя при этом крутой изгиб женственных бедер, а у зрителей перехватывало дух. Полы платья понемногу расходились в стороны, обнажая колени. И вдруг Синди, словно вспомнив о чем-то, останавливалась, а потом, выгнувшись и приподняв руки, тянулась назад, чтобы добраться до "молнии" на спине.

С гибкостью пантеры она поворачивалась спиной к залу, и зрители, забывая дышать, следили, как медленно, миллиметр за миллиметром, "молния" ползет вниз, а платье раскрывается, как распускается бутон под щедрыми лучами солнца. Ни одного резкого движения, ни единого звука в зале. Все шире и шире становился V-образный вырез, открывая восхищенным взглядам гладкую кожу цвета спелого персика. Девушки за спиной Синди разом накинули на себя платья и теми же медленными, ленивыми движениями принялись натягивать их, расправляя на груди и бедрах упругую ткань, облегавшую их, как вторая кожа.

Синди тянула и тянула за "молнию", пока платье не разошлось почти до самых бедер. В ярких лучах прожектора у нее на бедрах блеснул такой же обруч, какие украшали запястья остальных девушек. Тонюсенькая ленточка лифчика пересекала безупречную спину. Синди грациозно изогнулась, одним быстрым движением успев подхватить платье, которое уже готово было упасть на пол. Один быстрый, почти незаметный взгляд в глубину зала, и она отвернулась, но Джонни готов был руку дать на отсечение, что она его видела.

Он знал, что Синди не могла его не заметить. Он успел уловить мгновенную вспышку в ее темных глазах. Но она тут же исчезла, и лицо девушки стало непроницаемым. Синди вернулась к своему танцу, однако Джонни знал, что она его видела.

Синди грациозно повернулась и спустила декольте вниз, приоткрыв груди, поддерживаемые крошечным кружевным лифчиком, который не столько скрывал, сколько приоткрывал восхитительные округлости. Потом, заведя руки за спину крест-накрест, она потянула платье вверх, через голову, и зал вдруг вздохнул, как один человек, когда тяжелые полушария груди устремились вверх. Неожиданно Синди уронила руки, и платье, блеснув в последний раз, бесшумно, как сверкающий ручеек, стекло по ее телу на пол. Замерцал стягивавший ее талию поясок, а Синди на мгновение замерла. Взгляд ее был прикован к платью, свернувшемуся у ее ног подобно змее, а янтарный свет прожектора заливал ее светом: полногрудую, длинноногую красавицу, в изящных туфельках на высоких каблучках, кроме которых на ней оставался лишь крохотный лифчик да блестящий узкий поясок.

Помедлив немного, она завела руки за спину, и из зала раздался едва слышный щелчок — это она расстегнула застежку. Но в мертвой тишине зала он щелкнул, как удар хлыста. И в то же мгновение уже полностью одетые девушки за ее спиной одинаковым движением протянули руки вверх… а крошечная полоска ткани, кружась, словно осенний лист, упала на пол, обнажив тугие груди Синди. Зал застонал. И взорвался аплодисментами. Свет на мгновение погас, а когда зажегся снова, эстрада показалась такой же обнаженной, как прекрасная девушка, которая была там еще совсем недавно. Поднялся такой шум, что стены, казалось, вот-вот рухнут.

Странные чувства обуревали Джонни в эту минуту: гордость, потому что аплодировали они не кому-нибудь, а его Синди, и в то же время гнев, гнев на ту безудержную похоть, которую она каждый раз будила в этих людях.

— М-м-м, — промурлыкал Сэндс, словно сытый кот, — ух ты! Вот это да! Лакомый кусочек! Так и съел бы!

— Сэндс, ты, вонючий ублюдок, да я…

— Тихо, тихо, дружище! Ты ведь не хочешь привлечь к себе внимание, верно? Или я чего-то не понимаю?

— Слушай, держи свои грязные лапы подальше от Синди, понял?!

— Понял-то понял, да только трудновато это, приятель, особенно когда она трясет голыми титьками перед всем залом! — ухмыльнулся Сэндс. — Чтоб я сдох, а вон и она! И полностью одета! Ну, не девка, а какой-то чемпион по одеванию-раздеванию!

Он следил, как Синди через весь зал пробиралась к ним. Она не шла, а шествовала, гордо расправив плечи и высоко вскинув голову, словно королева. Сейчас на ней было скромное платье для коктейля. Лицо было серьезным, губы крепко сжаты, и при этом девушка двигалась так грациозно, что от нее невозможно было оторвать глаз.

— Отвали, — буркнул Джонни, обращаясь к Сэндсу.

— Сначала поздороваюсь с Синди, — не двигаясь с места, упрямо заявил тот.

Синди быстро подошла к Джонни. Ее взгляд мгновенно обежал его с головы до ног.

— С тобой все в порядке? — взволнованно выдохнула она.

— Я ранен, — коротко сказал он. И тут же вспомнил о том, что Сэндс в двух шагах. Джонни резко повернулся и заметил, как глаза Сэндса шарят по телу Синди. Руки Джонни непроизвольно сжались в кулаки.

— Привет, Синди, — промурлыкал Сэндс.

— Привет, Хенк, — буркнула она в ответ.

— Отлично танцевала, крошка.

— Спасибо.

— У меня кровь чуть не закипела, ей-богу!

— Убирайся к дьяволу, да поскорее, Сэндс! — рявкнул Джонни.

— Господи, да сию минуту, дружище! Рад услужить. — Сэндс коротко хохотнул и прошмыгнул мимо Синди, рука его незаметно скользнула по ее туго обтянутому платьем бедру.

— Сукин сын! — выругался Джонни.

— Оставь его, Джонни. Ты сказал, ранен? Что с тобой?

— Мне кое-как удалось остановить кровь. Милая, мне надо где-то спрятаться. Я подумал…

Рука Синди незаметно скользнула за ворот платья.

— Вот ключ от моей квартиры. Отправляйся туда, Джонни. Все будет в порядке. Там ты будешь в безопасности.

— А копы? Что они…

— Ничего. Я сказала, что мы поругались.

— Ты не должна была так говорить, милая.

— Но это был единственный возможный выход, Джонни. По крайней мере, можно надеяться, что они оставят меня в покое. Послушай, я не доверяю Хенку. Думаю, тебе лучше поскорее уйти, пока…

— Милая, я не убивал его. Ты ведь это знаешь, правда?

— Это не важно, — тихо сказала Синди.

— Знаю, что не важно, но в любом случае я хочу, чтобы ты это знала. Я не убивал Луиса.

— Хорошо, — прошептала Синди. — Мне этого достаточно. Джонни улыбнулся.

— Мне тоже понравилось, как ты танцевала.

— Иди же, Джонни. Легавые могут появиться в любую минуту.

— Ты придешь позже?

— Да, конечно.

— Я буду ждать тебя.

— Ладно. А сейчас поторопись, Джонни, хорошо?

— Синди?

— Да?

— Я люблю тебя.

— Хорошо.

— Нет, я правда… я люблю тебя, Синди.

— Знаю, Джонни. — Она вдруг бросила взгляд назад, через плечо, и, быстро шагнув к Джонни, торопливо припала к его губам. Это был даже не поцелуй, а скорее мимолетное касание губ. — Поспеши, милый. Увидимся позже. В холодильнике полно продуктов. — Она криво улыбнулась. — Позаботься о себе, хорошо? Я люблю тебя.

Отыскав его руку, Синди торопливо стиснула его пальцы и направилась к бару. Он проводил ее взглядом. Почувствовав у себя на ладони что-то маленькое и твердое, он догадался, что это ключ, и, круто повернувшись, вышел из клуба.

На следующем углу Джонни поймал такси. Машина двинулась вверх по Ленокс, а затем пересекла Седьмую авеню и свернула на Сто сорок вторую улицу. Джонни попросил остановить на углу, расплатился и вышел. Оглядевшись по сторонам, он уже готов был перейти на другую сторону, как вдруг в глаза ему бросилась бело-синяя патрульная машина, стоявшая в двух шагах от дома, где жила Синди.

Один ее вид подействовал на него, как удар ножа между ребер. Джонни с досадой сжал кулаки. Дверца машины была приоткрыта. Джонни окинул ее тоскливым взглядом, потом повернулся и побежал.

Глава 8

Сержант Трачетти все никак не мог понять, какого дьявола ему все это надо. Грузно выбравшись из патрульной машины, он остановился и, подумав немного, наклонился к приоткрытой дверце.

— Я всего на пару минут, Стен, — буркнул он.

— Да ради Бога. Можешь не торопиться, — проворчал в ответ сидевший за рулем полицейский в штатском.

Кивнув, Трачетти хлопнул дверцей и, обойдя машину, направился к дорожке, которая вела к дому. Он подошел поближе, вытащил из кармана бумажку с записанным на ней адресом, еще раз взглянул на дом и, поднявшись по лестнице, оказался на небольшой веранде.

Пожилая пара, расположившаяся там, чтобы подышать свежим воздухом, зябко ежилась от холода. Трачетти никогда не мог понять, для чего человеку в здравом уме и трезвой памяти выбираться из дому в такой вечер, когда хороший хозяин и собаку не выгонит. Проходя мимо, он приветливо кивнул в их сторону. Старики сделали вид, что не заметили, но во взглядах, которыми они проводили Трачетти, сквозила неприкрытая ненависть. Он был белый, к тому же коп, и уже одного этого было вполне достаточно, чтобы ждать от него неприятностей. Трачетти зябко повел плечами. Он явственно чувствовал их неприязненные взгляды у себя на спине, и противный холодок заставил его поежиться. Впрочем, спросил он себя, какого дьявола его это волнует?! Можно подумать, проклятые черномазые способны это оценить! Черт возьми, прав был Палаццо, когда говорил, что его запросто могут прирезать, как свинью, и никто даже бровью не поведет.

Ладно, пропади он пропадом, этот Палаццо. Трачетти знал, что зашел уже слишком далеко, чтобы отступать. Какого черта, с ненавистью подумал он, если этот несчастный парнишка сидит там умирая от страха только потому, что до сих пор думает, что его ищут по всему городу, то должен же кто-нибудь сказать ему, что это не так?! Конечно, девушка клялась, что они с Лейном, дескать, поссорились, но, слава Богу, он еще не разучился понимать, когда ему лгали прямо в глаза. Он готов был голову дать на отсечение, что если кто и знает, где Джонни, так это она. Так что он сообщит ей, что им удалось взять настоящего убийцу, а уж она поспешит известить об этом своего черномазого приятеля. Он был страшно доволен тем, что так здорово все придумал. Но сейчас в его душу стали потихоньку закрадываться сомнения. Может, зря он явился сюда? Может, куда разумнее было бы сидеть в участке, где так тепло и уютно? В участке, где ты в безопасности, где не надо ждать удара ножом из-за угла, где можно расслабиться, закинуть ноги на край стола и слушать, как ребята травят старые анекдоты. К тому же на нем пока что висело дело Нунцио. Помнил он и об отпечатках, которые передал ребятам из лаборатории — следовало бы съездить, поинтересоваться, удалось ли им что-нибудь обнаружить. Впрочем, вряд ли, подумал он, так что не к спеху. И потом… этот проклятый случай с Лейном почему-то не давал ему покоя.

Трачетти чиркнул зажигалкой, и в ее неверном свете принялся разглядывать длинный ряд почтовых ящиков, тянувшихся вдоль стены. В большинстве подобных многоквартирных домов, которых в Гарлеме было полным-полно, на каждом ящике, как правило, красовалось по две-три фамилии. Наконец ему удалось отыскать ящик с фамилией девушки этого чертова Лейна — Синди Мэттьюс, квартира 42. Сунув зажигалку в карман, он направился к лестнице.

Когда-то, наверное, латунные номера квартир были блестящими, только было это, скорее всего, очень давно. Теперь они потускнели, а цифра 2, оторвавшись, болталась головой вниз на одном гвозде.

Он поискал взглядом кнопку звонка. Обнаружив, что звонка в квартире нет, тяжело вздохнул и постучал в дверь. Сначала тихонько, потому что было уже довольно поздно, а ему не очень-то хотелось перебудить весь дом. Но никто не откликнулся, и тогда Трачетти постучал снова, уже сильнее.

— Мисс Мэттьюс? — тихо окликнул он.

Дверь распахнулась, но, к сожалению, не та, которая была ему нужна, а другая, чуть дальше. В коридор выглянул заспанный мужчина в пижаме.

— Чего вам? — недовольно проворчал он.

— Я ищу мисс Мэттьюс, — сообщил Трачетти. — Синтию Мэттьюс. Простите, а вы, случайно, не знаете, она сейчас дома?

— Нет ее, — буркнул тот, продолжая подозрительно разглядывать Трачетти.

— А вы не знаете, где она?

— Не-а, — солгал негр.

— Поверьте, я здесь вовсе не для того, чтобы причинить ей неприятности. Я хотел только…

— Говорю же вам, нет ее! И когда вернется, не знаю, — рявкнул мужчина.

— Но вы уверены, что ее нет?

— Сказал же, нет! — буркнул тот.

— Ладно. Что ж, спасибо.

Мужчина в пижаме вернулся к себе и с грохотом захлопнул дверь квартиры. Трачетти поморщился, когда гулкое эхо, прокатившись по коридору, вернулось назад, и снова вздохнул. Строго говоря, он не мог сурово судить этого парня. И все же ему было немного обидно — ведь он и пришел-то только затем, чтобы оказать услугу этой девушке. Какого дьявола, вдруг разозлился он. Где она шляется, прах ее побери?!

Может, она работает по ночам? Жаль, что не слишком внимательно прочитал, что девчонка написала о себе. Он быстро пробежал бумажку глазами, разыскивая ее адрес, в страхе, что каждую минуту вернется Палаццо, застукает его за этим занятием и устроит скандал. А выяснилось, что он проездил впустую.

Черт бы все это побрал… и его тоже! Что теперь прикажете делать?!

Он быстро сбежал вниз по ступенькам и вышел на улицу. Пожилая пара все так же сидела на веранде, с удовольствием вдыхая морозный, чистый воздух. Заметив в их глазах всю ту же неприязнь, что и несколькими минутами раньше, Трачетти отвернулся, прошел мимо и направился к патрульной машине.

— Я завозил извещение, — буркнул он водителю.

Тот равнодушно пожал плечами и распахнул перед Трачетти дверцу машины.

* * *

Джонни торопливо забарабанил в дверь. Только обнаружив рядом кнопку звонка, он хмыкнул и, решив поберечь кулаки, позвонил. Ему было слышно, как в квартире кто-то смеялся, потом раздалась резкая трель звонка и смех оборвался, будто обрезанный острым ножом. Джонни все держал палец на кнопке, пока не услышал, как Барни Ноулс внутри завопил:

— Ладно, ладно, иду! Отпустите проклятую штуку, слышите?!

Зря он это сделал, мелькнуло у него в голове. Он не должен был обрывать ему звонок. Меньше всего на свете ему сейчас хотелось бы, чтобы Барни обозлился. Раз в квартире Синди легавые устроили засаду, значит, вся его надежда на Барни. Без него ему не выкрутиться. Барни обязательно придумает, что делать. Он услышал тяжелые шаги Барни в коридоре. Потом кто-то опять рассмеялся. Дверь открылась рывком, натянув до предела наброшенную цепочку, и в дверном проеме показалось лицо Барни с фальшивой, точно наклеенной улыбкой. При виде Джонни ухмылка мгновенно сбежала с его лица, рот удивленно приоткрылся. Он явно не поверил своим глазам.

— Джонни, ради всего святого!..

— Слушай, мне ничего другого не оставалось, как вернуться. Поверь мне, Барни. Я бы ни за что этого не сделал, если бы…

Барни испуганно замотал головой. Еще прежде, чем он открыл рот, Джонни уже знал, что он скажет, — это было написано у него на лице.

— Слушай, малыш, уходи! Учти, я не шучу. Считай, что я сказал "нет". Что бы ты там ни говорил, нет.

— Барни, послушай, мне некуда идти. Не могу же я просто слоняться по улицам! Какого черта, не пройдет и получаса, как легавые меня сцапают!

— Понимаю, но и здесь тебе оставаться нельзя. Слушай, ты ведь неглупый парень. То есть я хочу сказать, даже если…

— Кто там, Барни? — окликнул из гостиной Цветок.

Барни явно смутился, не зная, что сказать.

— Да никто!

— Но ведь "кто-то" же должен быть! — продолжал тот.

— Ну вот, добился своего! — прорычал Барни. — Будь все проклято, все-таки умудрился все испортить!

— Эй, Барни, — донеслось из дома. — Кто там у тебя?

— Слушай, парень, — хрипло прошептал Барни. — Так и быть, в последний раз. Вот тебе пятерка. Постарайся снять комнату, там и переночуешь. По крайней мере, не будет нужды бродить по улицам. Слушай, я и в самом деле ничего не могу для тебя сделать. А теперь давай бери деньги и проваливай! Давай, парень, поторопись!

— Да где я ее сниму?! Или ты думаешь, копы такие тупые? Небось уже давным-давно прочесывают все гостиницы в городе! Барни, послушай, ну как ты не понимаешь? Неужели я пришел бы сюда, если бы мог показаться в гостинице?! Деньги — не проблема, они у меня есть.

— Какие-то проблемы, Барни? — снова заорал Цветок.

Джонни услышал, как скрипнул стул, и вдруг послышались тяжелые шаги, которые явно приближались к дверям.

— О Боже, — беспомощно выдохнул Барни. Сняв цепочку, он бесшумно распахнул дверь. — Пошли, — тихо прошептал он.

Джонни шмыгнул в коридор как раз в ту минуту, как из гостиной вывалился Цветок. Оглядев его с головы до ног, он обернулся к Барни:

— Это еще что за фрукт?

И Джонни в ту же минуту заметил, как рука мужчины незаметно скользнула под пиджак и в тусклом свете перед его глазами мелькнула тяжелая кобура.

— За ним гонятся, — пробурчал Барни, решив, что будет лучше сказать все, как есть.

— Вот как? — Брови Цветка изумленно поползли вверх, и на лице его отразился искренний интерес. — И что ты натворил, парень?

— Ничего, — пробурчал Джонни. — Легавые решили, что это я прикончил Мексикашку Луиса, но, ей-богу, это не так!

Все услышали, как в гостиной снова заскрипел стул. По коридору прошлепали шаги, и из-за угла высунулась физиономия Энтони Барта.

— Что тут происходит? — осведомился он.

— Да вот парнишка. Говорит, что флики дышат ему в затылок, — объяснил Цветок.

— Да?

— Говорит, хотят повесить на него какую-то пакость.

— Ну? И что же именно? — поинтересовался Барт.

— Убийство, — невозмутимо заявил Цветок.

— А что он делает в доме? — На этот раз Барт обращался уже к Барни.

— Он… м-м-м…

— Мне надо где-то спрятаться, — вмешался Джонни. — Вот я и решил, может, Барни сможет помочь. У него куча знакомых.

— Это и есть тот самый парнишка из прачечной, а, Барни? Если не ошибаюсь, на нем твое пальто.

— Да, — опустив голову, чуть слышно прошептал Барни.

— Так, значит, тебе некуда деваться, так, парень?

— Угу, — кивнул Джонни.

— А ты, случайно, не притащил за собой хвост? — подозрительно спросил Цветок.

— Нет.

— Уверен? — вмешался Барни.

— Уверен.

— М-м-м…

— Так, значит, пришил латиноса, верно? — хмыкнул Цветок.

— Нет. Я его не убивал.

— Ты же только что сказал мне, что парень в бегах. — Барт обернулся к Цветку.

— Верно. Подумал, может, нам сгодился бы кто-нибудь вроде него, кто умеет неплохо обращаться с оружием.

— Я его не убивал, — упрямо повторил Джонни.

— Да, да, знаю. Это ты так говоришь, верно?

— Да. Именно.

— И все же… — замялся Цветок. Было видно, что он колеблется. — Что думаешь, Барт?

— Не знаю. А ты?

— Если я чего и не люблю, так это когда копы тянут к кому-то из наших свои грязные лапы. Все равно к кому. Ты меня понял?

— Не суй нос не в свое дело, — посоветовал Барт. — Тебе-то что? Это его головная боль!

— Да, конечно. Разве я с тобой спорю? И все же… ух, как я ненавижу легавых! А ты? Если можно им напакостить, уж я бы…

— А я нет, — перебил его Барт. — На черта искать неприятностей на свою голову?!

— Послушай, но ведь парнишка клянется, что этого не делал! — возмутился Цветок.

— Все они клянутся, — лениво протянул Барт. — Господи, да получай я по центу каждый раз, когда сам это говорил, сейчас был бы Крезом!

— Говорю вам — не убивал я этого парня, — упрямо стоял на своем Джонни.

— Да, да, знаю. Парень сам пустил себе пулю в лоб, верно? А гадкие копы подумали на тебя!

— Ладно, ребята, идите в комнату, — вмешался Барни, — а я сам с ним разберусь.

— Нет, погоди, — запротестовал Цветок. — Что думаешь, Барт?

— Кажется, я уже сказал тебе, что думаю. От парня воняет паленым. Мне такие не нужны — того и гляди, сгоришь с ним на пару.

— Послушай-ка, Джонни, — это снова был Барни. — Почему бы тебе не уйти? Неужели не видишь — с тобой одни хлопоты.

— Да нам самим и делать ничего не придется, — гнул свое Цветок. — Позовем своих ребят, они сделают что надо, а мы в стороне. Видеть не видели, слышать не слышали!

— Ага, это когда во всем районе только и говорят, что об убийстве! — саркастически хмыкнул Барт. — А мы, дескать, будем изображать парочку глухих, так, что ли? Да тут же все шито белыми нитками, Цветок! Оставь это, прошу тебя! От этого дела дурно пахнет! Пусть парень уходит, и дело с концом.

— Нет, — задумчиво покачал головой Цветок. — Я не согласен.

— Цветок, послушай, я сейчас разберусь, — вмешался Барни, — только…

— Заткнись, Барни! — отмахнулся от него Цветок. — Где тут у тебя телефон?

— В гостиной, — промямлил Барни. — Ты… ты думаешь, мы можем ему помочь?

— Мы не занимаемся благотворительностью, — буркнул тот, — и советую тебе запомнить это навсегда! И парня этого мы в глаза не видели, понял? Просто собираемся позвонить, вот и все. — Отвернувшись от растерявшегося Барни, он грузно зашагал в гостиную.

— Сумасшедший ублюдок! — покачал головой Барт. И с упреком взглянул на Джонни. — Слушай, Барни, скажи своему дружку, пусть следующий раз сам расхлебывает кашу!

— Я, что ли, виноват, что он пришел? — с досадой огрызнулся Барни. — Дьявольщина, я же дал ему пальто, да еще и пятерку в придачу! Неужто этого мало? Можно подумать, я велел ему зайти попозже?!

Они вернулись в гостиную как раз в тот момент, когда Цветок крутил телефонный диск. Набрав номер, он поднес трубку к уху и принялся ждать, пока ему ответят. Наконец трубку взяли.

— Это Цветок, — проворчал он. — Есть там кто-нибудь?

Ему что-то ответили, и он снова заговорил:

— Послушай, мне нужна машина и двое ребят… Что?.. Нет, недалеко… Нет, ничего подобного… Послушай, говорю же тебе — обычная поездка, так что не психуй. Ладно, хорошо. Нет, они нужны мне прямо сейчас… Что?.. Прямо сейчас — значит, прямо сейчас… Какого дьявола ты валяешь дурака? Что тут непонятного?.. Да, через пять минут. Ладно, погоди. — Он прикрыл трубку ладонью и обернулся к Барни. — Скажи адрес, старина.

— Они хотят приехать прямо сюда?!

— Какой у тебя адрес?

Барни скороговоркой пробормотал адрес, и Цветок продиктовал его в трубку.

— Ну, записал?.. Пусть позвонят в дверь… Что?.. Сейчас, минутку. — Он снова прижал ладонью трубку. — Скажи, какой у тебя номер квартиры.

— Три-С, — ответил Барни.

— Три-С, — повторил в трубку Цветок. — Да, надеюсь, что они будут минут через пять… Да, да, все в порядке… Да, прекрасно… пусть приезжают. Это все. — Он резко бросил трубку. — Сейчас приедут. Будут минут через пять, — буркнул он.

— Спасибо, — кивнул Джонни.

— Хочешь сыграть, пока их нет? — предложил Цветок. — А то ведь ждать или догонять хуже нет! — Он расхохотался.

Все остальные хранили гробовое молчание.

Звонок в дверь раздался ровно через семь минут. Один из посланных остался сидеть за рулем черного "бьюика". Второй, поднявшись на крыльцо, позвонил и, чуть только дверь распахнулась, быстро вошел. Цветок поспешно объяснил, куда ехать. Громила, который был за главного, молча кивнул и ушел, прихватив с собой Джонни.

Пока они ехали, ни один из них не проронил ни слова.

Джонни наконец не выдержал.

— Куда едем? — взволнованно спросил он, но оба, не сговариваясь, пожали плечами. Зажатый с двух сторон, он чувствовал себя на редкость неуютно, гадая, что имел в виду Цветок, когда говорил, что хочет ему помочь. Джонни время от времени поглядывал в окно. Вдруг ему показалось, что он узнает район. — Эй, так мы едем к реке? — удивился он.

Водитель кивнул.

— А я и не понял, — протянул Джонни.

— Катер, — односложно буркнул водитель.

Наконец они подъехали к реке Гарлем. Выключив фары, сидевший за рулем осторожно сполз по берегу к тому месту, где были пришвартованы старые нефтяные баржи и вплоть до самой воды тянулись брошенные мусорные баки. Ночь была безлунной, и Джонни, сколько ни таращил глаза, так ничего и не увидел, пока они не оказались прямо рядом с катером.

— Это он и есть? — удивился Джонни.

— Угу, — проворчал второй.

— А копы не сунутся сюда?

— Какого черта? Эта посудина стоит тут чуть ли не сто лет. Там в корме у нее пробоина, — объяснил другой, — забирайся на нос и спи сколько влезет. И не переживай из-за легавых, тут они тебя не найдут.

— Ну, не знаю, — с сомнением в голосе протянул Джонни. — А если…

Парень за рулем коротко хохотнул.

— Если тебе чего и бояться, так только крыс!

— Крыс?!

— Угу. Тут их полно. Такие твари, будь я проклят! С кошку величиной. — Он снова расхохотался. — Давай, парень, полезай. Нам пора.

Они помогли Джонни заползти в полузатопленный катер и ушли. Джонни следил, как они карабкаются по берегу, направляясь к машине. Ему было тоскливо, и он так и стоял, пока не хлопнули дверцы. Заурчал мотор. Почему-то он обратил внимание, что они так и не зажгли фары, пока не отъехали на несколько сот метров.

Катер был небольшим. Корма его приткнулась к самому берегу, и Джонни слышал, как шуршат волны, облизывая борта и изредка с журчанием просачиваясь через дыру внутрь. Над рекой поднимался холодный туман. Он поднял воротник и поплотнее запахнул пальто, стараясь не дышать носом — со стороны мусорных баков струилось зловоние. На носу было что-то вроде небольшой каюты. Джонни пробрался туда и принялся устраиваться поудобнее. Окна каюты были закрыты. А сам катер, честно говоря, выглядел так, словно готов был пойти ко дну в любую минуту, причем предварительно развалившись на части. Ну что ж, устало подумал Джонни, по крайней мере, есть надежда, что на эту посудину копам не придет в голову сунуть нос, а значит, он в относительной безопасности.

Если бы только легавые не остались следить за квартирой Синди! Будь все проклято, и почему все сегодня против него?!

И самое обидное, что вся эта каша заварилась по вине какой-то паршивой крысы Луиса. Крысы… Берегись крыс, так, кажется, они сказали?

Единственное, чего здесь нужно бояться, — это крыс.

Господи, как же он ненавидел этих тварей! Ненавидел всю жизнь, еще с тех пор, как ему исполнилось семь. Это случилось вскоре после того, как умерла мать. На каминной полке в их квартире стояла большая ваза, в которую Молли обычно кидала мелкие монетки — пять, десять центов. Как-то вечером ему смертельно захотелось мороженого, а Молли, как на грех, не было дома. Джонни придвинул к полке стул, вскарабкался на него и сунул руку в вазу, надеясь выудить монетку. Он до сих пор не забыл тот ужас, который пережил, когда острые зубы впились ему в палец. Завопив от ужаса, Джонни выдернул руку и отчаянно затряс ею. Вцепившись ему в палец, в воздухе болталась мышь. Перепугавшись ничуть не меньше его, она мгновенно разжала зубы, шлепнулась на пол и серым клубочком закатилась в какую-то щель.

Но пережитый страх настолько глубоко засел в душе Джонни, что он до сих пор иногда явственно чувствовал боль от крохотных острых зубов, впившихся в его тело, и сердце его превращалось в ледяной комок. Он всегда был с ним, этот страх. Джонни до сих пор не мог без содрогания даже думать об этих тварях. Стоило ему только представить одну из них, и кожа его покрывалась мурашками.

И вот сейчас, вспомнив слова тех, кто привез его сюда, он почувствовал знакомую с детства дрожь. Будто чьи-то ледяные пальцы скользнули у него по спине, и Джонни поймал себя на том, что невольно озирается по сторонам. Руки его тряслись.

Он уселся, прижавшись спиной к стене каюты. Вода тихо плескалась в борт катера, и Джонни понемногу успокоился. Было что-то удивительно мирное и в тихом шорохе волн, и в мерном поскрипывании старой палубы, и в смутном рокоте, который доносился издалека, из города, где кипела ночная жизнь. И все же на душе Джонни было тревожно. Он то и дело испуганно вздрагивал, всматриваясь в темноту широко раскрытыми глазами.

Один раз ему показалось, он услышал крысиный писк. Джонни ракетой взвился в воздух и успокоился, только когда понял, что это просто кусок веревки шуршит под дверью каюты.

В эту ночь он так и не смог уснуть.

Глава 9

В Гарлеме наступило утро — миновал уже целый день с тех пор, как кому-то пришло в голову пустить пулю в Луиса Ортегу. Серый туман цеплялся за острые крыши домов, оставляя на них неопрятные клочья, простирал свои влажные от утренней росы крылья над угрюмыми кубами домов, а потом ужом обматывался вокруг телевизионных антенн и, наконец успокоившись, стекал вниз, на землю, и сворачивался пушистым клубком где-нибудь на заднем дворе.

Что же до Джонни, так он совсем приуныл. Этот серый туман, вмиг поглотивший и реку вместе с катером, на котором он скрывался, и сам город, словно бы символизировал всю безысходность положения, в котором он оказался. И ни единого просвета впереди. И где-то там, в этом тумане, бродит человек, убивший Луиса Ортегу. Там же и копы — рыщут небось по всему городу. Да только разыскивают они не этого ублюдка, не настоящего убийцу, а его, Джонни. Господи, будь оно все проклято! Он не спал до рассвета, и сейчас все тело у него одеревенело, а воспаленные, покрасневшие глаза щипало, будто в них насыпали соли. Веки закрывались будто сами собой. Ему страшно не хотелось уходить, но Джонни понимал, что оставаться опасно — днем полузатопленный катер может броситься кому-то в глаза. Ему надо уйти, но как? Джонни страшно ослаб, голова у него кружилась, перед глазами все плыло. А ему придется до вечера кружить по улицам. Скорее всего, через пару часов он попросту грохнется в обморок. Копы будут счастливы — как же, никаких забот!

Голод снова принялся мучить его. К тому же, как на грех, разболелась рука. Тупая ноющая боль отдавала в локоть. Джонни до зарезу нужна была помощь. Но не мог же он снова вернуться к Барни Ноулсу, особенно после всех неприятностей, которые прошлым вечером он навлек на его голову. Но и на улицу соваться было опасно — Джонни догадывался, что долго не продержится.

Домой возвращаться ему не хотелось. Он был готов руку дать на отсечение, что там сейчас полным-полно легавых, а втягивать Молли в неприятности он не мог. Будь я проклят, разозлился вдруг Джонни, если подложу такую свинью собственной сестре, тем более той, которая меня вырастила!

Наверняка в этом проклятом городе есть еще немало мест, куда можно пойти, подумал он. В конце концов, я не первый и не последний, за кем охотятся копы. И раз им удается где-то укрыться, так удастся и мне. Вот если бы только знать, куда идти. А места такие есть, и немало, укромные местечки, где тебя сам черт не сыщет, не то что какой-нибудь коп! Только вот, как на грех, он почему-то никак не мог вспомнить ни одного. Дьявольщина, чертыхнулся Джонни, да если бы я и в самом деле грохнул Луиса, то уж позаботился бы заранее — выбрал бы щелку поукромнее, забился бы в нее и сидел, как таракан… но я не убивал его, и в этом-то вся беда. И вот теперь мне некуда идти.

Кто-то ведь прикончил Луиса. Мне бы узнать, кто он, этот мерзавец. Но как я могу разыскать его, когда чуть ли не все копы нашего города носятся высунув язык, мечтая схватить меня за шкирку?!

А теперь прекрати ныть и постарайся рассуждать хладнокровно, одернул он сам себя. В конце концов, все достаточно просто, разве нет? Все, что мне нужно, это отыскать убийцу Луиса до того, как легавые обнаружат меня самого. Просто, как апельсин!

Просто-то просто, да только я чертовски устал, вздохнул Джонни. Какого черта этот негодяй сказал мне о крысах?! Не мог попридержать свой поганый язык?! Не знал бы, так и спал бы спокойно всю ночь до утра. Да, конечно, спал, хмуро подумал он, а утром проснулся бы без уха! Или с обглоданной шеей.

От одной этой мысли Джонни бросило в дрожь. Он поспешно выбрался из каюты, перепрыгнул через полоску воды, отделяющую катер от берега и вскарабкался на парапет.

Надо попробовать еще раз заглянуть к Синди, вдруг решил он. Может быть, копы устали сидеть в машине и вернулись в участок. А потом… интересно, что подумала Синди, когда он так и не появился? Дьявольщина, ведь она же дала мне ключ, спохватился Джонни, а я им так и не воспользовался. Бедняжка, должно быть, испугалась до смерти — решила, что я валяюсь где-то в канаве с перерезанным горлом.

Джонни понемногу приободрился. Теперь он, по крайней мере, знал, что ему делать. Самое ужасное — мучиться сомнениями, подумал он, шагая в сторону города. Постепенно он немного согрелся, кровь быстрее заструилась по жилам, и даже одеревеневшие руки и ноги уже не торчали в разные стороны, как у Пиноккио. Но голова все еще сильно кружилась, и он понимал, что должен обязательно выспаться. Ладно, не беда, вот доберется до дома Синди, а там выспится на славу! Джонни представил, как согреется в ее объятиях, и у него перехватило дух.

Так, думая о Синди, он торопливо шагал к дому, где она снимала квартиру. Джонни повыше поднял воротник пальто. Сейчас он был даже рад туману — тот, словно верный друг, укрывал его от чужих и враждебных глаз, и Джонни был ему благодарен. Если бы только так не болела рука… если бы он не засыпал на ходу… если бы от голода у него не сводило желудок… если бы… Если бы он только знал, кто же прикончил Луиса!

Свернув на ту улицу, где был ее дом, он внимательно огляделся по сторонам. Ни одной патрульной машины он не заметил. Правда, это ничего не означало. В конце концов, копы могли спрятаться в доме напротив, поджидая, когда он появится. Ну что ж, придется рисковать. Если уж он так позарез им нужен, если они горят желанием сцапать его, не дав даже выспаться, о чем он мечтал сейчас больше всего на свете, что ж, пусть попробуют. Джонни безумно устал убегать. Ему уже было все равно.

Низко опустив голову и спрятав руки в карманах, он двинулся вперед, к ее дому. Оказавшись перед знакомой ему дверью, Джонни даже не потрудился обернуться и посмотреть через плечо. Поднявшись по ступенькам, он толкнул дверь и оказался в холле, потом взобрался на четвертый этаж и остановился. Похоже, никто его не заметил.

Подойдя к квартире, он отыскал в кармане ключ и вставил его в замок. Джонни еще не успел даже повернуть его, как услышал шорох шагов, и из-за двери послышался испуганный голос. Это была Синди.

— Кто это? — спросила она.

— Я, — чуть слышно прошептал он, — Джонни.

Он услышал какой-то неясный шум под дверью, быстро повернул ключ, толкнул дверь и, проскользнув внутрь, поспешно захлопнул ее за собой. Джонни еще успел заметить, как мелькнули длинные, стройные ноги Синди, когда она соскочила с кровати, и вот она уже бежит к нему, обеими руками придерживая распахивающийся воротник пижамы, — испуганная девочка, которую внезапно разбудили, когда она сладко спала. Если бы не очертания пышной груди под тонкой тканью пижамы, не женственные округлости бедер, ее сейчас, сонную, можно было бы принять за девочку-подростка.

Синди с размаху кинулась ему на шею, и Джонни, прислонившись к стене, крепко прижал к себе ее тело, наслаждаясь его ласковым теплом.

— Ох, Джонни, Джонни, я так волновалась!

— Все в порядке, — бормотал он, обнимая ее, чувствуя шелковистую гладкость ее кожи под тканью пижамы. Его ладони ласково гладили ей спину. Из горла Синди вырвался низкий мяукающий звук. Она судорожно сглотнула, и он почувствовал, как все тело ее дрожит. Вдруг она резко отодвинулась и испытующе заглянула ему в глаза. Синди была не накрашена, и в хмуром свете раннего утра ее лицо казалось изможденным и серым. Под глазами залегли синеватые тени. Но взгляд Синди, такой же прямой и чистый, как всегда, казалось, заглядывал ему в душу.

— С тобой все в порядке?

— Да. Только засыпаю на ходу, — ответил он.

— А рука? Как она?

— Неплохо. Болит, дьявол. Но кровь, по крайней мере, не идет.

— Я сейчас тебя перевяжу.

— Не надо. Меня уже перевязали.

— Значит, перевяжу заново, — упрямо сказала она. Голос Синди был немного хриплым со сна. Оба они перешли на шепот: Джонни потому, что слишком устал, чтобы говорить нормально, а она — неосознанно подражая ему или, может быть, потому, что разбуженный человек со сна всегда почему-то шепчет. — Сними пальто, милый.

Джонни скинул пальто, заскрипев зубами от боли, когда нечаянно задел раненую руку.

— Что, так больно?

— Да, чертовски. Да нет, ты не пугайся. Все нормально.

— Пойдем. Тебе надо лечь.

Она потянула его за руку к постели, и Джонни скользнул под одеяло и блаженно вытянулся, наслаждаясь сохранившимся еще теплом ее тела и чувствуя под собой упругий мягкий матрас.

— Господи, как хорошо! — зевая, пробормотал он.

— Что случилось ночью? — спросила она.

Синди направилась в ванную. Джонни сонно следил, как полы широкой пижамной куртки мягко обвивают ее стройные бедра.

— Легавые, — сонно пробормотал он. — Они были внизу.

— Здесь? — поинтересовалась она, открыв дверцу шкафчика, где обычно хранятся лекарства.

— Угу… внизу.

— Но когда я вернулась, их не было. Джонни, я чуть с ума не сошла от страха, когда увидела, что тебя нет. Просто не знала, что и думать.

— Мне удалось переночевать в каком-то брошенном катере на реке. Скажи спасибо Барни — это один из его приятелей привел меня туда.

— Барни Ноулсу?

— Да.

Синди вошла в комнату, держа в руках бинт и бутылочку с йодом. Поставив их на стол, она наклонилась к Джонни и ловко взбила ему подушку под головой. Потом проворно расстегнула рубашку. Но когда она потянула за правый рукав, Джонни не смог сдержать стон.

— Прости, милый, — с раскаянием сказала она.

— Ничего… просто немного больно. Скорее всего, рубашка прилипла к ране.

Ловкие пальчики Синди проворно размотали бинт, и он заметил, как она скривилась от ужаса, увидев рану.

— Джонни… мне кажется, лучше позвать доктора.

— Нет, — помотал он головой.

— Но твоя рука…

— Никаких докторов! Милая, пойми, я не могу рисковать.

Синди, стиснув зубы, молча кивнула. Потом взяла бутылочку с йодом и капнула на рану.

Джонни будто ошпарило кипятком. Издав протяжное "А-а-а!", он дернулся и сразу позеленел. Синди еще раз плеснула на рану йодом и сразу же начала бинтовать. Джонни почувствовал, как тугая повязка стиснула его руку и постепенно боль утихла. Ему сразу стало легче. Под головой у него была мягкая подушка. Мягкая-мягкая…

— Ложись рядом. Я бы хотел уснуть рядом с тобой, — сонно пробормотал он.

— Ладно, — согласилась Синди.

— Ты не возражаешь?

— Нет, — тихо ответила она.

— Знаю, что выгляжу сумасшедшим, но я хочу этого больше всего на свете. Ты понимаешь, Синди?

— Понимаю.

— Синди, на черта тебе этот клуб? Я не хочу, чтобы ты и дальше там работала. Честное слово, не хочу.

— Да, милый, — покорно прошептала она.

Его глаза закрывались сами собой, но Джонни упрямо старался держать их открытыми. Синди стащила с него брюки и натянула одеяло до самого подбородка.

— Синди, ты не поняла. Я не хочу, чтобы ты там работала.

— Потом поговорим, дорогой, — прошептала она.

Скользнув под одеяло, она вытянулась возле него:

— Подними чуть-чуть голову, милый.

Он послушно поднял голову, и она подсунула руку ему под шею. Другой рукой Синди слегка повернула его, и через мгновение он уже уютно устроился в теплой впадинке у нее на плече, чувствуя под щекой ее теплую упругую грудь.

— А теперь спи, — скомандовала Синди. — Спи, Джонни. Вот увидишь — все будет хорошо.

— А если копы…

— Забудь о них. Просто спи, милый. — Синди ласково погладила его по голове.

Джонни чувствовал умиротворяющее тепло ее тела и думал, что вот оно — настоящее счастье.

Он потянулся и поцеловал ее в губы. Ее широко раскрытые глаза приблизились к нему, и Синди крепко поцеловала его в ответ.

Его голова вновь легла к ней на грудь. Она услышала, как через минуту его дыхание стало ровным и спокойным, и поняла, что он провалился в сон. Синди легко поцеловала его в лоб и крепко прижала к себе.

* * *

— Похоже, что, того и гляди, выглянет солнце, — пробурчал патрульный.

— Да. Похоже.

Полицейский умирал со скуки. Вызовов не было, а утро выдалось на редкость спокойным. Такое впечатление, что добрая половина обитателей Гарлема все еще спала мирным сном.

— Нет ничего хуже, чем пасмурный день в Гарлеме, — продолжал коп. — Какого черта, сдается мне, в мире вообще нет ничего паскуднее, чем паскудный пасмурный день в этом проклятом Гарлеме! А ты как думаешь?

— Ну… не знаю.

— Вот в этом-то вся и беда, — вздохнул полицейский. — Ничего-то вы, ребята, не знаете.

Он скорчил недовольную мину и облокотился на стойку бара.

— Если бы я жил в Гарлеме, то можешь прозакладывать свою задницу — я бы все знал, что тут и как. Да какого черта, я и так знаю этот проклятый, Богом забытый район лучше, чем все эти черножопые, что живут здесь, хотя сам и не отсюда!

— Может, и так.

— Черт бы тебя подрал! Я знаю, что говорю. Могу с закрытыми глазами найти, где живет каждая черная шлюха в этом вонючем Гарлеме, и отыскать каждый кабак! Знаю, где все их проклятые тиры. А если хочешь, могу перечислить всех и каждого, кто в этом засранном районе сидит на игле! Да и кто толкает им зелье тоже.

Его собеседник с сомнением покачал головой:

— Интересно, если ты все это знаешь, почему бы не взяться и не очистить эту помойку?

— Ну, скажу тебе, ты, видно, совсем желторотик! Похоже, и понятия не имеешь, как мы работаем.

— Ну… сказать по правде, не совсем.

— Вся загвоздка в том, чтобы отыскать их, — охотно принялся объяснять полицейский. — Если ты знаешь, как их найти, то взять их можно в любую минуту. Нагрянуть как гром с ясного неба, и баста. Но штука в том, что если мы накроем, к примеру, одну забегаловку, то все остальные мигом пронюхают и прикроют лавочку. И что тогда прикажешь делать, как по-твоему?

— Эй, а какая разница? То есть я хочу сказать, раз ты знаешь, где они, но сидишь сложа руки, то какая разница, крутят ли они на всю катушку или прикрылись.

— Нет, ты так ничего и не понял, — терпеливо объяснил патрульный. — Это и есть политика, детка.

— Ах вот оно что? Понимаю…

— Ни черта ты не понимаешь! Думаешь, я имел в виду, что они дают нам на лапу? А вот и нет. Просто мы тут, в Гарлеме, действуем другими методами. Это и есть политика. Ну что, въехал?

— Не совсем.

— Господи, да что с тобой толковать, когда ты ни черта не понимаешь! — с досадой проскрипел коп. Он провел пухлой рукой по лицу и выглянул в окно. — Точно, все, как я и сказал. Вон оно, солнышко! Хороший денек!

— А с утра был не очень-то хорош.

— Не важно. Пасмурно, зато тепло. А туман какой — хоть ножом режь. — Патрульный нахмурился. — У тебя нож есть?

— У меня?

— Да, у тебя.

— Забавный вопрос. На черта мне нож?

— Откуда мне знать? А почему у каждого черножопого в этом вонючем Гарлеме в кармане непременно нож? Или бритва?

— Вот уж не знаю. Да еще правда ли это?

— Вот то-то и оно, — подмигнул патрульный. — Живешь в этом вонючем Гарлеме, а сам и не знаешь, что творится у тебя под самым носом! У каждого черножопого в кармане непременно нож.

— А у меня нет.

— Тогда ты исключение, которое только подтверждает правило, — убежденно заявил патрульный.

— Забавно, — усмехнулся его собеседник. — У тебя, похоже, все негры на одно лицо. Прямо какой-то стереотип.

— Что еще за тип?

— Не важно. Не обращай внимания.

Патрульный задумчиво забарабанил пальцами по стойке.

— Слушай, ты и впрямь думаешь, эти ребята… ну, что живут здесь, иной раз ходят без ножей?

— Думаю, некоторые ходят. Но не все.

— Тогда они сумасшедшие! — убежденно заявил патрульный. — Слушай меня, парень. Тут, в Гарлеме, и глазом моргнуть не успеешь, как кто-нибудь воткнет перо тебе в бок! Или ножом порежут, или бритвой, а то и из самодельной пушки голову разнесут, как гнилой арбуз! Так и знай — тут все бывает! Зазеваешься, и конец!

— Лично у меня никогда не было никаких неприятностей.

— Ага, вот так все и говорят, пока им не сунут ножик между ребер! — Патрульный скорбно покивал. — А, чего далеко ходить — вспомни, что случилось с тем паршивым сукиным сыном, как его, Ортегой! Нашелся тут один парень, который, видно, решил, что тот слишком высоко задирает нос. И что дальше? Бах, бах, вынул пушку и разнес ему голову! Пускай, дескать, сидит тихо! Вот так, малыш!

— Ну, скажем так, Луиса я вряд ли бы смог назвать добропорядочным гражданином.

— А тут их вообще нет, этих самых добропорядочных, заруби себе на носу! Слушай, чем ты тут занимаешься, статистикой, что ли? Мексикашка Луис был точь-в-точь такой, как они все тут, в Гарлеме, — не хуже, не лучше.

— Ну знаешь, я не думаю…

— Он, — перебил его патрульный, — считал, что знает все ходы-выходы. Только пуле-то на это глубоко плевать, известное дело — дура! — И сам вдруг расхохотался. — Что ж, ублюдок получил по заслугам. Честное слово, не поверишь, мне даже жаль этого парня, которого они взяли. Ну, того, который прикончил Луиса.

— Они… так они его взяли?

— Само собой! Через пару часов, можно сказать, еще тепленького. Мы тут, в Гарлеме, знаешь, зевать не привыкли, заруби себе это на носу, парень!

— Вот оно что… То есть я хочу сказать, кто бы мог подумать, что они его взяли!

Патрульный горделиво выпятил грудь, словно сам лично повязал убийцу Мексикашки Луиса.

— Говорю же тебе, взяли. Подумаешь, большое дело!

— Жаль-то как! Ну, я хочу сказать, парнишку этого, Джонни Лейна. Знаю я его — вроде нормальный паренек был. Мы даже вроде как дру…

— Какого еще Джонни Лейна? Нет, нет, я вовсе не его имел в виду.

— Но ты же сказал…

— Ты говоришь о парне, который подрался с Луисом пару недель назад, верно? Да, мы, знаешь, вначале тоже решили, что это его рук дело. Оказывается, нет. Его прикончил совсем другой парень. Некто Браун, Чарли Браун. Слышал о таком?

— Нет. Нет, я… то есть ты хочешь сказать, Джонни не убивал Луиса?

— Ага. Словом, прикончил его совсем другой парень. Сказал, что пристрелил ублюдка, потому как тот его не устраивал! Бах, бах, и мексикашке конец! — И дюжий полицейский снова надулся от гордости. — А мы тут его и сцапали! — И вдруг захохотал: — Да, тут такая вышла забавная штука, хочешь послушать?

— Ну?

— Другой парень… ну, этот самый Лейн… слушай, сдается мне, он и знать не знает, что мы взяли убийцу. — Теперь он просто умирал от смеха. — Думает небось, вся полиция города гоняется за ним высунув язык! Ну, разве не смешно?

— Так он даже не знает?! Но… но разве вы не должны…

— Сам узнает рано или поздно, — давясь хохотом, ответил патрульный.

— Но как?! Кто ему скажет?

— Дьявольщина, можешь сам ему сказать, если охота!

— Я?

— Конечно, валяй! На здоровье! — Тучный коп поскреб подбородок. — Ладно, надо все-таки позвонить. Слушай, а денек-то, похоже, будет что надо!

— Да.

— Ладно, пока, дружище. Гляди, чтобы все было путем, идет?

— Конечно, конечно. Большое спасибо.

Патрульный неохотно оторвался от стойки, толкнул дверь и вышел на улицу. Висевший над дверью колокольчик слабо звякнул. Обернувшись, он помахал своему собеседнику и неторопливым шагом направился вниз по улице.

Странное дело — не было ни единого человека в Гарлеме, кроме полицейских, разумеется, который бы знал, что подозрение в убийстве с Джонни Лейна снято.

Мужчина, который только что разговаривал с патрульным, облокотился на стойку бара в углу аптеки Лефковича и задумчиво пожевал губами.

Звали его Френки Паркер.

Глава 10

Да, забавный оборот событий, подумал Френки.

Неужели же Джонни и в самом деле не убивал этого ублюдка Луиса, с досадой думал он. Да, похоже, что так… раз уж даже патрульный знает об этом. Это казалось невероятным… но ведь полиция не делает подобных ошибок, тем более когда речь идет об убийстве. Чарли Браун? Он покопался в памяти… черт его знает, кто он такой, этот Браун. По крайней мере, он о таком не слышал. Был, впрочем, один старикашка, который часто заходил сюда опрокинуть рюмочку, но его звали Бернард… Бернард Браун, так что это не тот.

Чарли Браун, Чарли Браун… что ж, эти сведения могут пригодиться.

Очень интересно… значит, Джонни не виноват. Кстати, если верить тому, что тут наболтал этот коп, Джонни даже не знает, что обвинение в убийстве больше не висит над его головой. Френки удивленно пожал плечами.

Все утро его неотвязно преследовало чувство вины. Неужели это случилось только вчера? Да, вчера. Он снова скорчился от стыда, вспомнив затравленный взгляд Джонни, кровь на его рубашке. Ну конечно, раз человек ранен, значит, он непременно вляпался в какую-то грязную историю. Откуда ему было знать, что Джонни ни в чем не виноват? Неужели же он должен был рисковать своей головой, стараясь выручить Джонни? Да он мог быть виновен, как сам дьявол… тем более, что он так и выглядел! Любой бы на его месте решил бы, что он и в самом деле пришил этого грязного мексиканца! Тем более когда он ввалился к нему с располосованной до локтя рукой! Кому, спрашивается, он должен был верить? Своим глазам или тому, что говорил Джонни?!

Слава Богу, хотя бы перевязал ему руку, с чувством благодарности подумал Френки. По крайней мере, он сделал это, хотя рана выглядела ужасно. За все то время, что он работал здесь, он не видел ничего более ужасного.

Господи Боже мой, да ведь тут нужен доктор!

Мысли эти весь день неотвязно преследовали его. Френки понимал, что такой порез — скверная штука. Слава Богу, он на своем веку повидал немало ран, чтобы разбираться в таких вещах. И он знал, что без помощи врача Джонни не обойтись. Особенно теперь, когда нет никаких причин, почему бы ему не обратиться к врачу. Никаких… кроме одной-единственной. Но именно по этой причине Джонни и не мог обратиться ни к одному доктору в этом проклятом городе.

Стало быть, Джонни продолжает считать, что его разыскивают за убийство.

Я должен разыскать его, с раскаянием подумал Френки. Я должен пойти к нему, обязательно должен! Я просто обязан сказать ему, что он чист.

Но я не могу этого сделать…

Во-первых, я не могу оставить аптеку. Конечно, можно было бы отправиться на поиски во время обеденного перерыва, но… не будет ли это глупо? Особенно после того, как я сам накануне, можно сказать, сдал его копам, когда Джонни пришел ко мне за помощью. Нет, я не могу взглянуть ему в глаза, тем более после такого. А потом, ведь я даже не имею понятия, где он теперь может быть.

Так почти до самого обеда Френки боролся с собой. Он старательно запихивал в себя еду, но кусок застревал в горле, и мучительные сомнения терзали душу. Время, отведенное на ленч, подошло к концу. Он вернулся в аптеку, все еще ломая голову, как поступить. Френки понимал, что Джонни имеет право знать об этом… и так же отчетливо понимал, что сам он никогда не решится сказать ему. И это вовсе не трусость, убеждал он сам себя. В конце концов, ему действительно неизвестно, где прячется Джонни. Но сколько бы он ни убеждал себя, сколько бы ни старался думать о другом, тут уж ничего не изменишь — именно он, Френки, навел копов на след Джонни, и теперь до конца своих дней ему не избавиться от чувства острой вины перед ним. Ему еще долго будет сниться по ночам гнев и страх на лице бедняги… и его окровавленная рука. Френки настолько погрузился в свои невеселые мысли, что почти ничего не слышал, и старику Лефковичу приходилось по нескольку раз окликать его.

В аптеку вошел Хенк Сэндс. Френки тогда еще не знал, что все его проблемы уже позади.

Само собой, он знал Сэндса, и терпеть его не мог. Однако это было не так уж важно, по крайней мере в настоящий момент. Сэндс знал Гарлем как свои пять пальцев, а кроме того, он был завсегдатаем клуба, где танцевала Синди Мэттьюс. Даже если самому Сэндсу и не было известно, где сейчас скрывается Джонни, что само по себе было бы уже достаточно странно, поскольку он обычно был в курсе всех событий, то он легко мог поговорить с Синди, а уж она бы постаралась дать знать Джонни. Сейчас Френки и сам не мог понять, как это он сразу не догадался поговорить с Синди. Но как бы то ни было, он двумя руками ухватился за представившуюся ему возможность в лице Хенка Сэндса.

Подождав, пока Сэндс купит то немногое, что ему было нужно, он отвел его в сторону.

— Слушай, Хенк, ты, случайно, не знаешь, где сейчас может быть Джонни?

— Джонни? Какой еще Джонни? — лениво протянул Сэндс.

— Лейн. Джонни Лейн. Ты не видел его?

— Может, и видел. А тебе на что? — со своим тягучим южным акцентом поинтересовался Сэндс.

— У меня для него хорошие новости.

— Да ну? А что за новости?

— Легавые взяли того парня, что прикончил Мексикашку Луиса. Говорят, его зовут Чарли Браун. Так что они больше не ищут Джонни. Мне сказали, что он, дескать, чист.

— Да-а? — протянул Сэндс. Некоторое время он явно переваривал эту новость, потом глаза его подозрительно сузились. — Послушай, а как ты это узнал?

— А тут утром был один коп. Вот он и рассказал.

— Да-а?

— Точно. Вот я и подумал о тебе… возможно, тебе как-то удастся связаться с Джонни. Или хотя бы с Синди. Ты ведь можешь это сделать, а, Хенк?

— Синди… вот как? — пробормотал Сэндс. Подумав немного, он нерешительно поскреб подбородок и покосился на Френки. — Слушай, Паркер, а ты кому-нибудь еще об этом говорил?

— Никому. Только тебе. Почему-то сразу решил, что если кто и сможет помочь, так только ты.

— М-да… — протянул Сэндс. — Насколько я понимаю, ты хочешь, чтобы я шепнул это кое-кому… Джонни, скажем, — он запнулся, — или Синди.

— Да.

— Стало быть, над ним ничего не висит, да?

— Да, — кивнул Френки.

— Только сам он этого не знает, — ухмыльнулся Сэндс. — За-анятная история! Верно?

— Послушай, хорошо бы поскорее дать ему знать, понимаешь? Дело в том, что он ранен, и довольно серьезно.

— Да что ты? — удивился Сэндс.

— Да.

— Интере-есно!.. Наверное, Синди да и Джонни будут до смерти рады узнать, что все уладилось. То есть, если он ранен, и все такое, верно?

— Да, да, конечно. Слушай, Хенк, ты можешь дать ему знать?

— Конечно. Почему нет? — улыбнулся Сэндс. — Плевое дело! Можешь не переживать, старина. Я все улажу, будь спок!

— Вот спасибо! У меня прямо камень с души свалился!

— Да-а, — улыбаясь, протянул Сэндс, и тут вдруг улыбка сбежала с его лица. — А теперь послушай меня, дружище! Держи язык за зубами, понял? И не вздумай проболтаться об этом кому-нибудь еще!

— Почему?

— Хочешь знать, почему? Ладно, слушай. Шепнешь одному, другому, и слух об этом тотчас разлетится по всему Гарлему, верно? А откуда слушок? От тебя, так? Сечешь, старина? Ладно, сразу видно, что да, ты ведь парень неглупый, по глазам видно. Так вот, добежит этот слушок до нашего дружка Джонни, а он, бедняга, и знать не знает, верить ему или нет? Соображаешь?

— Да… похоже, я понял, к чему ты ведешь.

— А раз понял, так держи рот на замке, понятно? Слушай, Паркер, сказал мне — и ладно, этого вполне достаточно. А я шепну словечко Джонни или Синди… это уж как получится. И не волнуйся, все будет как надо.

— Да, я понимаю. Что ж, огромное спасибо тебе, Хенк.

— Ерунда! Рад был помочь. — Сэндс с улыбкой расплатился. — Так помни, дружище: язык на привязи, рот на замке!

— Да, да, конечно. И словечка не пророню! — закивал Френки.

— Вот и славненько, старик! А я, пожалуй, прямо сейчас этим и займусь, — пропел Сэндс. Кивнув на прощанье, он улыбнулся, словно сытый кот, собрал свои покупки и вышел на улицу.

Солнце уже стояло высоко. Хмурое с утра небо очистилось, и день, который, казалось, вначале не обещал ничего хорошего, вдруг словно решил напомнить всем и каждому, что долгожданное индейское лето[9] наступило, наконец, и еще, черт возьми, может быть и жарко, и солнечно! Сэндс с удовольствием втянул в себя теплый воздух, и на лице его снова засияла улыбка. Не колеблясь ни минуты, он повернул за угол и направился прямиком в тот самый клуб, где выступала Синди.

* * *

Солнечный зайчик запрыгал у него по лицу. Глаза Джонни были закрыты, веки на солнце просвечивали оранжевым. Само собой, он не знал, когда солнце пробралось к нему в комнату, но этот оранжевый свет мешал ему уснуть снова. Наконец он понял, что окончательно проснулся, резко сел и открыл глаза.

Сначала он даже не понял, где находится. Все казалось совершенно чужим и незнакомым. Ошеломленный Джонни окинул комнату взглядом, пока, наконец, события вчерашнего дня не всплыли в его памяти. Теперь он вспомнил, где находится, и напряжение тут же покинуло его. Он лежал на кровати в комнате Синди.

Потом он вдруг вспомнил, что Синди была в постели рядом с ним. Где же она? Повернувшись, Джонни окинул взглядом вторую подушку, на которой еще сохранился отпечаток ее головы. Быстро откинув в сторону одеяло, он потрогал простыню в том месте, где должно было лежать тело Синди. Она уже остыла.

— Синди? — позвал он.

Джонни прислушался, по привычке не обращая внимания на доносившийся снизу уличный шум. Тихо тикали маленькие часы с белым циферблатом, как обычно стоявшие на комоде. Где-то в ванной капала из крана вода, чуть слышно похрипывали радиаторы батареи. Такие знакомые звуки, обычные для любой квартиры.

— Синди! — позвал он снова.

Не услышав ответа, он уселся, свесив ноги на пол, и внимательно оглядел комнату. Пижамная куртка Синди так и валялась на полу, брошенная и забытая. Джонни вдруг вспомнил — прошлой ночью, раздевшись, Синди аккуратно повесила одежду на спинку стула, он сам ее видел. А теперь, когда он посмотрел на стул, то убедился, что вся одежда исчезла, кроме пары крохотных трусиков да почти невесомых шелковых чулок, которые она, вероятно, сменила. Кокетливые чулки сиротливо свисали со спинки стула. Теперь, когда они уже не облегали очаровательные ножки Синди, у них был какой-то потерянный вид. Джонни рассеянно потянул один из них. Тонкий, как паутинка, он обвился вокруг его пальцев, напомнив о теплом, восхитительно упругом теле Синди рядом с ним. Но, как ни старался, Джонни почти ничего не мог вспомнить о событиях прошлой ночи.

Неужто он уснул?

Стыд какой! И это он, Джонни Лейн! Ничего себе — заснул как сурок, лежа в постели с девушкой, да еще с такой, как Синди! Джонни захихикал. И вдруг смех оборвался — он вспомнил, что Синди куда-то исчезла.

Он еще раз окликнул ее, не потому, что рассчитывал услышать ответ, просто решил на всякий случай проверить. Потом, встав с кровати, отправился на поиски. Первым делом заглянул в ванную, но Синди нигде не было. Да, квартира была пуста. Интересно, подумал он, куда же она подевалась? Джонни задумчиво покачал головой.

Пошла в клуб?

Дьявольщина, а который, кстати, может быть час, вдруг спохватился он.

Подойдя к комоду, Джонни взглянул на часы. Двенадцать тридцать, к тому же часы явно спешат минут на десять, так что сейчас не больше двенадцати двадцати. Стало быть, предположил Джонни, он проспал не меньше пяти часов. Сейчас он чувствовал себя полностью отдохнувшим. Если бы только не болела проклятая рука… Вот удивится Синди, когда вернется!

Какого дьявола, подумал он, куда она запропастилась?!

Двенадцать двадцать. Что обычно делают девушки в такое время? Джонни задумался, потом в который уже раз обвел взглядом комнату. На нем не было ничего, кроме белья. Футболка казалась особенно белой на фоне темной кожи. Вдруг ему бросился в глаза прислоненный к кофейнику небольшой листок бумаги. Джонни кинулся к нему. Сам кофейник, еще теплый, стоял на плите. Джонни вдруг вспомнил, что комнатушка, в которой ютилась Синди, являлась одновременно и кухней, и спальней. Развернув листок, он торопливо пробежал его взглядом.

"Джонни, милый. Вышла купить кое-что из продуктов и утренние газеты. Если проснешься до того, как я вернусь, пей кофе. Он в кофейнике, тебе надо только подогреть. На ящике для льда стоит хлебница. В ней булочки с изюмом. Твою рубашку я постирала, так что крови на ней нет (кстати, почему-то оторван низ!), а заодно и погладила. Она в ванной на вешалке. Я люблю тебя.

Синди".

Джонни почувствовал, как улыбка раздвинула его губы. Он еще раз прочитал записку, уже ухмыляясь во весь рот. Потом свернул листок и положил его на стол, натянул брюки, а после этого убрал его в карман. Обнаружив в заднем кармане брюк что-то твердое, Джонни вытащил обломок палки, которую прихватил с собой накануне, и задумчиво взвесил ее в руке. Да, подумал он счастливо, теперь эта штука больше мне не понадобится, ведь у меня есть Синди! Она позаботится обо мне!

Все еще улыбаясь своим мыслям, Джонни вдруг вспомнил, откуда у него эта палка. Вчера он подобрал ее возле мусорных баков. Оглядевшись, заметил на столе газету, рассеянно потянулся за ней и внезапно вспомнил, что не видел газет с того самого дня, как за ним началась погоня. Впрочем, нет, он купил одну, когда хотел разменять деньги, чтобы позвонить Синди из автомата, но бросил ее, даже не раскрыв. Джонни вдруг стало интересно, нет ли там чего о смерти Луиса. Жадно схватив газету, он торопливо пробежал ее от начала до конца.

Нет, ничего. Ни единого слова. Впрочем, он почти не удивился. Какому-то парню в Гарлеме прострелили голову, ну и что? Подумаешь, большое дело! Есть из-за чего поднимать шум!

Проклятье, насколько же лучше он себя чувствует после того, как поспал! Джонни не терпелось рассказать об этом Синди. Он просто дождаться не мог, когда она вернется. Только бы она вернулась поскорее! Он тут же сообщит ей, что уже в порядке, а потом наденет пальто, которое дал ему Барни, и отправится на улицу. И будь он проклят, если не отыщет проклятого ублюдка, убившего Луиса!

Какая же она все-таки милая, подумал вдруг он. И заботливая — постирала ему рубашку, даже погладила. Он отправился в ванную — выстиранная и выглаженная рубашка висела на плечиках. Сняв ее, Джонни поднес ее к лицу и с наслаждением вдохнул — мягкая ткань все еще пахла горячим утюгом. На лице Джонни снова появилась мечтательная улыбка. Надев ее, он закатал рукава, оставив воротник незастегнутым, и невольно задумался.

Стоит жениться, и все будет именно так, вдруг подумал он. Чистые рубашки, уют и такая женщина, как Синди. Хорошо бы жениться на ней. Черт, выругался он, в самом деле, почему бы не жениться? Но сначала он должен найти себе работу, настоящую работу, а уж тогда Синди может послать куда подальше этот кабак, в котором ей приходится раздеваться каждый день. Будь он проклят, если позволит своей жене вытворять такое перед каждым ублюдком, у которого хватит денег, чтобы зайти в бар и заказать себе выпивку! Нет уж, дудки! Нет, разрази меня гром, подумал Джонни, я в три узла завяжусь, а вытащу ее оттуда! Сначала найду работу, и тогда мы с Синди всегда будем вместе. А этот гребаный клуб пусть катится ко всем чертям!

Ну что ж, надо попробовать, продолжал рассуждать он. Попробовать надо обязательно. Но вначале он разберется с этим проклятым делом, которое мешает ему жить спокойно. Нельзя же искать работу, когда копы гонятся за тобой по пятам и ты даже нос не смеешь высунуть на улицу! Стало быть, сегодня же и начнет — побродит, порасспрашивает тут и там, в общем, поразнюхает немного. Слава Богу, ему полегчало. А если бы не ныла рука, то он и вовсе чувствовал бы себя отлично. Можно немного поиграть в копов. Он вдруг вспомнил "Полицейского из Гарлема" — чертовски хороший был сериал. И почему только они перестали его показывать, хотел бы он знать?

Подойдя к плите, Джонни чиркнул спичкой и зажег газ под конфоркой, на которой стоял кофейник. Пошарив в шкафу над плитой, он отыскал чашку и сахарницу, вынул из хлебницы булочки с изюмом и поставил все на стол. Дождавшись, когда кофе согреется, он налил себе полную чашку, решил, что молока добавлять не будет, и уселся за стол. Как ни странно, но голода он совсем не чувствовал. Может, желудок совсем ссохся, с усмешкой подумал он.

Где же все-таки Синди?

Он просто сгорал от желания увидеть ее. Конечно, ему стало получше, но все-таки он чувствовал себя одиноким. Такого с ним не было уже добрый десяток лет. Хоть бы она вернулась поскорее! Как было бы хорошо, если бы она сейчас сидела за столом рядом с ним, и они вместе пили бы кофе, а он бы не спеша рассказывал ей о том, что случилось с ним, и она бы слушала, слегка наклонив голову. Джонни вдруг показалось, что он видит ее: милое, почти не накрашенное лицо, чуть тронутые помадой губы да слегка напудренный нос. Какое же хорошее у нее лицо, у моей Синди, подумал он. А глаза такие, что залюбуешься. Стоит только заговорить с ней, и уже невозможно оторваться от этого лица, от этих глаз! Больше всего на свете Джонни хотелось бы сейчас смотреть ей в глаза и говорить, говорить… потому что, когда говоришь с Синди, она слушает так, будто ты единственный человек на земле! Господи, да куда же она запропастилась?!

Он отхлебнул кофе и впился зубами в одну из булочек. Она оказалась немного черствой, но это не ее вина, верно? В конце концов, Синди ведь не ждала гостей!

Он чуть было не расхохотался при этой мысли. Гость, который явился к обеду, — вот потеха! Интересно, сколько он может тут оставаться? А что, если копы вдруг решат заглянуть к ней еще раз? Ну и ну, вот будет дело, если они сцапают его, не дав даже увидеться с ней в последний раз! А что, если они вдруг толпой ввалятся сюда и уволокут его с собой… что тогда? Он больше никогда не увидит ее. А лет этак через двадцать подонок, прикончивший Луиса, вдруг, того гляди, раскается и явится в полицию, чтобы признаться во всем! Черт, пусть тогда Молли подаст на них в суд и потребует миллионов двадцать, не меньше, рассвирепел Джонни. Да, конечно, только ему-то что с того? К этому времени его благополучно изжарят, а потом закопают, как собаку, и никто даже не будет знать, где он лежит. И он никогда не увидит Синди, потому как если ты мертв, так это навсегда, парень, уныло подумал он.

Он еще некоторое время размышлял на эту тему, пока чуть ли сам себя не убедил, что так непременно и случится. Джонни погрузился в уныние. Возвращайся, Синди, взмолился он. Я жду тебя, милая!

В дверь тихо постучали, и Джонни ракетой сорвался с места.

— Синди? — окликнул он.

Никто не ответил. За дверью послышался неясный шорох, и Джонни мгновенно объял панический страх. А что, если там, за дверью, легавые?! Затаив дыхание, он ждал. Прошло немного времени (впрочем, ему оно показалось вечностью), прежде чем послышался голос, который он тотчас узнал:

— Нет, это я. Джонни?

Он ничуть не сомневался, что знает, кто это. Хенк Сэндс. Будто гора свалилась у него с плеч. Впрочем, ненадолго. Джонни быстро сообразил, что этот ублюдок Хенк может быть ничуть не менее опасен, чем целая свора копов. Может, не открывать, молнией мелькнуло у него в голове. А какая разница, устало подумал он. Так или иначе, Сэндсу все равно известно, что он прячется здесь.

— Погоди минутку, — пробурчал он.

Повернув ключ, Джонни быстро распахнул дверь.

— Входи, — прошептал он, — только быстро!

Сэндс появился с той же неизменной усмешкой на лице. Покосился в сторону смятой постели, и улыбка его стала еще шире.

— Хэлло, Джонни! — прогнусавил он на свой излюбленный южный манер. — М-м-м… не ожидал встретить тебя здесь!

— Тогда для чего пришел? — в лоб спросил Джонни.

— О, ну как тебе сказать? — Он манерно закатил глаза. — Хотел скоротать время и подумал о Синди… Что тут плохого, верно? — Он замолчал и опять принялся оглядываться кругом. — А, кстати, она… кхм… дома?

— Нет, — коротко ответил Джонни.

— М-м-м… — Сэндс кивнул. — Ох ты, да у тебя тут кофе! Не возражаешь?..

— Ради Бога, — поморщился Джонни.

Сэндс повертел головой и наконец заметил стенной кухонный шкафчик. Он направился к нему, достал оттуда чашку и сахарницу и поставил их на стол. Взял со стола кофейник и осуждающе покачал головой:

— Ну куда это годится, сынок, — оставить горячий кофейник, да еще на деревянном столе! Скажи спасибо, что не прожег. А мог бы! — Налив себе полную чашку, он повернулся к Джонни. — Тебе налить, Джонни?

— Ладно, — неохотно проворчал тот.

Сэндс налил и ему, переставил кофейник на плиту и окинул недовольным взглядом стол.

— Сахар я вижу, — заявил он, — а вот молока нет. Может, в холодильнике?

— Наверное. — Джонни пожал плечами, чувствуя, что мало-помалу начинает закипать не хуже кофейника. Интересно, какого дьявола этот велеречивый подонок явился к Синди?

Сэндс уже бесцеремонно копался в холодильнике с таким видом, будто был у себя дома. Выудив полбутылки молока, он поставил ее на стол и уселся напротив Джонни.

— Что тебе здесь понадобилось, Сэндс? — в упор спросил Джонни.

Сэндс широко раскрыл глаза.

— Мне?! Так ведь я ж тебе объяснил! Э… провести время… с Синди…

— Да она бы тебя и на порог не пустила, вонючка несчастная! Так что давай говори, зачем пришел!

— Господи, да ты, никак, взбесился, парень! В толк не возьму, чего ты мне не веришь!

— Ты знал, что я здесь?

Сэндс задумчиво пожевал губами.

— Ну… как бы тебе сказать… если честно…

— Ты знал, что я у нее, Сэндс? Не виляй!

— Ну… не то чтобы точно знал… скорее догадывался. Видишь ли, прошел слушок…

— Что за слушок?

На губах Сэндса расцвела улыбка.

— Послушай, старина, да ведь на тебя идет охота! Неужто забыл?

— Нет. Где уж тут забыть?! Какого черта, неужели ты думаешь… Да, а, кстати, что за слушок такой? И что ты имел в виду, когда сказал, что он, дескать, "пошел"?

— Ну, насколько я слышал, легавые в конце концов пришли к выводу, что ты можешь быть только в двух местах: либо тут, либо у Молли.

— И кто же тебе это сказал, Сэндс?

— О… не помню. Просто где-то слышал.

Сэндс подул в чашку и поставил ее на стол. Взяв со стола сдобную булочку, он жадно откусил огромный кусок, тут же скривился и с обиженным видом отложил ее в сторону.

— Так где ты это узнал, Сэндс?

— Да так, сорока на хвосте принесла.

— Что, копы ждут внизу?

— Упаси Бог, Джонни, там никого нет. Что ты, парень, да на тебе лица нет! Нельзя же так, право слово! Я ведь только рассказал о том, что слышал, вот и все! А ты уж и распсиховался!

— Что-то тут не так. Если копы уверены, что я здесь, почему они не пришли за мной?

— Не знаю, Джонни, вот те крест, не знаю. Разрази меня гром, если я вру! Я ведь… кхм… просто так сказал. Слушок пополз, значит, а ты, парень, смекай, что да как!

— Так ты уверен, что внизу никого нет?

— Уверен, парень, уверен. Нетто я такой осел, что полез бы сюда, кабы думал, что внизу кто сидит?!

Джонни взвесил в уме то, что только что услышал от Сэндса. Странная какая-то история… Если копы уверены, что мышь в мышеловке, почему они тогда еще не явились за ним? И это при том, что его якобы разыскивают за убийство! Непонятно… Все это его тревожило.

— Конечно, — вмешался Сэндс, — сдается мне, легавые уверены, что ты здорово опасен, парень. Ну, так, по крайней мере, я слышал. Может, сдрейфили… вызвали подмогу или еще что… ну, точно-то ведь ничего не знаешь, верно?

— Опасен?.. Я?! Да ты что, смеешься?!

— Эй, эй, Джонни, да ты, никак, забыл, что разыскивают-то тебя за убийство! За убийство?! — с оскорбленным видом протянул Сэндс.

— Говорю же тебе — я никого не убивал! Кто бы там ни прикончил на самом деле Мексикашку Луиса, парень небось давно уж забился в какую-нибудь дыру да животик надорвал от смеха.

Сэндс противно ухмыльнулся:

— Да что ты? Неужто?

— Еще бы! — с гневным видом кивнул Джонни. — Мерзавец! Сукин сын! Ну попадись он мне!..

— Да-а, дела-а! Жаль, конечно… жаль, что копы, так сказать, не в курсе, — со своим неизменным акцентом протянул Сэндс. — Неужто и вправду… м-да… Плохи твои дела, сынок! Они ведь небось и знать не знают, что ты вовсе не тот, кто им нужен!

— Собираешься навести их на мой след, Сэндс?

— Что ты, что ты, конечно нет! О чем ты говоришь, парень? Я просто хотел помочь, знаешь ли… вот и все! Да, Джонни, плохи твои дела, вот что я скажу!

— Заткнись, Сэндс! Как-нибудь без тебя обойдусь!

— Господи, да ведь я просто хотел помочь!

— Убирайся к дьяволу — больше мне от тебя ничего не нужно!

— Конечно, — с улыбкой кивнул Сэндс и с невозмутимым видом налил себе еще чашку кофе. — А ты… м-м-м… провел тут всю ночь? А, Джонни?

— А твое какое дело?

— Просто интересно.

— Да. Всю ночь.

— М-м-м, — протянул Сэндс. Брови его поползли вверх, глаза остекленели. Он, уставился на Джонни.

— Послушай, Сэндс…

— Синди, значит, ушла. А вернется скоро?

— Черт возьми, тебе-то что за дело?!

— Просто хотел повидать ее, вот и все! И вовсе не из-за чего с ума сходить, понятно?

— Дьявольщина, мне не нравится, что пристаешь к моей девушке, ясно?

— Господи, да не психуй ты! Конечно, когда человек в таком положении, как ты… ну, я хочу сказать, когда его вот-вот сцапают и сунут в кутузку… с ним не так-то легко, я все понимаю. Да и к тому же петля с каждой минутой затягивается все туже и туже…

— Сказал, заткнись, Сэндс!

— Эх, Джонни, на твоем месте свалил бы я отсюда, причем чем скорее, тем лучше! Само собой, я знаю, как ты относишься к Синди, парень, но, черт возьми… копы вот-вот будут здесь! Ты что, не понимаешь? Да и потом… если ты и в самом деле неравнодушен к ней, не можешь же ты допустить, чтобы из-за тебя такая девушка, как Синди, влипла в грязную историю?

— Что ты, черт возьми, хочешь этим сказать?!

— Ну, сам понимаешь… не очень-то красиво получится, если тебя сцапают тепленьким, так сказать, прямо в ее постели!

Джонни даже не знал, что на это ответить. Закусив губу, он ошарашенно хлопал глазами.

— Сдается мне, парень, — решительно сказал Сэндс, — будет куда лучше, если ты исчезнешь. Да поскорее!

— Может, будет лучше, если ты сам исчезнешь? — коротко спросил Джонни.

Сэндс широко улыбнулся:

— Хорошенькое дело! Я тут пришел, чтобы помочь тебе, предупредить, так сказать, сделать доброе дело, а ты мне предлагаешь убраться подобру-поздорову!

— Нечего меня предупреждать, понял? Можно подумать, я без тебя не знал, что меня ищут!

— Да, конечно. Только вряд ли ты знал, что им известно, где ты сейчас, так?

— Это верно.

— Так вот теперь ты это знаешь.

— Спасибо.

— Не стоит! Так ты уйдешь или как?

— А тебе что за дело?

— Просто спросил.

— Может быть, — недоверчиво протянул Джонни.

— Знаешь, парень, вот это было бы по совести. Не стоит втягивать Синди в эту грязную историю.

— Тут ты прав, — сказал Джонни. — А теперь, думаю, тебе тоже лучше уйти, Сэндс.

— Ладно, — кивнул тот. Встав из-за стола, он принялся застегивать свое тяжелое пальто. — Джонни, знаешь, мне чертовски жаль, что ты пристрелил этого мерзавца Луиса. Я…

— Да не убивал я его! — взорвался Джонни. — Сколько раз тебе говорить?! О Господи, Сэндс, неужели у тебя не хватает мозгов, чтобы…

— Тихо, тихо, парень, не стоит так волноваться! Просто я так слышал, вот и все. И мне действительно чертовски жаль, что все так получилось. Так что, если вдруг понадобится помощь, я к твоим услугам!

— Да уж!

— Ты зря… я ведь по совести…

— Ну еще бы! А она у тебя есть, совесть-то? Небось, как только выйдешь за порог, сразу побежишь к копам докладывать, а?

— Кто, я?! Ну ты, парень, даешь! И как у тебя только язык повернулся? — На лице Сэндса появилось праведное негодование. — Ей-богу, Джонни, мне за тебя, как за родного брата, обидно, и…

— Ага, так я и поверил! Все, Сэндс, давай вали отсюда!

Сэндс неторопливо направился к двери.

— Ну что ж, до скорой встречи, парень.

Он повернул ключ в замке и вышел в коридор. Джонни торопливо запер дверь снова. По правде сказать, он не мог бы поручиться, что Сэндс не побежит в участок, как только свернет за угол дома. Особенно если учесть то, что он рассказал — а именно, что легавым отлично известно, что он сейчас здесь. Джонни грустно усмехнулся. С этого сукиного сына станется — прийти сюда и с лицемерным сочувствием рассуждать о том, что его дело — труба! Или самому навести легавых на его след.

Но даже если это и так, то оставаться здесь дольше становится опасно. Тут он прав, этот гаденыш! Если его возьмут здесь, у Синди могут быть неприятности, а он меньше всего на свете хотел, чтобы по его милости она попала в беду. Значит, придется уйти.

Это решение не доставило ему особой радости, потому что Джонни страшно хотелось повидаться с Синди. Им ведь вчера почти не удалось ни о чем поговорить. Он почти сразу же провалился в сон, а теперь… хотелось бы ему знать, будет ли у него когда-нибудь возможность еще раз поговорить с ней. Ладно, не стоит об этом, подумал Джонни. Он еще немного помедлил, надеясь на то, что она вдруг вернется, и вдруг поймал себя на мысли, что попросту тянет время. Поискав глазами карандаш, он со вздохом вытащил из кармана записку Синди.

В самом конце ее он криво нацарапал несколько слов: "Милая, за мной могут прийти. Постараюсь связаться с тобой как можно скорее. Док."

Сунув записку под сахарницу, стоявшую на столе, он вздохнул и потянулся за теплым пальто, которое позаимствовал у Барни Ноулса.

Выйдя из дома, Джонни зашагал по улице. Он так торопился, что не заметил Сэндса, укрывшегося в подворотне напротив. Тот ухмыльнулся и проводил его взглядом.

Глава 11

Если очень постараться, то далеко внизу можно разглядеть здание Эмпайр-Стейт-Билдинг, а рядом с ним, в двух шагах, еще один небоскреб — здание компании "Крайслер". С этого места хорошо видны реки и мосты Манхэттена: и Триборо, и Куинсборо, а на другой стороне даже мост Джорджа Вашингтона — его любимый мост. С такой высоты реки кажутся крохотными змейками, но если хорошенько прислушаться, то услышишь заунывный протяжный гудок, и вдалеке покажется один из буксиров, спускающийся вниз по Гудзону.

Но лучше всего вам будет виден сам Гарлем.

Да, с этого места вы увидите Гарлем, лежащий прямо у ваших ног, раскинувшийся во всем своем убожестве прямо перед вашими глазами. Вы можете видеть его, чувствовать, слышать, как он пульсирует прямо под вашими ногами, вы просто-таки можете попробовать его на вкус.

Здесь, на крыше, было довольно тепло. С каждой минутой воздух прогревался все больше, и теплые лучи солнца разогнали унылый серый туман, ранним утром укрывший город. Здесь, на крыше, стояла настоящая весна, и Джонни полной грудью с наслаждением вдыхал теплый воздух, на мгновение даже забыв, что за ним по пятам следует погоня. Оттуда, где он стоял, был хорошо виден дом, где жила Синди. Виден был и его собственный дом, да и многие другие здания, хорошо известные ему с детства. В конце концов, Джонни Лейн скрывался на крыше далеко не в первый раз.

Город простирался перед ним, словно грандиозная мозаика, огромное лоскутное покрывало, сотканное из вертикальных и горизонтальных полосок — черных, оливковых и коричневато-желтых, точь-в-точь как и сами обитатели Гарлема. И белых… белые тоже были, потому что представителей белой расы тоже можно было порой встретить в Гарлеме, хотя, признаться, было их не так уж много.

Для него в крышах было какое-то поистине магическое очарование. Еще ребенком Джонни не раз залезал на крышу дома, где жил, и сидел там часами. Сидел, глядя вдаль, где высились громады домов Гарлема, и думал о чем-то своем.

Когда он немного подрос, крыши приобрели в его глазах совсем иную ценность. Во-первых, где, как не на крыше, было безопаснее и удобнее всего побаловаться с девчонкой? Заниматься любовью с девушкой на крыше лучше всего было, конечно, ночью, но уж коли приспичит, то и днем. Хотя, сказать по правде, Джонни, конечно, предпочитал ночь, когда темно-синее небо над головой, усеянное сверкающей россыпью звезд, напоминало роскошный восточный ковер, а неоновые вспышки внизу бросали дрожащие отблески и из открытых дверей многочисленных баров неслась музыка. Достаточно только было расстелить на крыше одеяло, и можно было улечься рядышком и наслаждаться ощущением девичьего тела, которое почему-то порой казалось прохладным, даже в жаркие летние ночи, когда сама крыша, казалось, за день раскалялась добела, словно гигантская сковородка. Само собой, иной раз можно было и попасться. Кто-нибудь еще вполне мог тоже взобраться на крышу и застукать вас в самый неподходящий момент и разораться на весь город. Тогда приходилось удирать со всех ног. Но это ничего не значило, ведь вокруг было полным-полно других крыш и других девчонок… И все же он терпеть не мог убегать. Это было все равно что расписаться в своей беспомощности. К тому же перед девушкой, что было уж совсем нестерпимо.

А иногда крыша становилась надежным и верным убежищем. Можно было легко укрыться там от разъяренного преследователя, обнаружившего срезанный кошелек. Или от лавочника, взбешенного исчезновением с лотка пакетика с конфетами или жевательной резинкой. Здесь можно было отсидеться, когда, выйдя из бара с кружкой, полной пива, взятого якобы в кредит для вашего старика, вы молнией взбегали по лестнице, чтобы выпить ее без помех. А здесь вас уже ждали друзья, и вы делились с ними, и пиво казалось вам вкуснее оттого, что вам не пришлось за него платить. Да что там — можно было пересечь весь Гарлем из конца в конец, путешествуя с крыши на крышу, и никто никогда не догнал бы вас там. Да, крыша всегда была ему верным другом, когда приходилось скрываться, и, видит Бог, Джонни не раз случалось это делать и прежде.

Он убегал сюда всякий раз, когда опасность дышала в спину. Однажды, когда Золотые гвардейцы в полном составе спустились сюда со Сто сорок четвертой улицы и у каждого были ножи, он вместе с остальными парнями взобрался на крышу и отсиживался тут целый день. Второй раз крыша надежно укрыла их от опасности, когда те же Золотые гвардейцы вновь прочесывали их квартал. Но только в этот раз Джонни с друзьями позаботились прихватить с собой булыжники, обломки кирпичей и пустые кружки, и они яростно швыряли все это прямо на голову гвардейцам, визжа и улюлюкая, когда удар настигал кого-то из нападавших, и воображали себя при этом рыцарями, защищавшими средневековый замок. Правда, один кирпич по несчастной случайности угодил в голову какой-то старой леди и раскроил ей череп, так что немедленно налетели легавые. Тогда они бросились врассыпную и бежали по крышам до тех пор, пока погоня не осталась далеко позади. Само собой, копам спасительные свойства крыш были известны ничуть не хуже, чем местной шпане, но они, как правило, не стремились продолжать преследование, если на это не было по-настоящему серьезных причин. К тому же они прекрасно понимали, что шансов у них немного, ведь мальчишки бегали куда быстрее их. Да и крыши окрестным дьяволятам были известны, как собственная спальня, так что продолжать погоню порой не имело никакого смысла.

А когда вы становились постарше и начинали покуривать травку, то пользовались крышей уже совсем для других целей. С целой ватагой таких же, как вы, сорвиголов вы залезали туда, иногда прихватив с собой даже какую-нибудь хорошенькую цыпочку, выкуривали косячок или глотали "колеса", а порой даже отваживались на нечто серьезное, например сделать затяжку-другую кокаина. А потом, оставшись в одиночестве, просто валялись там, ловя кайф. И чем выше, тем лучше, старина, верно? Ведь крыша уносила вас с собой далеко, в самую высь, подальше от всего, что вы каждый день видели внизу. И вы уже не бежали, нет. Вы парили в воздухе высоко над всем земным. А случалось и так, что какая-нибудь хорошенькая цыпочка расправляла крылышки рядом с вами. Но бывало и такое, когда преследователи настигали вас и там, и вам опять приходилось убегать, и так без конца. Порошок считался делом серьезным, и уж тут-то легавые сразу взяли бы вас за шкирку, если бы вы не знали крыши так, как им никогда не узнать.

Да, Гарлем есть Гарлем, и убегать здесь приходится часто.

Но чаще всего здесь убегаешь просто оттого, что ты черный, а весь остальной мир вокруг тебя создан как будто только для белых. Джонни отлично знал, что большинство хорошеньких кошечек чего только не делают, чтобы выглядеть побелее, да и многие парни тоже, хотя все они старательно скрывают это. В Гарлеме процветали в основном те парикмахерские, которые специализировались на выпрямлении волос. Ему не раз приходилось слышать о чернокожих, которые годами умудрялись сходить за белых, но самому Джонни все это было противно. Обесцветить кожу, выпрямить волосы только ради того, чтобы тебя принимали за белого — нет уж, слуга покорный!

Он просто хотел стать… кем-то. Кем-нибудь… так сказать, личностью. Дома, в Гарлеме, на той земле, куда глубоко уходили его корни, он и был ею. Но стоило ему сделать хотя бы шаг на чужую территорию, покинуть Гарлем ради того, чтобы сходить в кино на Таймс-сквер или на стадион… да куда угодно — достаточно одного того, что это было за пределами Гарлема, и Джонни немедленно давали понять, что он человек второго сорта, и все из-за цвета его кожи!

Еще ни разу в жизни ему не встречался белый, с которым бы он чувствовал себя как с равным — легко и свободно. Сколько Джонни ни твердил себе, что просто глуп, что сам убедил себя в том, что все белые одинаковы, а это не так — далеко не все ценят человека в соответствии с цветом его кожи, и все равно все оставалось по-прежнему. В глубине души Джонни сам себе не верил. Он еще не забыл тот день, когда его избили чуть ли не до полусмерти, а все только потому, что однажды белая девушка попросила у него прикурить. Он чиркнул спичкой и молча ждал, говоря самому себе, что всего лишь решил оказать любезность — одолжил огоньку незнакомой женщине, у которой, по несчастью, не оказалось зажигалки.

Но она была белой, а он — чернокожим. И этого было достаточно. Черная кожа Джонни сама предала его. Казалось, она кричала о том, что ее обладатель пристает к белой девушке, и в следующую минуту его уже окружили. Вся местная шпана высыпала на улицу — кто со стульями в руках, кто с бутылками. Хватали все, что попадалось под руку, и избили его так, что никто не знал, выживет ли он.

Позже, когда у него было время спокойно все обдумать, Джонни даже удивился тому, что почти не держит зла на тех, кто едва его не убил. Впрочем, он и сам знал, что та же самая опасность угрожала и любому белому, случись ему, по несчастью, оказаться в Гарлеме да еще заговорить с чернокожей девушкой. Конечно, если это было не на Маркет, где с утра пораньше бойко торговали чем попало, в том числе и женским телом. Хотя Джонни знал, что кое-кому из его темнокожих приятелей это бы тоже не понравилось.

Таким образом, все дело было в цвете его кожи. Вернее, не только его, а вообще, ведь белому в Гарлеме приходилось так же несладко, как и ему самому — за его пределами.

И хотя Джонни Лейн понимал, что для него есть только один разумный выход, это было не для него. А выход этот, единственный и правильный, состоял в том, чтобы самому явиться к копам и все рассказать. Собственно, у него вообще не было другого выхода, кроме как доказать им, что он не имеет ничего общего с убийством Луиса.

Да, это было бы правильнее всего. Но Джонни еще не забыл того, что услышал от тех двух копов, которые пытались арестовать его на скамейке в парке у Золотых ворот: "Какого черта, чего ты тратишь время, споря с этим черножопым?!" Может быть, тот, что сказал, и ничего такого не имел в виду. Может быть, этот коп просто принадлежал к числу тех белых, которые автоматически называли всех негров ниггерами или черномазыми… в силу привычки или от недостатка воспитания. Скорее всего, так оно и было. Вполне возможно, человек вовсе не имел в виду ничего дурного… так сказать, сорвалось с языка, так что ж тут поделаешь? А вероятнее всего, он просто хотел поскорее покончить с этим неприятным делом, вернуться домой, выпить чашечку горячего кофе или… да какое, на хрен, кому дело, чего он там хотел?!

Слово вылетело и ударило, как пуля — пуля, предназначенная именно для него, срикошетила глубоко внутри, сотрясая все его тело, которое ответило одним безмолвным криком — беги!

И он побежал. И убегал до сих пор.

И сейчас, стоя на крыше, глядя вниз на родной Гарлем, который он знал и любил, ненавидел и презирал, слыша доносившиеся до него знакомые звуки большого города, звуки, чуть приглушенные рано наступившей зимой, наслаждаясь теплом, совсем необычным в это время года, он вдруг замер. Странная мысль пришла ему в голову, и Джонни оцепенел. Брови его поползли вверх, неопределенная улыбка тронула губы.

И в этом не было ничего удивительного. Джонни Лейн вдруг ясно понял, что всю свою жизнь он убегал.

* * *

Бар на Седьмой авеню стоял как раз возле церкви. Сидя за стойкой бара и с удовольствием прихлебывая виски, Хенк Сэндс слушал, как за стеной распевают псалмы.

Он задумчиво уставился в стакан, почти на треть заполненный густой, янтарного цвета жидкостью, и, подняв его к глазам, слегка взболтал. Потом сделал небольшой глоток, и удовлетворенный вздох вырвался у него из груди. Глаза сразу заблестели, и Хенк с удовольствием облизал губы. Он чувствовал, как виски огненной струйкой потекло в желудок, и ему сразу стало жарко. Господи, подумал он, как же мне хотелось выпить!

Ему опять вспомнилась Синди Мэттьюс, и плотоядная улыбка искривила его губы. Синди Мэттьюс — самая надменная, самая изысканная женщина из всех, кого он знал. Неизменно холодная, она всегда разговаривала с ним так, точно он был не более чем грязью под ее ногами. Но с этого дня все будет по-другому, подумал он. Теперь у него есть то, что так ей нужно, и, Бог свидетель, разве не будет справедливо, если маленькой сучке придется за это заплатить?! И пусть Джонни Лейн попробует этому помешать! Да, да, пусть попробует!

Улыбка его сразу стала шире — довольная улыбка человека, которому, наконец, удалось добиться всего, чего он хотел. Заметив, что он улыбается, Эйб, бармен, двинулся к нему.

— Еще одну, Хенк? — спросил он.

— Нет, — все так же улыбаясь, ответил тот. — Не-а, с меня хватит. Спасибо, Эйб, мне и вправду уже достаточно.

— Странно, что ты сегодня так рано, Хенк, — заметил Эйб.

Улыбка на лице Хенка стала загадочной.

— Наклевывается неплохое дельце, — подмигнул он.

— Ах вот оно что!

— Да, верняк! Еще немного, и птичка у меня в кармане. Вот я и решил: раз так, почему бы не зайти, не выпить по маленькой, чтобы чуть-чуть взбодриться?

— Что ж, очень разумно, — кивнул Эйб. — Еще по одной, Хенк?

— Нет, нет, хватит. Голова должна быть ясной — не то сделке конец.

— Видать, серьезное дельце? — подмигнул Эйб.

— Эх, парень, — ухмыльнулся Сэндс, — знал бы ты, о чем идет речь! Даже дух захватывает! Сколько лет я только и делал, что мечтал о ней… и вот он пришел, этот день! Забавная штука, Эйб! Знаешь, вот я сейчас подумал — я так долго умирал от желания добиться своего… а в глубине души никогда не верил, что у меня получится. Никогда не верил!

— Деньжат, что ли, было маловато, а, Хенк?

— Да нет, приятель, деньги-то как раз тут и ни при чем. Нет, Эйб, дружище, есть на свете вещи, которые за деньги не купишь. Так что они тут как раз ни при чем… нет, сэр.

— Тогда что же, Хенк?

— Ну, скажем, для этой сделки не хватало необходимых условий. Любая сделка хороша, когда козыри на руках, а у меня их не было. Вот так, Эйб.

— А теперь… теперь они есть, да?

С губ Хенка сорвался довольный смешок.

— Ха, приятель, ты хочешь знать, есть ли у меня козыри, да? Да, есть! И такие, что тебе и не снились, Эйб! Тебе и не снились!

— Ну что ж, вот и хорошо, — совершенно серьезно кивнул Эйб. — Люблю, когда человеку вдруг повезет! Эх, а я, наверное, так до конца своих дней и буду барменом.

— Может, и будешь. А представится возможность вырваться отсюда, прилетит твоя жар-птица — хватай ее за хвост, да не зевай, приятель, — усмехнулся Сэндс. Вытянув вперед руки, он пошевелил пальцами и вдруг стиснул их, будто сжимая чье-то горло. — Вот так, понял?

— И когда же должно выгореть твое дельце? Сегодня?

— Да, — задумчиво сказал Сэндс. — Да, сегодня, — и вдруг улыбнулся. — И знаешь, Эйб? Я просто счастлив… по-настоящему счастлив, приятель!

— Что ж, — рассудительно проговорил Эйб, — это здорово, когда человеку нравится его работа.

— О Боже, о чем это ты, старина? Кто сказал, что это связано с работой? Да пропади она пропадом, в самом деле! — Сэндс снова хихикнул, и Эйб вопросительно покосился в его сторону. — Кстати, не знаешь, который час?

Эйб взглянул на часы.

— Почти половина второго, — ответил он.

— Мой человек, наверное, уже вернулся, — пробормотал Сэндс. — Пора бежать. Не то, чего доброго, еще упустишь свою жар-птицу! — и ожесточенно замотал головой. — После того, как я ждал столько лет?! Ни за что! — Швырнув на стойку монеты, он соскользнул с высокого табурета. — Пока, Эйб, старина. Скоро увидимся.

Эйб с улыбкой помахал в ответ:

— Удачи тебе, парень!

Выйдя из бара, Сэндс двинулся по улице, миновав примыкавшую к нему церковь. Проходя мимо, он слышал голоса прихожан, хором читавших молитву. По губам его скользнула усмешка. Молитесь, молитесь, подумал он, хоть лбы себе расшибите, вряд ли ваши молитвы помогут Синди!

Он шел быстрым шагом, наслаждаясь не по-осеннему теплым днем, предвкушая удовольствие, которое его ожидало. В это время улицы кишели людьми, и Сэндс провожал взглядом проходивших мимо девушек и молодых женщин и, сам того не замечая, улыбался, потому что в каждой из них ему виделась Синди. Для него будто снова наступила весна. Сэндса переполняла страсть к каждой женщине, случайно оказавшейся рядом. Сейчас он любил их всех — красивых и не очень. Даже откровенная дурнушка могла бы показаться ему красавицей, потому что у каждой из них было лицо Синди. Да, он любил их всех, видя в каждой какое-то свое, особое очарование, способное вскружить голову любому мужчине.

Поймав себя на этом, он даже слегка удивился — вообще до сих пор он не слишком-то много думал о любви. Она как-то не входила в его планы, и он был достаточно честен с самим собой, чтобы это признать. Собственно, и Синди Мэттьюс он тоже не любил. То, что он испытывал к ней, никак нельзя было назвать столь возвышенным словом, как любовь. Предположи кто-то, что он влюблен, и Сэндс первый смеялся бы до упаду.

Да, конечно, он часто думал о ней. В первый раз он увидел ее, когда Синди была всего лишь долговязым подростком, девочкой, в которой еще только-только пробуждается женственность, ее немного угловатая фигурка еще даже не начала округляться. Сэндс не раз следил, как она идет по улице — уже тогда немного надменная, с высоко вздернутым носом, а едва наметившиеся юные груди упруго колышутся под тонкой тканью блузки. В те времена такие юные девушки еще не носили бюстгальтеры. Да, он уже тогда не мог оторвать от нее глаз, но она была еще так молода, совсем ребенок, а Сэндс не хотел неприятностей.

И вдруг, словно по волшебству, ребенок превратился в женщину. Еще вчера она была девочкой, при одном взгляде на которую Сэндса охватывало умиление, а сегодня это уже была стриптизерша, танцевавшая в клубе "Йэху", и Сэндс каждый вечер ходил полюбоваться, как она раздевается под музыку у всех на глазах. Чего он только не делал, чтобы ей понравиться, — безудержно льстил, заглядывал в глаза, как преданный пес, улыбался… и все было напрасно! Синди не удостаивала его даже взглядом. Она предпочла Джонни Лейна, юного наглеца, любителя всюду совать свой нос. Сколько ему тогда было… двадцать один, двадцать два? Сэндс почувствовал себя оскорбленным. Он так долго, так мучительно желал ее, что это чувство порой превращалось в жгучую ненависть, почти сводя его с ума, и в конце концов Сэндс был уже на грани того, чтобы взять ее силой.

Впрочем, теперь он был уже почти рад, что до этого не дошло. Этот идиот Френки Паркер, сам того не зная, вложил ему в руки заветный золотой ключик и… о, насколько же слаще это будет для него! Спасибо старине Френки, думал Сэндс, мысленно потирая руки, что бы мы делали, если в на свете не было подобных ослов!

Выйдя на Сорок вторую улицу, он повернул налево и прямиком направился к дому, где жила Синди. Сэндс старался держать себя в руках и не дать кипевшему в нем волнению вырваться наружу; но все было напрасно — слишком долго он ждал этого дня! Толкнув дверь в подъезд, он вдруг почувствовал, что у него подгибаются колени. Поднимаясь по лестнице наверх, он глубоко и трудно дышал, хватая воздух открытым ртом, и при этом знал, что лестница тут вовсе ни при чем. Слава Богу, ждать уже недолго, вдруг подумал он.

Подойдя к двери ее квартиры, он глубоко вздохнул и постучал.

Откуда-то из глубины квартиры послышался шорох одежды, и Сэндс поймал себя на том, что невольно пытается угадать, что за платье на ней надето. Это давно уже превратилось для него в своего рода игру, вроде как для любого другого — прогулка по Маркет, только еще лучше. Ведь ему ничего не приходилось платить, да и Синди была куда красивее любой, самой изысканной шлюхи с Маркет-Плейс.

— Кто там? — спросила она из-за запертой двери.

— Это я, — ответил он, — Хенк!

— О! — В голосе ее звучало явное разочарование, и он почувствовал укол ревности. Подлая шлюха наверняка поджидала Джонни! А Джонни-то ушел! Он вспомнил, как прятался внизу, дожидаясь, пока тот уйдет, и только потом позволил себе пройтись, чтобы выпить стаканчик в баре. Да, Джонни ушел, и они остались вдвоем, он и Синди, да еще волнующая тайна, которую знал он один, — его козырный туз!

— Что тебе нужно, Хенк? — спросила Синди.

— У меня для тебя новость, Синди, — ответил он. Только осторожнее, старина, одернул он себя. Не спугни ее! И не скинь раньше времени своего туза, чтобы не остаться без козырей. Иначе только ты ее и видел!

— Что еще за новость? — подозрительно осведомилась она.

— Бога ради, мы что, так и будем разговаривать через дверь? — возмутился он.

— Ладно, погоди минутку.

Дверь немного приоткрылась, и взгляд Сэндса жадно обежал ее с головы до ног. На Синди была простая юбка и голубенькая блузка, пуговки на вороте были расстегнуты, приоткрывая нежную шею, и взгляд Сэндса мгновенно устремился вниз, туда, где виднелась упругая грудь девушки. Синди непроизвольно потянулась к вороту блузки и нервно затеребила пуговки, будто этот взгляд обжег ей кожу.

— Ну, в чем дело, Хенк?

— Дай мне войти, Синди. Честное слово, дело слишком важное, чтобы обсуждать его, стоя на пороге!

Недовольная морщинка появилась у нее между бровями. Выглянув в коридор, Синди недовольно проворчала:

— Ладно, только быстро!

— Конечно! — солгал Сэндс. — Конечно! — Проскользнув в комнату, он подошел к столу, снял пальто, перекинул его через спинку стула и уселся.

— Только не пытайся устроиться поудобнее! — напомнила Синди.

— Надо же рассказать тебе, таю почему же не сесть?

— Что за новость?

— Разве ты не хочешь предложить мне чашечку кофе?

— Какие у тебя новости, Хенк?

— Хорошие новости, дорогая, — промурлыкал он, — ты была бы рада их услышать! А теперь подумай, что бы тебе сейчас хотелось узнать больше всего?

— Н-не знаю, — неуверенно протянула она.

— Ну подумай, подумай!

Она недоумевающе уставилась на него. Потом в глазах ее мелькнула искорка понимания, и Сэндс почувствовал, что она начинает догадываться. И к тому же поверила, что он и в самом деле не намерен ей ничего говорить, по крайней мере сейчас. Синди была смышленой девушкой, ей достаточно было только заглянуть ему в глаза, чтобы догадаться об этом. Впрочем, Сэндс заранее знал, что так и будет.

— Не знаю, что за новость ты имеешь в виду, — небрежно сказала она. — О чем ты, Хенк?

— Ах, Синди, крошка, какая ты, право! Совсем не стараешься.

— В чем, наконец, дело, Хенк? Ты собираешься рассказать мне или нет?

— Ну конечно, а как же? Для этого-то я и пришел, Синди, милая, — чтобы рассказать тебе.

— Тогда в чем дело?

— Ну… я же попросил тебя угадать, верно? Разве не так? Вот, а ты не хочешь, даже не пытаешься попробовать!

— Это… это как-то связано с Джонни? — дрогнувшим голосом спросила она.

— Ну вот, наконец-то! Умница Синди, хорошая девочка. Ну вот и угадала. Конечно, это связано с Джонни! Вот и славненько! А как насчет чашечки кофе? Я бы с удовольствием…

— Что с Джонни? Он ранен? Они схватили его?

— Тихо, тихо, радость моя! — захихикал Сэндс. — Не так быстро! Сначала выпьем кофе, а уж потом я, так и быть, решу, что тебе рассказать.

— Да скажи же ты, ради всего святого, он ранен?! Хенк, ты меня слышишь?

— Кофе, — напомнил Сэндс.

— Господи, неужели же ты не понимаешь… — начала она, но, увидев что-то в его лице, тут же осеклась. — Ладно, хорошо. Пусть будет кофе. Сейчас сварю. — Круто повернувшись, она направилась к плите.

Сэндс горящими глазами смотрел, как она шла. Его взгляд будто прилип к узенькой юбке Синди, тесно обтягивавшей круглый задик девушки. В длинном разрезе то и дело мелькали изящные икры, и Сэндс с трудом проглотил вставший в горле комок. Он глаз не мог оторвать от ее ног. На Синди были туфли на высоких каблучках, и у него вдруг пересохло во рту. Сэндс поднял на нее глаза:

— Почему бы тебе не снять туфли?

Синди покосилась на свои туфли, потом чуть прибавила газ под кофейником.

— Чего это ради?

— Мне так больше нравится. Я вообще люблю, когда девушки ходят босиком, особенно когда они у себя дома. — Сэндс помедлил. — Мне всегда казалось, что босые ноги выглядят на редкость сексуально. Ты меня понимаешь, Синди?

Она дунула на спичку и обернулась. Он вгляделся в ее лицо и заметил в нем растерянность и недоумение.

— Нет, — твердо сказала она, — что-то не хочется.

— Ну что ж, милая, если так, конечно. — Сэндс тяжело вздохнул. — Похоже, мне пора бежать, Синди. Куча дел, понимаешь. Да и тебе мешать не хочется.

— Но… ты же сказал, что у тебя какая-то новость!

— Да, конечно. Еще какая! Пальчики оближешь! К тому же я единственный парень в Гарлеме, кто пронюхал об этом! Клево, верно? Одна маленькая пташка прочирикала мне… да, да, о Джонни. А ты будто и не рада! Разве я о многом тебя попросил? Снять туфли, всего-то! А ты посмотрела на меня, будто я червяк какой! Нет, крошка, Хенк Сэндс не дурак и прекрасно понимает, когда ему рады, а когда — нет. Так что извини…

Он сделал уже было движение, чтобы встать, но Синди поспешно остановила его:

— Нет, нет, Хенк, не уходи.

Он замер и молча смотрел, как Синди быстро сбросила одну туфлю, потом другую. Сквозь блестящий нейлон чулок просвечивали накрашенные ноготки, и Сэндс почувствовал, как у него опять начали дрожать руки. До боли стиснув их, так, что побелели костяшки, он положил их на стол перед собой, постаравшись, чтобы она ничего не заметила, и натянуто улыбнулся. Что ж, хоть и маленькая, но победа, злорадно подумал он. Раз уж ему удалось заставить ее сбросить туфли, дальше все пойдет как по маслу. Все будет отлично… именно так, как он не раз себе представлял.

— Я сняла туфли, — коротко бросила она.

— Да, милая, вижу. А у тебя славные ножки, Синди, девочка, на редкость славные! Как жаль, что ты прячешь такую красоту! Да и все остальное… Просто грех прятать под одеждой такое тело, как у тебя! Только в "Иэху" на тебя и полюбуешься!

— Расскажи, что ты знаешь о Джонни, — перебила она. — Полиция схватила его, да? Ты именно это и хотел рассказать?

— Ну что ты, Синди, крошка. Вовсе нет! Только, ради всего святого, не приставай ко мне сейчас — разве ты не видишь, что я еще даже не выпил кофе! Ну как, скажи на милость, можно что-то рассказать, когда кофе еще не готов?! Кстати, девочка, а почему бы тебе не присесть рядом?

— Мне и так хорошо! — бросила она.

— Давай, Синди! — с мягким нажимом в голосе сказал Сэндс. — Садись.

Она подняла на него глаза, и Сэндс молча встретил ее взгляд. Он опять понял, что она прочла на его лице что-то такое… а может, просто догадалась. Глаза ее расширились. Бросив взгляд в сторону кофейника, Синди подошла к столу и тихо села, покорно сложив руки на коленях.

— Положи ножку на ножку, когда сидишь, Синди, — посоветовал Сэндс. — Так ведь удобнее, верно?

— Мне удобно, — коротко ответила она, все еще не сводя глаз с его лица.

Сэндс отлично понимал, что она сгорает от любопытства.

— Вот увидишь, будет куда удобнее, когда ты положишь ногу на ногу, — с нажимом сказал он.

— Послушай, Сэндс, что это за комедия, черт возьми?! Тебе в самом деле есть что сказать или ты просто-напросто валяешь…

— Ну, Синди, девочка, ты меня огорчаешь! Не надо так, детка, не то я обижусь! И что за дела, ей-богу?! Пришел, понимаешь, чтобы рассказать, что услышал, а тут черт знает что такое! Неужели тебе не интересно узнать, что случилось? Или ты хочешь, чтобы я обиделся и ушел?

— Нет. Но если ты думаешь…

— Если я думаю что, Синди?

— Господи, не знаю! Откуда мне знать, что ты думаешь?

— А я тебе скажу, детка. Я думаю, что тебе было бы куда удобнее, положи ты ножку на ножку. И это единственное, о чем я сейчас думаю, крошка!

Синди глубоко вздохнула. Взгляд Сэндса скользнул туда, где расстегнутый ворот блузки слегка приоткрывал ее грудь.

— Разве тебе не кажется, что так будет удобнее? — вкрадчиво спросил Сэндс.

— Я… может, ты и прав, — пролепетала она.

Синди поспешно перекинула ногу на ногу и уже потянулась было, чтобы одернуть задравшуюся вверх юбку, как Сэндс остановил ее.

— Нет, — быстро сказал он, — оставь все, как есть.

Синди как будто током ударило.

— Будь ты проклят! — гневно бросила она. — Чтобы я позволила… — И тут же осеклась, заметив плотоядную усмешку, искривившую губы Сэндса. — Выметайся отсюда, Хенк! — коротко велела она. — Вместе со своей проклятой новостью! Меня она не интересует!

— Да что ты, Синди! — ухмыльнулся Сэндс. — Не говори так, крошка! Конечно, тебе интересно, да еще как! А кроме меня, об этом никто не знает! А кстати, как там мой кофе? Еще не готов?

Синди, как была в одних чулках, молча направилась к плите. От мягкого звука ее шагов у него опять пересохло во рту. Сэндс лихорадочно провел языком по губам. Надо быть осторожнее, напомнил он себе. Обидно было бы проиграть, когда она, можно сказать, была уже почти что у него в руках. Но он перегнул палку, и рыбка чуть было не сорвалась с крючка. Надо было срочно что-то придумать, чтобы жертва заглотнула наживку.

— А теперь послушай меня, Синди, — жестко сказал он. — Я тебя не обманываю, девочка. Дело и впрямь важное. Причем важно это не только для тебя, крошка, а и для Джонни тоже… особенно для Джонни. Так что прекрати кривляться, словно обиженная примадонна, лучше садись и слушай, что я скажу. Ты меня слышишь?

— Слышу, — не оборачиваясь, ответила Синди.

— Ладно. Только слушай хорошенько, идет? И кстати, прекрати меня оскорблять, не то я сейчас повернусь и уйду, только меня и видели! А ты со своим драгоценным Джонни можешь хоть провалиться в тартарары, мне наплевать! Честно говоря, могла хотя бы спасибо сказать за то, что я вообще сюда пришел!

— Так, значит, его не поймали?

— Нет, его не поймали. Неужели ты думаешь, я бы пришел, только чтобы сказать, что Джонни в кутузке?

— Так, значит, он ранен? Это правда? Он ранен и ему нужна моя помощь?

— Кофе, Синди. Сначала выпьем кофе.

Синди досадливо прикусила губу. Поставив на стол сахарницу и чашку, она налила ему кофе. Потом поставила кофейник снова на плиту, открыла шкафчик и принесла бутылку молока. Бросив в чашку две полные ложки сахара, Сэндс добавил немного молока, размешал и, сделав маленький глоток, зажмурился.

— М-м-м, — довольно промурлыкал он, — отличный кофе, Синди! Как вкусно! Ты прекрасно варишь кофе, девочка!

— Так он и вправду ранен, Хенк? Ты это и пришел сказать, я угадала?

— Ну… ты ведь уже знаешь о его руке, верно, Синди?

— Да. Конечно. Неужели она снова начала кровоточить…

— Синди, наверное, ты забыла, о чем я просил? Дай мне полюбоваться твоими ножками, детка! Будь хорошей девочкой, положи ножку на ножку! Какие они у тебя славные, так бы и съел! Да будет тебе, в самом деле! Для девчонки, которая каждый вечер раздевается до пупа перед всеми, кому охота смотреть, ты поднимаешь слишком много шума из-за такой малости! Ну, что тебе стоит, в самом-то деле! Старый друг пришел рассказать что-то интересное, а ты ему и маленькое одолжение сделать не хочешь!

— Ладно, ладно, черт с тобой! — нетерпеливо бросила Синди. Быстро закинув ногу на ногу, она вызывающе вскинула голову, сделав вид, что не заметила, что узкая юбка поползла вверх, обнажив бедра.

Сэндс оглядел ее колени и улыбнулся, как сытый кот. Потом подвинулся поближе.

— Так, стало быть, о руке его ты знаешь, так?

— И это все?! Больше ты…

— Синди, поверь, ничего более важного мне в жизни не приходилось слышать! От того, что мне известно, может зависеть жизнь Джонни. Поверь, крошка, я тебя не обманываю.

— Так рана снова начала кровоточить?

— Синди, — медленно проговорил Сэндс, будто не слыша. — Раздевайся, Синди!

Она ошеломленно уставилась на него, как будто видела в первый раз.

— Что?! — запинаясь, пролепетала Синди.

— Мне хочется полюбоваться твоими ногами, Синди. И я был бы крайне признателен, если бы ты разделась.

— Что? — повторила она. Губы ее дрожали. — Что ты сказал?!

Улыбка сбежала с его лица.

— Я хочу, чтобы ты разделась, — жестко приказал он, — сейчас, сию же минуту! Ты меня слышишь? А вот потом, так и быть, поговорим о том, ради чего я пришел.

— Так вот что тебе надо? — тихо спросила она. — И это все?

Сэндс ухмыльнулся:

— Нет… вернее, не только.

— Ты сошел с ума, — медленно проговорила она, — спятил, ей-богу!

— Выбирай, малышка, — сделав вид, что не слышит, велел Сэндс.

— Значит, я не ошиблась! Вот зачем ты пришел! Я сразу догадалась!

— Синди, у тебя есть выбор, — невозмутимо продолжал Сэндс. — Либо…

— Нет, — перебила она. — Считай, что я уже ответила! И выметайся отсюда, пока меня еще не вывернуло наизнанку! Гадость какая! Убирайся, я сказала, пока…

— Ты можешь выгнать меня, — все так же ровно продолжал Сэндс, — а можешь выслушать, что я скажу. Если у тебя хватит терпения выслушать меня, то, учитывая ситуацию, в которой оказался Джонни, то, что у него ранена рука, и все остальное, ты, очень возможно, сможешь спасти ему жизнь. Он ведь где-то прячется, верно?

— Убирайся! — вспыхнула Синди. — Немедленно!

— Конечно, — вежливо улыбнулся Сэндс. Встав из-за стола, он накинул пальто. — Что ж, тебе решать. В конце концов, он ведь не мой приятель, а твой, верно?

— А откуда, спрашивается, мне знать, что это и впрямь так важно? Откуда мне знать, что ты не врешь просто потому, что… просто чтобы заполучить то, что тебе так хочется?

— Придется поверить мне на слово, крошка. У тебя ведь особого выбора нет, так?

— Твое слово, ха! Можешь засунуть его себе в задницу!

— Как хочешь, детка! Так да или нет? — жестко спросил Сэндс.

— Н-не знаю… а откуда мне знать, что ты не обманешь меня потом, когда… ну, потом…

Сэндс догадывался, что она имеет в виду. И понимал, какой страх сейчас гложет ее душу. Синди, конечно, старается не думать об этом, но он видел, что ей до смерти хочется узнать, ради чего он пришел. Девушка покусала губы и с тревогой взглянула на него.

— Придется тебе поверить мне на слово, — жестко сказал он.

И потянулись минуты. Она колебалась, не зная, как поступить. Наконец Сэндс, пожав плечами, решил, что хватит тянуть кота за хвост. Сейчас или никогда. Судя по всему, девчонку нужно подхлестнуть, пока она не перепугалась окончательно. И он знал, что существует всего одна возможность сделать это.

— Ну что ж, милая, — невозмутимо сказал он, — похоже, ты свой выбор сделала. Пока, скоро увидимся.

Кивнув, он направился к двери. Сэндс уже протянул руку и повернул ручку двери, когда его остановил голос Синди.

— Подожди, — тихо сказала она.

Сэндс обернулся и с любопытством поглядел на нее.

— Сядь, — попросила она и едва слышно добавила: — Прости… я сделаю все, что ты захочешь.

Неторопливо сняв пальто, Сэндс присел на край постели. Оглянувшись, он успел на лету перехватить брошенный в его сторону взгляд Синди, в котором сквозило неприкрытое отвращение, но почему-то его это ничуть не покоробило. Напротив, он даже испытал какое-то своего рода удовольствие оттого, что сломил ее гордость.

— Давай, — велел он коротко, — я жду.

Синди вытащила блузку из юбки и непослушными пальцами принялась расстегивать пуговицы. Потом, будто во сне, бросила ее на стул. Глаза ее были пустыми, как у механической куклы. Она расстегнула крючок на юбке и потянула вниз "молнию" — юбка с чуть слышным шорохом сползла к ее ногам, и Синди аккуратно переступила через нее, действуя машинально, как автомат. Один за другим Синди стащила с ног чулки, потом, поколебавшись, вопросительно взглянула на Сэндса. Он молча смотрел на нее, и она догадалась, что означает этот взгляд. Похоже, ее нерешительность только раздражала его. А может, наоборот, действовала на него возбуждающе. Забыв обо всем, он дрожал, как натянутая струна, не видя ничего вокруг, кроме ее обнаженного тела. Голова у него кружилась, где-то в глубине живота разгорался жар. Заметив это, Синди заторопилась, поспешно стягивая с себя одежду. Наконец, оставшись обнаженной, она замерла, вопросительно глядя на него и чуть заметно вздрагивая всем телом.

Сэндс улыбнулся и, слегка вытянув руку, прищелкнул пальцами.

— Иди сюда, крошка, — тихо сказал он.

Она выскользнула из постели, как только все закончилось. Зажгла сигарету и глубоко затянулась, чтобы избавиться от запаха его тела, его губ, все еще преследовавшего ее. Потом набросила халат и зябко обхватила себя руками. Синди чувствовала себя какой-то грязной. Такого с ней еще не бывало. Никогда в жизни, даже в самый первый раз, когда еще совсем девчонкой ее попросту изнасиловали, она не чувствовала себя так омерзительно. Ее будто с головы до ног вываляли в грязи.

— Расскажи мне, — попросила она. Синди старалась не смотреть на него. Повернувшись к нему спиной, она стояла, глядя в окно, не желая видеть, как он одевается.

— Рассказать? Что рассказать? — удивился Сэндс.

Синди резко обернулась:

— Ты говорил…

— А… эта новость? Ну да, конечно. Вот ты о чем…

— Да. Так что известно о Джонни? Сэндс торопливо одевался.

— Я расскажу тебе, милая, — пробормотал он, накидывая пиджак. — Обязательно расскажу. Только не сейчас. Ох, как же мне было хорошо! Как в раю, честное слово.

— Ради всего святого, — взмолилась она, — не тяни! Что с Джонни?!

Застегнув пиджак, Сэндс накинул пальто.

— М-м-м, и вправду чудесно. Знаешь, я, пожалуй, приду и завтра!

— Что?! — задохнулась Синди и, пораженная, уставилась на него.

— Или даже сегодня. Знаешь, может, и в самом деле забежать еще раз вечерком, а, крошка? Вот и потолкуем об этом, идет?

— Ты же мне ничего не рассказал! — крикнула она, потрясенная тем, что так просто попалась на удочку этому негодяю. — Ты меня обманул!

— Нет, нет, — замахал он руками, — ты ошибаешься! Мне и вправду кое-что известно. Может, будет лучше рассказать тебе вечером, а? Да, наверное. Так я забегу к тебе на минутку перед тем, как ты уйдешь в клуб, ладно, Синди?

Она смотрела на него, будто не веря собственным глазам, потом шумно перевела дух:

— Ах ты, мерзкий сукин сын!..

Сигарета полетела в сторону. Метнувшись через всю комнату, Синди коршуном ринулась на него, хищно растопырив пальцы с острыми ноготками. Сэндс вскрикнул от боли. Вцепившись ему в лицо, Синди почувствовала, как рвется кожа, и что было сил дернула вниз, с наслаждением услышав его вопль. Она шипела, кусалась и царапалась, как разъяренная кошка, норовя вцепиться повыше, вырвать мерзавцу глаза. Ее пальцы, будто когти, пробороздили кожу на лбу Сэндса, разорвав ему ноздри, и сердце Синди затрепетало от радости, когда она услышала его пронзительный, как у женщины, визг. Собрав все свои силы, он отпихнул ее от себя и коротко ткнул в грудь — удар, который застал Синди врасплох. Девушка с размаху опрокинулась на спину, а он, склонившись над ней, продолжал осыпать ее ударами, норовя попасть по лицу. Скатившись с постели, Синди упала на пол, почувствовав во рту соленый вкус крови. Губы ее были разбиты и опухли, халатик высоко задрался, обнажив ноги.

Задохнувшись, Сэндс наконец остановился. Он сунул руку в задний карман и, вытащив платок, прижал его к лицу. Когда он взглянул на платок, тот был весь в крови. Глаза Сэндса мстительно сузились.

— Ну, теперь уж ты ничего не узнаешь! — прошипел он. — Никогда! Слышишь меня?

Синди беспомощно посмотрела на него. Что делать, испуганно думала она, как заставить его сказать? Что ему может быть известно о Джонни? Мысли лихорадочно закружились в голове. Я ведь и так уже отдала все, что у меня было, в отчаянии подумала она.

— Хенк… — прошептала она. Гнев и обида куда-то исчезли. Синди как будто забыла обо всем, кроме одной-единственной мысли: как заставить его рассказать то, что ему известно?

Сэндс визгливо засмеялся, пронзительно и издевательски. Приложив платок к разодранному лицу, он закинул голову и смеялся, смеялся…

— Хенк, умоляю тебя, скажи… он ранен? Ну, скажи хотя бы это… Джонни ранен?

— Грязная маленькая шлюха, — прохрипел Сэндс. — Надеешься, что я вот так все тебе и выложу, да?! Нет уж, хватит с меня! Хоть плачь, хоть в ногах валяйся, ничего ты из меня не вытянешь! Что бы ты ни делала, поняла, дрянь? Ничего ты от меня не узнаешь!

— Хенк, как ты можешь?! Ты же дал слово!

— Заткнись! Заткнись и слушай! Да, я кое-что знаю. Кое-что важное. Но ты… ты не узнаешь от меня ничего! Да, конечно, ты мне дала, ну и что? Не ты первая, не ты последняя! Да только от меня ты ни фига не получишь! Смекнула?

Он поспешно направился к двери, собираясь уйти, и вдруг остановился. Новая мысль пришла ему в голову. Сэндс быстро обернулся.

— И вот что я тебе еще скажу, Синди Мэттьюс. Может, тебе будет интересно. Я надеюсь, что этот грязный сукин сын уже мертв. А если нет, так пусть это случится завтра! Пусть он замерзнет до смерти, пусть у него отвалится эта проклятая рука! Вот чего я хочу больше всего на свете.

Приоткрыв дверь, он вышел в коридор и с грохотом захлопнул ее за спиной. И Синди, лежа на холодном линолеуме пола, долго еще слышала его удаляющийся смех. Она машинально слизнула кровь с разбитой губы, а издевательский смех Сэндса еще долго звенел где-то далеко внизу, пока наконец не смолк навсегда.

Глава 12

Слабость навалилась на него неожиданно.

Еще совсем недавно, стоя на крыше, он чувствовал себя отлично. Да и позже тоже, когда просто бродил по улицам, ломая себе голову, как же все-таки подобраться к тому, кто пристрелил Луиса. Но сейчас было уже темно. Свистел ледяной ветер, высоко над головой Джонни видел мерцание окон залитого светом "Савоя". Где-то вдалеке играла музыка. И вдруг предательская слабость разом охватила его.

Сначала ослабели ноги — чертовски странное чувство, будто кто-то вдруг каким-то необъяснимым образом расплавил его кости, оставив одну лишь беспомощно дрожащую, как желе, плоть. Тело сразу же стало ватным. Джонни охватила смертельная усталость. Он понимал, что вот-вот потеряет сознание. В глазах потемнело, желудок как будто стянуло узлом — знакомое чувство, точь-в-точь так же он чувствовал себя в детстве, когда тяжело болел бронхитом.

Надо было поесть, вяло подумал он.

И отыскать врача.

Слабость растекалась по его телу, и вот уже огни "Савоя" струйкой потекли вниз, смешавшись с уличными фонарями. Джонни уже не понимал, что это: звезды или фонари, и вот уже сверкающая мешанина огней закружилась перед его глазами. Меньше всего на свете ему хотелось бы сейчас грохнуться в обморок, но, к сожалению, над своими ногами он был уже не властен. Он качнулся в сторону, ударившись о бампер новенькой блестящей машины, и почти не почувствовал боли.

Вдруг перед его глазами будто со страшной силой закружился разноцветный зонтик. Потом он почему-то стал сереть, превратился в черный, и свет померк перед глазами Джонни. Он еще успел услышать чей-то голос, а потом плечом ударился о крыло машины, и тело его тяжело осело на тротуар. Последнее, что он слышал, прежде чем провалиться в темноту, была далекая музыка. Потом стихла и она.

* * *

Марсия Кларке добавила к своей фамилии последнюю букву "е", когда ей стукнуло шестнадцать. До того самого дня она была обычной Марсией Кларк, простенькой дочкой Джеймса Кларка. Добавка к фамилии аристократического окончания "е" должно было означать наступление новой эры в ее жизни — эры независимости, а также свидетельствовать о некоторой светской искушенности ее владелицы. Сразу же после этого Марсия переехала, покинув родительскую квартиру на Пелхэм-Парквей и сменив ее на меблирашку где-то в районе Вашингтон-Хайтс. В то время она еще ходила в Бруклинский колледж, так что, если учитывать время, которое требовалось ей на дорогу и на то, чтобы вволю насладиться только что обретенной независимостью, Марсия была на редкость занятой девушкой.

И потом, она вовсе не была такой уж непривлекательной.

Да и о какой непривлекательности можно говорить, когда у тебя золотистые волосы и зеленые глаза, будто осыпанные золотой пылью? Да еще вдобавок хрупкая, как у статуэтки, фигурка, тонюсенькая талия и при этом вполне развитая грудь — грудь, которой Марсия откровенно гордилась. Ей страшно нравилось, когда мужчины исподтишка жадно оглядывали ее, думая, что она этого не видит. Впрочем, ногами она гордилась ничуть не меньше. Ноги и в самом деле были ничего. И Марсия никогда не упускала случая упомянуть о том золотнике, который, дескать, "мал, да дорог".

Марсию можно было бы назвать образцом прекрасных манер, кроме разве что того времени, когда она, вырядившись в длинное, до пят, с низким вырезом огненно-красное одеяние, расхаживала по территории колледжа, сводя с ума мужскую половину студентов и доводя до исступления некоторых преподавателей факультета. Это тоже — по мнению самой Марсии — должно было неопровержимо свидетельствовать о ее полной независимости. Закончив колледж, она устроилась лаборанткой в техническую лабораторию. Марсия по-прежнему снимала ту же квартиру на Вашингтон-Хайтс, но, лишившись стипендии, которую получала на старшем курсе, вынуждена была искать другие пути поддерживать свою независимость.

Сегодня ей удалось потанцевать чуть ли не с дюжиной цветных парней. И она была страшно горда собой. Марсии еще не доводилось бывать в большом бальном зале отеля "Савой", и вот сегодня она наконец побывала здесь и, мало того, еще танцевала с цветными! Да притом не с одним, а с целой дюжиной!

Вначале ей было немного не по себе. В конце концов, она уже не была двадцатилетней свистушкой, заявившейся в платье с низким декольте на чай к старшекурсницам. К тому же явиться в таком платье на чай — совсем не то, что в нем же, но на бал в "Савое".

А ее платье было с очень глубоким вырезом. И по всей видимости, оно не осталось незамеченным. Она не успела и двух раз протанцевать с Марком, как обратила на себя всеобщее внимание. С той самой минуты ей не удавалось пропустить ни один танец, и все, с кем она танцевала, были цветными. Марсия испытывала приятное возбуждение — словно в незнакомой стране, подумала она. Она с трудом понимала их говор, а уж шутки, которыми они обменивались, и вовсе ускользали от нее. Музыка тоже казалась какой-то непривычной — ее причудливый, необузданный ритм странно возбуждал ее. Надо бы бывать здесь почаще, подумала Марсия. Если, конечно, Марк не будет против.

Но Марк заявил, что он определенно против.

Ему с самого начала не понравилась эта идея. Отправиться танцевать в "Савой" — что за ерунда, заявил он. Но Марсия настояла на своем.

Он даже опрокинул в себя пару стаканчиков для храбрости и только потом решился появиться на территории Гарлема. Правда, подействовали они на него несколько странно — вместо того, чтобы приободриться, Марк погрузился в какое-то сонное оцепенение. И вот теперь он тупо следил, как его дама вихрем носится по залу, на лету меняя партнеров с самым разным цветом кожи.

Когда тринадцатый по счету кавалер склонился перед ней, приглашая на танец, на губах Марсии расцвела очаровательная улыбка. Она грациозно присела, от души надеясь, что ее пышная грудь все-таки удержится в границах декольте.

— Ты тринадцатый, — весело заявила она.

Марк что-то невнятно буркнул, а высоченный негр только улыбнулся и увлек ее за собой в толпу танцующих. Оказавшись в надежном кольце его рук, она успела только бросить последний взгляд в сторону Марка.

— Ну и как тебе нравится Гарлем? — поинтересовался негр.

— О, еще бы! — с энтузиазмом кивнула Марсия, чувствуя, как его руки крепче сжали ее талию. Его щека вдруг прижалась к ее щеке, и у нее даже мелькнула мысль, не оттолкнуть ли его, но потом она подумала: а пошло все к черту!

— А ведь это только крошечный кусочек Гарлема, — продолжал чернокожий. — Тебе бы увидеть его весь!

— А стоит ли? — застенчиво прошептала она.

— Конечно, если есть желание.

— Знаешь, я как-то об этом даже не думала.

— Я хотел сказать, если твой приятель не будет против.

— Он вовсе не мой приятель, — хихикнув, возразила она. — Просто знакомый.

— Тогда, может, отделаемся от него по-тихому? То есть я хотел сказать…

— Думаю, не стоит, — отказалась Марсия, но и не подумала отодвинуться на безопасное расстояние от чернокожего гиганта. Щеки их по-прежнему соприкасались.

Танец закончился, и он проводил ее к Марку.

— Я не прощаюсь, — перед тем, как уйти, негромко сказал он.

Марсия ослепительно улыбнулась. Марк по-прежнему был в отвратительном настроении.

— Ты сердишься, малыш? — спросила она.

— Не-а, — буркнул Марк, с трудом ворочая языком. Спиртное почему-то мгновенно ударяло ему в голову, и он пьянел на глазах. — Можешь хоть сию минуту свалить отсюда с одним из этих черножопых, мне плевать!

— Марк! Ради всего святого!

— В чем дело? — приподняв одну бровь, удивленно осведомился он.

— Ты соображаешь, что говоришь? — возмущенно прошептала она. — Если кто-нибудь из них услышит…

— К дьяволу! — важно заявил он, отсалютовав воображаемой шпагой, — судя по всему, Марк чувствовал себя здесь кем-то вроде д'Артаньяна. — Слушай, Марсия, давай-ка выбираться отсюда! Надоело до чертиков!

— Мне тут нравится, — просто сказала она.

— Ну а мне — нет, — упрямо заявил Марк и в подтверждение несколько раз кивнул. Но поскольку мозги его все еще были затуманены алкоголем, то начав, он никак не мог остановиться: кивал и кивал, будто китайский болванчик. Остановившись наконец, Марк склонился к ее уху и, понизив голос до таинственного шепота, забормотал: — Неужто не замечаешь, что тут все кошечки готовы заживо растерзать тебя на месте? Ты, детка, им явно пришлась не по вкусу, да, да, послушай дядюшку Марка!

— Да неужели? — улыбнулась Марсия, стараясь перевести дыхание и бдительно следя за тем, чтобы тесное платье выдержало. Но удовлетворенное тщеславие было просто-таки написано на ее лице.

— Точно, — угрюмо буркнул Марк. — Вот увидишь, они только и ждут подходящего момента, чтобы содрать твое платье, а голову вздернуть на пике у городских ворот!

— Марк!

— Что, не знала? Это у них такой обычай! Еще с первобытных времен!

Сказать по правде, мысль о том, чтобы оказаться обнаженной под перекрестным огнем стольких пар глаз, не столько испугала, сколько возбудила Марсию. Белокожая богиня с ослепительно прекрасным телом… не стыдящаяся своей наготы… а вокруг у ее ног — сплошной ковер из десятков чернокожих тел. Прикрыв глаза, она пару минут упивалась этой мыслью, стараясь представить себе подобную картину.

— Да-а, — восхищенно протянула она и добавила: — Послушай, но мне тут нравится.

— Ладно, Марсия. А теперь послушай меня, детка, киска, бэби или как там тебя! Лично я сваливаю, поняла? Тебе нравится — вот и оставайся, коли так, но я ухожу.

— Но почему бы тебе тоже не потанцевать? — жалобно спросила Марсия.

Марк с кислым видом кивнул:

— Ишь, что придумала! Нет уж, спасибо! Лично я отправляюсь домой. Так как, идешь или предпочитаешь остаться? Плати денежки и лови кайф.

— Марк, я бы в самом деле хотела бы еще побыть тут. Ты только послушай, что за музыка!

— Так оставайся, черт возьми! Ладно, Марсия, куколка, пока, я пошел. Да, кстати, черт возьми, напомни-ка мне свой телефон. Опять забыл!

— О, Марк, какой же ты тупица!

— Согласен, детка. Пока, Марсия.

— Подожди…

Он повернулся, с трудом удерживая равновесие.

— Н-ну?

Марсия была вне себя. Грудь ее высоко вздымалась, в глазах загорелся опасный огонек.

— Слушай, ты и в самом деле такой трус или как?

— Я? — Марк погрузился в глубокую задумчивость. — Да, — наконец с явным вызовом объявил он. — Я трус! Или как! Ладно, пока, Марсия.

— Подожди, — она снова остановила его, — ради Бога, погоди минутку. — Марсия замолчала, стараясь перевести дыхание. В гневе она выглядела на редкость очаровательной, и прекрасно это знала. — Послушай, если ты заставишь меня уйти, я рассержусь!

— Да кто ж тебя заставляет?! Оставайся! — великодушно заявил он. — Оставайся, лапочка! Я не против. Ну а мне пора!

— Ладно, я тоже иду, — проворчала она, сдаваясь. При мысли о том, чтобы остаться одной в Гарлеме, Марсии стало немного неуютно. — Но предупреждаю, Марк, после этого я тебя и видеть не хочу.

Марк невозмутимо пожал плечами:

— Ладно, не хочешь — не надо! Как скажешь, киска. Сейчас схожу за пальто.

Через пару минут они оказались на улице. Марсия совсем разобиделась, даже отказалась взять его под руку. Впрочем, может, и к лучшему, потому что ноги у Марка явно заплетались. Пройдя несколько шагов, она ядовито заметила:

— Слушай, да ты пьян!

— А то нет! Не будь я пьян, разве согласился бы отвезти тебя сюда?!

— О, замолчи, ради Бога!

— Да ты, никак, разозлилась? — удивился он.

— Да!

— Да? Правда? Вот потеха! Впрочем, наплевать!

— Интересно, что ты скажешь завтра, когда проснешься! И будет ли тебе тогда наплевать!

— Ничуть не сомневаюсь в этом! Да ты что, воображаешь, что купила меня с потрохами, так, что ли? Господи помилуй! Пару раз встретились, и все! А уж теперь…

— Пару раз?!

— Да, пару раз! — возмущенно взревел Марк и сам, как видно, испугался, потому что немедленно понизил голос. — Ладно, ладно, пару месяцев! И что, поэтому я должен тащиться вслед за тобой в этот чертов Гарлем только для того, чтобы полюбоваться, как ты отплясываешь с этими черножопыми?!

— Прекрати называть их так!

— Так они такие и есть, разве нет?

— Меня от тебя тошнит, — возмущенно заявила Марсия. — Умоляю тебя, заткнись!

— Прости, киска, вот уж не знал, что ты у нас такая любительница…

— И вовсе нет! Просто я не понимаю, как можно иметь что-то против нескольких танцев с…

— О, внимание все! Наша популярная телеведущая снова в эфире! Ваше слово, мадам!

— А, иди к дьяволу! — фыркнула Марсия.

Целый квартал они шли, погрузившись в мрачное молчание, потом Марк вдруг ткнул пальцем куда-то вперед.

— Вон она, эта проклятая машина.

— Смотри! — Марсия испуганно дернула его за рукав. — Вон… на тротуаре…

— Что? — Проследив за ее взглядом, Марк заметил темную человеческую фигуру, скорчившуюся возле правого переднего колеса. — Чтоб я сдох! Только об этом и мечтал!

— Он ранен, — испуганно прошептала Марсия, прикрыв ладонью рот.

— Ранен, как же! Держи карман шире! Просто пьян в стельку! Ладно, пошли.

— Марк, говорю тебе, он ранен! Надо ему помочь.

Подойдя поближе, Марк склонился над лежащим, взял его за руку и чуть отодвинул в сторону от колеса.

— Вот и отлично, — пропыхтел он. — Теперь, по крайней мере, не задену, когда стану выезжать. Давай, Марсия, прыгай в машину — и поехали.

— Марк, но он без сознания! Разве ты не видишь? Боже мой, не можем же мы вот так просто сесть и уехать?!

— Лично я вижу только одно — парень пьян в сосиску! — возмутился Марк. — Будь я проклят, кто мы с тобой — ассоциация анонимных алкоголиков, что ли?!

Марсия предпочла промолчать. Присев на корточки, она осторожно распахнула полы тяжелого зимнего пальто.

— Ему плохо, — твердо заявила она. — Давай отвезем его к доктору.

— Нет, ты окончательно спятила!

— Помоги мне усадить его в машину.

— В мою машину?!

— В твою, конечно. В чью же еще? Слушай, Марк, если ты мне не поможешь, клянусь, больше я никогда…

— Марсия, ну подумай хорошенько! — взмолился он. — Парень же пьян!

— Да ты понюхай, понюхай! Пахнет от него, скажи?

— Ну-у…

— Открывай машину.

Марк удивленно захлопал глазами.

— Марсия, ты сумасшедшая…

— Отпирай, говорю!

— Ладно! Ладно, будь все трижды проклято, только терпение у меня лопнуло. Все, конец! Слышишь, бэби? Ты можешь просто…

— Пошевеливайся!

Марк открыл дверцу старенького "олдсмобила" и с трудом затащил мужчину на переднее сиденье. Марсия поспешно устроилась рядом. Марк обошел машину, уселся за руль и захлопнул дверцу.

— А ты сможешь вести? — с опаской спросила она.

— Вполне, — холодно отозвался он.

Зажатая между ними фигура шевельнулась.

Повернув ключ в замке зажигания, Марк покосился в сторону своего пассажира.

— Послушай, кажется, он приходит в себя.

— Надо отвезти его к доктору, — сказала Марсия.

— Не понимаю, с чего ты взяла, что он…

— Потому что вижу — он вовсе не пьян! А трезвые вряд ли станут валяться в канаве, верно?

— Не преувеличивай! Он вовсе не валялся в канаве. Он…

— Ладно, хватит! — перебила Марсия. — Давай просто отвезем его к врачу! И побыстрее!

— Нет, — вдруг вмешался мужчина.

Это случилось так неожиданно, что Марсия испуганно ойкнула.

— Вот, — фыркнул Марк, — я ведь тебя предупреждал!

— Ш-ш-ш! — зашикала она.

— Нет, — снова повторил незнакомец. — Никакого доктора! Прошу вас. С моей рукой все в порядке.

Он говорил настолько тихо, что она едва разбирала слова.

— Его что?.. — удивился Марк.

— Его рука! Видишь, я угадала — он и правда ранен! А теперь послушай меня. Надо побыстрее отыскать доктора и…

— Нет, — снова вмешался мужчина. Он затряс головой. — Нет, пожалуйста. Прошу вас! Не надо… не надо доктора!

— Видишь, он не хочет, — заявил Марк.

— А мне все равно, хочет он или нет. Просто отвезем его, и все.

— Не надо к доктору, — пробормотал мужчина, — пожалуйста…

— Он против, — непререкаемым тоном заявил Марк. — Послушай, Марсия, ну будь же благоразумна! Парень явно пришел в себя. Давай высадим его, и дело с концом! К тому же нам давно уже пора выбираться из этого проклятого Гарлема!

— Нет, — отрезала Марсия. — Тогда отвезем его домой. По крайней мере, это мы можем. — Она потрясла сидевшего рядом мужчину. — Вы можете объяснить, где вы живете? — спросила девушка. Судя по его лицу, подумала она, парню действительно хреново.

Мужчина покачал головой.

— Не надо домой, — с трудом ворочая языком, пробормотал он.

— Какого дьявола! — взорвался Марк.

— Может, он попал в какую-нибудь разборку, — предположила Марсия. — А вдруг он боится, что его поджидают возле дома? Я слышала, что тут у них, в Гарлеме, вечно уличные драки, резня и все такое!

— Прекрасно! Ну а нам какого дьявола теперь с ним делать?! К доктору он не хочет, домой, видите ли, тоже не хочет, что тогда? Сидеть возле него всю ночь, держать его за руку и рассказывать сказки?

Марсия немного подумала, потом решительно закусила губу.

— Ладно, тогда отвезем его ко мне, — вдруг заявила она.

— Что?!

— Ты слышал! Отвезем его ко мне.

— Вот теперь я точно знаю, что ты чокнутая! Нет, просто дура! Я и раньше так думал, просто сомневался, а уж теперь чего?! Теперь уверен! Нет, подумать только! Собираешься везти пьяного в стельку…

— Он не пьян! Ты же слышал, как он упоминал о руке!

— Ладно, ладно, пусть так. Значит, собираешься отвезти какого-то неизвестного головореза к себе домой! Это вместо того, чтобы сдать его в полицию!

— Не пори чушь!

— А вдруг он… вдруг он что-нибудь натворил? Марсия, да что ты о нем знаешь?! Ты в первый раз видишь эту рожу! Кто он такой? Обычный голодранец из сточной канавы!

— Ни в какой канаве он не лежал! — отрезала Марсия. — Это ты так сказал!

— Что ж, ладно! — Марк поднял руки в знак того, что сдается. — Ладно, сестренка, в конце концов, это ведь твой дом. Стало быть, решать тебе. Можешь звать к себе хоть всех местных голодранцев, можешь раздавать бесплатный суп на Рождество — мне наплевать! — Он завел машину и отъехал от тротуара. — Все, хватит! Я умываю руки! Теперь это твоя головная боль!

— Да, это верно, — согласилась она, — теперь это моя головная боль.

В ту минуту тело сидевшего с ней рядом темнокожего мужчины вдруг снова обмякло. Марсия подхватила его под мышки, и голова его безвольно склонилась к ней на плечо. Если бы девушка не поддерживала его, он бы упал. Странное чувство овладело Марсией: смутный материнский инстинкт и обычное для женщины влечение к молодому и привлекательному мужчине. Голова его сползла к ней на грудь, и Марсия глубоко вздохнула. На губах ее появилась слабая улыбка. Рядом с ней угрюмый Марк молча крутил руль.

* * *

Уложив мужчину на диван, он выпрямился и бросил на него недовольный взгляд.

— На, получай, — проворчал он.

Сняв с себя пальто, Марсия перебросила его через спинку стула.

— Спасибо, — с искренней благодарностью сказала она. — Так мило с твоей стороны помочь затащить его наверх!

— Тебе конец, — с самым похоронным видом заявил он.

— Тем более спасибо.

— Ты уверена, что не передумаешь?

— Насчет чего?

— Насчет этого типа. Если он и в самом деле ранен, то надо непременно вызвать полицию.

— Ни в коем случае! Неужели ты не понимаешь, что полиция — не "Скорая помощь"! Чем они ему помогут, интересно знать? А если его и впрямь ранили в уличной драке, то копы уж точно упрячут его за решетку. Марк, неужели ты не понимаешь? Ему помощь нужна, а не тюрьма!

— А с чего ты взяла, что его ранили в уличной драке?

— Да просто так. Спроси у него самого, если хочешь, когда он придет в себя.

Марк нерешительно помялся:

— Марсия…

— Ах да, спасибо, — спохватилась она. — Можешь идти.

— Если хочешь, я могу остаться.

— Если ты рассчитываешь, что я уже забыла, как отвратительно ты себя вел со мной, можешь выкинуть это из головы!

— Да будет тебе, Марсия! Не сердись! И потом… будь я проклят, если брошу тебя одну с этим головорезом! А вдруг он сексуальный маньяк?!

— Послушай, мне не нравится ни что ты говоришь, ни как ты это говоришь! Почему бы тебе не отправиться домой? А заодно и хорошенько провентилировать мозги!

— Во-во! Опять пошла вещать будто настоящее радио! — буркнул он.

— И раз уж об этом зашел разговор, то мне страшно надоели твои намеки на то, что я, дескать, училась в колледже, и все такое! Что за вечные издевательства, Марк? А если тебе это не нравится, то…

— Марсия, позволь я останусь.

— Нет, думаю, тебе лучше уйти. На сегодня с меня хватит.

— Ладно, — передернул плечами Марк, надувшись, словно обиженный ребенок. — Что ж, хорошо. Просто чудесно! Надеюсь, он…

Марсия торжествующе улыбнулась.

— Я тоже надеюсь! — фыркнула она, ничуть не сомневаясь, что сыплет соль на рану Марка, и была страшно довольна, увидев, как потемнело его лицо.

Марк, помявшись, со вздохом направился к двери.

— Ладно, — буркнул он на прощанье. — Завтра позвоню.

— Не трудись, — холодно ответила она.

Поколебавшись немного, Марк бросил последний взгляд на лежавшего на диване мужчину и наконец убрался. Убедившись, что Марк окончательно ушел, Марсия поспешно заперла за ним дверь. Как ни странно, она была почти рада их ссоре. В ней постепенно нарастало какое-то странное возбуждение — возбуждение, причины которого она никак не могла понять. Этот незнакомый мужчина почему-то был страшно близок ей… почти как брат. И в то же время ее преследовало смутное ощущение исходившей от него опасности, подозрение, что она делает что-то недозволенное, о чем впоследствии может сильно пожалеть. В конце концов, Марк прав, подумала Марсия. Что ей известно об этом человеке, который сейчас лежит почти без чувств у нее на диване? Только то, что он дьявольски привлекателен… по-своему, конечно, но этого у него не отнять. Впрочем, какое ей до этого дело? А что она наговорила Марку — вспомнить страшно! Само собой, бедняга обиделся. Если бы она хорошенько…

Вдруг незнакомец шевельнулся, и Марсия бросилась к нему. Испуганно заморгав, он рывком сел и обвел растерянным взглядом незнакомую комнату. Ничего не понимая, он дернулся было к двери, но Марсия оказалась быстрее. Положив руку ему на рукав, она успела его удержать.

— Не волнуйтесь. Все в порядке, — мягко сказала она.

— Где я? — быстро спросил он.

— В моей квартире.

Он недоуменно поморгал. Потом взглянул в упор на совершенно незнакомую ему девушку.

— А кто вы такая?

— Меня зовут Марсия Кларке. — Она обезоруживающе улыбнулась. — А вас?

— Джонни, — ответил он и машинально добавил: — Джонни Л… — И тут же спохватился: — Просто Джонни.

— Как ваша рука, Джонни?

Он машинально бросил взгляд на правую руку.

— Нормально, а что? — быстро ответил он, но Марсия успела заметить, что он лихорадочно облизнул губы и его взгляд опять затравленно заметался по комнате.

— Может, помочь вам снять пальто?

— Спасибо, но я…

— Давайте, давайте. Устраивайтесь поудобнее, — очаровательно улыбнулась Марсия. — Да не пугайтесь вы так — я не кусаюсь!

— Ладно. Только ненадолго, — нехотя кивнул Джонни.

Он сбросил пальто, и Марсия тут же унесла его в спальню. Положив его на кровать, она вернулась в гостиную.

— Вы, случайно, пострадали не в уличной ли драке?

— Нет. Точнее, не совсем.

Несколько минут они ошарашенно смотрели друг на друга.

— А ваша рука… сильно болит? — спросила Марсия.

— Ее порезали. Ничего страшного.

— Ох!

— А где вы меня подобрали? — полюбопытствовал Джонни.

— Прямо перед "Савоем".

— Так вы были в "Савое"?

— Да. — Марсия замялась. — Вам это не по душе?

— Нет, конечно!

— Может, вы считаете, что белые должны знать свое место? — улыбнулась Марсия, довольная своей шуткой.

— Да нет… что плохого в том, что вы отправились в "Савой", коли была охота? — Он пожал плечами.

— Но все же вы считаете, что лучше бы мне туда не ходить?

— Мисс, мы живем в свободной стране. Так что можете ходить куда угодно — воля ваша!

— Только не в Гарлем?

— Я этого не говорил. — Джонни закусил губу. — Послушайте, вы уж простите, но думаю, мне лучше уйти. Будьте любезны, принесите мое пальто, мисс.

— О нет, не так быстро. В конце концов, вам еще только что было плохо. И будет лучше, если вы немного отдохнете.

— М-да… может, вы и правы.

Марсия присела возле него на диван.

— Расскажите, как вас ранили, Джонни!

— Какая разница? — пожал плечами он.

— Но мне интересно! — расхрабрилась Марсия. Сейчас, сидя рядом с незнакомым мужчиной, да еще и раненым, и к тому же чернокожим, она чувствовала себя чуть ли не героиней романа! Желая показать, что ей нисколечко не страшно, Марсия откинулась назад. Низкий вырез платья слегка оттопырился, обнажая грудь. Она заметила его загоревшийся взгляд и слегка улыбнулась.

— Просто порезался, вот и все, — буркнул он.

— Это женщина вас ранила?

— Женщина? Нет, что вы! Господи, да как это пришло вам в голову??

— Просто слышала, что ваши женщины страшно ревнивы!

— О! — Он ошеломленно уставился на нее. — Нет… женщина здесь ни при чем.

— А кто?

— Мужчина.

— Почему?

— Думаю, этого он и добивался. Послушайте…

— А чем он вас ранил? Бритвой?

— Нет, — недовольно пробурчал он. — Послушайте, мисс…

— Ножом?

— Господи, ну хорошо! Так вот, если вам так уж до смерти интересно, то порезал он меня осколком шприца! Какой-то паршивый наркоман! Я разбил его шприц, нечаянно, конечно, а он со злости и порезал меня! Вот и все. Вы это хотели узнать?

— Вы шутите, — запинаясь, прошептала она.

— Ладно, шучу. А теперь можно мне получить назад мое пальто?

— Не сейчас. Вам лучше немного отдохнуть, — велела она. Марсия сама не понимала, почему ей так хочется, чтобы он остался. Ее по-прежнему переполняло какое-то странное возбуждение… и сестринская нежность к этому незнакомому человеку. — А что, в Гарлеме много наркоманов? — с любопытством спросила она.

— Наверное… думаю, да, — вяло ответил он.

— А вы тоже наркоман?

— Господи! С чего вы взяли?!

— Просто интересно!

— Конечно нет!

— А когда-нибудь пробовали?

— Пробовать пробовал. Когда-то давно покуривал травку. Пару раз нюхал кокаин.

— "Травку"? А это что такое?

— Марихуана. Впрочем, она довольно безобидная штука. Так, детская забава. Если не увлекаться, конечно. А еще вроде как приманка… не удержишься, и сядешь на крючок. Но если вы решили, что в Гарлеме все, как один, наркоманы, то здорово ошиблись.

— Знаю, — вздохнула она. — И все-таки ужасно, что у вас там разрешают свободно торговать этим зельем!

— Вовсе нет! — сердито ответил он. — За этим следят копы.

— Но ведь все равно же торгуют?

— Конечно.

— А почему вы не разрешили отвезти вас к доктору?

— Потому что… — Он внимательно взглянул ей в глаза. — Это я вам сказал?

— Да.

— Ну… не знаю. Может, потому, что уже почти все зажило?

— Тогда почему вы не захотели, чтобы мы отвезли вас домой?

— Я просто не захотел, и все.

— Что, попали в переделку?

— Нет, — буркнул он.

— А ведь я угадала!

— Нет, — упрямо сказал он.

— Тогда почему вы не согласились поехать домой?

— Из-за отчима. Он меня бьет, — поспешно солгал он.

— Да ну?

— Ага. Ремнем, на котором точит бритву! Представляете — каждую ночь перед тем, как отправиться спать! Мне кажется, он и глаз не сможет сомкнуть, если не выпорет меня!

— Бедняжка, — посочувствовала она. Потом заглянула ему в глаза и застенчиво предложила: — Выпьете чего-нибудь? Глоток спиртного — первое средство против шока.

— Ладно, — согласился он.

— Скотч или бурбон?

— Все, что угодно. Мне все равно.

Марсия наклонилась, чтобы встать, и при этом не могла не заметить, как его взгляд вновь остановился на ее декольте. Холодок удовольствия пополз по спине. Улыбнувшись, она встала и направилась через комнату к бару. Отыскав в нем бутылку бурбона, Марсия наполнила его бокал. Потом налила себе и, захватив с собой оба бокала, направилась к стоявшему посреди комнаты столику для коктейлей весьма причудливой формы.

— Твое здоровье, — пробормотала она, поднося стакан к губам. Отпив маленький глоток, она украдкой бросила на своего гостя испытующий взгляд и слегка поежилась. Ей все еще было немного страшно и в то же время приятно. Марсия постепенно начинала ощущать себя этакой femme fatale — роковой женщиной.

— С радостью присоединяюсь, — пробормотал он.

Осушив до дна стакан, он вопросительно взглянул на нее. Марсия тянула виски маленькими осторожными глоточками. Допив, она забрала у него бокал и отставила в сторону.

— Устраивайся поудобнее, — предложила она. — А я пока переоденусь.

Джонни удивленно покосился на нее. Улыбнувшись в ответ, Марсия направилась в спальню. Прикрывая за собой дверь, она позаботилась оставить достаточно большую щелку. Убедившись, что при желании из гостиной видно все, что делается в спальне, Марсия стянула через голову платье. Она сама не понимала, что с ней происходит. Что за игру она затеяла?! Странная нежность к этому незнакомому человеку и исходившее от него острое чувство опасности кружили ей голову. А потом, этот парень казался таким хладнокровным, таким безразличным — ну просто уснувшая рыба, ей-богу, что это безумно действовало ей на нервы. И при этом он был чертовски привлекателен! Нет, в самом деле, подумала она… к тому же чернокожий. Марсия даже поежилась от удовольствия. С каждой минутой эта история возбуждала ее все больше. Сняв с себя комбинацию, она положила ее на постель возле его пальто. Потом потрогала тяжелый шерстяной твид и подошла к шкафу. Сняла лифчик и трусики и принялась рыться на полках в поисках чего-нибудь воздушного, полупрозрачного… но вдруг передумала.

Что-то подсказывало ей, что на этот раз есть опасность зайти слишком далеко. Зачем она все это затеяла, внезапно подумала Марсия. Чего она добивается, черт возьми?! Неужели… нет, конечно нет! Ни в коем случае! Тогда возьми себя в руки, одернула себя Марсия. Порывшись в шкафу, она поспешно вытащила юбку и водолазку и, чуть-чуть поколебавшись, решила, что обойдется без белья. Натянула все это на себя, посмотрелась в зеркало и провела руками по бедрам, туго обтянутым юбкой. Потом с довольной усмешкой огладила грудь, дерзко выпиравшую из-под водолазки, и решила, что без бюстгальтера она выглядит куда соблазнительнее. А уж насколько удобнее, подумала Марсия. Бросив последний взгляд в зеркало, она вернулась в гостиную. Джонни все так же сидел на диване. Казалось, за то время, что ее не было, он так и не шевельнулся. Только обхватил руками голову. Марсия неловко откашлялась, и он, вздрогнув, оглянулся. Она направилась к нему через всю комнату, отлично понимая, что соблазнительно подрагивающие под тонкой водолазкой груди — это такое зрелище, от которого и святой потерял бы голову. А Джонни был явно не святой. Вот и сейчас его глаза были прикованы к ее груди. Но Марсии было все равно.

— Тебе нехорошо? — встревоженно спросила она.

— Нет, все в порядке. Просто пытаюсь понять, с чего бы это я вдруг потерял сознание.

— Ничего страшного. Не думай об этом. Теперь ты в безопасности.

— Да? — переспросил он, и Марсия опасливо поежилась — ей вдруг почудилась сардоническая усмешка на лице Джонни.

— Конечно… в полной безопасности. Хочешь еще выпить?

— Нет.

Он снова замер. Марсия взобралась на диван и устроилась поудобнее, поджав под себя ноги. Потом принялась одергивать и оправлять задравшуюся юбку… столь медленно и тщательно, что это, в сущности, минутное дело превратилось в нечто значительное, в священное действо, которое просто не могло не привлечь его внимания. И в то же время она боялась. А инстинкт, никогда не подводивший ее, настойчиво нашептывал:

Марсия, прекрати! Что ты делаешь?! Ты играешь с огнем, девочка! Черт возьми, ведь ты даже не знаешь, кто он такой!

— О чем ты думаешь? — внезапно спросила она.

— Так… ни о чем.

— Да ладно тебе! Я же вижу.

— Что ж… просто гадаю, где проведу эту ночь.

— О!.. — Кожа ее мгновенно покрылась мурашками то ли от возбуждения, то ли от страха. Голова у нее закружилась. Но червячок сомнения, не дававший ей покоя, заставил Марсию прикусить язык. — А-а… ясно… — промямлила она. И поспешно опустив глаза, быстро одернула юбку, будто откровенный намек в его голосе заставил ее мгновенно передумать. Марсия была в смятении. Да, конечно, одно дело, когда чувствуешь, что владеешь ситуацией, и совсем другое, когда она ускользает из-под контроля. А этого Марсия допустить не могла. Это просто нестерпимо! Она органически не выносила, когда не она была хозяйкой положения, а кто-то другой. Решать должна была она, Марсия, — все остальное расценивалось как покушение на ее независимость. А потом… ведь она и в самом деле понятия не имела, кто он такой. Именно поэтому так и случилось — она и опомниться не успела, как с ее губ уже сорвался вопрос: — А зачем тебе это… то есть я хотела сказать… разве ты не можешь ночевать дома?

— Разве не помнишь, — саркастически скривился он, — мой отчим лупит меня почем зря!

— Брось! — с досадой отмахнулась она. — Неужели ты думаешь, я в это поверю?! Лучше скажи мне правду.

— Не могу. Просто не могу.

— А это… это имеет отношение к твоей ране? — опасливо спросила она.

— Еще бы! Конечно! — хмыкнул он. — Мой, так сказать, папаша на дух не переносит вида крови!

— Почему ты не хочешь сказать мне правду? Ведь ты врешь!

— Знаю. Ну и что?

— А тебе не кажется, что ты передо мной в долгу?

— Нет, не кажется, — осклабился он. — Я тебе ничего не должен, моя дорогая. К тому же припомни — я, кажется, не просил привозить меня сюда, ведь так?

В голосе его было столько горечи, столько гнева, что Марсии вдруг стало страшно. Очередной вопрос был уже готов сорваться у нее с языка, но… почему-то она почувствовала, что не так уж стремится услышать ответ. Все ее чувства болезненно обострились. Ничем не стянутая грудь под туго натянутой водолазкой смущала ее, будто нарочно выставленная напоказ. Марсия осторожно опустила глаза и судорожно вздохнула: острые кончики дерзко натянули тонкую ткань, словно стремясь вырваться на свободу. Она запаниковала. Неосознанным движением девушка подняла руку к груди, почти благодарная Джонни за то, что он смотрел в другую сторону. Вдруг ей пришли на память все те жуткие истории о неграх и белых женщинах, которые она слышала уже не раз. Марсия твердила себе, что в них нет ни грамма правды, что это, наконец, просто глупо… и все же не могла выкинуть из головы то, что сказал Марк перед тем, как уйти. Но самое ужасное было то, что всему виной была ее собственная глупость и упрямство. Этот странный чернокожий человек мог оказаться кем угодно: убийцей, бандитом, даже насильником! А она подобрала его на улице, притащила к себе домой — для чего?! Захотелось поиграть в опасность? Она вдруг почувствовала, как все ее тело покрылось холодным потом.

Марсия нервно облизала пересохшие губы, ломая себе голову над тем, как пробраться в спальню, не привлекая его внимания. Ей вдруг отчаянно захотелось набросить на себя платье. Но если она пройдет через комнату, то Джонни неминуемо обратит на нее внимание. Марсия с трудом подавила истерический смешок, вспомнив, что нарочно выбрала эту юбку, так соблазнительно обтягивающую бедра. Все ее возбуждение вдруг улетучилось, и теперь она уже испугалась по-настоящему. Страх нарастал, с каждой минутой грозя вырваться наружу. Этот человек напротив… кто он? От кого он скрывается? Почему он так испугался, услышав, что его собираются отвезти к доктору?

— А… — Марсия провела языком по губам и с трудом проглотила вставший в горле комок. — Я хотела сказать… тебя разыскивает полиция?

— Нет, — поспешно ответил он.

Она почувствовала, что он лжет. Конечно, он мог просто промолчать, но предпочел солгать. Марсия понимала, что вступает на опасный путь, но чувствовала, что уже не может остановиться, будто кто-то тянул ее за язык. И как раньше, когда она сама намеренно подхлестывала себя, наслаждаясь острым возбуждением, нараставшим в ней с каждой минутой, так и сейчас Марсия уже не в силах была остановиться. Страх, как она с ужасом поняла, мог доставить куда более острое, почти болезненное наслаждение.

— Полиция разыскивает тебя, — с нажимом повторила она.

— Нет, — покачал он головой.

— Скажи мне правду, — вдруг прошептала Марсия.

Он посмотрел на нее в упор, и Марсия взмолилась про себя, чтобы он не заметил ужаса, грозившего захлестнуть ее в любую минуту.

— Ладно, — вдруг неожиданно согласился он, — ты угадала. Я и в самом деле скрываюсь от полиции.

— А… что ты натворил?

— Ничего.

— Ну, так не бывает! С чего бы полиция стала тебя разыскивать, если ты ни в чем не виноват?

— Я и вправду ни в чем не виноват… поверь! Они твердят, что я убил человека, но, будь я проклят, если…

— Убил?!

— Но я этого не делал, ты что, не слышишь?! Послушайте, мисс…

— Я… мне нужно выпить, — пробормотала она, запинаясь.

Марсия с трудом встала и нетвердой походкой двинулась к бару. Ноги у нее подкашивались, но Марсия, как лунатик, изо всех сил старалась избежать привычного покачивания бедер. Так, значит, он убийца! Нет, он сказал, что никого не убивал… но его разыскивает полиция, значит… Мысли вихрем закружились у нее в голове. Марсия щедро плеснула себе виски и, дрожащей рукой поднеся стакан к губам, одним махом осушила его.

Поставив на стол пустой стакан, она нервным движением потерла шею, потом опять бессознательно прикрыла грудь. Страх пеленой застилал глаза, но теперь уже она не находила в этом ничего привлекательного. И, что самое унизительное, Марсия не могла не сознавать, что во всем виновата сама. Сейчас она готова была собственноручно высечь себя за то, что была такой упрямой дурой. Бог мой, с горечью думала она, надо было совсем выжить из ума, чтобы притащить к себе домой полубезумного маньяка! Человека, которого разыскивают за убийство! Господи, хоть бы Марк вернулся! Или этот… этот… ушел!

Но он все еще сидел на диване, все так же уставившись в пол. Потом вдруг, будто очнувшись, поднял голову и посмотрел на нее. На губах его появилась улыбка.

— Теперь вы меня боитесь? — спросил он.

— Нет, — поспешно проговорила она. — Не… не говорите глупости!

— Вам нечего бояться, уверяю вас!

— Я… я знаю.

Но он все так же смотрел на нее. Какая странная у него улыбка, вдруг подумала Марсия. Хотела бы я знать, о чем он сейчас думает. И внезапно поняла, о чем. Вот сейчас он вскочит с дивана и бросится к ней. Марсия застыла возле бара, как будто вросла в землю. Ноги отказывались ей повиноваться. Тело ее сотрясала дрожь. Так прошло несколько минут, но Джонни так и не двинулся с места. Убедившись, что он не намерен набрасываться на нее, Марсия осторожно откашлялась:

— М-м-м… я что-то озябла. Пойду накину на себя что-нибудь.

Она поспешно юркнула в спальню, поспешно захлопнув за собой дверь и в спешке не заметив, что та осталась полуоткрытой. Краем глаза заметив лежавшее на постели теплое пальто Джонни и свою комбинацию, Марсия перескочила через брошенные на полу трусики и лифчик и кинулась к стоявшему рядом телефону. Схватив трубку, она поспешно набрала номер.

Раздался гудок, и Марсия набрала 0, вызывая оператора.

Наконец ей ответил далекий голос.

— Соедините меня с полицией, — задыхаясь, поспешно проговорила она. — Только, пожалуйста, поскорее!

И принялась ждать, машинально считая раздававшиеся в трубке гудки. Вдруг она вздрогнула — хлопнула дверь квартиры. И в ту же минуту мужской голос на другом конце окликнул ее:

— Сержант Хэггерти.

Марсия закусила губу.

— Простите… ошиблась, — пробормотала она и, быстро повесив трубку, побежала в гостиную, отчаянно надеясь, что ее догадка окажется верна. Комната была пуста. Так и есть, возликовала она, слава Богу! Из груди ее вырвался облегченный вздох.

Негр исчез.

Она тут же позвонила Марку, и, когда десятью минутами позже он поднялся к ней, Марсия, заливаясь слезами, кинулась ему на шею. Давясь рыданиями, она рассказала ему о том ужасе, что ей пришлось пережить, впрочем благоразумно опустив в своем рассказе даже малейшее упоминание об испытанном ею возбуждении. Кое-как успокоив ее, Марк сунул под мышку тяжелое твидовое пальто, вышел в коридор, открыл тяжелую металлическую дверь мусоропровода и сунул его туда.

Глава 13

Она стояла в своей гардеробной перед огромным, в полный рост, зеркалом. Представление только что закончилось. На ней не было ничего, кроме узенького бюстгальтера, пояска с браслетами и туфель на высоких каблуках. Застыв перед зеркалом, она задумчиво рассматривала свое обнаженное тело, вспоминая с горечью, что с ним сделал Хенк Сэндс. Если бы можно было содрать с себя кожу, тоскливо подумала она, сбросить ее, подобно змее! Ей казалось, кожа ее до сих пор горит от его прикосновений. Хотелось поскорее переодеться, чем-то прикрыть свое тело, спрятать его от посторонних глаз. И танцевала она сегодня не так, как всегда. Какое-то странное чувство не покидало ее. Сэндса, похоже, не было в зале, но все равно — даже танцуя, она чувствовала на себе его взгляд. Он глядел на нее глазами десятков других мужчин, столпившихся возле сцены. Она зябко поежилась — на душе было мерзко. В первый раз с тех пор, как она вышла на сцену клуба "Иэху", ей стало стыдно за то, чем она зарабатывает на жизнь.

Отвернувшись от зеркала, она подхватила белье, висевшее на спинке кресла. Стук в дверь раздался как раз в тот момент, когда она стаскивала с ноги туфлю.

— Кто там? — окликнула она.

— Полиция, — послышался ответ.

— Одну минуту, — сорвав с плечиков шелковый халат, она поспешно накинула его, трясущимися руками туго затянув вокруг талии пояс. Потом сунула ноги в туфли, застегнула пряжки и направилась к двери. — Да? — холодно осведомилась она.

— Можно войти? — спросил из-за дверей мужской голос.

— Прошу вас, — пригласила она.

Она широко распахнула дверь, и полицейский вошел в комнату. Если бы он не представился, она никогда бы не догадалась, что перед ней коп. Стоявший перед ней человек нисколько не был похож на полицейского. Худощавый, невысокий, с редеющими волосами, с таким носом, которым по праву мог бы гордиться любой ястреб или коршун. Судя по всему, подобная атмосфера была ему внове. Совершенно сбитый с толку, он обвел гардеробную изумленным взглядом, будто не понимая, как он сюда попал.

— Что вам угодно? — сухо спросила она и, скрестив руки на груди, прислонилась к гардеробу, ожидая ответа.

Мужчина полез в карман и выудил из него бумажник. Он раскрыл его и поднес к ее глазам. Блеснул полицейский значок. Она кивнула.

— Меня зовут Дейв Трачетти, — представился он. — Сержант Трачетти.

— Да, — протянула она. Потянувшись, она отыскала на столе пачку сигарет, вытащила одну и сунула в рот. Судя по всему, она была уверена, что мужчина любезно даст ей прикурить. Когда же он этого не сделал, она разочарованно пожала плечами, чиркнула спичкой, прикурила и, не глядя, швырнула ее на пол.

Трачетти улыбнулся. Лицо его по-прежнему выглядело смущенным.

— Я видел ваше представление, мисс Мэттьюс. Мне очень понравилось, я стоял в первом ряду, как раз когда вы…

— Я никогда не имею никаких дел с белыми мужчинами, — отрезала Синди, — даже если это копы!

— Вы меня неправильно поняли, мисс Мэттьюс. Я пришел совсем не за этим, — смутился Трачетти. — Если честно, мне нужно было просто поговорить с вами о Джонни Лейне.

Рука Синди с зажатой между пальцами дымящейся сигаретой замерла в воздухе в каком-нибудь дюйме от накрашенных губ.

— Вот как! — уронила она. — Так вот в чем дело! Боюсь, я сразу не поняла. Видите, столько мужчин заходят сюда только для того, чтобы… ну, вы понимаете…

— Я понимаю, — перебил ее Трачетти, нервно проводя языком по губам. — Надеюсь, вы меня простите, если я скажу, что у вас… довольно трудная профессия, мисс.

На лице Синди не появилось и тени улыбки.

— Но… я ничего не знаю о Джонни! Мы расстались довольно давно. Ведь я же вам уже говорила!

— Вы так до сих пор и не знаете, где он? — спросил Трачетти.

— Нет. Понятия не имею. Сержант, чего вы ко мне прицепились? Ищите его сами, в конце концов, это ваша работа. Ищите, Бога ради, только оставьте меня в покое.

— Хотелось бы мне отыскать его, — пробормотал Трачетти.

— Умираете от желания, чтобы вас погладили по головке?

— Ну, в общем, да, мисс Мэттьюс. Видите ли, мы…

— Джонни не убивал этого мексиканца! Но ведь для вас это ничего не значит, верно? Выбрали себе подходящую жертву, вцепились в него обеими руками, и ладно — тем более, что и комиссар будет доволен! Пока над вами не каплет, жизнь прекрасна, так? Ладно, убирайтесь отсюда, сержант! Вы напрасно отнимаете у меня время, к тому же я замерзла и хотела бы одеться. Убирайтесь к дьяволу, и поскорее, если, конечно, не собираетесь заодно замести и меня вместе с Джонни!

— Дьявол, надо было стать не копом, а водителем автобуса, — чертыхнулся Трачетти. — Богом клянусь, там мне самое место! И о чем я только думаю?! Мисс Мэттьюс, послушайте, я ведь пришел сказать вам, что мы взяли убийцу Луиса Ортеги!

Она ошеломленно уставилась на него, захлопала глазами, а потом шагнула назад, бессильно прислонившись к стенке шкафа, как будто ноги отказывались держать ее.

— Вы… вы…

— Да нет, вы меня не поняли! Не Джонни Лейна! Совсем другого парня. Он уже сознался. Собственно говоря, за этим я и пришел. Думал, может, вам интересно… Господи, да что это я! Конечно, вы имеете право знать. Да и Джонни расскажете… конечно, если вам удастся его разыскать. А то он будто в воду канул. — В голосе его явственно слышался сарказм.

— Вы… вы хотите сказать, он больше уже не в розыске?

— Он чист, — твердо сказал Трачетти. — Говорю вам — тот парень уже сознался.

— Так, значит, ему больше не надо прятаться! Господи, даже не верится! Как вы сказали… нашли настоящего убийцу?

— Да ведь вы все слышали, мисс Мэттьюс, — улыбнулся Трачетти.

— Да, конечно, но… я хотела сказать… Бог ты мой, рука! Его рука! Он же ранен! Надо срочно разыскать его, сержант! И сказать, что все уже позади!

— Да, — кивнул Трачетти.

Он смотрел, как она бросилась к шкафу и, распахнув дверцы, сорвала с плечиков пальто. Забыв о том, что на ней нет ничего, кроме шелкового халатика, Синди накинула пальто поверх него. Подол распахнулся, приоткрыв взгляду стройную ногу и верхнюю часть бедра. Тускло блеснули медные браслеты. Заметив взгляд сержанта, Синди поспешно запахнула пальто и направилась к двери.

— Там довольно холодно, — робко начал он. — Может, вам лучше…

Она была уже в дверях. Вспомнив о Трачетти, Синди обернулась.

— Спасибо, сержант, — пробормотала она. — Простите, что я вначале… ну, вы понимаете… и спасибо вам за все!

— Вы думаете, вам удастся отыскать его? — спросил он.

Синди заколебалась. Но это длилось недолго.

— Надеюсь, — просто ответила она. — О Боже, только на это и надеюсь.

* * *

В городе было страшно холодно. К тому же Джонни Лейн безумно устал.

Он вдруг вспомнил о своем пальто — пальто из тяжелого теплого твида, оставшееся в квартире на Вашингтон-Хайтс, и решил, что Барни разозлится как черт. Конечно, устало подумал он, хорошо было бы остаться там хоть ненадолго. Скорее всего, на Вашингтон-Хайтс его вряд ли стали бы искать. Но поскольку эта цыпочка схватилась за телефон и стала названивать копам, слуга покорный, подумал Джонни. В Гарлеме и то спокойнее! Тьфу ты, черт, выругался он про себя. Он так до сих пор и не смог понять, что же собой представляет эта куколка. Что за дурацкую игру она вела, хотелось бы знать. Ему и раньше случалось нарываться на разных психов, но, надо признаться, эта красотка запросто заткнет за пояс кого угодно!

С каждой минутой становилось все холоднее. Ледяной ветер лупил по его сгорбленной спине, как вырвавшийся на свободу маньяк, и Джонни пошел быстрее, надеясь согреться. Черт подери, в который раз выругался он, и почему он, как последний дурак, позволил ей снять с него пальто?! Неужели же одного раза было мало? Опять наступил на те же самые грабли, идиот несчастный. Интересно, вдруг подумал он, сколько пальто, пиджаков и так далее ему суждено оставить на своем пути, прежде чем легавые все-таки сцапают его? Ну почему, почему все идет кувырком? Ведь еще с утра все было так хорошо! Тогда на нем было пальто. Пусть оно ему не очень-то было и нужно, но оно было. А теперь, когда в городе холодно, как на Северном полюсе, он бегает по улицам в одной рубашке без рукавов и лязгает зубами, как паршивая дворняжка!

Он поднялся по Сто двадцать пятой улице, с завистью поглядывая на других прохожих, зябко кутавшихся в теплые пальто и куртки, и гадая, куда они идут. Кроме всего прочего, было уже довольно поздно. Джонни с завистью вздохнул. Скорее всего, домой, подумал он, где их ждет горячая ванна, теплый халат и удобная постель. Господи, да как она хоть выглядит, удобная мягкая постель, — чуть не заплакал он. Когда ж я в последний раз спал в удобной, чистой постели?! Это было у Синди, — вдруг вспомнил он. Теплая постель и Синди рядом. Интересно, что она сейчас думает обо мне? Исчез не попрощавшись, только записку оставил — несколько торопливо нацарапанных слов, и с тех пор не появлялся, даже не звонил. Но откуда мне было знать, вздохнул Джонни, что я вдруг грохнусь в обморок прямо на улице, а потом эта полоумная кошечка притащит меня к себе?! А я еще к тому же свалял дурака! Ну кто меня тянул за язык, кто, в отчаянии вздохнул он. Надо было просто сказать "да", и все. Да, меня ранили в уличной драке, да, мэм, я бедный, всеми обиженный черномазый, да, мэм, мне нужна ваша помощь и ваше сочувствие. Вот как нужно было сыграть эту сцену, и все было бы отлично. А ты что сделал, идиот? Напугал девчонку так, что она схватилась за телефон! Какого дьявола вообще понадобилось выкладывать ей правду?!

И вот теперь благодаря своей глупости он остался без пальто, без теплого пальто, одолженного у Барни, и, Бог ты мой, замерз как черт! А если, не дай Господь, об этом пронюхает Барни? Страшно даже подумать, что будет, устало подумал Джонни. Да он с меня голову за это снимет, и будет прав, черт побери! Ведь, как ни крути, парень подставился, и все из-за меня. Он сделал это, хотя и не хотел, но сделал. Да и другие тоже. Этот, как его там? Цветок, что ли? И второй, имени которого я так и не узнал. Они ведь не обязаны были что-то для меня делать, верно? Однако сделали… помогли укрыться, спрятали на катере, и все это после того, как я рассказал им правду.

Может, они подумали, что я все это выдумал? А может, решили мне помочь просто ради того, чтобы лишний раз насолить легавым. Судя по всему, им вообще ни до чего не было дела… плевать, правду я сказал или соврал! И все-таки они помогли мне спрятаться. Интересно, а может, и сегодня переночевать там?

Нет, ни за что! Провести еще одну бессонную ночь на этой посудине, слушая, как всюду шныряют эти проклятые твари, шуршат лапками так, что по спине ползет холодок?! И это при том, что на этот раз у него даже нет пальто, а ведь с реки вечно несет холодом. Ах, этот промозглый, ледяной ветер, эта удушающая вонь от вечно переполненных мусорных баков… от одного этого умом тронешься. Но хуже всего крысы, голодные крысы, шныряющие вокруг. Господи, с горечью подумал Джонни, да мне достаточно только увидеть одну эту тварь, и я рехнусь! Нет, пропади она пропадом, эта посудина! Будь я проклят, если пойду туда даже за миллион зеленых! Какого черта, устало подумал он, все равно промерзну до костей, что там, что тут. Сдохну как собака, если не найду, где согреться и переночевать. И почему только как ночь, так все становится только хуже? Потому что ночью ты сразу бросаешься в глаза, сам ответил он. И эта чертова "белоснежка" — того и гляди — взвоет где-нибудь над ухом, а там поминай, как звали. Господи, как же я замерз. В жизни никогда так не замерзал!

Джонни миновал темный ряд магазинов, выстроившихся вдоль Сто двадцать пятой улицы, и зашагал на запад, ломая себе голову над тем, как же быть и что делать дальше. Думал он и о том, где сейчас копы.

Ему казалось, он видит, как они рыскают где-то поблизости, в Нижнем Гарлеме, прочесывая один за другим кварталы, как обычно, когда объявлена общая тревога, или как у них это называется. Наверное, и служебных собак привели? А вообще они у них есть, служебные-то? Джонни поймал себя на том, что губы его сами собой раздвигаются в улыбке. Чего ему уж точно не хватало, подумал он, так это парочки собак, стремглав несущихся по его следу на Ленокс-авеню. Улыбка его стала шире. Джонни ничего не мог с собой поделать, уж очень это было забавно. Он даже мысленно представил себе огромную фотографию в завтрашнем выпуске "Дейли ньюс": он сам, испуганно прижавшийся к телеграфному столбу, в клочья разорванные брюки, лохмотья рубашки, а рядом — свирепо оскалившиеся, рычащие и лающие полицейские ищейки. И подпись: "Убийца на Бее!"

Бей, с горечью хмыкнул Джонни, он же западня! Собаки для того и существуют, чтобы загонять зверя![10]

Очень смешно, пробурчал он про себя. Шутка что надо, однако плечи ею не укутаешь, а смехом от ветра не укроешься. А ветер стегал с такой яростью, что становилось трудно дышать.

Джонни заставил себя встряхнуться. Итак, пора решать, что делать, подумал он. И первым делом отыскать безопасное место, где можно отсидеться до утра.

Что ж, ничего не может быть проще, хмыкнул он. Как насчет отеля "Уолдорф", а, Лейн? Здорово, верно? Так как же насчет "Уолдорфа", старина? Нет, это не по нему. Само собой, дружище, какой-то там "Уолдорф"?! Нет, только не для него. Не для Джонни Лейна! Для Джонни — все самое лучшее, верно?

Ладно, Бог с ним, с "Уолдорфом". Тогда как насчет квартирки Синди? Хорошее местечко, старина, верно? Тепло, уютно… Беда только в том, что копам явно не понравится, если он решит вернуться туда. Так что уж держись от нее подальше, если не хочешь, чтобы тебя сцапали.

Значит, остается гостиница. Любая гостиница — в Бруклине, на Стейтен-Айленд, да где угодно, черт возьми! А правда, подумал Джонни, почему бы нет? С чего он взял, что легавые шмонают гостиницы каждую ночь? Все это здорово, опомнился он, но как он явится в гостиницу без вещей, да еще в одной рубашке?! Проклятье, чертыхнулся Джонни. Вот уж не везет так не везет. К тому же с каждой минутой становилось все холоднее.

Куда идти? Господи, куда?!

Мороз пробирал до костей. Джонни понял, что надо наконец решать, если он не хочет замерзнуть до смерти. А такое было возможно, особенно если он вновь свалится где-нибудь без чувств. Тогда ему крышка. На этот раз ему вряд ли так повезет. В конце концов, вряд ли провидение будет настолько милостиво, что еще раз пошлет ему на выручку такую же полоумную девчонку. Он мысленно перебрал все известные ему укромные местечки, которые знал в Гарлеме, тщательно взвешивая каждую возможность. Наконец в голове у него мелькнула одна идея. Джонни понял, что судьба оставила ему еще один шанс. И все же он не торопился: тщательно обдумал все еще раз, взвесил все за и против и наконец решился.

Джонни вспомнил о заброшенном складе где-то в конце Сто двадцать пятой улицы, возле Лекса… кажется, он был где-то там. Или же Сто двадцать шестой? Проклятье, выругался он, неужели забыл?! Как бы там ни было, он разыщет этот склад, Джонни был уверен в этом. Этот склад был одним из многих, которые принадлежали большому мебельному магазину. Его обычно использовали для хранения только что поступивших товаров. Там еще, помнится, было небольшое окошко, которое обычно использовали, чтобы незаметно проскользнуть внутрь. Оно было зарешечено, но один из прутьев вывалился. Его легко было бесшумно вытащить, и никто бы ничего не заметил. Он вдруг вспомнил, как много лет назад, когда он был еще парнишкой, они с Кармен Диас и другими ребятами однажды пробрались туда. Здорово же они тогда позабавились, хмыкнул Джонни. К их услугам было сколько угодно мягкого поролона, которым оборачивали мебель, чтобы она не побилась, и в тот раз они с Кармен вволю накувыркались на нем, забыв о времени! Да, вздохнул он, не скоро он забудет тот день, Кармен чертовски здорово знала свое дело. И хоть остальные ребята то и дело поторапливали его, напоминая, что другие ждут своей очереди, все равно это было чертовски здорово! Впрочем, не забыл он и о том, как они пробрались на склад… да и как тут забудешь, если первой на подоконник вскарабкалась Кармен, и Джонни даже зажмурился, когда юбка ее задралась и он увидел край узеньких трусиков в тот момент, когда она проскользнула между прутьями решетки. Слава Богу, хозяева не додумались поставить охрану, наверно, потому, что все окна были зарешечены. Да и кому, к дьяволу, придет в голову красть мебель?! Впрочем, он вдруг вспомнил, как Микки Турку раз взбрело в голову что-то украсть. И как он, пыхтя и обливаясь потом, тащил полюбившуюся ему вещь к окну, и как расстроился до слез, когда убедился, что через щель между прутьями ее не вытащить. Один из их компании жил как раз неподалеку от склада, возле Триборо, почти возле самой невидимой границы, отделявшей Верхний Гарлем от всего остального города. Они еще порой дразнили его за то, что он, дескать, мордой не вышел, чтобы иметь право жить в собственно Гарлеме. Дразнили жестоко, пока тот, наконец, не привел им хорошенькую мексиканскую шлюху. После того случая шутки закончились.

Наконец он резко свернул в сторону, направляясь в восточную часть города. Может, и в самом деле лучше попробовать укрыться в другой части Гарлема, подумал он. Что, к примеру, ему делать в такой час на шумной, оживленной, залитой огнями Сто двадцать пятой? Джонни свернул за угол, на Сто двадцать четвертую, затем еще раз, оказавшись на Третьей авеню и мимоходом отметив пестрое смешение черных, белых и желтых лиц. Он упорно стремился попасть в верхнюю часть города. Наконец впереди, в самом конце улицы, показался тот самый склад, который был ему нужен. Кругом царила темнота. Не горел ни один фонарь, и Джонни мысленно возблагодарил Провидение за эту неожиданную милость. Кошка второпях шмыгнула через дорогу, заметила его и бросилась бежать со всех ног. Сколько он мог видеть, на улице не было ни души. Джонни тихо подобрался к ограде склада и торопливо перемахнул через нее, приземлившись по другую сторону на четвереньки. Сердце у него ухнуло в пятки. Вжавшись в землю, он затаил дыхание и огляделся по сторонам. Двор был пуст. Вокруг царила тишина. Джонни обвел глазами темную громаду склада и напряг свою память, воскрешая полузабытые воспоминания. Наконец он вспомнил. Встав, он направился к тому самому окну, с выломанным прутом.

А вдруг за это время решетку починили, мелькнула у него в голове ужасная мысль. В конце концов, сколько лет прошло! Господи…

Он принялся дрожащими руками ощупывать один прут за другим, почти потеряв всякую надежду. И вдруг пятый по счету прут подался у него под рукой. Из груди у Джонни вырвался вздох облегчения. Отодвинув его в сторону, он осторожно приоткрыл окно и замер, ожидая, не раздастся ли сигнал тревоги. Но все было тихо. Подтянувшись, он быстро проскользнул в окно. Само собой, сейчас это оказалось труднее, чем когда он был подростком, но все обошлось, и через мгновение он уже был внутри. Спрыгнув на пол, Джонни огляделся по сторонам и торопливо прикрыл за собой окно.

Везде царил все тот же знакомый ему с детства запах пыли. Стояла глубокая тишина, и Джонни показалось, что он внезапно оказался глубоко под водой. Обычно так бывает, когда с разбегу нырнешь далеко в воду, и сразу, будто по мановению волшебной палочки, стихнет шум вокруг и воцарится глубокая тишина. Не слышно ни смеха, ни разговоров тех, кто остался на берегу, ни шелеста волн — вокруг только глубокая, спокойная тишина. Все пространство комнаты занимала мебель, укутанная кусками рогожи и переложенная поролоновыми матами. Окна покрывал такой толстый слой грязи, что Джонни с трудом мог различать силуэты машин и свет их фар.

Было тепло. Уже за одно это он должен был быть благодарен судьбе. Здание было протоплено. У Джонни на мгновение мелькнула мысль о крысах, но он тут же отбросил ее в сторону. Что здесь делать крысам, когда вокруг нет ничего съестного, подумал он. Да и потом, разве ж он не может как следует закутаться в поролоновые маты, даже с головой, и тогда ему и вовсе не о чем будет беспокоиться! Он может чудесно спать всю ночь, даже если здесь и водятся крысы.

Он огляделся по сторонам, выбирая место, где бы он мог устроиться на ночь. Он проспит до утра, а утром… Будь все проклято, устало подумал он, наступит же наконец когда-нибудь утро!

В углу он обнаружил старую железную лестницу и вскарабкался на самый верх, где грудой валялись старые поролоновые маты, будто так и не тронутые с того самого дня, когда они забавлялись здесь с Кармен. Джонни прикрыл глаза. Он вдруг вспомнил все так, как будто все это случилось только вчера: всю их ватагу, взбиравшуюся наверх по тем же самым громыхающим ступеням старой лестницы, то и дело шикавшего на них Микки и юбку Кармен, приоткрывавшую длинные, стройные ноги. Ее смуглое лицо пылало румянцем возбуждения, и девушка, взбираясь по лестнице, не переставая, хихикала. Погрузившись в воспоминания, Джонни уверенно влез наверх. Вдруг в тишине, подобно удару грома, раздался чей-то голос. Джонни вздрогнул и уже дернулся было, чтобы удрать, но остановился. Его заметили, а ему вовсе не улыбалось получить пулю в спину.

— Стоять, Мак! — прошипел чей-то голос из темноты.

Охранник, мелькнуло в голове у Джонни.

Он замер как вкопанный. Бежать не было никакого смысла. Может, как-нибудь удастся выкрутиться, с надеждой подумал он. А если нет, то ведь левая рука у него, слава Богу, в порядке, а нанести удар он успеет всегда. Он притих, вглядываясь в темноту вокруг. Послышались осторожные шаги, и глухо лязгнула железная ступенька. Перед ним выросла чья-то тень. Приближавшийся к нему человек, судя по всему, был высок и широкоплеч.

— Чего тебе тут надо, Мак? — прорычал незнакомец.

Белый, молнией пронеслось у Джонни в голове, слава Богу, белый! Так даже лучше. Нет, это просто великолепно! Джонни возликовал.

— Вы сторож? — осторожно спросил он.

Верзила хрипло рассмеялся:

— Сторож, говоришь? Сторож, ну ты даешь! Эй, парень, а тебе чего тут надо? Бродяжишь, что ли?

Будто камень свалился у Джонни с плеч. Он почувствовал такое облегчение, что чуть было не засмеялся.

— Да вроде того, — сдерживая улыбку, пробормотал он.

— Тогда забирайся, — великодушно предложил незнакомец. — Кофейку хочешь?

— Господи, да с радостью! — воскликнул Джонни.

Верзила снова хохотнул, и в темноте скрипнула ступенька. Наклонившись вперед, незнакомец протянул ему руку. Джонни, к сожалению, слишком поздно понял, что тот собирается делать. Он дернулся было в сторону, но было уже поздно. Огромная лапища стиснула раненую руку, и полузадушенный крик боли вырвался у него из груди. Верзила отпрянул и озадаченно взглянул на Джонни.

— Слушай, да ты, никак, ранен, парень, — елейным тоном протянул он. — Забирайся. Сейчас получишь свой кофе.

Они друг за другом вскарабкались на самый верх. Верзила шел на несколько шагов впереди Джонни. Добравшись до третьего этажа, Джонни остановился, чтобы перевести дух. Мужчина тронул его за локоть.

— Давай сюда, парень.

Джонни с головой окунулся в непроглядную тьму. Где-то далеко впереди он с трудом различил чуть заметный отблеск света, оттуда же доносился приглушенный гул нескольких голосов. Весь пол в помещении занимали наспех брошенные маты. Ему хватило всего нескольких секунд, чтобы заметить это, и взгляд Джонни снова обратился к незнакомому мужчине. Тот поманил его за собой. В углу огромной комнаты, прямо на бетонном полу, поверх поролоновых матов, сидело несколько человек. Старенькая электрическая жаровня с тускло мерцающей в темноте спиралькой стояла перед ними, на углу ее притулился помятый кофейник, из которого шел пар. Джонни украдкой окинул взглядом всю компанию: четыре помятые физиономии, заросшие бородой до самых глаз, все четверо белые… нет, он ошибся, их пятеро, включая и того верзилу, что привел его сюда. Все они улыбались, но глаза их были холодны.

— Кого это ты притащил нам на ужин, Багз[11]? — хохотнув, спросил один.

— Славненького молоденького петушка, — ответил верзила. — Поранил лапку, бедняжка! Верно я говорю, парень?

Глаза всех пятерых, как по команде, остановились на выпуклости бинта, легко угадывающегося под тонкой рубашкой Джонни. Он сделал быстрое движение, стараясь спрятать раненую руку, но было поздно. Четыре пары оценивающих глаз мгновенно отметили толстый слой бинтов. У Джонни по спине побежали мурашки, когда он почувствовал те же холодные, оценивающие взгляды на своем лице. Мужчины по-прежнему улыбались, но глаза их были похожи на черные дула пистолетов.

— Так, что ли, сосунок? — проворчал тот, кого называли Багзом. — Поранил лапку, да?

Джонни облизал разом пересохшие губы.

— Да, я… я ранен. — Ситуация нравилась ему все меньше и меньше. А уж обращение "сосунок" заставило его содрогнуться. У Джонни сердце ушло в пятки. Слишком хорошо он знал тот невообразимый язык, на котором разговаривают все, кто хоть когда-то побывал за решеткой! К тому же у него было несколько знакомых парней, которым не повезло, и суровая рука закона отправила их загорать на Райкерс-Айленд. Джонни отлично помнил, кого там называют "сосунками".

— Да, плохи твои дела, сосунок, — сочувственно протянул один из сидевших на полу мужчин. — Не повезло! И как это тебя угораздило?

— Может, поискать сиделку? Или медсестру — пусть перевяжет ему лапку! — предложил другой.

— Во, это дело! — обрадовался третий. — Тем более, что этого добра у нас пруд пруди! А для тебя отыщем самую что ни на есть кралю! Вот и ладно, парни! А теперь как насчет чашечки кофе для нашего сосунка?

У Джонни голова шла кругом. Он уже ничего не понимал. Не понимал, что они имеют в виду, собираются ли поиздеваться над ним, поиграть, как кошка с мышью, или же согласны разделить с ним это безопасное убежище. Одно ему было совершенно ясно: их было пятеро, а он один. Пятеро здоровенных мужчин, притом белых… а у него всего одна рука…

Один из них вытянул огромную руку с зажатой в ней ложкой и принялся помешивать дымящийся кофе. Джонни молча следил за каждым его движением.

— Как ты оказался тут, сосунок? — полюбопытствовал Багз.

— Ну, просто я отлично знаю это место, вот и все.

— Вот как? Стало быть, вроде как местный?

— Угу, — кивнул Джонни. — Из Гарлема.

— Да ну? Так ведь это вроде как далеко отсюда… ближе к востоку!

— Это верно, — кивнул Джонни.

— Ну что ж, все в порядке, старина. Ты попал как раз туда, куда надо, верно, парни?

— Это ты правильно сказал, Багз, — подтвердил один из мужчин.

— Нам как раз такой и нужен, — хохотнул сидевший рядом и согласно закивал.

Багз хрипло загоготал:

— Да, сосунок, тебе привалила удача, а ты небось и не заметил! Сам не понимаешь своего счастья! А все потому, что попал к нам!

Один из мужчин, взяв кофейник, наклонил его, и черная струя полилась в чашку с выщербленными краями. Аромат горячего кофе ударил в ноздри Джонни, и у бедняги закружилась голова. Он умирал от желания заполучить этот кофе. В животе у него забурчало. Джонни казалось, что там у него огромная бездонная дыра, в которую может провалиться с десяток таких чашек. Он вдруг с грустью вспомнил, как мало ему довелось есть за то время, что он находится в бегах, и дыра вдруг выросла и стала величиной с океан. Мужчина с кофейником в руках молча передал чашку Багзу, и по комнате поплыл дивный аромат. Оранжевый свет от жаровни упал ему на лицо, и Джонни заметил, как скривились в ухмылке его губы.

— Гарри у нас мастак по части кофе, — одобрительно проворчал Багз. — Ему бы бабой родиться — вот бы кому-то вышла жена! Верно, Гарри? — Багз подмигнул одному из мужчин, и взгляд Джонни, обежав по кругу, остановился на лице того, кого звали Гарри. Он украдкой оглядел его — тощий, как щепка, парень с едва пробивающимися усиками, испуганные глаза на костлявом лице и тонкие, нервные губы. Стоило ему заслышать голос Багза, как он вздрогнул, точно испуганная лошадь, и невольно придвинулся поближе к остальным.

— Может, хватит, — жалобно взмолился он, — а, Багз? Хватит, а? — Он с надеждой покосился в сторону Джонни, и тот почувствовал, как в груди у него волной поднимается страх. Он машинально в который раз пересчитал сбившихся в кучку мужчин. Пятеро! Пятеро против одного! Соотношение не в его пользу, с тоской подумал Джонни.

— Но ты ведь и впрямь мастак по части кофе, верно, Гарри? — ласково прохрипел Багз. — Ты ведь и дальше не откажешься, если мы попросим побаловать нас кофейком, так?

— Само собой, — заулыбавшись, с облегчением в голосе откликнулся Гарри. — Конечно, Багз. Да ты и сам это знаешь!

— Лучше нашего Гарри никто не сварит кофе, — кивнул Багз, на этот раз глядя на Джонни в упор. — Хочешь кофейку, сосунок?

— С удовольствием выпил бы чашечку, — слабым голосом откликнулся Джонни.

— Слышите, — Багз с торжеством оглядел остальных, — он не прочь выпить кофе!

— Ну так налей ему, Багз!

— О нет, не так быстро! Погодите-ка минутку, — остановил их Багз. — Кофе есть кофе, верно? Так что, если не прочь выпить горячего кофейку, сосунок, гони монету!

Слава Богу, подумал Джонни. Если все, что им нужно, — это деньги, то, можно считать, ему крупно повезло.

— Увы, — жалобно просипел он, — как назло, у меня ни гроша.

— Господи, стыд-то какой! — незаметно подмигнув своим приятелям, воскликнул Багз.

— Настоящий позор, — поддакнул один из бродяг.

— Жаль, жаль сосунка! Честное слово, ребята, я сейчас зареву!

Зловеще ухмыляясь, они напоминали каких-то мрачных демонов, когда, переглядываясь друг с другом, наслаждались этой игрой, а старенькая плитка, попыхивая, бросала пляшущие огненные блики на их бородатые лица.

— А о чем же ты думал раньше, а, сынок? — с явной издевкой в голосе продолжал Багз. — Попросил кофе, а платить не хочешь! Кофе, знаешь ли, на деревьях не растет!

— Понятно, — с разочарованным вздохом протянул Джонни. — Ладно, забудем о кофе. Как-нибудь обойдусь и без него.

— Ах, Багз, какой ты неловкий! Смотри, ты оскорбил его в лучших чувствах! — хмыкнул один из бродяг.

— Разве? Ну, прости, я не хотел. Честное слово, не хотел.

— Однако парень обиделся. Нет, ты только посмотри, Багз, он и впрямь надулся!

— Тихо, тихо, ребята, — миролюбиво проворчал Багз, — не стоит ссориться, верно? Мы ведь тут все друзья, правильно я говорю? Получишь ты свой кофе, сосунок, не бойся! Согласны, друзья?

— Конечно, Багз, что за вопрос? — хмыкнул один из них. — К черту проклятые деньги. Налей сосунку кофе.

— А потом те монеты, что в ходу в Верхнем Гарлеме, нам тут без надобности.

— Это верно, — согласился Багз. — Послушай, сосунок, не надо денег. Обойдемся и без них. Знаешь, что такое бартер? Это вроде как ты — мне, я — тебе. Выгодный обмен, словом.

— Я не хочу кофе, — твердо заявил Джонни.

Он уже понял, что пора уносить ноги, да поскорее. Что-то с самого начала пошло не так, и он попался. Точнее, попросту влип в самое что ни на есть дерьмо, и единственный выход для него сейчас — это исчезнуть. Но как? Он незаметно огляделся. Единственным источником света в комнате была старенькая плитка, да, может быть, еще слабый свет луны, пробивающийся в окно. Отметив это про себя, Джонни украдкой покосился на сидевших в углу бродяг. На угрюмых бородатых лицах плясали оранжевые отблески. Все они сидели по-индейски, поджав ноги под себя. Случись пожар, вряд ли им удастся мгновенно оказаться на ногах, подумал он, тем более когда в комнате так темно. Стало быть, их пока можно не опасаться. Куда опаснее тот, что стоит. Вот о нем не следует забывать, тем более что это не кто иной, как сам Багз, громадный, как вставший на дыбы медведь гризли, да и свое имечко он вряд ли получил просто так. У них в Гарлеме у одного парня тоже была кликуха Багз, так его лучше было обходить за версту, потому как крыша у него явно держалась на одном гвозде.

— Да ладно тебе, сосунок, — примирительно проворчал Багз. — Глотни кофейку.

— Не хочу, — решительно заявил Джонни.

— Видите, парни? — хмыкнул один из бродяг. — Он таки обиделся!

— Да нет, вы ошибаетесь, конечно, он выпьет кофе, — прогудел Багз. — Вот твоя чашка, сосунок, бери. Выпей, и сразу согреешься. А потом видно будет, что и как. После покумекаем, как тебе расплатиться. Не бойся, сосунок, в долгу не останешься.

— Давай, парень, не робей, — подбодрил его и Гарри, явно довольный тем, что его оставили в покое, выбрав себе для забав новую жертву. — Пей, сынок, не бойся!

Судорожно облизнув пересохшие губы, Джонни подвинулся поближе к плитке. Багз не сводил с него глаз — точь-в-точь как змея, подстерегающая свою жертву. Глуповатая ухмылка раздвинула его губы.

— Ладно, — дрожащим голосом пробормотал Джонни. — Давайте чашку. Я согласен.

Багз что-то одобрительно проворчал и протянул ему кружку, над которой поднимался горячий пар.

— Славный маленький сосунок, — пробасил он. — Вот и хорошо, вот и чудесно! Так и надо, малыш! Никаких тебе споров да раздоров, все тихо и мирно! Вот твой кофе, сосунок, пей на здоровье! Давай, сосунок, пей!

Он сунул кружку в руки Джонни. Она была обжигающе горячей. Джонни чуть было не отдернул руку, но усилием воли заставил себя сдержаться. И в ту же секунду понял, что нужно делать.

Размахнувшись что было сил, он швырнул кружку с горячим кофе прямо в физиономию Багза. Он услышал истошный вопль, когда кипяток попал тому в глаза, и в то же мгновение пнул ногой старенькую плитку, постаравшись при этом подцепить ее снизу так, чтобы подкинуть повыше в воздух. Плитка взвилась в воздух, точно бейсбольный мяч, на мгновение зависнув в воздухе, когда шнур натянулся до отказа. Потом вилка со страшным скрежетом вырвалась из розетки, плитка с размаху грохнулась вниз, и раздался еще один нечеловеческий вопль. Судя по всему, плитка горела давно и раскалилась добела, а истошные крики одного из бродяг ясно доказывали, что ему досталось не меньше, чем Багзу. В ту же минуту оранжево-белая спираль стала понемногу светлеть, потом помигала и потухла.

Джонни этого уже не увидел. Это был его шанс, и он не замедлил этим воспользоваться. В ту же минуту он бросился бежать.

Он молнией проскользнул мимо Багза. Тот, заметив его, зарычал и вытянул вперед руку, пытаясь на бегу ухватить Джонни. Чудовищной толщины пальцы вцепились ему в правый локоть, причинив невероятную боль. Джонни заорал, но его собственный вопль потонул в том бедламе, который царил вокруг него. Собравшись с силами, он впечатал кулак в ненавистную физиономию Багза, но тот вцепился в него мертвой хваткой и не отпускал. У Джонни все поплыло перед глазами. Он чувствовал себя так, словно рука его попала в стальной капкан. И вдруг произошло самое ужасное — раненую руку словно ошпарили кипятком, и Джонни с ужасом понял, что рана снова открылась. Судя по всему, кровотечение было довольно сильным, и он начал слабеть. Голова у него закружилась. Собрав последние силы, он снова ударил кулаком Багза в лицо, но тот вцепился в него, как бульдог. Рука болела уже так, будто ее пилили тупой пилой. Надо было что-то делать, и Джонни это понимал. Причем срочно, потому что остальные бродяги к этому времени уже успели повскакать на ноги.

Джонни отчаянно дернулся. Все напрасно. Подняв ногу, он с размаху ударил ею по голени Багза. Раз, другой, что-то хрустнуло, и Багз заревел от боли, как раненый медведь. Пальцы его неохотно разжались, словно стальные челюсти капкана, и рука Джонни вдруг оказалась свободной. Он ринулся к выходу, сам не понимая, как ему это удалось. Джонни слышал рев Багза у себя за спиной, громкий топот сразу нескольких бегущих ног и стоны того из бродяг, кому не повезло больше всех, поскольку именно ему на голову угодила горящая плитка. Джонни галопом мчался к лестнице, чувствуя, как дергает пульсирующая боль в раненой руке, а сзади грохотали шаги и слышался рев его преследователей, мчавшихся за ним по пятам. Через мгновение он почувствовал под ногами железные ступеньки лестницы и кинулся вниз что было сил. Ступеньки звенели под его торопливыми шагами — еще этаж, потом еще… а сзади все ближе раздаются злобные вопли и рев разъяренных бродяг, словно стая волков, преследующих его по пятам. Джонни напряг последние силы. Вот наконец и первый этаж! Он пулей промчался через заставленную пропыленной мебелью комнату и стремглав кинулся к окну. Крики за его спиной раздавались уже совсем рядом. Волосы зашевелились у него на затылке. Джонни рывком распахнул окно и дернул в сторону сломанный прут решетки.

— Черномазый кусок дерьма! Я у него сердце вырву! — услышал он сзади рев Багза, но Джонни был уже снаружи.

Промчавшись через двор, он птицей летел вперед, где маячил забор. Подпрыгнув, он вцепился в него обеими руками и повис, заскрипев зубами от дикой боли в руке, потом подтянулся. Краем глаза Джонни успел заметить на стене оставленный им кровавый след и догадался, что кровотечение возобновилось. От досады он скрипнул зубами — черт, вот не везет! На мгновение сердце его стиснул страх. Кое-как взяв себя в руки, Джонни перемахнул через забор и соскочил на тротуар. К этому времени Багз все еще пытался протиснуть свою огромную неповоротливую тушу сквозь щель между прутьями решетки.

Только сейчас Джонни почувствовал, что чуть не падает с ног от усталости. Раненую руку жгло как огнем. Боль была адская, а загнанное сердце стучало как молоток, будто намереваясь каждую минуту вырваться из груди. Джонни понимал, что надолго его не хватит. Если этот чертов ублюдок Багз вместе со своими дружками ринутся в погоню, ему конец. Надолго его не хватит, это точно.

Он уже сворачивал за угол, а тяжеловесный Багз еще не добежал до забора. Вдруг впереди он увидел что-то темное и, сообразив, что это такое, возблагодарил судьбу за нечаянное везение. Это был люк водостока, и Джонни понял, что спасен. Лишь бы он был открыт, взмолился он на бегу. Такие люки уже не раз спасали ему жизнь. А еще раньше, в детстве, когда они с мальчишками гоняли по улице мяч, он не раз проваливался в точно такой же люк, и Джонни с кошачьей ловкостью отважно спускался за ним, стараясь успеть до того, как мяч унесет в реку.

Слава Богу, ему повезло. Ужом проскользнув внутрь, Джонни поспешно опустил за собой тяжелую решетку, потянув ее за собой, и почувствовал, как она с чавканьем плотно легла на прежнее место — в густую, липкую грязь. Вцепившись в металлические скобы, он спиной прижался к стене, слыша, как где-то далеко внизу вода с грохотом бьется о камни, будто негодуя на то, что оказалась в ловушке. Затаив дыхание, Джонни прислушался. Вверху все было тихо. Ни голосов, ни торопливого топота шагов по тротуару, ни металлического лязганья решетки. Джонни сидел тихо, как мышь, боясь даже дышать. К тому же он сам себя загнал в ловушку. Выхода отсюда не было. Если его заметят, подумал он, ему конец!

Кто-то, топая ногами, пробежал мимо. Джонни похолодел от страха. Задребезжала решетка над ухом, и шаги стихли вдали. Джонни ждал. Снова кто-то тяжело протопал мимо. Судя по всему, бежало несколько человек. Наверное, остальные бродяги, которые помчались вслед за Багзом, подумал Джонни. Наконец снова воцарилась тишина.

Спасен! Ликование охватило его с такой силой, что Джонни чуть не завопил от радости. Эти тупицы даже не догадались, куда он исчез. Скорее всего, эти бараны сейчас с топотом рыщут по Третьей авеню, решив, что он побежал туда. Что ж, Бог в помощь, хмыкнул Джонни, от души надеясь, что в конце концов они все-таки сообразят, что им его не догнать.

Чтобы окончательно увериться в собственной безопасности, Джонни, хватаясь за скобы здоровой рукой, спустился чуть пониже. Удушающее зловоние от мусорных баков, затхлый запах воды — он будто попал в отхожее место гигантского мегаполиса, называемого Гарлемом. Все это ударило ему в ноздри с такой силой, что он едва не задохнулся. Джонни чуть было не ринулся вверх, чтобы глотнуть свежего воздуха. Ему казалось, что он задыхается. Но тут, внизу, было темнее, и он заставил себя остаться. Если кому-нибудь придет в голову вернуться и поднять решетку, тут, внизу, у него будет куда больше шансов остаться незамеченным.

Стены вокруг него покрывала влага и какая-то мерзкая слизь, в воздухе, липком и плотном, как грязное одеяло бродяги, сразу укутавшем его с головой, стояла жуткая вонь. У Джонни перехватило дыхание. Голова кружилась все сильнее, и он уже не понимал, отчего это, то ли оттого, что не хватало воздуха, то ли от дикой боли в руке, усиливающейся с каждой минутой. А может, от потери крови, решил он, вдруг вспомнив кровавую отметину, оставленную им на заборе.

Прижавшись к скобам, он поднес раненую руку к лицу и увидел, что бинты набухли кровью. Темно-багровые пятна становились все больше, и Джонни в отчаянии покачал головой, стараясь вспомнить, куда сунул тот обломок палки, благодаря которому ему уже раз удалось остановить кровь. Господи, с тех пор, казалось, прошла уже целая вечность!

Впрочем, нет худа без добра, подумал он. По крайней мере, он жив и в относительной безопасности. А Багз со своими головорезами остался наверху. Наверху! От этой мысли он вдруг похолодел. Забыв об ужасающем зловонии, Джонни пополз вниз, цепляясь руками за скользкие от слизи скобы, и остановился, лишь когда услышал шум воды почти у самых своих ног.

Им овладела слабость — такая слабость, которой он не чувствовал за всю свою жизнь. Казалось, город всей своей исполинской тяжестью придавил его сверху, стараясь расплющить, как букашку. Джонни задрожал. Ему представилось, как люк, подавшись под этой тяжестью, вдруг рухнет ему на голову и он с отчаянным криком полетит вниз, прямо в темноту.

Продев левую руку в скобу, он повис на ней, словно Спаситель на кресте, бессильно свесив вниз правую руку, обмотанную промокшим от крови бинтом. Джонни чувствовал, как горячая кровь обжигает ему запястье и, стекая по пальцам, капает вниз, в бурлящую под ногами воду.

Кап, кап… Она капля за каплей стекала вниз, а Джонни, почти без сил прижавшись к стене, молил Бога о том, чтобы никому не пришло в голову приподнять люк и заглянуть сюда, иначе ему конец. Интересно, сколько ему еще придется ждать, прежде чем можно будет решиться выбраться наверх, мелькнуло у него в голове. Кап, кап, кап… Темно-багровые капли одна за другой падали вниз, растворяясь в бурой затхлой воде, и стремительный поток уносил их дальше, по сточной трубе туда, где текла небольшая подземная река.

Огромная крыса, укрывшаяся возле канализационной трубы, выронила из лапок кусок апельсиновой корки, которую только что грызла, и насторожилась. Блеснули коричневые бусинки глаз. Она смотрела туда, где вдалеке виднелась решетка водостока. Ноздри ее дрогнули — их коснулся запах свежей крови. Лязгнув зубами, крошечный хищник, не раздумывая, бросился в воду и поплыл туда, где ждала его добыча.

Глава 14

Как бы ей хотелось заглянуть в самое нутро Гарлема!

Она старалась забыть о неоновых вспышках, заливавших разноцветными сполохами ночное небо. Поднялась вверх по Бил, иначе говоря, Сто тридцать третьей улице, соединявшей Седьмую авеню и Ленокс, той самой улице, которую еще в двадцатых годах окрестили Трущобной, самой шумной достопримечательности этого города — недаром о ней всегда говорили, что это-то и есть сердце Гарлема, улице, полной кричащего, безвкусного веселья, словно специально созданной для толстосумов с пухлыми бумажниками и тех, кому вдруг наконец улыбнулось счастье. Правда, с тех пор прошло уже немало лет, и большинство злачных местечек уже исчезло: "Гнездышко", "Мехико", "У Джерри". Она заглянула в кабак Дики Уэллса, но Джонни там не было.

И тогда она принялась обходить подряд все бары: большие и маленькие, те, в которых играло всего несколько музыкантов, и те, в которых стояли музыкальные автоматы, кабаки со стриптизом и обычные бары. Она не слышала ни музыки, ни смеха, ни звона бокалов. Она видела только лица. В Гарлеме, насколько ей было известно, жило около миллиона чернокожих, и Джонни был одним из них, поэтому сейчас она не видела ничего, кроме этих лиц, и смотрела только на них. Именно ее жадный, ищущий взгляд, которым она обегала зал, и наспех наброшенное незастегнутое пальто, позволявшее видеть все линии стройного тела, туго обтянутого шелковым неглиже, стали причиной того, что повсюду ее принимали за профессионалку, рыщущую в поисках поживы. Непристойные предложения сыпались на нее одно за другим, стоило ей только переступить порог. Она старалась не обращать внимания. Но в одной из забегаловок на Седьмой авеню какой-то подвыпивший мужчина рывком усадил ее к себе на колени и быстрым движением запустил руку под подол. Обнаружив шелковую комбинацию и почти несуществующий лифчик, он страшно удивился — ничуть не меньше, чем когда мгновением позже она влепила ему оплеуху.

Он так и не понял, что причиной всему была музыка. Музыка, живо напоминавшая о том, как поют на верфях Нового Орлеана в лунные ночи. Музыка… жалобный полустон-полуплач раба на хлопковых плантациях, рыдания одинокой души, жалоба беглого раба из южных штатов. Это мог быть блюз, печальный и нежный, или наполненный сдержанной страстью негритянский джаз, когда чернокожий музыкант в полной тишине вставал, устремляя вверх трубу, и она рыдала и пела в его руках. Но была важна не сама музыка, а то, что было за ней, за ее вздохами и рыданиями, и это нечто она искала исступленно, забыв обо всем, как иной нищий шарит под ковром в поисках закатившейся монетки.

Обойдя все бары и кабаки, которые она знала, и даже те, в которых раньше никогда не была и о существовании которых и не подозревала, она принялась за ночные кафе, подозрительные забегаловки, открытые двадцать четыре часа в сутки, и аптеки, где можно было при желании перекусить на скорую руку. Присаживаясь на минутку, она жадно прислушивалась к чужим разговорам, отвечала на вопросы, но делала это не задумываясь, даже не замечая, что говорит, потому что искала и не могла найти.

— Этот мудак, ха, ему конец, будь я проклят! Сунул, понимаешь, мне бумажку, а потом говорит: "Слышь, приятель, дай-ка мне пожрать, я страсть как проголодался!" Ну, я и велел ему выметаться, не то, говорю, порежу от уха до уха! Ей-богу, так и сказал. Ну, этот чувак и исчез!

Она смотрела, но, казалось, не слышала ни единого слова.

— Интересно, за кого ты меня принимаешь, Джейз?

— За хорошенькую куколку, вот и все. Милую, славную девушку, которую я бы с радостью пригласил домой и познакомил с мамой. Хоть сейчас, честное слово!

— Господи, Джейз, да нет у тебя никакой матери! А то ты этого не знаешь?!

Она жадно втянула запах кофе, остановив на мгновение взгляд на своем отражении в блестящих полированных боках металлического кофейника, и невольно засмотрелась на горячую коричневую струйку, с мелодичным журчанием текущую из горлышка в чашку.

— Говорю тебе, Джо, этот номер — верняк! Мое счастливое число!

— Такого не бывает. Сказал тоже — счастливый номер!

— А вот и врешь, бывает. Это номер моей страховки и еще номер квартиры, где живет моя девчонка. Видишь, какое совпадение? А теперь попробуй сказать, что это ничего не значит!

— Чушь собачья! По мне, так наверняка бывают только две вещи: смерть и налоги!

Она замерзла. Конечно, следовало бы одеться потеплее. И все же она, как заведенная, ходила из бара в бар, заглядывала в переполненные залы, вглядывалась в лица, потом уходила, и так без конца, помня только одно: где-то здесь, в Гарлеме, прятался Джонни. А раз так, ей непременно нужно его найти.

— Послушай, да ведь ты не слышал ни единого слова из того, что он сказал!

— Вздор! Я слышал все до единого слова!

— Так ведь он вовсе не говорил, что мы все, дескать, должны стать коммунистами! Ты вообще слышал, чтобы он хоть раз сказал "коммунизм"?

— Ну да, что он — с ума сошел?!

— Во-во! Просто он говорил, что мы, дескать, зря всю дорогу плюем на русских. Вот что он сказал, понял? А вовсе не то, что нам у них надо еще поучиться и что Россия — наше спасение!

— Ага, и ты еще говоришь, что он не имел в виду коммунизм?! Слушай, приятель, да ты, сдается, полный осел! Не отличишь, где голова, а где собственная задница, когда речь заходит о политике!

— Можно подумать, ты отличишь! Да я этих болтунов слушал побольше твоего!

— Слушать-то слушал, да что толку? Все равно ни черта не понял! Я, приятель, ихнего брата коммуниста за сто шагов чую! Ух, только носом поведу — вон он, подлец! Да если хочешь знать, у этих красных ублюдков даже на мисках штамп стоит — "Сделано в СССР"!

— Ой-ой, какой умный! А ты видел? Ну, скажи — видел? Так чего вешаешь лапшу на уши?

Разговоры, бесконечные, бессмысленные разговоры, которые могут длиться до утра… они сливались в какое-то навязчивое бормотание, в едва различимый для уха фон.

— Ни один черт не побьет Луиса, если хотите знать!

— Шутишь! А как насчет Уолкотта?

— Он мертвец. Луис сожрет его с потрохами, даже если он будет из штанов выпрыгивать, так-то!

— Чушь собачья! Твой Луис просто куча дерьма! Уолкотт имел его, и не раз. И сейчас запросто размажет его по стенке!

— Врешь! Просто тогда он был не в лучшей форме, вот и все! А когда он на высоте, так ему лучше под руку не попадаться! Никому, и твоему поганому Уолкотту тоже!

Потом вдруг наступила тишина, и она с удивлением поняла, что не слышит больше разговоров. Оказалось, она стоит на улице. Во всем огромном Гарлеме не оставалось ни единого уголка, куда бы она не заглянула… только улицы. И она принялась рыскать по городу. Было уже так поздно, что большинство окон домов были темны. Только уличные фонари кидали на тротуары слабый желтоватый свет. Вокруг стояла такая тишина, что слышно было только торопливое постукивание ее каблучков да один раз взвизгнули покрышки и чей-то хриплый голос завопил на нее, когда она, почти ничего не видя перед собой, вдруг решила перебежать улицу.

— Эй, придурок, куда прешь? — донеслось ей вслед, но она даже не обернулась.

Теперь она наблюдала… внимательно, очень осторожно она следила за идущими по улице людьми, вглядывалась в походку, в разворот плеч, в наклон головы, рассматривала их одежду. Она делала все это потому, что знала Джонни, как любой из нас знает самого себя, потому, что могла узнать его издалека, в любой одежде по одному-единственному жесту или только ему свойственной манере вскидывать голову.

Перед ней в толпе мелькали десятки лиц, изнуренных, с запавшими глазами и ввалившимися щеками, лиц, похожих на черепа, туго обтянутые кожей. Теперь ей достаточно было беглого взгляда, чтобы распознать их — испуганные, расширившиеся от страха глаза с загнанным, затравленным выражением, похожие на глаза дикого животного, пересохшие, растрескавшиеся губы, на которых блуждала слабая улыбка, выражение бескрайнего изумления на усталых лицах. Она вглядывалась в них, и в каждом лице видела одно и то же — мгновенное избавление от тягот жизни, тот призрачный "кайф", когда человек, как птица, вдруг воспарил ввысь, оставив Гарлем далеко внизу, а ниточка, соединяющая его с настоящим, становится все тоньше… но что за беда? Ведь всегда наготове другая игла, полная одурманивающего зелья! А нет иглы — тогда порошок, волшебный белый порошок, который втягиваешь трепещущими ноздрями, положив на ноготь пальца, и дрожишь от жгучего нетерпения, а мозг твой, кажется, уже готов разлететься на куски. Но она видела и других, Людей с большой буквы. Людей, которые одни могли утолить этот голод. Она узнавала их с первого взгляда, потому что их нельзя было не узнать. Если ты живешь в Гарлеме, то должен уметь узнать их в любой толпе — ведь именно они держат в своих руках золотой ключик, способный отомкнуть дверь в магическое царство призрачной мечты.

А еще были те, кто давно уже опустился на самое дно, те, валявшиеся в сточных канавах или привыкшие ночевать в подъездах брошенных домов. Те, которые не были наркоманами. У них было свое собственное средство уйти от жизни, свой собственный наркотик — они торопливо вливали его в пересохшую глотку, и пустой желудок загорался огнем, так что казалось, сейчас вспыхнут все их внутренности, а потом пламя охватывало мозг, разъедая его подобно ржавчине. Да, она видела и их и останавливалась над каждым таким несчастным, жадно вглядываясь в скорченные фигуры, отчаянно надеясь, что это Джонни, и все же уповая на то, что не узнает его ни в одном из этих жалких подобий человеческих существ. Час за часом она бродила по улицам, а ночь становилась все темнее, и в душе ее зашевелился страх. Порой она слышала за собой торопливые мужские шаги, чья-то жесткая рука грубо хватала ее за плечо, а над ухом раздавался хриплый шепот: "Привет, бэби, за сколько идешь?" — и каждый раз, отдирая от себя эти жадные лапы и спасаясь бегством в какой-нибудь подворотне, она с обидой думала про себя: Господи, неужели же я так похожа на уличную шлюху?!

Но только шлюха отважится выйти на улицу в этот час, отвечала она себе. Шлюха… или же женщина, когда она ищет своего мужчину. Больше ни у кого не хватит на это духу.

Она знала, что он в общем-то всегда был равнодушен к религии, и все же решилась заглянуть в церковь. Она обошла их все, одну за другой, благословляя двери, всегда открытые для каждого. Может, и Джонни, увидев эти распахнутые двери, рискнул укрыться здесь, с надеждой думала она. Собор Святого Филиппа на Западной Сто тридцать четвертой, баптистская церковь на Сто двадцать восьмой, еще одна, на Сто тридцать восьмой… одну за другой, все, которые она знала, все, которые могла вспомнить, большие и маленькие, но Джонни не было и там.

Она отправилась на Сто тридцать пятую, прошла ее всю, из конца в конец, потом свернула к театру Лафайета, покрутилась на площади, где еще сверкали огнями кинотеатры и шел последний сеанс, немного подождала, пока в залах не зажегся свет и через распахнувшиеся двери на тротуар выплеснулась толпа. Джонни не было. Она нерешительно обошла кругом гарлемскую больницу, потом робко заглянула внутрь, даже спросила, не поступал ли к ним пациент по имени Джонни Лейн. Но нет, у них не было никого с таким именем.

Теперь она уже не знала, куда ей идти. Оставался один парк Маунт-Моррис, и она наконец решилась, но не успела сделать и нескольких шагов, как услышала за спиной чьи-то крадущиеся шаги. Вздрогнув от ужаса, она кинулась бежать, и тем не менее рискнула заглянуть и в другие парки — Морнингсайд и Сент-Николас, но Джонни не было и там.

К этому часу улицы уже опустели, и она испуганно вздрагивала всякий раз, когда слышала частый перестук своих каблучков. Она и не думала сдаваться, но, сколько ни ломала голову, так и не могла придумать, где его искать. Может, он решил на время исчезнуть из Гарлема? Перебрался в верхнюю часть города или в ту часть Гарлема, где ютились латиноамериканцы? А вдруг Джонни вообще уехал из города? Или, не дай Бог, лежит где-нибудь в одном из темных, продуваемых ветром подъездов, истекая кровью?! Где он может быть? Где?!

Наконец она решилась — потоптавшись на месте, тряхнула головой и зашагала в сторону Сто двадцать шестой улицы — туда, где было королевство Папаши Дивайна. Один из архангелов по имени Божественный Мир сообщил ей, что не видел в их районе ни единого человека, хоть отдаленно напоминающего Джонни Лейна. Она снова отправилась на поиски. Рыская взад-вперед, она наконец оказалась на границе Верхнего Гарлема, в районе, где ютились многочисленные склады. Бросив взгляд в сторону темного силуэта Триборо, она поежилась и торопливо побежала дальше.

Теперь она шагала на восток, скорее всего, потому, что просто не знала, куда идти. Она спустилась вниз по Сто двадцать шестой улице и побрела вперед, каблучки ее уныло постукивали по тротуару. Дитя Гарлема, она машинально старалась держаться посреди улицы, там, где было относительно светло, по привычке избегая темных подворотен.

Теперь она уже почти отчаялась найти его.

Вот это и есть моя жизнь, устало подумал он.

Зловонная клоака, грязь и смрад, и город над ней, придавивший меня своей пятой, будто жалкого червяка, — вот она, моя жизнь. И раненая рука, из которой сочится кровь, — это тоже часть ее, часть моей жизни, потому что всю свою жизнь я истекаю кровью.

Вонь, забившую тебе легкие, которой ты дышишь с детства, постепенно перестаешь замечать. Ты привыкаешь к ней, и она становится частью твоей жизни. Когда с рождения знаешь только грязь и смрад, кажется, что только так и должно быть. Ты стараешься не замечать ее, но от вони никуда не скрыться, и постепенно ты свыкаешься с ней, и это становится неотъемлемой частью твоей жизни, так что наконец ты ловишь себя на том, что, может быть, вонь — это не так уж страшно, в конце концов, и начинаешь думать, что и весь остальной мир живет так же, увязая по уши в грязи и задыхаясь от царящего вокруг удушающего смрада.

И только крохотная часть твоей души подсказывает, что это не так, что где-то существует другая, лучшая жизнь, но кто и когда верил правде?! Сердце твердит тебе, что грязь и вонь — это неестественно! Так просто не должно быть! Порой ты прислушиваешься к голосу твоей души, твоего сердца, но чаще всего просто стараешься заглушить его, потому что единственная возможность выжить здесь — это настолько свыкнуться с грязью и зловонием, что просто не замечать его.

Но это трудно.

Зловоние заполняет твои ноздри задолго до того, как ты поутру откроешь глаза. Промоешь нос водой из крана — и оно вроде бы исчезнет. Но погоди радоваться, это ненадолго! Оно вернется очень быстро и станет еще сильнее, чем прежде, так что от этой вони ты не избавишься, даже если станешь полоскать нос весь день. Этот смрад всегда с тобой. Он — часть твоей жизни, часть тебя. Вся твоя жизнь — это заполненная зловонием клоака, вот поэтому-то, попав в сточную канаву, ты уже попросту не замечаешь этой вони. Ты свыкся с ней. Она стала частью тебя. И теперь эта клоака тоже стала частью твоей жизни.

А где-то там вверху, над тобой, — город, огромный город, придавивший тебя своей тяжестью. Но и это нисколько не странно, потому что и с этим ты уже давно свыкся. Ты слышишь, как он тяжело ворочается над твоей головой, точно исполинский зверь в берлоге. Ты чувствуешь, как его тяжесть давит на тебя. Она всюду — в мостовых и тротуарах улиц и площадей, в громадах, покрытых сажей и копотью домов. Ты чувствуешь ее, когда погожим летним днем вылезаешь из своей дыры подышать воздухом, а вокруг только выхлопной дым, от которого першит в горле, да синевато-серый тяжелый смог, в котором тонут крыши домов. Тяжкий гнет города чувствуется во всем: он давит на стены Гарлема с такой чудовищной силой, что хочется кричать, звать на помощь… Бога, черта, дьявола — кого угодно, лишь бы выбраться отсюда… все равно куда, в любое месте, только бы не дышать этим смрадом, не задыхаться от кошмарной тяжести этого Молоха на своих плечах!

И в конце концов ты привыкаешь… ты уже способен нести этот крест.

Конечно, вначале это нелегко, но ты учишься. И первое, что крепко-накрепко вбивают тебе в голову, — это треск. Треск двери, которую захлопнули у тебя перед самым носом. О, ты хорошо знаешь этот звук! Сколько их, этих дверей, которые со стуком закрываются перед тобой, — десятки, сотни? И вот тогда тяжесть, давящая тебе на плечи, становится невыносимой. И тебе порой приходится проделывать чудеса ловкости… проста для того, чтобы выжить.

Да, можно уйти в страну грез, выкурив косячок, скрыться за пеленой синеватого дыма, но это не поможет. Уйти от реальности трудно, почти невозможно, разве что ненадолго. Дым развеется, и вот ты опять здесь, в Гарлеме. Ах, эти хрупкие грезы… хрупкие и недолговечные, как дым твоей сигареты. Их можно купить, но ты ведь не можешь вечно жить в стране грез, если, конечно, вообще собираешься жить. А грезы… это всего лишь еще один путь, ведущий к смерти.

А если тяжесть стала совсем уж невыносимой, можешь включить газ и сунуть голову в плиту. И тогда удушливая вонь газа заполнит комнату, вытеснив привычный смрад, а какой-нибудь несчастный, ненароком войдя в комнату, вдруг чиркнет спичкой и разделит с тобой твою судьбу. Но что тебе за дело, если и так, раз крест этот наконец перестанет давить тебе на плечи?! Ты ведь так устал, так смертельно устал жить!

И все же ты не можешь позволить себе сделать этот последний шаг, если, конечно, считаешь себя мужчиной. В этом смраде и грязи, под этой тяжестью и среди всех унижений, выпавших на твою долю, ты по-прежнему мужчина. Вот ведь что самое смешное, верно? Ты ощущаешь себя человеком, мужчиной, только когда у тебя отнимут все остальное. Только когда у тебя уже не останется ничего, только тогда, черт возьми, ты понимаешь, что ты — человек! И в то же время ты перестаешь им быть! Нелогично? Да! Парадоксально? Еще как! И тем не менее это правда. Содрав с человека, с мужчины одежду, оставив его нагишом, ты крадешь его достоинство, мужское достоинство. Ты втаптываешь его в грязь.

Вот и его, Джонни, втоптали в грязь, смешали с землей, с пылью под ногами. Но и тут он отыскал лазейку, чтобы укрыться. Если бы он смог держаться за эти чертовы скобы одной рукой, если бы у него хватило бы сил висеть, пока дела не обернулись к лучшему, если бы они только обернулись к лучшему… Если бы рука не кровоточила, если бы его перестали преследовать, если бы он мог выбраться отсюда и снова быть просто Джонни Лейном, а не жалким ничтожеством в бесконечной цепи таких, как он, не каким-то безликим существом среди таких же бедолаг, а человеком… все могло бы быть по-другому. Ему бы не пришлось прятаться на реке. Не сидел бы он между мусорными баками и радужными пятнами разлитого бензина. Если бы у него только хватило сил продержаться, даже при том, что рана снова начала кровоточить, то когда-нибудь, пусть не сейчас, пусть в каком-то далеком будущем, он бы снова смог обрести прежнее достоинство человека и мужчины. Он смог бы стать не просто человеческим существом, униженным и гонимым, а человеком.

Может быть… может быть.

Он слышал, как далеко внизу, под ногами, плещется вода, а вверху, над головой, ворочается и дышит огромный город, как шуршат по асфальту колеса проносящихся над ним машин. Город, должно быть, уже спит. Спят и тысячи безликих существ, которыми полон Гарлем. Они отдыхают, счастливые уж тем, что хотя бы во сне избавлены от гнета этой тяжести. В темноте ему не виден был цвет воды, с тихим шорохом плескавшейся далеко внизу. Он только слышал ее неумолчный шепот и старался представить, какая она — чистая, прохладная, сладкая на вкус. Впрочем, он отлично знал, какая она на самом деле — мерзкая, зловонная жижа.

И когда в темноте его ушей коснулся какой-то незнакомый звук, он сначала принял его за журчание воды.

Прижавшись к скобам на стене, Джонни прислушался. Нет, это не вода, подумал он. Ему вдруг показалось, что он слышит неясный скрежет, как будто кто-то пытается приоткрыть решетку водостока у него над головой. Он затаил дыхание и только тогда понял, что звук доносится снизу. Вцепившись в стену немеющими пальцами, он ждал. Может, он сам нечаянно царапнул стену ногой? Сердце его бешено заколотилось. Звук повторился, потом еще раз и еще, а Джонни все силился понять, что же это.

Ему послышалось, что кто-то царапается, но само по себе это еще ничего не значило. В конце концов, могло быть что угодно, ведь он был в канализационной трубе. Оставалось только гадать, что могло бы издавать такой звук. Осколок стекла, застрявший в водостоке, предположил Джонни, или что-то вроде этого. Но в то же мгновение до него донесся слабый скрежещущий звук, похожий на царапанье крохотных лапок… нет, коготков по камню, и он обмер. Это было похоже на…

Он услышал пронзительный писк.

Джонни заставил себя посмотреть вниз, но ничего не увидел. Там царила темнота. Только опять этот странный скрежещущий звук, и вслед за ним — писк или, вернее, визг. Не тот, который раздается, когда проведешь ножом по поверхности стены, нет. Этот звук могло издать только живое существо. Было в нем что-то до ужаса знакомое. Так могла пищать только…

И вдруг он увидел в темноте два горящих глаза. Две крохотные рубиновые точки, сверкающие в кромешной тьме. У Джонни перехватило дух. Он понял, что смотрит прямо в глаза огромной крысе.

Страх захлестнул его с такой силой, что он чуть было не скатился вниз. Ледяные пальцы ужаса сдавили сердце. Его замутило. Холодный пот струйками побежал по спине. Он снова вспомнил тот день, когда мальчишкой сунул руку в банку и натолкнулся на мышь. Джонни даже почувствовал острую боль в пальце, куда она вцепилась зубами. Ему так и не удалось выкинуть из памяти тот кошмар, что он пережил в тот день. И сейчас, представив, что таится там в глубине, под самыми его ногами, он почувствовал, как его колотит от ужаса.

Крыса вдруг, сделав огромный прыжок, вскочила ему на ногу, и у Джонни вырвался истошный вопль. Он заорал как сумасшедший, и крик его гулко отозвался эхом в глубине каменного колодца, сотрясая покрытые липкой слизью стены и чуть не разорвав ему барабанные перепонки. Потом поток воды унес его прочь, и Джонни долго еще слышал удаляющиеся раскаты собственного голоса, похожие на ночные завывания банши где-нибудь в темноте на болотах.

Он услышал, как дыхание со свистом вырвалось у него из груди. Сердце колотилось как бешеное, грозя разорвать ему грудь. Кровь с такой силой бросилась в голову, что ему вдруг показалось — еще мгновение, и череп не выдержит и треснет.

— Прочь! — завопил он, отчаянно дергая ногой, но крыса держалась крепко. Джонни лягнул ее раз, другой, в то же время стараясь вскарабкаться повыше, и едва не сорвался. — Прочь! — кричал он, пока эхо, тысячекратно усилив его вопль, не швырнуло его назад, наполнив гулом и грохотом темноту вокруг него. — Прочь, тварь негодная! Убирайся, говорю тебе!

Он беспомощно уставился вниз, но ничего не увидел, кроме крохотных рубиновых бусинок глаз, сверкавших в темноте.

Самой крысы он не видел. Ее серая шкурка сливалась с темнотой, и от этого Джонни было особенно жутко.

И в эту минуту крыса принялась карабкаться наверх по его ноге, вцепляясь крохотными коготками в узловатый твид брюк. Ужасающий вопль вырвался из груди Джонни. Мутная волна страха захлестнула его с головой, и он чуть было не лишился чувств. Забыв обо всем, он отчаянно завопил и кричал до тех пор, пока в горле не пересохло. Цепляясь за скобы здоровой рукой, Джонни полез вверх. Вдруг его голова с силой ударилась о люк колодца, и он, упершись согнутыми плечами в металлическую решетку, напряг все свои силы, чтобы сдвинуть ее в сторону. Но она не поддавалась. Джонни взмок от напряжения. Резко выдохнув, он толкнул ее еще раз, но проклятая решетка даже не шелохнулась. Джонни чувствовал, как крыса, цепляясь за его брюки, упорно карабкается вверх. Ее когти царапнули ему кожу, и он чуть было не умер от ужаса. Теперь он слышал даже ее дыхание и догадался, что проклятая тварь, учуяв в темноте запах свежей крови, упорно подбирается к раненой руке.

— Нет, — беззвучно прошептал он, едва шевеля губами. — Нет! Боже, только не это! Прошу тебя, нет! Не-е-ет!!!

Собрав все свои силы, он всем телом налег на тяжелый люк. Перед глазами завертелись багровые круги. Джонни казалось — еще мгновение, и его мышцы лопнут, как канаты, от чудовищного напряжения. Он почувствовал на губах солоноватый привкус крови. Крыса со звериным упорством карабкалась вверх. Джонни открыл было рот, чтобы закричать, но вопль замер у него на губах. Он снова уперся плечами в люк водостока, толкая его вверх, и на этот раз металлическая решетка вдруг подалась. Она сдвинулась всего лишь на несколько сантиметров, но Джонни чуть было не заплакал от облегчения и радости, когда струйка жидкой грязи брызнула ему на шею.

Он налег на нее всем телом, одновременно задергав ногой, чтобы сбросить проклятую тварь, но не тут-то было. Почуяв запах свежей, горячей крови, крыса совсем обезумела. Сделав отчаянный прыжок, она, как бульдог, вцепилась в раненую руку Джонни, повиснув на ней всей своей тяжестью, потом сорвалась и снова уцепилась за брючину. Он бешено задергался, извиваясь всем телом, поднес было раненую руку к губам, чтобы слизнуть кровь, и тут же, вспомнив о крысе, брезгливо отдернул руку, точно обжегшись. Судорогой ужаса ему сдавило горло так, что он едва мог дышать. Крик замер у него в горле, легкие чуть было не лопались, как кузнечные мехи. На губах пузырилась пена. Он беззвучно выдавил:

— Нет! Умоляю, только не это… о Боже! — сам не слыша и не понимая, что говорит и кого молит о помощи. Он чувствовал тяжесть крысиного тела, повисшего у него на ноге, и помнил, как еще мгновение назад ее острые зубы рвали ему руку. Завыв, как раненое животное, Джонни уперся согнутыми плечами в люк и что было сил толкнул его. На шее веревками вздулись вены. Джонни казалось, он слышит, как от нечеловеческого напряжения хрустят его кости.

Упершись согнутой спиной и плечами в тяжелый люк, Джонни напрягал последние силы, понимая, что от этого усилия, может быть, зависит его жизнь.

Люк тяжело пополз в сторону. Сначала медленно, потом все быстрее, и Джонни сначала даже не понял, что свободен. Только когда непривычно яркий свет уличного фонаря полоснул его по глазам, выхватив из темноты его ногу с повисшей на ней крысой, он понял, что победил.

Взгляд Джонни упал на крысу. Она показалась ему чудовищно огромной — не меньше девяти дюймов, не считая хвоста; мускулистое тело покрыто грязной, свалявшейся шерстью. При одном только взгляде на эту тварь его чуть было не вырвало. Металлический люк с грохотом откатился в сторону, и Джонни, забыв о Багзе и его шайке, забыв обо всем на свете, высунул наружу голову. Сейчас он хотел только одного — избавиться от крысы, и поскорее.

Но мерзкое животное не желало сдаваться. Глубоко погрузив зубы в набухший кровью бинт, оно повисло у него на руке. Джонни качнуло в сторону, и крыса качнулась вместе с ним, точно огромный маятник. Но теперь, слава Богу, ему не нужно было держаться за скобу, каждую минуту рискуя сорваться и полететь вниз. При мысли о том, что ему предстоит, внутри у него все сжалось. Зажмурившись, Джонни поднял кулак и ударил крысу по голове. Потом еще раз. И еще. Стиснув зубы, он бил и бил, каждый раз чувствуя ее мускулистое, бешено извивающееся тело, но крыса явно не собиралась разжать зубы. Наоборот, казалось, она обезумела, почувствовав во рту свежую человеческую кровь. Ее зубы судорожно сжимались, терзая его плоть, с каждой минутой все глубже вгрызаясь в содрогающееся тело.

Вскочив на ноги, Джонни кинулся на другую сторону улицы, остановившись возле большого мрачного здания. Зажмурившись, он размахнулся и с силой ударил рукой о стену. Его чуть было не вырвало, когда тело крысы с глухим звуком шмякнулось о камень. Но она держалась мертвой хваткой. Потеряв голову от ужаса и отвращения, Джонни колотил рукой как сумасшедший, не обращая внимания на боль, эхом отдававшуюся в голове каждый раз, когда удар приходился на свежую рану.

Наконец крыса разжала зубы и с тяжелым стуком упала на тротуар. Джонни тяжело дышал, не в силах отвести от нее глаз. Она так и осталась лежать у его ног — грязный, окровавленный комок шерсти с длинным голым хвостом. И вдруг он заплакал. Слезы ручьем потекли у него по лицу. Джонни плакал так, как не плакал никогда в жизни. Рыдания поднимались где-то в глубине его тела, тяжело сотрясая его крупной дрожью. И тогда он побежал.

Он бежал на запад, думая только о том, чтобы поскорее вернуться в Гарлем. Назад, туда, где валялась убитая крыса, он не оглядывался. Джонни бежал как слепой, ничего не видя перед собой. Слезы застилали ему глаза. Он бежал, а в голове неотвязно крутилась мысль: почему? О Господи, ну почему мне всю жизнь приходится убегать?!

Вдруг он остановился. Ноги у него подкосились, и Джонни тяжело рухнул на тротуар. Ему показалось, что он стремительно летит куда-то вниз, и в то же мгновение темнота сомкнулась над ним.

Глава 15

Она нашла его в четвертом часу утра и принесла тяжелое тело Джонни домой, к Молли. В квартире царил страшный холод. Молли зябко куталась в халат, поэтому Синди решила не снимать пальто. Линолеум казался серым от глубоко въевшейся в него грязи, но вовсе не потому, что Молли не убиралась. Просто пыль и грязь за много лет настолько глубоко въелись в истертый десятками ног линолеум, что отскрести его уже не было никакой возможности. Стены и потолок кухни покрывал накопившийся за много лет слой сажи. Стекла были чистыми, но краска на подоконниках от старости облупилась и крошилась под пальцами.

Отвратительный смрад мочи, наполнявший подъезд, просачивался и внутрь квартиры. От кухонной плиты пахло стряпней и немного газом. На стене кухни висел большой цветной календарь, на котором четыре мартышки весело резались в карты. Остальные стены казались пустыми и голыми.

Посреди кухни стоял стол и несколько стульев, но крышка стола была вся в старых порезах от ножа, а ножки стульев покривились от времени, будто скрюченные ревматизмом пальцы. Возле раковины стоял радиоприемник. Тут же стояло и корыто. Его, очевидно, использовали и для мытья — в тех редких случаях, когда в доме была горячая вода.

Они с трудом втащили Джимми в ту комнату, где стояла кровать, и вызвали доктора. Через десять минут он постучал в дверь — высокий, худощавый негр, живший на Голден-Эйдж. Он еще на пороге подозрительно втянул носом застоявшийся воздух, покачал головой и направился к Джимми.

Обе женщины остались ждать в кухне.

Он провел в комнате не менее четверти часа. Выйдя оттуда, доктор плотно прикрыл за собой дверь в спальню и сел к столу выписать рецепт.

— Как он? — взволнованно спросила Синди.

— С рукой совсем плохо. — Доктор покачал головой. — Сделал ему укол пенициллина, обработал, но… боюсь, что этого недостаточно.

— Что это значит?

— Ну что ж, жаль, конечно, но боюсь, без ампутации не обойтись.

— Отрезать?! Но как ему потом жить, да еще без правой руки?! Что ему делать, доктор?! Неужто вы и вправду считаете…

— Не стоит заранее отчаиваться. Надо посмотреть, как пойдет дело. Сейчас еще рано говорить… — Доктор замялся. — Ладонь у него тоже сильно изранена. И такие же раны по всей длине руки. Очень похоже на укус. Может, собака… — Он сокрушенно покачал головой.

— Но… с ним все будет хорошо?

— То есть, хотите сказать, выживет ли он? Да, конечно, жить он будет. Парень потерял много крови, изголодался, да и перенести ему, судя по всему, пришлось немало. Последствия шока, знаете ли… но он выживет. Боюсь, ночью его будут мучить кошмары. У него лихорадка — без конца бормочет что-то о люке, каких-то крысах да еще о катере. Кажется, в последнее время ему приходилось несладко.

Кивнув, Синди до боли закусила губу.

— Я дал ему кое-что, чтобы он спокойнее спал ночью. А с этим рецептом утром сходите в аптеку — и давайте ему по две таблетки, если он будет плохо спать. А я забегу после обеда, посмотрю, как он.

— Понятно, — упавшим голосом пробормотала Синди.

— Самое главное — покой. Пусть как можно больше отдыхает.

— А рука?..

— Если положение будет безвыходное и ее придется отнять, поместим его в больницу. Послушайте, вам не следует… то есть я хотел сказать… черт побери, да ведь на свете сколько угодно людей без рук, без ног или даже хуже, и все они живы, здоровы и счастливы. В конце концов, это еще не конец…

— Чернокожих? — очень тихо спросила Молли.

Доктор не опустил глаз.

— Чернокожих, — кивнул он. Завернув колпачок ручки, он сунул ее в карман и поднялся.

— Сколько мы вам должны, доктор? — спросила Синди.

— Можете заплатить потом, — ответил доктор. — Думаю, вам обеим не мешало бы поспать. Если в рану попала инфекция… Что ж, посмотрим.

Накинув пальто, он попрощался и вышел.

* * *

Было двадцать минут шестого, когда он открыл глаза. Вскинувшись, Джонни рывком сел в постели, стиснул кулаки и вскрикнул, лихорадочно озираясь по сторонам. Синди и Молли тут же бросились к нему. Он смотрел на них не узнавая. В глазах его стояла пелена. Потом, тяжело дыша, он откинулся на подушки.

— Бежать? Почему бежать? — забормотал он. — Почему?! Почему?!

Синди решила, что он все еще бредит. Стараясь успокоить его, она нежно положила руку ему на лоб.

— Полиция нашла убийцу Луиса, Джонни. Все хорошо, милый. Все будет хорошо.

И только самому Джонни было известно, что это не так. И вряд ли когда-нибудь так будет.

Примечания

1

Ла — Луизиана, штат США.

2

Дунгари — матросская одежда из грубой бумажной ткани.

3

Понятно (исп.).

4

"Виджинелт-групп" — реакционная организация для расправы с прогрессивными элементами под видом охраны общественного порядка и поддержания законности.

5

"Белоснежка" — патрульная полицейская машина.

6

Быки — презрительное прозвище полицейских.

7

Игра слов: палка (англ. stick), сигарета с марихуаной (slick of marijuana), тюбик губной помады (lipstick), спичка (matchstick).

8

Игра слов: йэху (англ. Yahoo) — скотоподобное существо из романа Д. Свифта "Путешествие Гулливера", в просторечии свинья, скотина, когда речь идет о человеке; шлюха (y'whore).

9

Индейское лето — то же самое, что в России бабье лето.

10

Игра слов: бей (англ. bay) — залив, ловушка, безвыходное положение; at bay — загонять в угол.

11

Багз — ненормальный, псих (англ.).

Content

Макбейн Эд Часовые свободы. Беглец

Эд Макбейн Часовые свободы

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть вторая

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Эд Макбейн Беглец

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Примечания