Макбейн Эд

Мошенники

Эд Макбейн

Хохмач

Глава 1

Весна на этот раз вела себя, как девушка из порядочного дома, по крайней мере, так было в апреле.

Что бы там ни утверждали поэты, но в этом году не было ни гроз, ни шума, ни треска. Весна проявила максимальную деликатность и вошла в город с широко распахнутыми невинными глазами, и столько было в ее взгляде трогательной непорочности, что вам хотелось обнять ее и защитить, потому что выглядела она ужасно одинокой и перепуганной среди всей этой путаницы, среди чужих и грубых людей; ее, похоже, пугал вид домов и улиц, и вас не мог не растрогать нежный облик этой сказочной красавицы, которая появилась буквально из ниоткуда, как-то сразу возникнув из грязи и слякоти уходящего марта.

Окутанная туманной дымкой, она расхаживала по городу, который неожиданно покрылся зеленью и стал вдруг демонстрировать назойливое гостеприимство. Она расхаживала в полном одиночестве и проникала в людские души в свойственной только ей манере, и делала это так деликатно, что люди, чувствуя ее приближение, покорно распахивали перед нею самые сокровенные тайники своей души и, позабыв на время обо всех неприятностях, что поджидали их на улицах и в серых коробках городских зданий, находили в сердце своем нежность и протягивали ее навстречу весне, чтобы хоть на мгновение дать им соприкоснуться. Однако чудо это было мимолетным.

И вот именно в такой миг весна решила прогуляться по аллеям Гровер-парка, прикрыв светлой туманной дымкой его лужайки и дорожки, окаймленные деревьями с едва начавшими распускаться точками, и наполняя гонким ароматом воздух. У озера, там, где у выхода на Двенадцатую улицу стоит статуя Дэниела Уэбстера, как по мановению волшебной палочки, зацвели заросли дикой вишни. А далее, по направлению к центру, где на парк выходила Гровер-авеню со зданием 87-го полицейского участка, уже вспыхнули желтым цветом какие-то буйные заросли, хотя японский остролистник вдоль дорожек все еще дожидался настоящего тепла.

Что касается детектива Мейера, то для него весна была загадочной и далекой чужестранкой, впрочем, как и для его коллеги — детектива Стива Кареллы.

Одним словом, можно с уверенностью сказать, что оба они воспринимали весну как весьма странное, экзотическое существо, довольно соблазнительное, но в то же время нереальное; пусть привлекательное и манящее, но окутанное таинственностью. А весна тем временем пересекла шоссе, отделяющее полицейский участок от Гровер-парка, осторожными шажками аристократки, гуляющей по лугу в желтом шифоновом наряде, обошла парк и вошла в дежурную комнату, сразу наполнив ее ароматом неземных духов, шуршанием шелка и заставив всех присутствующих отвлечься от своих обыденных дел.

Стив Карелла оторвал взгляд от полок с папками, и ему вдруг припомнилось то далекое время, когда он в тринадцать лет впервые поцеловался. Было — это как раз в апреле, много-много лет назад.

Мейер Мейер бросил взгляд сквозь забранное решеткой окно на покрытые мелкими листиками деревья парка и попытался вновь сосредоточиться на том, что говорит ему человек, сидящий на жестком стуле напротив, но тут же бесславно проиграл эту короткую схватку с весной, плюнул на все и мечтательно уставился в окно, размышляя о том, как здорово живется человеку, которому семнадцать лет.

Человек, сидевший напротив Мейера Мейера, звался Дэйвом Раскиным. Он был счастливым обладателем нескольких лавок и мастерских готового платья, а также двухсот десяти фунтов живого веса, которые не очень равномерно распределялись на шести футах двух дюймах его тела и, кроме того, были втиснуты в настоящее время в светло-голубой летний костюм.

На непритязательный вкус, он обладал даже довольно приятной внешностью: с высоким лбом, обрамленным гривой седеющих на висках волос, с чуть заметными залысинами; крупным носом, как бы вырубленным топором; ртом оратора и волевым подбородком, которые были бы вполне уместны на каком-нибудь римском балконе в 1933 году. Он попыхивал ужасно вонючей сигарой, пуская дым в сторону Мейера. Время от времени Мейер рукой пытался развеять нависающие над ним клубы, однако Раскин, по-видимому, совсем не придавал значения таким мелочам. Он продолжал как ни в чем не бывало посасывать изжеванный конец сигары и упорно выпускал струи дыма в направлении Мейера. Да, трудно воображать себя семнадцатилетним и восхищаться весной, глотая сизый дым и стараясь понять, что тебе говорит посетитель.

— Вот Марчия мне и говорит: ты ведь работаешь на территории его участка, участка Мейера, — продолжал тем временем Раскин. — Так чего же тебе бояться? Ты рос вместе с его отцом, ты был его другом детства, так что тебе бояться его сына? Кто он там сейчас — детектив? И ты должен его бояться? — Раскин пожал плечами. — Вот прямо так Марчия мне и сказала.

— Понятно, — отозвался Мейер и помахал перед лицом рукой, пытаясь развеять дым.

— Хотите сигару? — спросил Раскин.

— Нет, спасибо, не хочется.

— Это очень хорошие сигары. Мне прислал их зять из Нассау. Он повез туда мою дочь в свадебное путешествие. Очень приятный молодой человек. Он — врач-дантист. Большой специалист по периодонтиту. Вы знаете, что такое периодонтит?

— Да, знаю, — ответил Мейер и снова помахал перед лицом рукой.

— И Марчия, как всегда, права. Я ведь и в самом деле вырос вместе с Максом, твоим отцом, упокой Господь его душу. И почему это вдруг я должен теперь бояться прийти к его сыну Мейеру? Я же лично был приглашен, когда тебе делали обрезание, представляешь? Так разве я должен бояться прийти к тебе, чтобы посоветоваться по поводу возникшей у меня проблемы, если твоего отца я знал еще ребенком? Чего мне боятся? Послушайте, вы и в самом деле решительно отказываетесь от сигары?

— Самым решительным образом.

— Это очень хорошие сигары. Мой зять прислал их мне из Нассау.

— Я благодарю вас, мистер Раскин, но мне не хочется. Но все равно благодарю вас, мистер Раскин.

— Дэйв… Зовите меня просто Дэйвом.

— Хорошо, Дэйв. Так в чем же у вас возникли затруднения? Я хочу сказать, какое же дело привело вас сюда? К нам в дежурку?

— Ко мне прицепился какой-то хохмач.

— Кто?

— Самая настоящая язва.

— Я не совсем понимаю вас.

— Мне, понимаете, постоянно звонят по телефону, — сказал Раскин. — Звонят по три-четыре раза в неделю. А когда я снимаю трубку, то там неизвестный мне голос спрашивает: “Это мистер Раскин?” Я, естественно, отвечаю “да”, и сразу же этот голос кричит: “Если ты не уберешься из этого помещения к тридцатому апреля, я тебя пришью!”, а потом он себе спокойно вешает трубку.

— А голос в трубке — мужской или женский? — спросил Мейер.

— Мужской.

— И больше он ничего не говорит?

— Нет, больше он не говорит ни слова.

— А чем так хорошо это помещение?

— А что в нем может быть хорошего? Это небольшая каморка на Калвер-авеню. Если хотите знать, то там полно крыс; правда, крысы эти до того здоровущие, что это просто не крысы, а самые настоящие крокодилы. Можете зайти как-нибудь и полюбоваться на них. Помещение это я использую как склад для готового платья. А кроме того, там у меня работают несколько девушек-гладильщиц.

— Значит, если я правильно вас понимаю, в помещении этом нет ничего особо привлекательного?

— А кто его знает? Может, его облюбовали какие-то другие крысы. Но это же не значит, что можно так вот звонить ни с того ни с сего к человеку и угрожать ему.

— Понятно. Ну что ж… Скажите, а у вас нет кого-нибудь, кто мог бы желать вашей смерти?

— Моей смерти? Не смешите меня, — сказал Раскин. — Меня все вокруг любят и уважают.

— Это я понимаю, — сказал Мейер, — но может же найтись какой-нибудь псих или чокнутый среди всех этих хороших людей, которому могла бы взбрести на ум идея, что неплохо было бы от вас избавиться?

— Совершенно исключено.

— Понятно.

— Я, видите ли, вполне солидный человек. Каждую неделю я посещаю синагогу. У меня хорошая жена, очень приятная дочь и зять — большой специалист по периодонтиту. Я держу два магазина в этом городе, а кроме того, еще три — на рынках в Пенсильвании. Склад находится прямо тут, рядом с вами, на Калвер-авеню. Я — солидный человек, Мейер.

— Это само собой разумеется, — успокоил его Мейер. — Но все-таки, скажите мне, Дэйв, а не может ли кто-то из ваших друзей просто подшутить над вами и устроить такой маленький розыгрыш?

— Розыгрыш? Нет, не думаю. Все мои друзья, простите за выражение, самые настоящие угрюмые зануды. Я, знаете, скажу вам чистую правду, Мейер. Не подумайте, что я хочу подольститься к вам, но когда умер ваш папаша, когда мой самый близкий друг Макс Мейер отошел, так сказать, в мир иной. Господи, храни его душу, мир потерял очень веселого человека. И это — святая правда, Мейер. Это был настоящий весельчак, всегда улыбающийся, всегда готовый подшутить или разыграть кого-нибудь. Веселье так и било из него.

— Да, этого у него было предостаточно, — поспешил согласиться Мейер, надеясь, что отсутствие энтузиазма не слишком отразилось на его лице. Это ведь именно весельчак Макс Мейер решил в отместку судьбе за то, что та наградила его таким поздним ребенком, наречь новорожденного Мейером, при том, что и фамилия его была Мейер. Ничего не скажешь, милая шуточка, лучше и не придумаешь. Когда на церемонии обрезания тридцать семь лет тому назад папаша объявил об этом своем решении, то все гости наверняка чуть не полопались со смеху, включая и сидящего сейчас перед ним Раскина. Что же касается самого Мейера Мейера, которому предстояло расти и взрослеть с таким именем, то ему было не до смеха. Упорно и безропотно, подобно альбатросу, он нес свою ношу по жизненному пути. Он терпеливо сносил удары судьбы и насмешки, сыпавшиеся на него со всех сторон, особенно от тех, кто считал, что человек с таким именем не заслуживает симпатии. Он нес это испытание подобно гербу на щите, и девиз его был: “Мейер плюс Мейер плюс Терпение”. Вот три слагаемых, составлявших психологический портрет детектива второго разряда, который успешно и добросовестно трудился в Восемьдесят седьмом полицейском участке, настойчиво и скрупулезно распутывая каждое порученное ему дело до конца. И это терпение помогало ему в работе так же, как другим помогает хорошо подвешенный язык или приятная внешность.

Таким образом, странное его имя в конечном счете не слишком повредило ему. Само собой разумеется, что носить такое имя было не очень-то приятно, но, тем не менее, он все-таки выжил, и даже стал хорошим человеком и хорошим полицейским. Постоянные треволнения не нанесли ему невосполнимого ущерба, не считая, правда, того, что в свои 37 лет Мейер был уже совершенно лысым. Конечно, какой-нибудь знаток Фрейда мог был предположить, что облысение — это результат многолетней сублимации. Но откуда, черт побери, взяться таким интеллектуалам в дежурке для детективов полицейского участка и кому они там нужны?

Смирившись за долгие годы с тем, что ненависть к отцу все равно не изменит его имени, он снова пережил щемящее чувство утраты, позабыв на мгновенье о всех своих обидах, о том, что живет он со своим именем как с клеймом. Вспоминая отца, он попытался придать ему облик мягкого и приятного во всех отношениях человека.

Именно поэтому Мейер сейчас с таким терпением слушал, как Раскин восхваляет этого шута горохового, который по стечению обстоятельств оказался его отцом, но при этом в глубине души он не верил ни единому его слову.

— Нет, этот совсем не похож на человека, который решил подшутить над кем-то, — продолжал тем временем Раскин. — Вы что думаете, если бы речь шла о шутке, то я оказался бы тут? Что, у меня нет никаких других дел, кроме как сидеть сейчас тут у вас и трепаться о разных розыгрышах?

— В таком случае Дэйв, что же вы сами об этом думаете? Вы считаете, что этот человек и в самом деле собирается убить вас, если вы не освободите это помещение?

— Собирается убить меня? Кто вам мог сказать такую глупость? — Мейеру даже показалось, что Дэйв Раскин при этом заметно побледнел. — Убить? Меня?

— А разве он не говорил вам, что он собирается убить вас?

— Нет, он, конечно, говорил так, но…

— И разве не вы мне только что сказали, что не считаете его слова шуткой?

— Ну я, конечно, говорил, но…

— Значит, судя по всему, вы и в самом деле считаете, что он собирается убить вас, если вы не покинете это помещение. В противном случае вы сюда и не заглянули бы, разве не так?

— Конечно, не так! — раздраженно возразил Раскин. — Если послушать вас, то получается, что все это именно так. Но если вы хотите узнать мое мнение, то лично я считаю, что это совсем не так. Дэйв Раскин и не подумал бы приходить сюда, если бы он решил, что кто-то хочет убить его.

— В таком случае, зачем же вы пришли сюда, Дэйв?

— Потому что этот занюханный хохмач, эта чумная язва, этот подонок, который звонит ко мне по два-три раза на неделе, совершенно запугал моих девушек. У меня там три пуэрториканки, которые заняты на глажке, и работают они как в этом самом помещении на Калвер-авеню. И каждый раз, когда, позвонив, эта гнида не застает меня на месте, он кричит в трубку этим девчонкам: “Передайте вашему сукину сыну Раскину, что я убью его, если он не уберется из этого помещения!” Просто псих, понимаете? Но девушек моих он уже успел запугать до смерти. Они просто не в состоянии работать!

— Ну хорошо… Так что же, по-вашему, я должен сделать? — спросил Мейер.

— Выяснить, кто это такой. А потом прищучить его и заставить прекратить эти дурацкие звонки. А чего же еще я могу от вас добиваться? Он же постоянно грозит мне!

— Так, понятно. Но я не думаю, что в его действиях наберется достаточно оснований для возбуждения дела о вымогательстве, а в этом случае я не могу… Скажите, а этот тип не предпринимал никаких попыток привести в исполнение свою угрозу?

— А что же вы собираетесь делать? — спросил Раскин. — Сидеть себе спокойно и дожидаться, когда он и в самом деле убьет меня? Этого вы добиваетесь, да? А потом устроите мне красивые похороны?

— Но вы же сами сказали, что не воспринимаете всерьез его угроз.

— Что он убьет меня? Нет, так я не думаю. Ну, а предположим, что это так и будет, а, Мейер? Послушайте, ведь город просто кишит разными психами, и вы это знаете лучше меня, так или не так?

— Да, конечно.

— Вот и предположим теперь, что этот сумасшедший явится вдруг ко мне с ружьем там, или с ножом, или еще с чем-нибудь, и что тогда? Тогда я стану героем одного из тех дел, о которых пишут в газетах. Я буду одним из тех несчастных, которые идут в полицию, а им, как и полагается, говорят, чтобы они шли себе спокойно домой и ни о чем не беспокоились, да?

— Но, Дэйв…

— Что Дэйв? Что Дэйв?.. И какой я тебе Дэйв, если я помню, как ты барахтался в пеленках? Нет, вы только посмотрите: я прихожу сюда и говорю, что какой-то тип собирается убить меня. Он все время звонит мне и предупреждает об этом. Ведь такое у вас должно называться попыткой к совершению убийства, так?

— Нет, это не подпадает под категорию попытки к совершению убийства.

— Под попытку не подпадает, под вымогательство тоже не подпадает… А подо что же это тогда подпадает, хотел бы я знать?

— Скорее всего под хулиганство, — сказал Мейер. — Он употребляет оскорбительные выражения, грозит вам и ведет себя вызывающе. — Мейер на какое-то мгновение задумался. — А впрочем, не знаю, возможно, что действия его подпадают и под статью о вымогательстве. Ведь он пытается выселить вас из занимаемого вами помещения, прибегая для этого к угрозам, так ведь?

— Вот именно. Значит, вам остается только арестовать его, — констатировал Раскин.

— А кого именно? — спросил Мейер.

— Ну, того, кто мне постоянно звонит.

— Видите ли, мы ведь так с вами и не выяснили, кто же он такой, так ведь?

— Так нет ничего проще, — сказал Раскин. — Выясните, откуда он будет звонить в следующий раз.

— Внутри города это невозможно сделать, — ответил Мейер. — Здесь все линии автоматизированы.

— Так что же нам делать?

— Не знаю, — ответил Мейер. — Скажите, а он звонит вам в определенное время?

— До сих пор все звонки от него были в послеобеденное время. Примерно к концу рабочего дня, между четырьмя и пятью часами.

— Ну хорошо, — сказал Мейер. — Давайте сделаем так: по пути домой я загляну к вам сегодня же или завтра. И посижу у вас, подожду звонка. Может, что и выйдет, если тип этот не отказался, конечно, от своей идеи. А где находится это ваше заведение?

— На Калвер-авеню, в доме номер 1213, — сказал Раскин. — Вы его сразу увидите: в этом доме банк, а моя мастерская находится прямо над его конторой.

* * *

Играющие на улицах ребятишки то и дело вопили своими звонкими голосами: “С первым апреля!”, будучи в полном восторге от веселого праздника шуток и розыгрышей. Сегодня, как и в любой другой день, они носились по лужайкам и аллеям Гровер-парка, забирались на живописно разбросанные валуны, прятались за деревьями и кустами.

— Берегись, Фрэнки! Из-за камня на тебя тигр бросается! — крикнул один из них и, не дождавшись реакции товарища, завопил: — С первым апреля!

— Посмотри наверх, Джонни! На тебя орел пикирует! Орел! С первым апреля!

Они носились по негустой еще траве, и тут один из них скрылся в рощице стоявших особняком деревьев, и почти сразу же оттуда донесся его голос, испуганный и тревожный:

— Фрэнки! Тут кто-то мертвый лежит!

Однако на этот раз никто не выкрикнул “С первым апреля!”

Глава 2

Джентльмен, обнаруженный в Гровер-парке, был одет разве что в расчете на приближающуюся летнюю жару, а если выразиться точнее, то он был в достаточной степени для нее раздет, но это уж как посмотреть. Однако в любом случае вы не обнаружили бы на нем ничего, кроме ботинок черного цвета и белых носков, а наряд этот мало чем отличается от наготы, если говорить о человеке, который появляется в нем на улицах большого города. Впрочем, обстоятельство это не очень-то смущало джентльмена, как не тревожило его и определенное нарушение некоторых общепринятых норм. Дело в том, что джентльмен этот был мертв.

А вернее, если судить по беглому осмотру ран на его груди, он был убит выстрелом из охотничьего ружья с очень близкого расстояния. Лежал он на спине под деревьями, а вокруг него сгрудилась кучка экспертов, специалистов по делам о насильственной смерти. На их лицах отражалось отвращение, негодование, скука или безразличие, но в подавляющем большинстве — сочувствие. Карелла тоже был в числе этих полицейских и тоже рассматривал труп нагого мужчины. Прищуренные глаза Стива превратились в узенькие щелочки, хотя под деревьями почти не было солнца, а выражение лица было мрачным и злым, но с некоторым налетом неловкости. Он пристально смотрел на труп, а в голове у него все время вертелась навязчивая фраза: “Никто не должен стать жертвой убийства в апреле”. Одновременно с этим он автоматически отмечал про себя расположение ран на груди убитого, не преминув заметить одно большое входное отверстие, а вокруг него несколько более мелких сделанных отдельными картечинами, отклонившимися от направления основного заряда. Большая рана свидетельствовала о том, что выстрел был произведен с расстояния от одного до трех ярдов. Если бы выстрел был сделан с расстояния менее одного ярда, то рядом с отверстием было бы много следов, походящих на татуировку, а кожа вокруг была бы обожжена. А если бы стреляли с расстояния, превышающего три ярда, картечины успели бы уже разлететься в стороны, и следы их оставили бы так называемые “созвездия” на груди жертвы. Держа в памяти все эти данные наряду со многими прочими сведениями, Карелла спокойно и невозмутимо производил прикидки, в то время как другая часть его сознания детально анализировала ситуацию, рассматривая это тело, тело, которое когда-то было человеком и которое лежало сейчас перед ним в отвратительной наготе: просто какая-то груда мяса, туша, словом, нечто такое, что никак нельзя назвать человеком. У этой груды мяса была отнята кем-то жизнь и теперь в телесной оболочке не скрывалось ничего, кроме самой смерти. Карелла провел ладонью по лбу, хотя там не было и признаков пота.

Здесь, под деревьями, где работали сейчас полицейские, было довольно прохладно. Постоянно мигали вспышки фотоаппаратов. Землю посыпали толченым мелом, и на почве сразу же обозначился силуэт тела. Сотрудники технической лаборатории тщательно обследовали кустарник в поисках следов. Несколько человек стояло в стороне. Разбившись на группки, они обсуждали перипетии проходившего сейчас матча боксеров-тяжеловесов, судачили о скачках и хвалили прекрасную погоду, что так неожиданно установилась на этой неделе. Одним словом, они говорили о чем угодно, но только не о смерти, которая глядела на них с полянки между деревьями. Тем временем эксперты завершили свою работу, то есть сделали все, что они могли сейчас сделать. Труп положили на носилки и понесли по дорожке к перекрестку, где уже дожидалась санитарная машина, известная среди полицейских как “мясовоз”. На ней тело и доставили в главную городскую больницу для вскрытия.

Карелла мысленно представил себе анатомический театр: сверкающие столы из нержавеющей стали с желобками для стока крови, собираемой в специальный чан в дальнем конце зала, и подумал о том, до чего же стерильно-безразличны эти чертовы столы. Затем ему припомнились скальпели, которыми производится вскрытие, пальцы его непроизвольно сжались в кулаки, и он снова подумал: “Черт возьми, нельзя убивать в апреле”. Подойдя к полицейской машине, припаркованной у обочины, он сел в нее и в плотном потоке машин двинулся в сторону участка. Свободное место для стоянки ему удалось отыскать не ближе, чем за два квартала. Припарковав машину на Гровер-авеню, он отправился пешком к зданию полицейского участка.

Каким-то странным образом старое, покрытое налетом городской пыли здание гармонировало с наступающей весной. Его серые тона казались более мягкими на фоне яркой голубизны неба. Два зеленых стеклянных шара фонарей перед входом приобрели голубоватый оттенок, а выведенные белым цифры “87” на каждом из шаров словно были частью пышного облака, зависшего почти в полной неподвижности в сияющем весеннем небе. Однако ощущение это моментально улетучилось, как только Карелла поднялся по низким ступенькам на крыльцо и прошел в канцелярию. Эта комната с высоким потолком, лишенная какой-либо обстановки, кроме стола сержанта Дэйва Мерчисона, который сейчас и сидел за ним, скорее всего напоминала мрачный и безрадостный айсберг. Карелла кивнул на ходу сержанту и пошел по направлению, указанному стрелкой с надписью, гласящей, что дежурная комната детективов находится на втором этаже. Впрочем, Карелле указатель не требовался. Он знал здесь все назубок. Он поднялся по железным ступенькам, впервые обратив вдруг внимание на то, как стучат по железу подковки его ботинок, повернул налево в коридор второго этажа, прошел мимо стоящих вдоль стен скамеек, мимо мужского туалета и тут чуть было не столкнулся с Мисколо, который выходил оттуда, застегивая на ходу брюки.

— Вот здорово, а я как раз разыскиваю тебя, — сказал он.

— М-м-да? — отозвался Карелла.

— Ладно, ладно, не делай только такой мрачной мины. Зайди-ка на минутку в конторку, хорошо?

Конторкой он называл крохотную канцелярию отдела детективов, маленькую комнатенку с надписью на двери, и расположенную у самой перегородки в коридоре, за которой находилось дежурное помещение. Канцелярией этой заведовал Альф Мисколо, и дела свои он вел с дотошностью и неумолимостью владельца конюшни чистокровных арабских скакунов. Однако, к величайшему его сожалению, вместо лошадей у него в подчинении была всего лишь горстка полицейских, которые поочередно дежурили в канцелярии. Вот если бы в распоряжении Мисколо была, скажем, хотя бы сотня подчиненных, которых он мог бы засадить за работу, преступность в этом честнейшем городе была бы искоренена в ближайшие же два дня. В тесном контакте с криминальной лабораторией, расположенной в центре города на Хай-стрит, вместе с бюро по опознанию преступников, а также при помощи составленных им досье на преступников, Мисколо думал добиться того, что никто не сможет совершить преступление, не рискуя моментально быть обнаруженным и оказаться за решеткой. Во всяком случае, он так считал.

Конторка на этот раз оказалась пустой. Вдоль одной стены стояли полки, сплошь уставленные зелеными папками, напротив примостились два письменных стола. В дальнем конце комнаты было огромное окно, забранное снаружи металлической сеткой, на которой десятилетиями оседала пыль и грязь. По случаю апреля окно это было распахнуто настежь.

— Славный денек сегодня, правда? — воскликнул Мисколо. Он с восхищением покачал головой.

— Ну ладно, что у тебя там? — сказал Карелла.

— У меня, собственно, два вопроса.

— Давай выкладывай их.

— Ну, в первую очередь, я хотел поговорить о Мэй Риардон.

— А что с ней?

— Ну, видишь ли, Стив, ты и сам знаешь, что Майк Риардон долго проработал у нас, пока его не застрелили. Я очень любил Майка. Да его все любили. Ты ведь тоже к нему хорошо относился.

— Да, правильно, — подтвердил Карелла.

— А после его смерти Мэй осталась с двумя детьми на руках. Жизнь у нее не сахар, Стив. Ну, она подрабатывает тут в участке уборкой, стиркой белья, но много ли, черт побери, ей за это платят? Думаешь, на это можно прилично содержать двоих детей? Вот возьмем, Стив, к примеру, тебя. У тебя тоже жена и двое ребят. И вот если, не дай бог, конечно, но предположим, что такое произошло с тобою, так тебе хотелось бы, чтобы твоя Тедди жила на те гроши, что ей платили бы за уборку здесь? Скажи честно — тебе хотелось бы? А?

— Нет, не хотелось бы, — сказал Карелла. — А чего ты-то от меня хочешь?

— Вот я и решил, что мы могли бы выделять какие-то суммы из наших заработков, чтобы каждую неделю ей можно было добавлять к тому, что она получает за уборку и стирку. Чтобы в этом участвовали все: и патрульные полицейские, и ребята из нашего отдела. Как бы ты отнесся к этому, Стив?

— Можешь на меня рассчитывать.

— А не переговоришь ли ты на эту тему с другими быками… с детективами я хотел сказать?

— Нет, погоди…

— С патрульными я и сам поговорю. Ты уговори только детективов. Ну, что ты на это скажешь?

— Проповедник из меня никуда не годный, ты же знаешь, Мисколо.

— А никаких тут проповедей и не нужно, Стив. Просто нужно хоть немного помочь этой несчастной девочке. Ты хоть видел ее когда-нибудь, Стив? Ирландка до мозга костей, просто слезы навертываются!

— С чего это?

— А я и сам не знаю. Ирландки всегда доводят меня до слез. — Он недоуменно пожал плечами. Мисколо трудно было назвать красивым. Массивный нос и кустистые брови на полном лице, толстая и короткая шея, настолько короткая, что казалось, будто голова его посажена прямо на плечи. Да, красивым он не был. И все-таки в тот момент, когда он заговорил об ирландских девушках и особенно когда он так беспомощно пожал плечами и развел руками, он вдруг стал очень привлекательным. Заметив, что Карелла с недоумением уставился на него, он смущенно поглядел в сторону и поспешно добавил: — А откуда мне знать? А может, девчонка, с которой я переспал впервые, была ирландкой — откуда мне знать?

— Вполне возможно, — сказал Карелла.

— Значит, переговоры с быками ты берешь на себя, договорились?

— Ладно, договорились, — сказал Карелла.

— Вот и прекрасно. Господи, у нас ведь пока договоришься хоть о чем-нибудь, с тебя семь потов сойдет.

— А какой у тебя второй вопрос?

— Что?

— Второй вопрос. Ты ведь сказал, что у тебя ко мне два вопроса.

— Да, я в самом деле так говорил, — Мисколо растерянно поморщился. — Просто вылетело из головы. Но я обязательно припомню.

— Значит, у тебя пока все?

— Да. Ты сюда пришел прямо с улицы?

Карелла кивнул.

— Ну, и как сегодня на улице?

— Нормально, — сказал Карелла.

Он помедлил еще минутку, а потом поднялся со стула и, махнув рукой Мисколо, вышел в коридор. Толкнув дверь в перегородке, он с ходу бросил свою шляпу на вешалку, но шляпа не удержалась на крюке, а когда он хотел поднять ее с пола, Берт Клинг уже нагнулся за ней.

— Спасибо, — кивнул ему Карелла. Снимая на ходу пиджак он направился прямо к столу Мейера.

— Ну, что там у них? — спросил Мейер.

— Очень похоже, что убийство, — ответил Карелла.

— Мужчина или женщина?

— Мужчина.

— И кто именно?

— Личность не установлена, — сказал Карелла. — Он был убит выстрелом из ружья с близкого расстояния, во всяком случае, я так считаю. Когда его обнаружили, из одежды на нем были только носки с ботинками. — Карелла пожал плечами. — Пожалуй, мне лучше всего сейчас заняться составлением отчета. Знаешь, Мейер, я не застал там никого из управления по расследованию убийств. Можно подумать, что они вообще решили все переложить на наши плечи, как ты думаешь?

— А кто их знает? Они любят шум поднимать, а толку от них мало. Знают прекрасно, что официально труп будет числиться за тем участком, на территории которого он обнаружен.

— Ну что ж, в таком случае этот труп будет числиться за нами, — сказал Карелла и подтянул к своему столу тележку с пишущей машинкой.

— Труп отправили на вскрытие? — спросил Мейер.

— Ага.

— И когда, как ты думаешь, будет готово заключение судебно-медицинской экспертизы?

— Не знаю. Какой у нас сегодня день?

Мейер пожал плечами:

— Берт! Что у нас сегодня?

— Первое апреля, — отозвался Клинг. — Стив, тут какая-то дама звонила и говорила насчет…

— Я спрашиваю, какой у нас сегодня день недели? — не дал ему закончить Мейер.

— Среда, — сказал Клинг. — Стив, так эта дама, ну та, что звонила примерно с час назад, говорила что-то о химчистке и о каком-то поддельном счете.

— Хорошо, я потом перезвоню ей, — сказал Карелла.

— Так когда же, по твоим расчетам, у нас будет заключение экспертизы? — снова спросил Мейер.

— Наверное, завтра. Если, конечно, за сегодняшний день не будет слишком много трупов.

Энди Паркер сидел у автомата с газированной водой, забросив ноги на стол, и рассматривал яркий журнал с фотографиями кинозвезд. Наконец он бросил журнал на пол и, потянувшись, сказал:

— А знаете, с кем бы я не прочь оказаться на сеновале?

— С первой попавшейся, — тут же отозвался Карелла, который уже начал печатать свой отчет.

— Тоже остряк нашелся, — сказал Паркер. — Я вот тут просматривал всех этих кинозвезд и в целом журнале нашел одну единственную бабенку, на которую мне не жалко было бы потратить время. — Он повернулся к Клингу, который пытался читать книжку в мягкой обложке. — Берт, знаешь, о ком я говорю?

— Да помолчи ты немного, видишь же — человек читает, — сказал Клинг.

— Хотелось бы мне, чтоб хоть кто-нибудь из присутствующих попробовал поработать, — сказал Мейер. — Эта чертова дежурка начинает все больше напоминать мне загородный аристократический клуб.

— А я как раз и занят работой, — сказал Клинг.

— Вот-вот, оно и видно.

— В этих рассказах описывается дедуктивный метод.

— Какой еще метод?

— Дедуктивный метод раскрытия преступлений. Неужто ты никогда не слышал о Шерлоке Холмсе?

— Все здесь слышали о Шерлоке Холмсе, и не раз, — заверил его Паркер. — Так знаешь, какую из этих бабенок…

— Мне здесь попался один очень интересный рассказ, — сказал Клинг. — Ты, Мейер, читал его?

— А как он называется?

– “Союз рыжих”, — ответил Клинг.

— Нет, — сказал Мейер. — Я вообще не читаю детективов, чтобы не чувствовать себя полным идиотом.

* * *

Заключение судебно-медицинской экспертизы о вскрытии трупа попало в участок только в пятницу, третьего апреля. И тут же, как по мановению волшебной палочки, раздался звонок младшего медицинского эксперта. Как раз в тот самый момент, когда конверт из плотной белой бумаги, содержащий заключение, оказался на столе Кареллы.

— Восемьдесят седьмой полицейский участок, детектив Карелла, — сказал Карелла в трубку.

— Стив, это Пол Блейни.

— Здравствуй, Пол.

— Ты уже получил заключение?

— Не знаю. Только что санитар бросил какой-то конверт на мой стол. Может быть, это оно и есть. Погоди-ка минутку, ладно?

Карелла вскрыл конверт и достал из него заключение медэксперта.

— Да, это оно, — сказал он.

— Вот и прекрасно. Я, собственно, звоню вам, чтобы извиниться. У нас тут полная запарка, и пришлось делать все по порядку, Стив. Твой был убит выстрелом из охотничьего ружья, так ведь?

— Ага.

— Терпеть не могу ран, сделанных из ружья. Можно подумать, что стреляли из пушки. Ты никогда не обращал внимания на это? Особенно, если выстрел был сделан с близкого расстояния.

— Ну, пистолет сорок пятого калибра тоже делает порядочную дыру, — сказал Карелла.

— Да и тридцать восьмого тоже. Но выстрел из ружья мне почему-то кажется еще более отвратительным. Ты видел, какую дыру сделали у вашего клиента?

— Да, видел, — сказал Карелла.

— А когда стреляют в упор, то раны получаются еще страшнее. Господи, у меня бывали случаи, когда эти типы засовывали ружейный ствол в рот, а потом нажимали на спусковой крючок. Пренеприятнейшее зрелище, уверяю тебя. Не веришь?

— Верю, верю.

— Тогда вступает в действие вся взрывная сила расширяющихся газов. Это я говорю о так называемых контактных ранах. — Блейни сделал паузу, и Карелла ясно представил себе бездонно синие глаза этого человека, глаза, которые каким-то странным образом соответствовали его занятию — бесчувственному вскрытию трупов. Это были лишенные эмоций глаза, которые бесстрастно следят за работой, проделываемой монотонно и хладнокровно. — Ты слушаешь? В общем, на этот раз это не было контактной раной, но стрелявший стоял очень близко от своей жертвы. Ты знаешь, как снаряжается ружейный патрон, так ведь? Так вот, я хочу сказать, что между порохом и зарядом дроби или картечи помещается плотная прокладка, которая не дает рассыпаться пороху и смешаться с дробью. Обычно ее делают из фетра или другого подобного материала.

— Да, знаю.

— Так вот, эту чертову прокладку прогнало по всему пути вместе с картечинами.

— По какому пути? Я что-то тут не понимаю.

— По пути заряда, — сказал Блейни. — Ну в грудь. По пути картечин. Эта прокладка тоже вошла внутрь тела. Прошла весь путь.

— Ага.

— Понимаешь теперь, — сказал Блейни, — так вот, эта чертова прокладка вошла вместе с картечинами прямо внутрь грудной клетки этого типа. Так что, представляешь себе, с какой силой она влетела туда, и как близко должен был для этого стоять тот, кто стрелял.

— А нельзя ли у вас там определить, какого калибра было ружье?

— По этому поводу придется вам обратиться в лабораторию, — сказал Блейни. — Я уже переслал туда все, что мне удалось вытащить из этого малого, вместе с его носками и ботинками. Так что ты уж извини меня за задержку с заключением, Стив. В следующий раз попытаемся нагнать упущенное.

— Ладно, спасибо, Пол.

— А погодка на улице стоит просто отличная, правда?

— Да.

— Ну ладно, Стив не буду тебя больше задерживать. Всего доброго.

— Всего доброго, — сказал Карелла. Он положил трубку и взял со стола заключение медицинского эксперта. Читать его было неприятно.

Глава 3

Трое из четырех партнеров, играющих в американский покер, чувствовали, как у них все нарастает раздражение. Дело здесь было отнюдь не в том, что им не хотелось проигрывать — плевать им на проигрыш! Просто все они проигрывали четвертому — человеку со слуховым аппаратом, — и именно это было особенно унизительно для них. Возможно, что более всего их бесила та невозмутимость, с которой он относился к игре. Выражение его довольно приятного лица как бы говорило им, что они просто обречены на проигрыш, несмотря на весь их опыт и на то, что фортуна изредка улыбалась и им.

Чак, самый плотный и здоровый из всей четверки, мрачно разглядывал свои карты, а потом бросил взгляд на глухого, который сидел напротив. Он был одет в брюки из серой фланели и темно-синий блейзер, под которым виднелась безукоризненно белая рубашка с расстегнутым воротом. Выглядел он так, будто только что сошел с борта роскошной яхты. Казалось, что в любой момент к нему может подойти лакей и подать на подносе какой-нибудь коктейль. Похоже было и на то, что в сданных ему четырех картах наклевывается “стрит”.

Они играли в американский покер, в котором раздается поочередно по пять карт. Двое партнеров спасовали после третьей карты, и сейчас игру продолжали только глухой с Чаком. Бросив взгляд на три открытые карты глухого, Чак прикидывал его комбинацию: на столе лежали валет пик, трефовая дама и бубновый король. Он был почти уверен, что четвертая карта, лежавшая рубашкой кверху, наверняка была либо десяткой, либо тузом, но скорее все-таки десяткой.

Про себя Чак считал, что рассуждает он вполне логично. Сам он сидел, выложив на столе пару тузов и шестерку треф. Четвертая его карта, лежавшая на столе рубашкой кверху, была третьим тузом. Таким образом, его карты были старше незавершенного “стрита” глухого. Даже если у глухого четвертой картой была десятка, это означало, что у него на руках четыре порядковых карты, к которым может прийти либо туз, либо девятка. Вероятность этого была невелика. Если же закрытой картой тоже был туз, то продолжить комбинацию можно было только с одной стороны, а это совсем уменьшало шансы глухого. А кроме того, и у самого Чака была возможность прикупить еще шестерку, тогда у него получился бы “фулл”, или четвертого туза, что давало бы ему “карре”, а обе эти комбинации бьют “стрит”.

— Ставлю сотню на тузов, — сказал он.

— И еще сто сверху, — отозвался глухой.

Чака сразу же охватила дрожь азарта.

— На что вы рассчитываете? — сказал он вслух как можно безразличнее. — Пока я вижу тут всего лишь три карты, которые тянут на “стрит”.

— Если посмотреть на них более внимательно, то можно разглядеть и выигрышную комбинацию.

Чак коротко кивнул, однако кивок этот означал не согласие с глухим, а одобрение своих прежних расчетов.

— Тогда я накину еще сотню, — сказал он.

— Вот это — уже игра, — отозвался глухой. — А я накину сотню сверх ваших.

Чак снова посмотрел на выложенные на стол карты глухого. Да, четвертая его карта наверняка подходила для “стрита”, но для завершения этой комбинации необходима била еще и пятая карта.

— И еще сто, — сказал Чак.

— Берегитесь, — сказал глухой. — Я ведь могу и просто завистовать. — Он бросил необходимое количество фишек в банк на столе.

Чак сдал ему пятую карту. Выпала десятка червей.

— Вот вам и ваш чертов “стрит”, — сказал он и взял себе карту. Выпала четверка червей.

— Ваши тузы все равно выигрывают, — сказал глухой.

— Откроем карты, — предложил Чак.

— А я поставлю еще сотню, — сказал глухой, и лицо Чака тут же помрачнело.

— Ну что ж, все равно откроем, — сказал он.

Глухой перевернул лежавшую на столе карту. Конечно же, это был туз.

– “Стритт”, начиная с туза, — объявил он, — это старше ваших трех тузов.

— А откуда вам было известно, что у меня в запасе третий туз? — спросил Чак, провожая взглядом собранные глухим фишки.

— Я судил только по тому, как смело вы повышали ставки. Едва ли вы бы так рисковали, имея на руках всего две пары. Вот я и решил, что у вас уже есть третий туз.

— И вы играли против тройки тузов, имея всего лишь незавершенный “стрит”? На что же вы рассчитывали?

— На соотношение вероятностей, Чак, — пояснил глухой, составляя аккуратными столбиками выигранные фишки. — Соотношение вероятностей — серьезная вещь.

— Да какое там, к черту, соотношение! — не выдержал Чак. — Дурацкое везение и ничего больше.

— Нет, не совсем так. У меня на руках были четыре карты подряд: туз, король, дама и валет. Для того, чтобы получился “стрит”, мне нужна была десятка, любая десятка. И это был один-единственный шанс побить ваши три туза. Мне было просто необходимо получить из колоды эту десятку. Если бы она не пришла ко мне, если бы мне выпала какая-нибудь другая карта, парная к уже имеющимся, я все равно проигрывал. Разве не так? Так каково же было соотношение вероятностей? У меня получалось соотношение один к девяти. Понятно, Чак?

— Это понятно, но на мой взгляд, шансы все же невелики.

— В самом деле? Но давайте учтем тот факт, что за всю игру не было открыто ни одной десятки. Естественно, у вас или у остальных партнеров до того, как они спасовали, могли быть неоткрытые десятки, однако я рассчитывал на то, что вашей нераскрытой картой является туз, и решил рискнуть.

— И все-таки шансов у вас было слишком мало. Вам следовало бы спасовать.

— Но тогда я проиграл бы, не так ли? Что же касается того, что вашу комбинацию можно улучшить прикупленной картой, то здесь шансов у вас было еще меньше.

— Каким это образом? Начнем с того, что моя комбинация уже была старше вашей! У меня на руках была тройка тузов!

— Совершенно верно, но улучшить свою комбинацию вы могли только двумя способами: вы должны были прикупить четвертого туза и получить в результате “карре”, или же еще одну шестерку и получить “фулл”. Я отлично знал, что четвертого туза вы прикупить не можете, поскольку он был у меня, да и шансов на то, что он выпадет вам, было слишком мало, даже если бы его у меня и не было. Тут соотношение было бы один к тридцати девяти, что значительно хуже, чем девять к одному.

— А как тогда насчет “фулла”? Ведь мне могла достаться и шестерка.

— Не отрицаю, могла. Но и тут соотношение составляло четырнадцать и две третьих против одного. А это опять-таки ниже моих одного к девяти. А если же учесть при этом, что оба наши партнера выложили на стол по шестерке прежде, чем выйти из игры, то получится, что вы рассчитываете на единственную шестерку, оставшуюся в колоде, а это означает, что шанс здесь точно такой же, как и с тузом, то есть один к тридцати девяти. Теперь понимаете, Чак? Мой шанс — один на девять, ваш — один на тридцать девять.

— Но кое-что вы тут упускаете, не так ли?

— Я никогда ничего не упускаю, — сказал глухой.

— Вы упустили то, что вообще мы оба могли просто остаться при своих, не вытащив нужной карты. И в этом случае, то есть если бы мы оба остались при своих, я наверняка выиграл бы. Ведь три туза-то уж во всяком случае старше не набранного полностью “стрита”. И в этом случае я выиграл бы.

— Совершенно верно, но это отнюдь не значит, что я упустил из вида эту возможность. Припомните-ка, Чак, ваша пара тузов не появилась на столе, пока не была сдана четвертая карта. Если бы у вас были открыты тузы с самого начала, то я сразу же вышел бы из игры. Вплоть до этого момента мы оба были примерно в равном положении. У меня был припрятан туз, и открытыми лежали дама с королем. Я подозревал, что у вас могла быть пара тузов, однако, учитывая то, что у меня в запасе тоже был туз, я решил, что вы блефуете, держа пару шестерок. А в этом случае любая прикупленная мной пара означала бы более выигрышную комбинацию. Так что я считаю, что партию эту я разыгрывал совершенно верно.

— А я считаю, что вам просто повезло, — упрямо повторил Чак.

— Очень может быть, — глухой улыбнулся. — Но выиграл-то все-таки я, не так ли?

— Ну, еще бы. А раз уж вы выиграли, то теперь можно говорить что угодно и утверждать, что все это было вам известно заранее.

— Но выиграл-то я, Чак. А значит, что я все верно рассчитал.

— Это вы только так говорите. Если бы вы проиграли, то наверняка запели бы совсем другое. Тогда вы привели бы целую кучу доводов, чтобы оправдать сделанную ошибку.

— Едва ли, — сказал глухой. — Я не из тех людей, которые признаются в своих ошибках. Само слово “ошибка” просто — отсутствует в моем словаре.

— Отсутствует? Тогда как же вы называете их?

— Я называю их отклонением от правила. Правило действует постоянно, Чак. Правило истинно. А вот отклонения от правил бывают различными. А весь веер отклонений лежит в секторе между допускаемым числом отклонений и добросовестностью наблюдателя. Таким образом, разумное отклонение от правила следует рассматривать именно как таковое, а отнюдь не как ошибку.

— Дерьмо все это, — заявил Чак, и все сидевшие за столом дружно расхохотались.

— Совершенно верно, — проговорил глухой, присоединяясь к общему смеху. — Именно дерьмо. А количеством дерьма как раз и объясняется отклонение в результатах при точных расчетах. Ваша очередь сдавать, Рейф.

Высокий сухощавый человек, сидевший слева от Чака, снял очки в золотой оправе и вытер набежавшие от смеха слезы. Потом он взял колоду карт и принялся тщательно перетасовывать их.

— По-моему, эта была самая лучшая тирада из всех, какие я когда-либо слышал. — Он протянул колоду Чаку. — Снимите.

— А на кой черт? — капризно отозвался тот. — Раздавайте.

— Как будем играть на этот раз? — спросил человек, сидевший напротив Рейфа. Он держался очень осторожно, потому что был новичком в этой компании и не мог пока четко определить, какое ему отведено в ней место. Кроме того, он все еще не представлял себе, кто именно был его предшественником и по каким причинам он оказался выведенным из этой четверки. У него был один-единственный талант, который мог бы оказаться здесь полезным, но это свое умение он перестал считать талантом примерно лет десять назад. Дело в том, что единственное, что он умел делать отлично, — это изготавливать бомбы. Да, да, именно бомбы. Этот старик, мирно сидящий сейчас с остальной тройкой за картами, считался в свое время довольно крупным специалистом по изготовлению смертоносных взрывных устройств. Давным-давно он предложил свои услуги одной из иностранных держав, а потом изрядное количество лет отсидел в тюрьме, предаваясь сожалениям о столь безрассудном поступке. Однако прежние его политические симпатии не осуждались и не подвергались какой-либо критике со стороны глухого, который и нанял его на службу. Глухого интересовало только одно — в состоянии ли он сейчас соорудить бомбу, если в этом возникнет необходимость. И ему особенно пришлось по вкусу то, что наряду с обычными бомбами старик мог делать и зажигательные. Эта его многопрофильность, по-видимому, очень понравилась глухому. Впрочем, старику по кличке “Папаша” плевать было на чужие удовольствия или неудовольствия. Главное было то, что его наняли для выполнения определенной работы, и, насколько он мог судить, работа эта состояла в том, чтобы делать бомбы.

Он, естественно, пока еще не знал, что было в нем и еще нечто весьма привлекательное для его работодателя, а именно — его возраст. Папаше было шестьдесят три года, то есть не много и не мало, а как раз то, что нужно для отведенной ему роли.

— Давайте играть с неограниченным прикупом, — заявил вдруг Рейф. — Это оживит игру.

— Терпеть не могу этого варварства, — сказал глухой. — Это уже не покер, а какая-то неразбериха. Утрачивается логика игры.

— А вот и хорошо, — заявил Чак. — Может быть, в этом случае у нас тоже появится хоть какой-то шанс выиграть. А то вы играете так, будто собираетесь перерезать горло собственной матери.

— Я играю так, как играют собирающиеся выиграть, — сказал глухой. — А как же еще можно играть?

Рейф снова расхохотался, и его голубые глаза за стеклами очков снова заслезились. Он раздал карты и сказал:

— Король открывает игру, — и положил колоду на стол.

— Двадцать пять долларов, — неуверенно включился в игру старик.

— Играю, — сказал Чак.

— Я тоже, — сказал Рейф.

Глухой внимательно разглядывал свои карты. Помимо лежавшей на столе пятерки, у него на руках была шестерка с валетом. Он быстро окинул взглядом партнеров, а потом так же быстро сложил свои карты.

— Я пас, — сказал он.

Он еще немного посидел за столом, а потом решительно встал. Это был высокий, приятной внешности человек лет под сорок, движения у него были четкими и экономичными, как у хорошего спортсмена. Спортивность фигуры подчеркивали и коротко подстриженные светлые волосы. Взгляд его синих глаз был сейчас направлен сквозь витринное стекло магазина на улицу. На витрине белела надпись: “Челси и Ко. Мороженое с орехами”. Однако изнутри надпись эту следовало читать в обратном порядке.

Улица перед магазином была пуста. Какая-то женщина с трудом тащилась по ней с хозяйственной сумкой, полной покупок. Она прошла мимо витрины и исчезла из поля зрения. По другую сторону магазина, со стороны двора, царил полнейший хаос. Там работали бульдозеры, экскаваторы, на разровненной площадке сновали рабочие.

— Да и вам тоже пора кончать игру, — сказал глухой. — Нам предстоит еще большая работа.

Рейф, согласившись, кивнул. Чак увеличил ставку, и старик спасовал.

— Можно вас на минутку? — обратился к нему глухой.

— Конечно, — отозвался старик.

Он встал, отодвинув стул, и пошел вслед за глухим по направлению к двери, ведущей в подвал. Здесь было прохладно и сыро, пахло свежевырытой землей. Глухой направился к длинному столу и раскрыл стоявшую на нем коробку. Оттуда он достал форму серого цвета и сказал, подавая ее старику:

— Сегодня вы будете одеты в это. Папаша. Когда мы будет заняты работой. Хотите примерить?

Папаша взял одежду и ощупал ее придирчиво пальцами, словно выбирая покупку в магазине готового платья. Внезапно пальцы его замерли, а глаза удивленно расширились.

— Я не смогу надеть это, — сказал он.

— С чего это вдруг? — спросил глухой.

— Я не стану этого надевать. Это не для меня.

— Почему это?

— На нем кровь, — сказал Папаша.

В какой-то момент могло показаться, что в этом тихом и пахнущем землей подвале глухой вот-вот утратит свою выдержку и сорвется из-за неожиданного бунта старика. Но и тут он не изменил себе и внезапно расплылся в улыбке.

— Вот и правильно, — сказал он. — Постараюсь подыскать вам что-нибудь другое.

Он взял из рук старика серую форменную одежду и снова уложил ее в картонную коробку.

Глава 4

Девятого апреля, в четверг, фотография неопознанного трупа появилась в дневных выпусках трех городских газет. Газеты поступили в продажу около полудня. В одной из них она была помещена на первой полосе, остальные отвели ей четвертую полосу, но везде фотографии были снабжены яркой, бросающейся в глаза надписью: “ЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ ЭТОГО ЧЕЛОВЕКА?” При первом взгляде на фотографию могло показаться, что человек этот просто прикрыл глаза. Полицейский художник пририсовал покойнику плавки, однако белые носки и грубые ботинки при этих плавках выглядели еще более несуразными и заставляли заподозрить какой-то трюк.

Читатель видит кричащий заголовок “ЗНАЕТЕ ли вы — этого ЧЕЛОВЕКА?”, а потом переводит взгляд на жалкого старика, которого наверняка застукали спящим на каком-нибудь общественном пляже. Догадливый читатель сразу понимает, что этот задремавший дед относится к той категории людей, у которых подошвы ног не привыкли к пляжному песку, и что разлегся он так неспроста, а ради какого-нибудь рекламного трюка. Однако, вчитавшись в текст, набранный под фотографией, он узнает, что этот жалкий старик вовсе и не спит, что он лежит тут мертвее мертвого, а это пятнышко на его голой груди вовсе не типографский брак, а самая настоящая рана — результат выстрела из ружья с близкого расстояния.

Итак, газеты поступили в киоски примерно в двенадцать часов дня.

В двенадцать часов пятнадцать минут Клифф Сэведж появился в приемной 87-го участка полиции. Одет он был безукоризненно: светлая шляпа, чуть сдвинутая на затылок; уголок носового платка, выглядывающий из кармашка светло-коричневого пиджака; отлично выглаженные брюки. Он прошествовал к окошку дежурного и отрекомендовался.

— Клифф Сэведж Беспощадный. Репортер. — С этими словами он небрежно кинул на стол дежурного фотографию неопознанного убитого. — Кто занимается тут у вас этим делом?

Сержант Дэйв Мерчисон бросил взгляд на фотографию, хмыкнул, перевел взгляд на Сэведжа, снова хмыкнул и только после этого спросил:

— Простите, как вы назвали себя?

— Беспощадный.

— И в какой газете вы работаете?

Сэведж оскорбленно вздохнул и добыл из бумажника удостоверение. Он положил его на стол перед сержантом рядом с газетной вырезкой. Мерчисон поглядел на удостоверение, потом еще раз на фотографию, в который раз хмыкнул и наконец сказал:

— Этим занимается Стив Карелла. Послушайте, мне ваше имя кажется знакомым, откуда бы это?

— Понятия не имею, — сказал Сэведж. — Итак, мне нужно повидаться с этим Кареллой. Он на месте?

— Сейчас узнаю.

— Можете не беспокоиться. Я просто поднимусь наверх, — сказал Сэведж.

— А вот это уж черта с два, мистер Беспощадный. И полегче на поворотах. Это удостоверение не дает вам права распоряжаться здесь. — Мерчисон неторопливо выбрал один из проводов коммутатора и воткнул его штырь в нужное гнездо. Он выждал какую-то секунду и потом сказал в микрофон: — Стив, это Дэйв снизу. Тут у меня какой-то тип по имени Клифф Сэведж, он называет себя репортером, он хочет… Что? Отлично. — И Мерчисон, явно удовлетворенный ответом, вынул штырь из гнезда. — Он говорит, чтобы вы шли к чертовой матери, мистер Сэведж.

— Он так прямо и сказал?

— Я повторил слово в слово.

— Интересное отношение к посетителям. Это у вас со всеми так? — поинтересовался Сэведж.

— Я так полагаю, что к вам у него особое отношение. — Во всяком случае, таково мое мнение, — сказал Мерчисон.

— Не соединитесь ли вы с ним еще раз, чтобы я мог с ним поговорить?

— Стив наверняка не одобрит этого, мистер Сэведж.

— В таком случае соедините меня с лейтенантом Бернсом.

— Лейтенанта не будет сегодня в участке.

— А кто дежурный детектив?

— Стив.

Сэведж нахмурился, а потом взял свое удостоверение и, не сказав ни слова, вышел из приемной. Он спустился по ступенькам крыльца на тротуар, свернул направо, прошел квартала два по залитой апрельским солнцем улице и свернул в кондитерскую на Гровер-авеню. Разменяв деньги в кассе, он вошел в будку телефонного автомата, что помещался на задах магазина. Добыв из кармана маленькую записную книжку в черной обложке, он нашел в ней номер телефона 87-го полицейского участка, затем опустил монетку в автомат и набрал номер.

— Восемьдесят седьмой полицейский участок, сержант Мерчисон слушает, — послышался голос в трубке.

— Вы разослали по газетам фотографию убитого, — сказал Сэведж.

— Да. А в чем дело?

— Я знаю этого человека. Я хотел бы поговорить с детективом, который занимается этим делом.

— Одну минуточку, сэр, — сказал Мерчисон.

Сэведж кивнул, торжествующе улыбнулся и принялся ждать. Через минуту в трубке послышался голос.

— Восемьдесят седьмой участок, детектив Карелла.

— Это вы тот полицейский, который ведет расследование дела о трупе, обнаруженном в парке?

— Совершенно верно, — ответил Карелла. — А кто это говорит?

— Это вы рассылали фотографии в газеты?

— Совершенно верно, сэр, дежурный сержант сообщил мне, что вы…

— А почему вы не послали фотографию в мою газету? Вы слышите, Карелла?

— Ч-что… — потом трубка надолго замолчала. — Это вы, Сэведж?

— Да, это я.

— До вас не дошло, что я сказал?

— Ну, меня не особенно устраивает отправляться сейчас к чертовой матери.

— Послушайте, Сэведж, я не намерен тратить на вас свое время. Из-за вас чуть не убили мою жену, поэтому если вы посмеете еще раз сунуть сюда свою рожу, то я вас, сукина сына, просто вышвырну в окно. Теперь, надеюсь, вам все ясно?

— Я думаю, что комиссару полиции было бы интересно узнать, почему это вдруг все газеты города получают…

— Валите к чертовой матери вместе с комиссаром полиции! — выкрикнул Карелла и повесил трубку.

Сэведж подержал еще какое-то время умолкнувшую трубку, затем бросил ее на рычаг и выбежал из будки.

* * *

Молоденькую пуэрториканку звали Маргаритой. В городе она прожила всего шесть месяцев и пока еще с трудом говорила по-английски. Ей нравилось работать у мистера Раскина, потому что он был приятным и веселым человеком, и не слишком кричал. Последнее обстоятельство Маргарита очень ценила в своем хозяине. Рабочий день ее начинался в девять часов утра. Помещение на Калвер-авеню было всего в пяти кварталах от ее дома, и она с удовольствием проделывала каждый день этот путь. Добравшись до места, она сразу же шла в душевую, переодевалась в свой — халатик, в котором она обычно занималась глажкой. Поскольку жила она рядом, то подруги советовали ей ходить на работу прямо в халатике, чтобы не возиться с переодеванием. Но Маргарита не считала рабочий халат достаточным нарядом, чтобы появляться в нем на улице. Поэтому каждое утро она натягивала на себя узкую юбку, свитер, жакет, а придя сюда, переодевалась. Под халатом она никогда ничего не носила. Она гладила одежду целый день, и к концу дня в помещении становилось очень жарко.

В смысле форм природа щедро одарила Маргариту, и когда она энергично водила утюгом, видно было, как перекатываются под халатом ее груди, да и ягодицы тоже не стояли на месте. Была еще одна причина, почему ей так нравился мистер Раскин. Оказавшись у нее за спиною, он никогда не пытался ущипнуть ее ниже пояса. А прежний хозяин, так тот никогда не упускал такой возможности. Мистер Раскин же был очень веселым человеком, но руки всегда держал при себе, а кроме того, он был не против, чтобы девушки отпускали при нем шуточки на испанском языке. Все это, конечно, только в том случае, если работа спорилась.

Помимо Маргариты там трудились еще две девушки, но Маргарита считалась у них за старшую. Каждое утро, когда девушки успевали уже выпить по второй чашке кофе и переодеться в рабочие халаты, Маргарита вкатывала тележки с картонными коробками. В них были платья, которые мистер Раскин покупал на оптовых распродажах. Она распределяла коробки между девушками, и те приступали к работе, придавая слежавшимся изделиям товарный вид. Маргарита работала наравне с другими, и утюг ее так и мелькал, разглаживая юбки и блузки, а груди ее при этом выделывали сложный танец. Мистер Раскин советовался с ней, какие цены назначить приведенным в порядок нарядам, а потом они все вместе пришивали бирки с ценами, и только после этого товар рассылался по магазинам готового платья. Иногда, обсуждая цены на очередную партию товара, мистер Раскин как бы невзначай заглядывал в вырез ее халата. Он, конечно, прекрасно знал, что под халатиком у нее ничего нет, но она не возражала против этих его подглядывании, потому что рук он никогда не распускал. Он был в ее глазах самым настоящим джентльменом. Если говорить честно, то Маргарита считала Дэвида Раскина самым приятным мужчиной на свете.

Именно поэтому она просто не понимала этих странных звонков с угрозами. Зачем это, скажите на милость, кому-то могло понадобиться угрожать мистеру Раскину? Да еще из-за такого грязного и тесного помещения. Нет, Маргарита никак не могла понять этого, и при каждом новом звонке ее охватывал страх за своего хозяина: она даже потихоньку молилась за него по-испански.

Однако появление шофера, доставившего груз в пятницу, десятого апреля, после обеда, ее совсем не напугало.

— Есть тут кто-нибудь? — крикнул он, открыв дверь, расположенную в противоположном конце мастерской.

— Одна минутка, — сказала Маргарита и, поставив на подставку горячий утюг, направилась через мастерскую к входной двери, совершенно позабыв о том, что под халатиком у нее ничего нет. Поэтому ее немного удивил ошарашенный вид посетителя, который просто не мог от нее отвести глаз.

Шофер, который по праву мог называться и экспедитором, вытащил платок из заднего кармана брюк и отер им пот со лба.

— Знаете, что я вам скажу? — прошептал он срывающимся шепотом.

— Что? — спросила, улыбаясь, Маргарита.

— Вам, сестренка, следовало бы выступать в бурлеске. Честное слово. Любое кабаре вас с руками оторвало бы!

— А что это такое — “берлеск”?

— Ну, сестренка, ну дает, — экспедитор восторженно закатил глаза. — Ладно, куда мне поставить в конце концов эти коробки? — спросил он, не в силах оторвать глаз от выреза ее халата. — У меня там внизу четырнадцать коробок с грузом, так вы скажите, куда их поставить, и больше мне ничего не нужно.

— О, я не знаю, — сказала Маргарита. — Мой хозяин, его нет тут теперь.

— Да вы только скажите, куда их сгрузить, сестренка.

— А что это? — спросила Маргарита.

— Да я и сам не знаю, сестренка, я работаю по доставке грузов. Подберите тут подходящее местечко. Сбегайте в тот конец и присмотрите что-нибудь, а потом вернитесь сюда и скажите, ладно? А я тут пока постою.

Маргарита кокетливо засмеялась.

— А зачем мне бежать туда? — спросила она, прекрасно понимая, что тот от нее хочет. — Ставьте, что привезли, прямо тут, возле двери.

— Ну ладно, сестренка. — Диспетчер еще раз игриво подмигнул ей и, изобразив на своем лице крайнее восхищение, вышел на улицу.

Несколько минут спустя он возвратился, притащив вместе с напарником тяжелый картонный ящик. Они принялись устанавливать его у самого входа. Первый глазами указал второму на Маргариту, которая в это время как раз нагнулась, чтобы поднять с пола упавшие плечики. Второй засмотрелся так, что чуть не грохнул ящик на пол. Почти полтора часа ушло у них на разгрузку, и оба успели за это время по достоинству оценить прелести Маргариты, которые она, впрочем, ничуть и не скрывала от них. Они как раз вносили последний, четырнадцатый ящик, когда в мастерской появился Дэйв Раскин.

— Что все это значит? — спросил он.

— А вы кто такой? — в свою очередь спросил экспедитор. — Ваша фамилия случайно не Минский? — И он шутливо подмигнул Раскину.

Однако Раскин не оценил по достоинству его юмора и не подмигнул в ответ. Маргарита вернулась тут же к своему утюгу и энергично принялась за дело. Второй парень облокотился на один из ящиков, явно предпочитая посидеть немножко с пакетом кукурузных хлопьев.

— Какой еще Минский? — сердито проговорил Раскин. — И вообще, откуда вы взялись? И, может быть, вы скажете мне наконец, что это за ящики?

— Вы Дэйвид Раскин?

— Да, это я.

— И ваша фирма называется “Даракс Фрокс. Дамское платье”?

— Да.

— Значит, товар ваш доставлен по нужному адресу, принимайте, сэр.

— Какой еще товар?

— А вот этого я уже никак не могу знать. Мы занимаемся только доставкой. А насчет товара мы ничего не знаем. Да вы посмотрите надписи на ящиках, там должна быть проставлена фирма-отправитель.

Раскин пригляделся к четкой надписи, сделанной крупными буквами на одном из ящиков.

— Здесь сказано “Бумажные изделия Сандхерста, Новый Бедфорд, штат Массачусетс”. — Раскин недоуменно почесал затылок. — Никакой компании Сандхерста я не знаю. Понятия не имею, где этот Нью-Бедфорд. И что здесь может быть?

Экспедиторы не торопились уезжать. Энергично работающая утюгом Маргарита представляла собой весьма привлекательное зрелище.

— А почему бы вам не вскрыть один из ящиков и не посмотреть? — предложил наконец первый экспедитор.

— Да и в самом деле, вскройте один из ящиков, — поддержал его второй.

— А можно? — спросил Раскин.

— Конечно, можно. Товар адресован вам, так почему бы вам его не посмотреть.

— Верно, — поддержал его напарник.

Раскин занялся вскрытием картонной упаковки. Оба экспедитора, присев на краешек его стола, не сводили глаз с энергично работающей Маргариты. Наконец Раскину удалось справиться с одним из тугих шпагатов, стягивающих упаковку, и дело пошло быстрее. Он порвал бумажную ленту, на верхней крышке коробки и внутри обнаружил множество более мелких коробок, похожих на те, в которых продается обувь. Вытащив одну из них, он поставил ее на стол и снял крышку.

Коробка была доверху набита конвертами.

— Конверты? — не поверил своим глазам Раскин.

— Да, конечно же, это конверты, — подтвердил первый экспедитор.

— Вот видите, все в порядке, — сказал второй.

— Конверты? Но кто мог заказать?.. — Раскин внезапно оборвал себя. Вытащив из коробки один из конвертов, он повернул его к себе лицевой стороной и стал разглядывать фирменную надпись. На конверте четким шрифтом было напечатано:

Дэйвид Раскин.

“Свободные помещения”, Авеню 30 апреля, Айсола.

— Вы что, решили открыть магазин на новом месте? — спросил первый экспедитор.

— Убирайте это все отсюда, — сказал Раскин. — Я ничто не заказывал.

— Нет уж, простите, мы не можем позволить себе такое, мистер. Да к тому же вы уже распечатали…

— Уберите это отсюда, — повторил Раскин и, сняв трубку, принялся набирать номер.

— Вы куда звоните? — спросил второй экспедитор. — Фирме-отправителю?

— Нет, — отозвался Раскин. — Я звоню в полицию.

* * *

Сегодня вечером Тедди Карелла встретила своего мужа с работы тоже в халате. Он поцеловал ее прямо на пороге их огромного дома и не оценил ее наряда, пока они вместе не вошли на кухню. И только там, удивленный царящей в доме тишиной, непривычной для половины седьмого вечера, и вдобавок смущенный тем, что на Тедди туфли на высоком каблуке и роскошный шелковый халат — его любимый халат, — он, оглядевшись, спросил:

— А где дети?

Руки Тедди пришли в движение, и он получил беззвучный ответ: “Дети спят”.

— А Фанни?

Языком знаков она напомнила ему: “Сегодня четверг”.

— Ах, да, сегодня у нее выходной, — тут только он все понял, однако сделал вид, что еще не разгадал ее намерения. Он даже притворился, что не замечает бутылку вина в холодильнике, которую, надо сказать, сразу же разглядел, едва она открыла дверцу, чтобы достать дыню. Он сделал вид, что не замечает и многого другого: ни той особой женственности, с которой передвигалась сегодня Тедди, ни так любимого им тонкого и всепроникающего аромата духов, которыми она надушилась перед его приходом, ни того, как она подкрасила глаза — эти огромные глаза, такие выразительные и прекрасные, — отметив, правда, про себя, что губы она оставила ненакрашенными и как бы готовыми для поцелуев. Все это он как будто и не заметил.

Он вошел в ванную комнату, чтобы умыться, а потом снял кобуру вместе с револьвером и положил их в верхний ящик туалетного столика в спальне. Затем надел свежую сорочку, не забыв бросить снятую в контейнер для грязного белья, и только после всего этого снова спустился вниз. Тедди накрыла столик на веранде. Свежий ветерок, легко проникая сквозь оплетенную виноградными лозами ограду, игриво приподнял полы халата и обнажил благородный изгиб ее ног. Но она не торопилась оправить подол.

— Угадай, с кем я сегодня столкнулся? — сказал Карелла, но тут же сообразил, что Тедди сидит спиной к нему и не видит движения его губ, а значит, и “не слышит” его. Он легонько похлопал ее по плечу, она обернулась и первым делом посмотрела на его губы. — Угадай, с кем я сегодня столкнулся, — повторил он.

Глаза ее привычно следили за движениями его губ. Только так она, глухонемая от рождения, могла “услышать”, а вернее, увидеть каждое его слово. Она вопросительно подняла брови. Иногда ей приходилось прибегать к языку знаков, чтобы передать мужу свои мысли, но бывали ситуации, когда для разговора обращаться к такому “формальному” языку не было необходимости: чуть заметного изменения выражения лица, прищуренных глаз, а иногда и просто выразительного взгляда оказывалось достаточно. Пожалуй, в такие моменты она больше всего ему и нравилась. Лицо ее было прекрасно: овальной формы, с белой нежной кожей, огромными карими глазами и полным чувственным ртом. Волны иссиня-черных волос удивительно гармонировали с цветом глаз этого совершенного явления природы, которое в обычной жизни звалось Тедди Кареллой и целиком принадлежало ему. Она вопросительно подняла брови и тут же перевела глаза на его рот, ожидая ответа.

— Клиффа Сэведжа, — сказал он.

Она удивленно склонила голову чуть набок, на лице ее отразилось недоумение. Потом она пожала плечами и отрицательно покачала головой.

— Сэведж. Репортер… Беспощадный. Ну, припоминаешь?

Она тут же вспомнила, лицо ее сразу оживилось, руки торопливо запорхали, задавая один вопрос за другим. “А что ему было нужно? Господи, сколько же лет прошло с той поры? Ты помнишь, что тогда натворил этот дурак? Стив, мы ведь тогда еще не были женаты. Помнишь? Мы были тогда так молоды…”

— Подожди, не тарахти, ладно? — сказал Карелла. — Этот кретин распсиховался и пришел устраивать скандал за то, что я разослал фотографию для опознания убитого во все газеты, кроме его паршивой газетенки. — Карелла довольно усмехнулся. — Я знал, что этот самовлюбленный подонок сразу же полезет на стенку. И он завелся с полуоборота. Ну и психовал же он! А знаешь, что я думаю, дорогая? Мне кажется, что он так до сих пор и не понял, что он тогда сотворил. До него так и не дошло, что тебя могли убить.

Карелла сокрушенно покачал головой.

Суть дела заключалась в том, что несколько лет назад Сэведж-Беспощадный напечатал в своей газете заметку, в которой довольно прозрачно намекалось на то, что детектив по имени Стив Карелла рассказал своей невесте Теодоре Франклин о том, кого он подозревал в совершении целой серии убийств, жертвами которых были исключительно полицейские. К тому же Сэведж сообразил напечатать в газете адрес Тедди, и убийца пришел прямо к ней на квартиру. Тогда Тедди просто чудом избежала смерти.

“Ты помнишь?” — повторила она языком жестов, и тут на лице ее вдруг появилось выражение такой глубокой печали, что Карелле сразу же припомнились слова, которые она сказала до этого: “Мы были тогда так молоды…” Он не понял в тот момент Тедди, но сейчас порывисто обнял ее и притянул к себе.

Она беспомощно прильнула к нему, как будто дожидалась этих сильных рук весь день. И вдруг он с удивлением обнаружил, что она плачет.

— Эй, подружка, что это с тобой? — сказал он. Но она продолжала всхлипывать, уткнувшись лицом в его плечо, и поэтому не видела, что он говорит. Ласково погладив ее густые, пышные волосы, он чуть откинул ее лицо и спросил, уже глядя в глаза: — Что это с тобой?

Она только покачала головой.

— Замучена скучным бытом? — спросил он снова.

Она не ответила.

— Скучно жить затворницей в четырех стенах?

Она снова не отозвалась.

— Тебе захотелось жизни, полной романтических приключений? — Карелла помолчал. — Так все-таки в чем дело, дорогая? Послушай, у тебя глаза растеклись по всеми лицу, а ведь ты наверняка потратила на марафет чуть ли не весь день.

Продолжая сидеть у него на коленях, Тедди вдруг стремительно выпрямилась, и на лице ее отразилось крайнее возмущение. Брови у нее нахмурились, а ловкие ее пальцы замелькали прямо перед его лицом. Она быстро шевелила пальцами, передавая слова.

— Мои глаза!

— Так ведь…

— Значит, ты заметил их! Как и все остальное, правда? Ты…

— Послушай, на что ты намекаешь?

— Сейчас же заткнись и убирайся прочь!

Она попыталась соскользнуть с его колен, но руки его уже успели забраться под шелковую ткань халата, и несмотря на все ее усилия, сжимали ее все крепче и крепче. Наконец, она прекратила борьбу и замерла в его объятиях. Руки его нежно скользили по ее животу, бедрам, груди. При этом он говорил ей самые ласковые слова, а она слушала, их, касаясь его губ своими чуткими пальцами.

— Я понимаю, — почти беззвучно шептал он. — Иногда ты чувствуешь себя как утомленная жизнью пожилая дама. Ты ходишь по этому дому в заношенном домашнем платье и целый день вытираешь носы ребятишкам, а сама все время думаешь о том, когда же это твои геройский муженек, расследующий очередное приключение, соизволит вернуться домой. И иногда тебя охватывает тоска по тому, как это было когда-то, когда мы еще с тобой не поженились, Тедди; когда каждый раз был как первый и последний, когда мы жадно сливались воедино, а глаза мои каждый раз при виде тебя лезли на лоб от восхищения; и все было именно так, как это и должно быть в молодости, когда мы сами были этой молодостью, светились ею, счастливые и юные.

Она с изумлением вглядывалась в своего мужа, потому что часто он казался просто бесчувственным бревном или неотесанным мужиком, который пересказывает сальные шуточки, имеющие успех в дежурке детективов, и который, кажется, насквозь пропитан царящей в участке атмосферой. Временами она чувствовала себя абсолютно одинокой в этом своем безмолвном мире, столь одинокой, что не могла ждать утешения даже от человека, который уже давно был единственным светлым пятном в ее жизни. Но ведь бывало и так, что совершенно неожиданно он снова превращался в прежнего Стива, чуткого и внимательного, в человека, который прекрасно разбирается в тончайших оттенках ее чувств, более того, который разделяет эти чувства и умеет говорить о них, пока…

— И тебе, милая, захотелось вернуть это прошлое, то безумие молодости, которое целиком наполняло нас, захотелось снова стать юной и беззаботной. Но ведь ты прекрасно понимаешь, что мы уже не столь юны, Тедди. И именно поэтому ты принарядилась для этого вечера. Наша Фанни сегодня выходная, поэтому ты постаралась пораньше уложить ребят в постель, потом выбрала самую коротенькую комбинацию — я отлично разглядел ее, когда ветер распахнул полы халата, — надела этот роскошный шелковый халат и туфли на высоком каблуке, соблазнительно подвела глаза, а губы специально оставила ненакрашенными. Тедди, Тедди, милая, я люблю тебя какая ты есть, я любил бы тебя даже в мешке из-под картошки! Я люблю тебя, когда ты копаешься в огороде, и любил тебя, когда ты только родила ребятишек, и потом, когда возилась с ними, вся пропахнув молоком и пеленками; люблю, когда ты принимаешь ванну, когда плачешь и когда смеешься. Милая, милая, я просто люблю тебя, и с каждым днем все сильнее и сильнее. Черт побери, неужто ты думаешь, что я мог не оценить всех твоих уловок: этих туфель на высоком каблуке, халата и прочего, если, честно говоря, именно об этом я и мечтал весь этот день. Убери-ка теперь пальцы от моих губ, я хочу поцеловать тебя!

Глава 5

В эту пятницу, 10-го апреля, дежурка была буквально набита битком. Иногда бывает и такое. А бывает и так, что дежурному, вынужденному сидеть у телефона, просто и словечком не с кем перекинуться, когда все детективы разбегутся по городу: то ли предупреждая преступления, то ли собирая взятки, то ли делая еще что-нибудь в этом роде. Но в пятницу, 10-го апреля, дежурная комната детективов была, пожалуй, самым оживленным местом на Гровер-авеню. Детективы, патрульные полицейские, лейтенант, посыльные и просто граждане, пришедшие с жалобами, все будто сговорились встретиться этим утром в дежурке. Телефон звонил непрерывно, пишущие машинки захлебывались пулеметной дробью, а само помещение производило впечатление пусть и небольшого, но работающего в лихорадочной спешке концерна.

За столом, распложенным возле затянутого металлической сеткой окна, Мейер Мейер разговаривал по телефону с Дэйвом Мерчисоном, сержантом, дежурившим в приемной участка.

— Да, Дэйв, совершенно верно, — говорил он. — Фирма называется “Бумажные изделия Сандхерста. Новый Бедфорд, Массачусетс”. А откуда мне, черт побери, знать, где этот Новый Бедфорд? Наверно, где-то рядом со Старым и Средним Бедфордом. Обычно они все бывают где-то рядом, так ведь? — он сделал паузу, слушая, что ему говорит Дэйв. — Ну вот и прекрасно. Постарайся дозвониться до них, а потом соедини со мной. — Он повесил трубку и тут только обнаружил, что прямо перед его столом стоит Энди Паркер.

— Кроме Нового, Старого и Среднего Бедфорда могут быть еще Восточный и Западный Бедфорды, — сказал Паркер.

— Ты забыл о Центральном Бедфорде, — не преминул добавить Клинг.

— Послушайте, ребята, неужто вам больше нечего делать, как только торчать здесь и разыгрывать из себя клоунов? — поинтересовался Мейер. — Вы бы хоть делали вид, что чем-то заняты. Представляете, что будет, если сюда вдруг войдет шеф детективной службы города?

— Он не может сюда прийти, — успокоил его Паркер. — Он сейчас в центре города и занят проведением своей “переклички”. Зачем такому важному типу соваться в эту грязную дыру? Там, в центре, он стоит себе с микрофоном в руке, и все детективы вынуждены смеяться его идиотским шуткам, хотя они слышат их каждое утро.

— Не каждое, а исключая пятницы, субботы и воскресенья, — сказал Клинг. — А сегодня у нас как раз пятница.

— Вот видите, — сказал Мейер. — Так значит, он все-таки может сюда войти и убедиться, что вы здесь только тем и заняты, что ковыряете в носу.

— Если говорить по правде, — сказал Паркер, — то я зашел только узнать, нет ли для меня каких-нибудь поручений. Ты, конечно, и не заметил, что я сегодня нарядился специально для тайного внедрения и… — он отвернул манжет и посмотрел на часы, — и ровно через сорок пять минут должен покинуть вас, джентльмены, и занять боевой пост в кафе-кондитерской.

— И что же ты там…

— Так что нечего проезжаться насчет того, работаю я сейчас или нет. Я должен прибыть туда в половине одиннадцатого, и кончим этот разговор.

— Ясненько, но скажи все-таки, в кого это ты переоделся и кого намерен изображать в этом кафе? — спросил Мейер.

Следует сказать, что вопрос этот был задан не зря. Дело в том, что Энди Паркер, может, и приложил немало усилий, переодеваясь специально для отведенной ему роли, но выглядел он в результате точно так же, как и обычно. А обычно он выглядел неряхой. Есть такая категория людей, которые, во что ты их не наряди, выглядят неряхами. И ничего тут с ними поделать невозможно. Свойство это проявляется, как правило, еще в раннем детстве. Попробуйте принарядить такого бедолагу, скажем, ко дню рождения — через пять минут у него будет такой вид, будто его вынули из-под уличного катка. И дело даже не в том, что он обязательно упадет в лужу или непременно вляпается в какую-нибудь дрянь. Ничего подобного, просто будет так выглядеть при любых обстоятельствах только потому, что неряшество у него в крови. И пустое дело корить его за это или пытаться исправить. Тут что ни делай, а неряха всегда останется неряхой.

Что же касается Энди Паркера, то он был чистокровным неряхой. Ровно через пять минут после бритья он умудрялся выглядеть небритым. Через десять минут после того, как в очередной раз он заправит рубашку в брюки, у него уже обязательно торчит сбоку или сзади какой-нибудь хвост. Через пятнадцать минут после чистки ботинок они выглядят так, будто в жизни не видели щетки. Да что там говорить, просто так уж был устроен этот человек. Но значило ли это, что такой парень обязательно окажется плохим полицейским? Отнюдь. Хоть Паркер и был плохим полицейским, внешность тут была ни при чем. Просто он был одновременно и неряхой, и плохим полицейским — без всякой взаимосвязи между этими двумя обстоятельствами.

Как бы то ни было, лейтенант Бернс решил внедрить Энди Паркера в число посетителей кафе-кондитерской, что на Одиннадцатой Северной улице, с тем, чтобы тот постарался вынюхать там толкача, который, по предположениям полиции, занимался сбытом наркотиков. Едва ли стоит здесь пояснять, что Энди Паркер должен был принять для этого личину наркомана. В наш просвещенный и богатый средствами коммуникации век едва ли стоит объяснять и то, что наркоман — это совсем не тот человек, который скупает или перепродает, скажем, металлолом. Он интересуется больше всего и прежде всего наркотиками и старается купить именно их. Энди Паркер за время работы в полиции миллион раз сталкивался с наркоманами и отлично знал, как они выглядят. Однако, если бы неискушенный в этих делах человек решил составить себе представление о том, как выглядит наркоман лишь на основании “костюма” Паркера, то он пришел бы к выводу, что наркоман выглядит внешне примерно так, как Энди Паркер. Что же касается Мейера Мейера, который с любопытством разглядывал сейчас Энди Паркера, то он заключил, что Энди больше всего похож на самого себя, или, иными словами, просто на неряху.

— Подожди, не говори, кого ты там собираешься изображать, — попросил Мейер. — Попытаюсь догадаться, — он задумчиво наморщил лоб. — У тебя роль администратора крупного универмага. Верно?

— Именно за него он и должен сойти, — изрек Клинг. — Только, Энди, ты забыл о гвоздике в петлице.

— Ладно, хватит меня разыгрывать, — сказал Паркер без тени юмора.

— Нет, погодите, я все-таки попробую угадать, — продолжал Мейер. — Вот теперь ты должен там сойти за распорядителя на какой-нибудь роскошной свадьбе!

— Ну ладно, кончайте трепаться, — сказал Паркер, и в этот момент через дверцу в перегородке пулей влетел лейтенант Бернс.

— Помяните мое слово, — проговорил он, — в этом участке назревает крупнейшая транспортная проблема: вот увидите, что будет, когда они закончат строительство этого чертова торгового центра. Я только что проезжал мимо стройки, так там строители так запрудили улицу своими машинами, что пробраться совершенно невозможно. А представляете себе, что будет тут твориться, когда они построят эти магазины, и весь район хлынет сюда? — Бернс сокрушенно покачал головой и сказал, обращаясь к Паркеру: — А я думал, что ты уже давно сидишь в кондитерской.

— Так это же к десяти тридцати, — сказал Паркер.

— Мог бы прийти и пораньше, ничего бы с тобой не случилось.

— А я буду изображать наркомана, который не любит рано вставать.

— По-моему, эту роль ты играешь с первого дня работы у меня в отделе, — мрачно заметил Бернс.

— Не понял?

— А знаете, ребята, за что нашего лейтенанта произвели в начальники? — сказал Мейер. — За его редкостную наблюдательность.

— Вот увидите, Фрику придется держать в этом центре как минимум шесть патрульных машин, — объявил Бернс, полностью игнорируя вопрос Паркера. — Вы видели вывеску на стройке, где перечислено все, что там будет? Смотрите: пекарня, кинотеатр, универмаг, банк, магазин деликатесов, магазин самообслуживания, да еще… А ну их всех к черту, — махнул рукой Бернс и направился в свой кабинет слева от перегородки. Уже в дверях он приостановился и спросил: — Стива еще нет?

— Нет, еще не приходил, — сказал Мейер.

— А кто дежурит у телефона?

— Я, — отозвался Клинг.

— Как только Стив появится, скажите мне, хорошо?

— Слушаюсь, сэр.

На столе у Мейера зазвонил телефон. Он торопливо снял трубку.

— Восемьдесят седьмой участок. Мейер у телефона. Очень хорошо. Соедини его со мной. — Прикрыв ладонью трубку, он сказал Клингу: — Сейчас меня соединят с Нью-Бедфордом.

— Детектив Мейер? — спросил голос в трубке.

— Да.

— Соединяю вас. Одну минуточку.

Мейер подождал еще немного.

— Говорите, — сказал оператор.

— Алло?

— Бумажные изделия Сандхерста, — проговорил, прорываясь сквозь помехи, голос в трубке. — Доброе утро.

— Доброе утро, — сказал Мейер. — С вами говорит детектив Мейер из Восемьдесят седьмого полицейского участка в городе…

— Доброе утро, господин Мейер.

— Доброе утро. Мне необходимо проверить заказ, который был…

— Извините, одну минуточку. Я соединю вас с нашим отделом заказов.

Мейер снова принялся ждать. Не истекло и обещанной минуты, как в трубке послышался мужской голос:

— Отдел заказов. Доброе утро.

— Доброе утро, с вами говорит детектив Мейер из Восемьдесят седьмого полицейского участка в…

— Доброе утро, господин Мейер.

— Доброе утро, не могли бы вы помочь мне? Тут некий Дэйвид Раскин, живущий здесь, у нас в Айсоле, получил от вас несколько упаковок с фирменными конвертами и бланками, но он их не заказывал. Так не могли бы вы сказать, кем был сделан этот заказ?

— Повторите, пожалуйста, его имя и фамилию, сэр.

— Дэйвид Раскин.

— По какому адресу был доставлен заказ?

– “Компания Даракс Фрокс. Дамское платье”. Дом 1213 по Калвер-авеню.

— И когда он поступил, сэр?

— Только вчера.

— Одну минуточку, сэр.

Мейер снова принялся ждать, а в это время в дежурку вошел Стив Карелла. Мейер прикрыл ладонью трубку и сказал ему:

— Стив, тебя хотел видеть лейтенант.

— Хорошо. Из лаборатории не звонили?

— Нет.

— А по поводу фото?

— Тоже молчание. Ну, тут придется обождать. Ведь фотографии опубликовали только вче… Алло?

— Детектив Брейер? — спросил голос в трубке.

— Да.

— Заказ был сделан самим мистером Раскиным.

— А когда?

— Десять дней назад. У нас заказ исполняется обычно за семь-десять дней.

— Следовательно, его сделали первого апреля? Так?

— Если уж быть точным, то тридцать первого марта, сэр.

— Его прислали по почте?

— Нет, сэр, мистер Раскин сделал заказ по телефону.

— Значит, он сам позвонил вам и заказал все эти вещи, я вас правильно понял?

— Совершенно верно, сэр. Он лично обратился к нам по телефону и сделал заказ.

— А как это звучало?

— Не понял, сэр, о чем вы спрашиваете?

— Я спрашиваю, какой у него был голос.

— Нормальный приятный голос, сэр. По крайней мере, так мне показалось. Сейчас я уже не помню.

— Может быть, вы хоть что-нибудь припомните?

— Ну, едва ли. У нас такая масса заказов каждый день, что, сами понимаете, это очень трудно…

— Конечно, я понимаю. Ну что ж, большое, вам спасибо…

— Правда, была одна особенность.

— И какая же, сэр?

— Он попросил, чтобы я говорил немножко громче. Мистер Раскин специально попросил об этом. Он прямо так и сказал мне: “Извините, говорите, пожалуйста, погромче, хорошо? Я немного глуховат”.

— Так, понятно, — сказал Мейер, пожав плечами. — Ну хорошо, большое вам спасибо за содействие.

Зазвонил телефон на соседнем столе, и Энди Паркер, который продолжал слоняться от стола к столу, убивая время, снял трубку.

— Восемьдесят седьмой участок полиции, детектив Паркер слушает.

— Карелла на месте? — спросили на другом конце провода.

— Ага, минуточку. А кто это?

— Питер Крониг из лаборатории.

— Сейчас позову, Крониг, — Паркер положил трубку рядом с аппаратом, крикнул: “Стив, это тебя!” и только после этого оглядел дежурку. — А куда же делся Карелла, черт бы его побрал? Он же только что был здесь.

— А он у лейтенанта, — сказал Клинг.

Паркер снова взялся за трубку.

— Крониг, ты слушаешь? Он сейчас зашел к лейтенанту. Сказать ему, чтобы он перезвонил тебе, когда выйдет, или ты можешь передать и через меня?

— Мне нужно сообщить ему результаты экспертизы носков и ботинок, которые прислали нам из морга. У вас есть карандаш и бумага?

— Найдутся, одну минуточку, — мрачно отозвался Паркер. Он совсем не собирался впрягаться в чужую работу, по крайней мере, в это утро. Его дело было отправиться в кафе-кондитерскую и спокойно сидеть там. Тут он дал себе зарок никогда больше не брать телефонных трубок без крайней необходимости. Присев на краешек стола, он достал карандаш и блокнот. — Крониг, ты слушаешь? Давай, что там у тебя, — сказал он замогильным голосом и, прижимая плечом трубку к уху, приготовился записывать.

— Носки самые простые и купить их можно где угодно, понимаете, Паркер? Известно лишь то, что материал их содержит шестьдесят процентов дакрона и сорок процентов хлопка. Конечно, можно было бы установить пять или шесть фирм, выпускающих такие носки, но особого смысла в этом нет. Дело в том, что их можно купить в любой лавке.

— Так, понятно, — сказал Паркер. — Значит, с ними у тебя все?

В своем блокноте он записал лишь одно: “Носки — производитель неизвестен”.

— Нет, остаются еще ботинки, — сказал Крониг. — Про них мы знаем немножко больше, хотя я представить себе не могу, каким образом эти данные можно увязать со всем остальным.

— Все равно, давай, что там у тебя, — сказал Паркер.

— Ботинки простые, черные, самой обычной модели. Никаких дырочек, узоров, нормальный каблук и задник. Полное отсутствие каких-либо украшений. Мы сопоставили их с имеющимися у нас образцами и выяснили, что их производит обувная компания в Питтсбурге. Фирма эта очень крупная, Паркер, она в огромных количествах выпускает простую, немодельную обувь — и мужскую, и женскую, понятно?

— Ага, — подтвердил Паркер. Пока что он не записал ни единого слова о ботинках. — Так что же особенного вы обнаружили в этой паре?

— Видишь ли, эта компания, как выяснилось, поставляет ботинки для военно-морского флота США, но только одну-единственную модель — простые черные ботинки.

— Так, — сказал Паркер.

— Вы понимаете?

— Понимаю. Это и есть те самые ботинки?

— Совершенно верно. Но как они оказались на этом старике — непонятно.

— А в чем дело?

— Они утверждают, что этому типу шестьдесят лет. А видели вы когда-нибудь военного моряка, которому шестьдесят лет?

Паркер задумался.

— Могу спорить на что угодно, что шестидесятишестилетние адмиралы у нас есть, — сказал он. — А ведь адмирал тоже считается моряком?

— Как-то никогда не думал об этом, — сказал Крониг. — Ну, в какой-то мере это так. Ботинки этой модели делают специально для военно-морского флота, и купить их можно только в специализированных лавках ВМФ. Стоят они там восемь долларов девяносто пять центов пара. Вы полагаете, что адмирал стал бы покупать себе такие дешевые ботинки?

— У меня нет ни одного знакомого адмирала, — сказал Паркер. — И вообще, пускай об этом болит голова у Кареллы, а мне это ни к чему. Спасибо, что позвонили.

— Не за что, — сказал Крониг и повесил трубку.

— Могут адмиралы носить ботинки за восемь девяносто пять пара? — спросил Паркер, не обращаясь ни к кому в частности.

— Я ношу ботинки, которые стоят больше, — сказал Мейер. — А я никакой не адмирал, а самый обычный коп.

— Я где-то читал, что Эдгар Гувер не любил, когда полицейских называют копами, — сказал Клинг.

— Да? А с чего бы это? — Паркер почесал в затылке. — Коп и есть коп, так или не так? А если мы не копы, то кто же?

Капитан Фрик протиснулся сквозь дверцу в перегородке и крикнул:

— Фрэнки Эрнандес сегодня здесь?

— Да, он здесь, капитан, — сказал Мейер. — Просто он сейчас в туалете.

— Так, хорошо, — сказал Фрик. На лице его было выражение мучительного раздумья, будто он силился разрешить какую-то важную проблему и, похоже, зашел в тупик.

Честно говоря, в жизни вообще было очень мало проблем, к решению которых был бы готов капитан Фрик. Формально он стоял во главе всего полицейского участка, хотя на практике редко когда распоряжался кем-нибудь, кроме патрульных полицейских. Во всяком случае, никто не припомнит, чтобы он хоть раз что-нибудь посоветовал лейтенанту Бернсу, который, впрочем, и сам отлично справлялся с работой детективов. Фрик вообще не отличался особой сообразительностью и к полицейской работе относился как к неизбежности. Он всегда старался перепоручать любое сложное дело кому-нибудь другому, но сам при этом был готов пожинать плоды чужих трудов. И еще позволял себе капризничать и даже гневаться, кудахча, как курица, высидевшая цыпленка.

Вот и сейчас, дожидаясь Фрэнка Эрнандеса, Фрик просто кипел от раздражения и злился на все и вся. Он наверняка отправился бы за ним в туалет, не будь он так твердо убежден, что все дела полиции должны вершиться в пристойном официальном помещении. Поэтому он нетерпеливо расхаживал взад и вперед вдоль перегородки, постоянно поглядывая в сторону запертой двери туалета. Когда же Эрнандес наконец появился, Фрик сразу бросился к нему навстречу.

— Фрэнки, у меня тут возникла проблема, — сказал он.

— Да, капитан Фрик, а в чем же дело? — спросил Эрнандес, вытирая руки носовым платком. В данный момент он как раз собирался спуститься вниз к Мисколо и сказать ему, что около умывальника кончились бумажные полотенца.

— Тут, знаешь, есть один мальчишка, который вечно впутывается в какие-то неприятные истории. Мальчик он очень хороший, но постоянно крадет всякую мелочь с уличных прилавков: фрукты там и все такое прочее. Ущерб, конечно, невелик, но за ним это замечено уже раз семь-восемь. Понимаешь, Фрэнки, мальчишка этот пуэрториканец, и ты наверняка его знаешь. Вот поэтому я и подумал, что хорошо бы просто поговорить с ним для начала. Может, он будет поосторожнее впредь, да и нас избавит от лишних хлопот. Ты ведь наверняка знаешь этого парнишку. Это Хуан Бордигос, постарайся поговорить с ним до того, как он влипнет во что-нибудь серьезное. Ладно? Вчера сюда заходила его мать, честная и работящая женщина. Ей совсем ни к чему, чтобы сына ее таскали по судам. Сейчас ему всего двенадцать лет, Фрэнки, и пока еще можно удержать его. Ну так как, ты поговоришь с ним?

— Конечно, обязательно поговорю, — сказал Эрнандес.

— Ты знаешь этого мальчишку?

— Нет, — улыбнулся Эрнандес. — Но обязательно разыщу его.

Так уж сложилось, что все коллеги пребывали в убеждении, будто Эрнандес знает всех испанцев и пуэрториканцев на территории участка. Действительно, он здесь родился, вырос и знал тут очень многих, ничуть не отличаясь в этом от всех остальных местных жителей. И тем не менее, только Фрэнки Эрнандес был связующим звеном между полицейскими и пуэрториканцами района. Поэтому коллеги частенько обращались к нему за советом. Точно так же и местные жители всякий раз просили его о поддержке: и когда им угрожала преступность, и когда стражи порядка сами выходили за пределы своих полномочий. Правда, находилось достаточно и таких, причем с обеих сторон, которые терпеть не могли Фрэнки Эрнандеса. Кое-кто в участке ненавидел его только за то, что он пуэрториканец, несмотря на всю пропаганду идеи братства людей, надевших синюю полицейскую форму. Они почему-то считали, что пуэрториканцы вообще не имеют права работать полицейскими, а уж тем более — дослуживаться до чина детектива. На улице же его зачастую недолюбливали за то, что никому из своих знакомых он ни в чем не делал поблажек, касалось ли дело нарушений уличного движения, хулиганского поведения, драки или же кражи со взломом. Эрнандес никогда не шел на уступки по личным мотивам. Он честно и открыто заявлял об этом, и никакие намеки на давнее соседство или проведенное вместе детство не производили на него ни малейшего впечатления. Черт побери, он работает в полиции, и дело его поддерживать закон и порядок.

И нужно сказать, что всем этим Фрэнки Эрнандес заслужил себе глубокое уважение почти повсеместно. Он родился и вырос в одном из самых неспокойных районов города, неся на себе печать “культурного конфликта” с самого раннего детства. Ему пришлось преодолеть и языковой барьер, ведь в доме его детства говорили только по-испански. Мальчик из городских трущоб, он геройски сражался в морской пехоте во время Второй мировой войны, а потом, поступив работать в полицию, по иронии судьбы стал нести службу на тех самых улицах, которые взрастили его. И вот он дослужился до детектива 3-го разряда. Путь был достаточно долгим и мучительным, и битва эта до сих пор не была окончена. Нет, она продолжалась и по сей день, ведь Фрэнки Эрнандес был борцом за правое дело. Он хотел доказать всему миру, что пуэрториканский парень тоже может быть хорошим и порядочным человеком.

— Значит, ты поговоришь с ним, Фрэнки? — повторил свой вопрос Фрик.

— Конечно, поговорю. Постараюсь встретиться с ним прямо сегодня вечером.

— Вот спасибо, Фрэнки, — лицо Фрика расплылось в улыбке. Он похлопал Фрэнки по плечу и заторопился в свой кабинет, расположенный на первом этаже. Эрнандес тем временем приоткрыл дверь в канцелярию и сказал:

— Мисколо, в туалете кончились бумажные полотенца.

— Ладно, я принесу, — бросил Мисколо, не отрывая взгляда от пишущей машинки. Но потом, как бы припомнив что-то, он развернулся на вертящемся кресле и добавил: — Послушай, Фрэнки, Стив говорил тебе насчет Мэй Риардон?

— Ага.

— Так ты как?

— Согласен.

— Вот и прекрасно, очень хорошо. А полотенца эти я занесу попозже.

Эрнандес вошел в дежурку. Не успел он усесться за свой стол, как тут же зазвонил телефон. Он вздохнул и взял трубку.

* * *

За запертой дверью с табличкой “Л-нт ПИТЕР БЕРНС” Карелла следил за поведением своего начальника.

Лейтенанту Бернсу явно не хотелось заводить этот неприятный разговор, что отражалось не только на его лице, но и во всем поведении: он нервничал, то сжимая, то разжимая кулаки.

— Послушай, — сказал Бернс, — неужто ты думаешь, что этого ублюдка я ненавижу меньше, чем ты?

— Да я это прекрасно знаю, Пит, — сказал Карелла. — И я сделаю все, что требуется…

— Ты думаешь, мне доставил удовольствие этот звонок лейтенанта Абернати из главного управления? Как только ты ушел, Стив, тут же раздался звонок, и дежурный объявил мне, что со мной желает разговаривать лейтенант Абернати из этого чертового заведения на Хай-стрит. Этот Абернати берет трубку и спрашивает, работает ли у меня некий Стив Карелла и известно ли мне о том, что он разослал фотографии убитого по всем газетам, за исключением одной-единственной. А еще предупредил, что если полиция хочет наладить плодотворное сотрудничество со средствами массовой информации, то она должна относиться одинаково благожелательно ко всем газетам города. А потом он потребовал, чтобы я объявил тебе замечание и немедленно отправил фотографии в газету Клиффа Сэведжа, сопроводив материал твоими извинениями в письменной форме. И к тому же, он хочет, чтобы перед отправкой я ему все это показал. Вот так вот, Стив.

— Хорошо, я все сделаю, — сказал Карелла.

— Ты же знаешь, как я ненавижу этого ублюдка Сэведжа.

— Конечно, знаю, — сказал Карелла. — Вообще, это была дурацкая затея, такие чисто ребяческие уколы никогда не приносят ничего хорошего.

— Ты на меня обиделся?

— С чего это ты взял? Ведь указание поступило сверху, разве не так?

— Конечно, так, — Бернс покачал своей похожей на пушечное ядро головой; лицо его при этом имело самое мрачное выражение. — Особо не расписывай там, Стив. Просто напиши, что, дескать, к сожалению, ваша газета выпала из списка адресатов или что-нибудь вроде этого. Уж лучше положить на стол полицейский жетон, чем унижаться перед таким мерзавцем.

— Хорошо, — сказал Карелла. — Я сразу же займусь этим.

— Ладно, иди, — сказал Бернс. — А кто-нибудь уже откликнулся на фотографии?

— Нет пока, — сказал Карелла, открывая дверь. — У тебя ко мне есть еще что-нибудь, Пит?

— Нет, нет, ничего, иди и занимайся работой. Давай.

Едва Карелла вошел в дежурку, к нему тут же подошел Эрнандес:

— Стив, пока ты разговаривал с лейтенантом, тебе тут звонили.

— Да? — отозвался Карелла.

— Ага. Звонил какой-то малый, который видел опубликованную в газете фотографию. Он утверждает, что опознал нашего покойника.

Глава 6

Человека, позвонившего в Восемьдесят седьмой участок и заявившего, что он опознал покойника, звали Кристофером Рэндомом. На вид ему было около шестидесяти с небольшим, и отличался он тем, что во рту у него сохранилось всего четыре зуба: два передних на верхней челюсти и два, тоже передних, — на нижней. Он сообщил детективу Эрнандесу, что его легко разыскать в баре под названием “Конец пути”, там Карелла с Эрнандесом и нашли его в половине двенадцатого в тот же день.

“Конец пути” просто удивительно оправдывал свое название, ибо для большинства его завсегдатаев он и вправду оказывался концом пути. Публика здесь была в помятых и засаленных костюмах неопределенного цвета. Почти все сидели в головных уборах, всем было за пятьдесят, и у всех были красные носы и слезящиеся глаза хронических алкоголиков.

Кристофер Рэндом тоже не представлял собой исключения. Он был обладателем именно такого носа и таких глаз, да еще, как уже сказано, четырех зубов. В целом же он производил впечатление экспоната, который долго хранился в банке со спиртом. Карелла осведомился у бармена, кто здесь Рэндом, и вместе с Эрнандесом направился в дальний конец бара. Карелла предъявил Рэндому свой жетон детектива. Тот сначала недоуменно уставился на него, а потом кивнул и привычным жестом опрокинул в глотку остаток стоявшего перед ним виски. Он рыгнул, и от него понесло таким перегаром, что Карелла с Эрнандесом едва устояли на ногах.

— Мистер Рэндом? — спросил Карелла.

— Он самый, — сказал Рэндом. — Кристофер Рэндом, Гроза Востока.

— Почему вы так себя называете? — спросил Карелла.

— Простите, что называю?

— Называете себя Грозой Востока.

— О, — Рэндом на какое-то время растерянно умолк. — Да так, — сказал он, пожав плечами. — Это просто так говорится.

— Сэр, вы позвонили в полицейский участок и сообщили, что знаете покойного, это так?

— Совершенно верно, сэр, — сказал Рэндом. — Кстати, как ваша фамилия, сэр?

— Карелла. А это детектив Эрнандес.

— Очень рад с вами познакомиться, джентльмены, — сказал Рэндом. — Нет ли у вас желания принять для бодрости по маленькой, или при исполнении служебных обязанностей это не дозволяется? — Он приостановился. — Это тоже, так сказать, говорится для красного словца.

— Нам не разрешено употреблять спиртное на службе, — сказал Карелла.

— Какая жалость, — протянул Рэндом. — Это просто позор и ущемление прав. Бармен, а мне, пожалуйста, еще порцию виски. Так, значит, вы по поводу фотографии в газете?

— Правильно, сэр, так что насчет этой фотографии? — сказал Карелла. — Кто этот человек?

— Этого я не знаю.

— Но я считал…

— Я хочу сказать, что я не знаю его имени. Впрочем, если быть более точным, то я не знаю его фамилии, а по имени я его как раз знаю.

— И как же его зовут? — спросил Эрнандес.

— Джонни.

— А как дальше, вы не знаете?

— Совершенно верно, сэр. Знаю, что Джонни, а как дальше — не знаю. Получается Джонни Неизвестный. — Рэндом улыбнулся. — Это я просто так говорю, понимаете? — сказал он. — О-о-о, а вот и виски. Виски — напиток мужественных. Уххх! — Он пожевал губами, поставил опорожненный стаканчик на стойку и сказал: — Так на чем же мы остановились?

— Мы остановились на Джонни.

— Да, сэр, именно на Джонни.

— Так что это за Джонни? Откуда вы его знаете?

— Я познакомился с ним в баре, сэр.

— В каком?

— Видимо, в баре “С легким паром”.

– “С легким паром”? А где это?

— На Восемнадцатой Северной?

— Так вы спрашиваете нас или рассказываете нам? — ответил Карелла вопросом на вопрос.

— Я просто не знаю, как именно называется эта улица, — сказал Рэндом, — но название бара, сэр, я точно помню, у него еще на вывеске два круга. Может, хоть это поможет вам?

— Очень может быть, — сказал Карелла. — И когда же состоялась эта встреча?

— Тут нужно подумать, — сказал Рэндом. Он нахмурил лоб и громко цыкнул зубом. — Пожалуй, мне следовало бы немножко выпить для освежения памяти, — мягко намекнул он.

— Бармен, порцию виски, — распорядился Карелла.

— О, что вы? Зря вы… А впрочем, огромное спасибо, это очень мило с вашей стороны, — сказал Рэндом. — Я думаю, что встретил его впервые за несколько дней до начала месяца. Это было числа двадцать девятого или тридцатого марта. Что-то вроде этого, но точно помню, что было это в субботу.

Карелла вытащил бумажник и достал оттуда маленький календарь в целлофановой обертке.

— Суббота приходилась на двадцать восьмое, — сказал он. — Значит, это было двадцать восьмого марта?

— Если это была последняя суббота марта, то да, сэр. Это было двадцать восьмого.

— После двадцать восьмого в марте не было других суббот, — сказал, улыбаясь, Карелла.

— Значит, мы с вами точно установили нужную дату. О! А вот и виски. Виски — напиток мужественных. Уххх! — Он опрокинул рюмку, пожевал губами и спросил: — Так на чем же мы остановились?

— Мы остановились на Джонни, — сказал Эрнандес. — Вы встретили его в баре под вывеской из двух кругов в субботу вечером двадцать восьмого марта. Продолжайте.

— Неужто вы все это записываете, сэр? — спросил Рэндом.

— Совершенно верно.

— Подумать только.

— Какого он, на ваш взгляд, возраста? — спросил Карелла. — Я имею в виду этого Джонни.

— Лет шестьдесят с небольшим, как я полагаю.

— И выглядел он вполне здоровым, как вы считаете?

Рэндом пожал плечами.

— Этого я не знаю, я не врач, понимаете ли?

— Да, да, конечно, я просто думаю, может, он часто кашлял или еще что-нибудь? Был ли у него болезненный или усталый вид? Может, у него был нервный тик или еще что-нибудь? Может, он…

— По мне, так он был здоров как бык, — сказал Рэндом, — но — это, конечно так — на первый взгляд. Сами понимаете, что я не просил его раздеться для медицинского осмотра, сэр. Я могу сказать только, что внешне, при самом поверхностном осмотре, не имея при этом специального медицинского образования, я могу предположить, что Джонни этот был здоров как бык, — Рэндом сделал паузу. — Но это только просто так говорится, сэр, — добавил он, подумав.

— Ну хорошо, — сказал Карелла, — значит, он сказал вам, что его зовут Джонни. А фамилии он не называл?

— Нет, сэр, фамилии он не называл. Простите, сэр, но при всем моем уважении к полиции, должен признаться, что разговоры с полицейскими вызывают у меня страшную жажду. Я, конечно, очень хотел бы…

— Бармен, еще порцию виски, — сказал Эрнандес. — Значит, он не назвал вам своей фамилии?

— Совершенно верно.

— А что он вам говорил?

— Он говорил, что идет на работу.

— На работу? А что это была за работа?

— Этого он не говорил.

— Но время было уже к ночи, не так ли?

— Справедливо заметили, сэр. Это было поздним вечером в субботу.

— И все-таки он сказал вам, что идет на работу.

— Да, сэр, именно таковы были его слова.

— Но при этом он не сказал вам, в чем заключается эта его работа?

— Да, сэр, этого он мне не сказал, — согласился Рэндом. — Но он был в форменной одежде.

— Он был в форме? — спросил Карелла.

— В форме? — повторил вопрос Эрнандес.

— И что же это была за форма? — уточнил Карелла. — Он, случайно, не был в морской форме, мистер Рэндом?

— О, а вот и виски! — воскликнул Рэндом. — Виски — напиток мужественных людей, мужественных, скажу я вам. Уххх! — Он пожевал губами и поставил стаканчик на стойку бара. — Так на чем мы остановились?

— Мы остановились на его форме. Была ли это морская форма?

— Морская? У человека, которому за шестьдесят. Но сэры, ваш вопрос звучит глуповато, если вы разрешите мне высказать свое мнение.

— Ну хорошо, а какая же на нем была форма?

— Она была серого цвета, — сказал Рэндом.

— Продолжайте.

— Это могла быть форма почтальона, — сказал Рэндом.

— Значит, это была форма почтальона?

— Не знаю. А может, и водителя автобуса.

— Так какая все-таки? Шофера или почтальона?

— Не знаю. Честно говоря, я не успел вам сказать, что в тот вечер у меня было просто прекрасное настроение, ну, веселое настроение, понимаете? Моим глазам уже трудно было сфокусироваться на всяких там мелких деталях. Так что единственное, что я запомнил, это то, что он был в серой форме, с форменной фуражкой и все такое прочее.

— А не могла это быть форма шофера лимузина?

— Нет, сэр, она была серого цвета. Се-ра-я. А совсем не черная. Нет, это не была форма шофера лимузина, — сказал Рэндом. — Но тем не менее, он работал на кого-то. Это я хорошо запомнил. Так что он вряд ли работает на почте. Хотя, может быть, он говорил и о своем начальнике.

— А он не называл хозяина по фамилии? — спросил Карелла.

— Нет, он вообще не говорил о нем, — сказал Рэндом. — Хотя косвенно и упоминал.

— И что же он сказал?

— Он сказал, что ему нужно поспеть на работу, иначе глухой рассердится. Вот что он сказал о нем.

— Кто будет сердиться? — спросил Карелла.

— Глухой, понимаете? Ну, человек, который плохо слышит. Наверное, у него затруднения со слухом. Конечно, он мог его и просто так назвать глухим, прозвище вроде бы, кличка.

— А вы уверены, что именно так он его назвал? — спросил Карелла.

— Да, сэр.

— А он говорил еще что-нибудь про этого глухого?

— Нет, сэр.

— Или о том, куда он собирается на работу?

— Нет, сэр. Об этом он ни словечком не обмолвился.

— А вы уверены, что правильно запомнили все, о чем тогда говорилось, мистер Рэндом? — спросил Эрнандес.

— Конечно же, я все запомнил, — сказал Рэндом. — А с чего это вдруг я мог бы все перезабыть?

— Ну, вы сами сказали, что были, так сказать, не в фокусе.

— Правильно, но…

— Ведь вы имели в виду, что выпили в тот вечер немножко больше нормы, разве не так? — спросил Эрнандес.

— Ну это, конечно, так, но…

— Значит, вы, как говорится, здорово перебрали в тот вечер? — спросил Эрнандес.

— Это говорится просто так — для красного словца, — быстро вставил Карелла. — Значит, вы тогда немножко поднабрались, так, мистер Рэндом?

— Можно сказать и так, — милостиво согласился мистер Рэндом.

— И, несмотря на это, вы все-таки хорошо помните все, что происходило и говорилось в тот вечер?

— Да, сэр, вне всяких сомнений.

— Ну, что ты скажешь на это? — спросил Эрнандес Кареллу, когда они вышли.

— А я ему поверил, — сказал Карелла и убежденно кивнул головой.

* * *

Человек в форме шофера остановился на пороге магазина. Он стоял в дверях галантерейной лавки и разглядывал бесчисленное множество мужских шляп самых различных фасонов. Он держал в руках свою форменную фуражку, явно поджидая кого-то. Один из продавцов, заметив его, подошел.

— Вам что-нибудь угодно, сэр? — спросил он.

— Попросите, пожалуйста, мистера Ломбарде, он здесь? — сказал шофер.

— Одну минуточку. Он сейчас в подсобном помещении. Я попробую его позвать.

Продавец юркнул куда-то и через минуту появился в сопровождении мистера Ломбарде, владельца магазина. Он был в темно-сером костюме, галстук удачно гармонировал с костюмом. На руке его поблескивал массивный перстень с крупным камнем.

— Слушаю вас, сэр? — сказал он. — Чем могу быть полезен?

— Мистер Ломбарде? — осведомился шофер.

— Да-а, — мистер Ломбарде несколько помрачнел, предвидя, по-видимому, что последует за появлением этого шофера.

— Ваша машина подана, сэр, — объявил шофер.

— Да что вы?

— Да, сэр, машина подана.

— А что это за машина, хотел бы я знать?

— Заказанная вами машина, сэр. — На лице шофера появилось удивленное выражение. — “Кадиллак”, сэр. Я направлен сюда фирмой “Кейри. Прокат лимузинов”. — И он утвердительно кивнул, как будто это его заявление разрешало любые сомнения.

– “Кадиллак”? Лимузин от Кейри? И он уже здесь? Дожидается меня?

Каждый из этих вопросов шофер сопровождал кивком, но на лице его отражалось теперь явное недоумение. Наконец он попытался внести некоторую ясность.

— Вы заказали машину на двенадцать часов, а сейчас как раз двенадцать. Я готов везти вас куда угодно и, конечно, могу подождать сколько угодно, — он попытался было любезно улыбнуться, но улыбка эта тут же растаяла при виде выражения лица Ломбарде. Помрачнев в свою очередь, он закончил уже с почти нескрываемым раздражением.

— Заказанная машина подана, сэр.

— А я не заказывал никакой машины, — почти спокойно проговорил Ломбарде.

— Ну как же, сэр. Вами был сделан заказ. Вы ведь Джеймс Ломбарде, галантерейная торговля Ломбарде, адрес магазина — дом номер…

— Никаких лимузинов я никогда не заказывал! — взорвался Ломбарде.

— Мистер Ломбарде, это наверняка опять тот сумасшедший, — сказал продавец.

— Я уже понял!

— Вам следует позвонить, наконец, в полицию, мистер Ломбарде, — посоветовал продавец. — Дело начинает заходить слишком далеко. Сначала телефонные звонки с угрозами, потом все эти фокусы.

— Да, вы правы, — сказал Ломбарде. — Это заходит слишком далеко. — И он двинулся по направлению к телефону.

— Постойте-ка, а как же быть с машиной? — не сдавался шофер.

— Я ее не заказывал, — сказал Ломбарде, снимая трубку. — Какой-то сумасшедший пытается заставить меня освободить помещение, занятое моим магазином. А это — очередная из его проделок.

— Но послушайте, ведь…

— Я не заказывал никакой машины! — заорал в ответ Ломбарде. В телефонную трубку он сказал уже значительно спокойнее: — Коммутатор? Соедините меня, пожалуйста, с полицией.

Шофер выразительно пожал плечами, поглядел еще какое-то время на Ломбарде, а потом сердито натянул форменную фуражку и вышел из галантерейного магазина. Черный “кадиллак” был припаркован у обочины, но он не сразу направился к нему. Сначала он подошел к витрине соседнего магазина и некоторое время разглядывал с затаенным дыханием разложенные здесь сапфиры, изумруды, рубины и переливающиеся радугой огней бриллианты, картинно выставленные на черном бархате.

Тяжело вздохнув, он сел в машину и почти беззвучно тронулся с места.

Глава 7

Глухой с Рейфом сидели в зале ожидания паромного причала. Они провели здесь уже более получаса, наблюдая за входящими и выходящими людьми, прикидывая численность и состав полицейских, патрулирующих пристань, просто заглядывающих в зал ожидания, отмечая и тех, кто приплывал или отчаливал на пароме. Огромные часы висели на окрашенной в светло-зеленый цвет стене зала ожидания. Глухой частенько поглядывал на них, каждый раз сверяясь с расписанием прибытия и отправления паромов у него в руках.

Внимательно изучив расписание, глухой мысленно сделал некоторые пометки, после чего подошел к ближайшей билетной кассе.

— Доброе утро, — сказал он очень приятным голосом и с самой милой улыбкой, какую только мог изобразить.

— Доброе утро, — ответил кассир, не отрывая взгляда от своих бумаг. Он, по-видимому, подсчитывал что-то. Все билетные кассиры во всех кассах мира всегда выглядят так, как будто они заняты чем-то чрезвычайно важным, когда бы вы к ним не подошли. Они либо подсчитывают выручку, либо вновь поступившие билеты, либо возврат заказанных, а иногда и просто передвигают штампики, которыми отмечают билеты, или же принимаются пересчитывать книжечки с расписаниями, а может, и просто пальцы. Но как бы то ни было, они постоянно заняты каким-то своим делом, и дело это, по всей видимости, настолько серьезное, что у них почти никогда не находится времени удостоить вас взглядом. И этот кассир не был исключением. Глухой продолжал улыбаться ему самой обаятельной из своих улыбок и старался говорить самым приятным тоном и как можно более убедительно, однако кассир продолжал себе невозмутимо подсчитывать то, что он сейчас вознамерился подсчитать, и поэтому так и не глянул на глухого за все время их разговора.

— Скажите, пожалуйста, а ваш паром принимает на борт грузовые автомашины? — спросил глухой.

— Зависит от размеров грузовика.

— Ну, я не говорю об огромных грузовиках с прицепами, — глухой весело поблескивал глазами.

— А какие вы имеете в виду?

— Ну такие, какие обычно развозят мороженое.

— Холодильники для транспортировки мороженого? Как у фирмы “Хорошее Настроение”? Примерно такие, да?

— Да. Правда, они другой формы, но размеры примерно такие же. Вот что я имею в виду.

— Такие возим.

— Простите, как вы сказали? Я, видите — ли, немножко глуховат.

— Я сказал, что такие грузовики мы грузим на борт. Такие, как для перевозки мороженого.

— А билет я должен приобрести заранее, или его можно будет купить прямо на пароме?

— Можно и на пароме.

— А не будете ли вы так любезны свериться с этим расписанием? — сказал глухой, протягивая его в окошечко.

Кассир и на этот раз не поднял на него глаз. Он просто перевел взгляд на расписание, так и не глянув на глухого.

— А что с этим расписанием?

— Там указано, что оно действительно до тринадцатого апреля. А это следующий понедельник.

— Совершенно верно. А что тут такого? У нас здесь есть еще запас старых расписаний, если вам угодно.

— Нет, спасибо, просто я хотел уточнить, будет ли оно продлено еще на какой-то срок.

— В этом вы можете быть уверены. Мы не будем вводить нового расписания до начала июня. Правда, и новое будет точно таким же. Просто, видите ли, людям бывает приятно видеть новые даты на расписаниях.

— Значит, оно будет действовать еще весь апрель и май, я вас правильно понял?

— И июнь тоже, — сказал билетный кассир. — И июль тоже. Да и август, если вас это интересует. Расписание это сохранится вплоть до перехода на зимнее время, то есть до сентября.

— Понятно, большое вам спасибо. И значит, я могут купить билет уже после того, как грузовик будет погружен на паром, я вас правильно понял?

— Да, совершенно верно.

— Скажите, а к переправе мне лучше приехать заранее, или вы обычно загружаете всех желающих?

— Паром рассчитан на двадцать пять машин. Но редко когда их набирается больше дюжины. Места всегда всем хватает. Обычно не так уж много желающих перебраться на тот берег, в Маджесту. Там, конечно, намного тише и спокойней, но все же это не городская жизнь, хотя кому что нравится.

— Ну что ж, премного вам благодарен, — сказал глухой. — В котором часу отходит следующий паром?

Кассир продолжал свои подсчеты. По-прежнему не поднимая головы, он ответил:

— В одиннадцать часов.

— Благодарю вас, — сказал глухой. Он отошел от окошечка кассы, вежливо поклонился полицейскому в форме, стоявшему подле газетного киоска и быстрыми шагами двинулся в направлении Рейфа, продолжавшего сидеть в одиночестве на скамье. Глухой с независимым видом уселся рядом. — Я сейчас отправляюсь отсюда в Маджесту, — сказал он. — А вам предстоит еще сделать несколько телефонных звонков, помните?

— Да, конечно, — сказал, кивая, Рейф. Вид полицейского в форме заставил его съежиться. Он вообще не любил полицейских. Из-за них он провел целых пять лет в тюрьме.

— Я сейчас еще раз проверил расписание, — сказал глухой. — После того, как дело будет сделано, нам надо попасть на паром, который отходит вечером, без четверти шесть. Следующий после него только в шесть ноль пять. Так что в запасе у нас останется двадцать минут на тот случай, если что-то пойдет не так.

— А вы считаете, что-нибудь может пойти не так? — спросил Рейф. Это был высокий сухощавый человек с мягкими манерами, в очках с золотой оправой и светлыми, аккуратно зачесанными волосами.

— Нет, — уверенно ответил глухой. — Нас ничто не может подвести.

— А откуда такая уверенность?

— Я чувствую себя уверенно, потому что я предусмотрел все. А кроме того, я совершенно точно знаю, с кем нам придется иметь дело.

— С кем же?

— С давно и безнадежно отставшей от жизни полицией, — сказал глухой.

— Они выглядели вполне современными, когда отправляли меня за решетку, — мрачно объявил Рейф.

— А вы попробуйте повнимательнее приглядеться, — сказал глухой. — В городе приблизительно тридцать тысяч полицейских. Я сюда включаю буквально всех: инспекторов, их помощников, детективов, патрульных, сотрудников ветеринарной службы, женщин — всех. И общее их число, заметьте, составляет тридцать тысяч.

— Ну и что?

— А то, что в городе проживает примерно десять миллионов человек. Это означает, что тридцать тысяч полицейских должны следить, чтобы все десять миллионов не совершали преступлений и не посягали на права друг друга. Если мы разделим, таким образом, число потенциальных правонарушителей на число полицейских, то окажется, что каждый полицейских отвечает за нормальное поведение примерно трехсот тридцати трех человек. Я правильно рассуждаю?

Рейф с большим трудом произвел мысленный подсчет.

— Да, получается, что правильно.

— Так вот, один полицейский — даже если он вооружен самой современной техникой — не в состоянии уследить за поведением трехсот тридцати трех человек, если они, предположим, решат совершить одновременно триста тридцать три преступления. Это окажется просто физически невозможным хотя бы потому, что он не сможет одновременно быть даже в двух разных местах — таков непреложный закон физики. Конечно, достаточно большое число полицейских, объединив свои усилия, могут справиться и с десятью миллионами человек, если вдруг где-то начнется всеобщий криминальный разгул. Но даже все они вместе взятые не смогут справиться с десятью миллионами человек, если каждый будет совершать по преступлению. Одним словом, если десять миллионов преступлений свершатся одновременно, и это при любых перестановках.

— Я что-то не пойму, — сказал Рейф.

— Я говорю о перестановках, — пояснил глухой. — Речь идет о числе комбинаций… Ну ладно, давай рассмотрим это на примере карт. Карты наверняка не произведут на тебя столь удручающего впечатления, как полицейские. В колоде имеется пятьдесят две карты, и для начала мы обратимся к простым перестановкам. — Он достал из кармана блокнотик и написал на чистой странице:

Р52

— И все равно я ничего не понимаю, — сказал Рейф.

— Это просто математический способ записи возможных перестановок пятидесяти двух предметов. Мы решили подсчитать все возможные комбинации карт, которые можно получить, используя колоду из пятидесяти двух карт. В этом случае мы получаем следующее уравнение… — И он написал на листке:

P52=1 X 2 X 3 X…52-1 Х52=52!

— Вот это и даст нам все возможные расклады для такой колоды.

— А здесь восклицательный знак? — спросил Рейф.

— Это не восклицательный знак. Это факториал. В математике вообще нет знаков препинания. Этот знак означает, что цифра пятьдесят два должна быть умножена последовательно на цифру пятьдесят один и так по нисходящей вплоть до единицы. Ну например, чтобы получить перестановки для четырех предметов, нужно четыре умножить на три, на два, и потом на единицу.

— Ну и сколько же комбинаций дает колода карт?

— 52! то есть производное от умножения пятидесяти двух на пятьдесят один, потом на пятьдесят, на сорок девять и так вплоть до единицы. Чтобы получить его, нам пришлось бы здесь умножать чуть ли не целый день. Но, рискуя вызвать ваше неудовольствие, попытаюсь все-таки вернуться к полицейским, ибо именно они интересуют нас в данном случае. А еще более конкретно — к детективам Восемьдесят седьмого участка. Формально в его штате шестнадцать детективов. Но к тому времени, когда мы будем проворачивать наше дело, двое из них окажутся в отпуске, а еще двое будут откомандированы в Вашингтон для повышения квалификации на курсах ФБР.

— Значит, остается двенадцать, — заметил Рейф.

— Правильно. А теперь давайте подсчитаем все возможные комбинации, в которые можно соединить двенадцать человек, хорошо? В результате мы получаем следующую формулу.

И он написал на листке:

P12=12!

— Это означает, — продолжал он, — что 12 нужно умножить на 11, потом на 10 и так далее. Давайте посмотрим, что же у нас получится. — Он стал быстро производить расчеты тут же на листке. — Ну вот, видите? — сказал он наконец. — Мы получили цифру 479001600. Потрясающий результат, не так ли?

— Еще бы. Честно говоря, на меня и один-единственный полицейский производит потрясающее впечатление, — заметил Рейф.

— Но при этом нужно — учесть, что детективы обычно работают парами, а не группами по три, четыре или, скажем, по восемь человек. Это, естественно, очень сокращает число комбинаций, но нам и незачем их подсчитывать. Нам просто следует извлечь из этого некую схему действий правоохранительных органов. Видите ли, Рейф, я пришел к выводу, что полиция тоже разработала свою собственную теорию вероятности и действует, ее выходя за пределы весьма узких рамок. Вполне естественно, что при ограниченности собственных сил — всего тридцать тысяч на весь город — они просто не в состоянии находиться во всех местах одновременно. Город разросся до невероятных размеров, а преступной деятельностью занимается все большее число его граждан. Поэтому полиция просто вынуждена закрывать глаза на определенный процент правонарушений. При этом они исходят из следующих соображений: какая-то часть преступников некоторое время остается вне поля зрения закона просто потому, что мы не можем воспрепятствовать совершению всех преступлений. Не можем мы также и должным образом расследовать бесчисленное множество самых разнообразных правонарушений. И все-таки, в конечном счете, нам наверняка удастся схватить за руку всех, пока еще не обнаруженных преступников, просто потому, что в конце концов кто-то из нас окажется в нужный момент на нужном месте, или же возникнет ситуация более благоприятная для расследования преступления, совершенного ранее. Но это “в конечном счете” означает только то, что они вынуждены полагаться на теорию вероятности.

— Знаете, я, пожалуй, займусь лучше сейчас своими телефонными звонками, — сказал Рейф. — Да к тому же, и ваш паром подходит.

— Сейчас. Еще одну минутку, Рейф. “В конечном счете” — запомните эти слова. Вот, к примеру, если вы подбросите монету пять раз подряд, может получиться так, что все эти пять раз вам выпадет решка. И если вы перестанете на этом ее подбрасывать, то можете подумать, что решка выпадает во всех ста процентах. Отклонения от нормы — помните? Различие между наблюдаемым вами явлением и подлинной картиной мира. На деле же, чем больше вы будете подбрасывать монету, тем ближе результаты будут приближаться к правильному ответу. А правильный ответ состоит в том, что ровно в пятидесяти процентах случаев выпадает решка и ровно столько же раз — орел. И это так же означает, что полицейские вынуждены полагаться именно на это “в конечном счете”, то есть верный лишь в бесконечном приближении результат. Они вынуждены полагаться на тщательно отработанную, отлично оснащенную, вооруженную передовой методологией машину, органов правозащиты и наряду с этим — на формулу “в конечном счете”, которая не исключает самых различных отклонений от правила. Таким образом, они каждый раз стоят перед выбором, включаться ли в борьбу за поддержание правопорядка или положиться на это “в конечном счете”. И то, что машина правоохранительных органов работает достаточно четко, а порядок на наших улицах все-таки поддерживается, происходит только потому, что процентное соотношение чаще всего оказывается в их пользу. Что там ни говори, но, как вы сами понимаете, население состоит в основном из законопослушных граждан. А теперь, учитывая все сказанное, ответьте-ка мне на один вопрос, Рейф.

— На какой вопрос? — спросил Рейф.

— Ответьте-ка мне, что произойдет, если кому-то удастся нарушить это процентное соотношение? Что произойдет, если полиция столкнется с неожиданной ситуацией? Что случится, если ей придется действовать, не полагаясь на формулу “в конечном счете”, а действовать быстро, решительно и при этом одновременно в нескольких места?

— Понятия не имею, — сказал Рейф. — А что произойдет?

— Произойдет то, что мы спокойно уйдем с места событий, да еще вдобавок прихватив с собой два с половиной миллиона, — сказал глухой. — Вот что произойдет в результате всего этого.

* * *

Агенту по торговле недвижимостью в Маджесте явно нравился его посетитель. Это был высокий человек приятной наружности, с живым и внимательным взглядом. В манерах его что-то неуловимо напоминало о старом Юге. И вместе с тем человек этот отлично знал, что ему требуется, и в четкой и сжатой форме изложил свои условия.

— Небольшой домик с гаражом, — говорил тем временем глухой. — Не обязательно вблизи от паромной переправы, и вообще, мне нужно снять его всего на несколько недель. Гараж, однако, должен быть достаточно вмести тельным, так как содержать в нем нужно будет две автомашины — легковую и небольшой грузовичок.

— Понятно, сэр, — сказал агент. — А как насчет дома? Насколько большим должен быть сам дом?

— Чтобы хватало места для четырех взрослых мужчин, — ответил глухой. Он очень мило улыбнулся и пояснил: — Мы тут с коллегами работаем над созданием сценария фильма, который будет сниматься в этом городе. И нам просто необходимо выкроить хоть две недельки свободного времени — без посетителей и без посторонних телефонных звонков. Вот поэтому мы и остановили свой выбор на Маджесте.

— Понятно, — сказал агент. — Значит, вы — сценарист?

— Совершенно верно.

— Знаете, я с самого начала понял, в чем тут дело. Мне просто чутье подсказало, что имею дело с творческим человеком.

— Ну что вы. А впрочем, благодарю вас, — сказал глухой.

— Чутье никогда меня не подводит. И к тому же, смею предположить, что у меня есть дом, ну, просто специально для вас. — Он сделал небольшую паузу. — А на какую компанию вы работаете?

— Это одна из независимых компаний, — поторопился предупредить дальнейшие расспросы глухой.

— А помимо киносценариев у вас есть и другие произведения?

— О, конечно, у меня напечатано довольно много вещей.

— А может быть, я даже слыхал ваше имя? — спросил агент.

— Очень может быть.

— А как все-таки оно звучит? Мне ведь все равно придется заполнять необходимые документы.

— Томас Вульф, — сказал глухой.

— Да, конечно же, — сказал, улыбаясь, агент. — Совершенно верно, я, знаете, даже читал некоторые ваши книги.

* * *

Сидевший в будке телефона-автомата Рейф отметил маленькой галочкой десятый по порядку номер в своей записной книжке.

Оставалось еще пятнадцать телефонов, и все их абоненты размещались в южной части города, а точнее, на территории, подчиненной Восемьдесят седьмому полицейскому участку. В этом списке фигурировал и телефон Дэйвида Раскина. Как, впрочем, и телефон Джеймса Ломбарде. Дэйв Раскин был хозяином магазина готовой одежды, Джим Ломбарде — владельцем галантерейной лавки. Внешне между ними не было никакой связи. Если только не принимать во внимание то, что гладильная Дэйва располагалась над помещением банка, а магазин Джима соседствовал с ювелирной фирмой. А так больше ничего общего.

Из двадцати пяти номеров, занесенных в записную книжку, было шесть телефонов магазинов одежды, восемь — ресторанов, один был телефоном Раскина, еще один — Ломбарде, три принадлежали владельцам кондитерских, два — владельцам кожгалантереи, один — бюро путешествий, два — обувным магазинам и последний — магазину галстуков.

Одним словом, список этот содержал вполне невинных абонентов.

И все-таки, занимаемое Дэйвидом Раскиным помещение размещалось прямо над банком. Магазин Джима Ломбарде соседствовал с ювелирной фирмой. Еще тридцать магазинов из этого списка примыкали к помещениям банков. Шесть находились рядом с ювелирными магазинами, и один — рядом со ссудной кассой.

Была среди них и захудалая лавчонка, расположенная около магазина, торгующего столовым серебром. Двадцать четвертым в списке стоял китайский ресторан, занимавший второй этаж здания, в то время как на первом приютился неброский антикварный магазинчик, на витрине которого, однако, было выложено на полмиллиона долларов нефритовых фигурок и прочих восточных безделушек. Самым последним, двадцать пятым, в списке значился магазин, соседствующий с компанией по обмену иностранной валюты, в сейфах которого хранились огромные суммы наличных денег.

Рейф набрал номер одиннадцатого по порядку телефона и спокойно дожидался, когда снимут трубку. Когда трубка ожила, он осведомился:

— Это мистер Кармайкл?

— Да, — отозвался мужской голос. — Кармайкл вас слушает.

— Убирайся вон из своего помещения, Кармайкл! — крикнул в трубку Рейф. — И постарайся сделать это до тридцатого апреля, иначе я убью тебя!

Глава 8

— Машина номер двадцать три, машина номер двадцать три, ответьте тринадцатому, ответьте тринадцатому.

— Двадцать третья машина слушает.

— Сигнал тринадцатого. Грэмерси-стрит, жалобу подал Сергей Роснакофф, дымовая бомба в печи для сжигания мусора. Сигнал номер тринадцать. Машина номер тридцать шесть, машина номер тридцать шесть, сигнал номер одиннадцать…

— Говорит тридцать шестая. Тридцать шестая слушает. Что там у вас?

— Говорит двадцать третья. Какой адрес вы называли?

— Погодите, тридцать шестая. Двадцать третья, я его вам дважды повторял, двадцать третья. Чем вы…

— Говорит тридцать шестая, говорит тридцать шестая, перехожу на прием.

— Адрес семь-три-пять по Грэмерси. Теперь запомните, двадцать третья.

— Семь-три-пять Грэмерси. Вас понял. Прием закончил.

— Машина тридцать шестая, машина тридцать шестая, отзовитесь.

Глава 9

Лейтенант Сэм Гроссман был представителем той редкой ныне породы людей, которые испытывают гордость, занимаясь своим делом. Так что он был не из тех, кто стал бы дожидаться официального запроса об информации, если эта информация уже имелась в его распоряжении. Весь понедельник он упорно трудился над остатками спичечной коробки, которая была обнаружена среди обгоревших ошметков, извлеченных из печи для сжигания мусора. Кроме того, у него была машинописная копия письма Догерти, и поэтому он знал, что Стив Карелла заинтересован в этом деле. Но даже будь это вовсе не давний его приятель, человек, которого он отлично знал и любил, а самый обыкновенный патрульный полицейский, вышагивающий по тротуарам Маджесты, отношение Гроссмана к делу было точно таким же. Сейчас он владел информацией, которая могла оказаться весьма ценной для расследования. И черт побери, он не намерен был дожидаться, пока ему позвонят и попросят ею поделиться.

Следует особо отметить, что Гроссман получил эту информацию не по счастливой случайности и даже не с помощью рутинного набора лабораторных тестов. Вы наверняка и сами понимаете, что есть лабораторные опыты, не требующие ни особого искусства, ни даже терпения. Но восстановление спичечного коробка почти что из ничего, к сожалению, к ним не относится.

Для начала надо сказать, что спичечный коробок вместе с прочими материалами был обнаружен там, где, по предположениям экспертов должен был находиться внутренний боковой карман пиджака, если, конечно, эту груду вонючего тряпья можно было назвать пиджаком. Ни о каком коробке никто даже и не подумал бы, если бы один из наиболее способных ассистентов Гроссмана не обратил внимания на какой-то крохотный металлический предмет, попавшийся в куче обугленного тряпья. В ходе длительного анализа выяснилось, что это была маленькая скрепочка, которой прикрепляют картонные спички к обложке картонной книжечки. Если быть уж совсем точным, то это был не коробок, а книжечка со спичками. И только когда обнаружилась эта маленькая деталь, тут-то и началась настоящая работа.

Есть примерно четыре или пять способов восстановления сгоревшей пачки со спичками, и все они, надо сказать, требуют терпения Нова, постоянства Гибралтарского течения и напористости сенатора Маккарти. Гроссман со своими ассистентами обстоятельно обсудили наиболее подходящий для данного случая метод. Когда наконец согласие было достигнуто, они закатали рукава и принялись за работу.

В первую очередь им пришлось приготовить горячий раствор желатина в воде, в соотношении 1:100. Затем раствор этот был вылит на плоское предметное стекло, и с помощью ассистента, который держал его как можно ближе к сгоревшим остаткам одежды, Гроссман с величайшей осторожностью принялся стряхивать пепел на поверхность застывающего желатина. Проделывалось все это с затаенным дыханием. Наконец, когда пепел оказался на желатине, можно было начать погружать его туда, следя при этом, чтобы ни одна пылинка не слетела с поверхности стекла. Теперь, когда пепел увлажнился, началась кропотливая работа по распределению его в этой массе. По пластинке слегка постукивали, как бы расправляя сгоревшие клочки в желатине. В конце концов, сверху была наложена и прижата еще одна стеклянная пластина с тем, чтобы удалить крохотные пузырьки воздуха. Затем эти пластинки с зажатым между ними пеплом были уложены на специальную подставку и сфотографированы на особую бумагу.

Кажется, все очень просто, но процедура эта заняла не менее пяти часов. Только после того, как работа была закончена, все разошлись по домам.

Во вторник утром Сэм Гроссман позвонил Стиву Карелле.

— Привет, Стив, — сказал он. — Ты знаешь, я не люблю беспокоить людей по пустякам, особенно с утра, но я получил тут кое-какие результаты по обследованию этой спичечной книжицы и решил не дожидаться, пока ты ко мне дозвонишься. Надеюсь, ты не раздосадован?

— Отнюдь. Так что мы имеем, Сэм? Кстати, как ты поживаешь?

— У меня все прекрасно. Но знаешь, Стив, мне очень жаль, что наше заключение об этой присланной тобой форме оказалось таким хилым. Честное слово, Стив, нам просто никак не удалось выжать ничего большего.

— Ну что ты, вполне приличное заключение.

— Где там. И вообще, на кой черт нужно заключение о форменной одежде, если в нем ничего не говорится о том, что это за форма? Кому может быть интересно, что она сшита из нейлона, шерсти или пусть даже из конского волоса? Ведь нужно прежде всего знать, кто ее носил — водитель автобуса, почтальон или еще кто-нибудь, разве я не прав?

— Все это, конечно, так, Сэм. Но очень может быть, что кое-какие данные вашего заключения помогут нам…

— Все остальное — это мелочи, и едва ли вам удастся что-то вытянуть из них. А вот что касается этих спичек, то тут уж, поверь мне, совсем иная картина.

— Что-нибудь интересное?

— Если принять во внимание, в каком состоянии они к нам попали, я смело могу считать, что мы добились просто поразительных результатов.

— И что же вы, Сэм, получили?

— Ну во-первых, подозреваемому вашему должно быть двадцать три года, и к тому же он — выпускник колледжа.

— Что?!

— В последний год он время от времени покуривал сигареты с марихуаной и проводил время в постели с блондинкой в возрасте от девятнадцати до двадцати трех лет.

— Да ты что?! — Карелла был просто ошарашен такими данными.

— Уверяю тебя, — сказал Гроссман. — А что касается книжечки спичек, то благодаря ей мы смогли установить, что владелец ее, или, иными словами, ваш подозреваемый, служил в составе американской кавалерийской дивизии наводчиком танковой пушки во время боевых действий в Корее. В дополнение к этому мы можем…

— И все это вы умудрились выудить из сгоревших спичек? — не выдержал Карелла, и тут только Гроссман расхохотался. До Кареллы — не сразу дошло, что его разыгрывают. Прижимая трубку плечом к уху, он тоже рассмеялся в ответ: — Ну и прохвост же ты. Так убедительно трепался, что я в какой-то момент купился и поверил тебе. Так что же все-таки удалось тебе выжать из этих спичек?

— Удалось узнать название отеля, — сказал Гроссман.

— Это здесь? В этом городе?

— Ага.

— Тогда не тяни.

— Отель “Альбион”. Это на углу Джефферсон и Третьей Южной.

— Огромное спасибо, Сэм.

— Благодарить-то пока не за что. Возможно, что эти спички можно купить в любой табачной лавке.

— А может, и нет, Сэм. Очень может быть, что спички были заказаны специально для этого отеля с рекламными целями. “Альбион”. Итак, “Альбион”. А это не один из тех небоскребов компании “Хилтон”, как ты считаешь?

— Нет, это маленькая тихая гостиница на Джефферсон-стрит.

— Я тоже так думал. Ну что ж, может, это и даст нам хоть какую-то зацепку. В любом случае, я наведу справки. Большое спасибо, Сэм.

— Ладно, чего там. Как Тедди?

— Отлично.

— А близнецы?

— Растут.

— Вот и хорошо. При случае поговорим еще, — сказал Гроссман и повесил трубку.

Карелла еще раз посмотрел на название отеля, которое он записал у себя в блокноте. Удовлетворенно кивнув, он подтянул к себе телефонный аппарат и набрал номер своей квартиры на Риверхед.

— Алло? — откликнулся в трубке веселый женский голос.

— Фанни, говорит Стив, — сказал он в трубку. — Тедди все еще дома, или я уже не застал ее?

— Она наверху и принимает ванну. А в чем дело, дорогуша? Я как раз кормлю ребят.

— Послушай, Фанни, я должен был встретиться с Тедди в три часа у входа к Баннерману, но дела складываются так, что, возможно, я не поспею туда вовремя. Может, ты скажешь ей, что встреча переносится на шесть часов, а потом мы пообедаем с ней в “Зеленой Двери”? Ты поняла? Ровно в шесть часов у…

— Я обычно все понимаю с первого раза. Послушай, твой сын орет так, что может лопнуть в любой момент. Так что, если ты не возражаешь, я… О Господи!..

— Что там еще?

— Он только что бросил ложку в правый глаз Эйприл! Ей-богу, просто не понимаю, чего это ради я все еще остаюсь в этом сумасшедшем доме. Мне кажется, что я…

— Просто ты любишь нас, старая ворчунья, — сказал Карелла.

— Я и в самом деле превращусь в злобную старушонку, если останусь здесь хоть до конца этого года. И это я, которую провожали на улицах восхищенными взглядами буквально все мужчины!

— Так значит, дорогуша, ты передашь ей, что я сказал? — спросил Карелла, подделываясь под ее богатый ирландский акцент.

— Да, дорогуша, я обязательно передам ей ваше послание. А не согласитесь ли, дорогуша, принять послание и лично от меня?

— И какое же, дорогуша?

— А вот что: больше никогда не звоните мне в полдень, потому что именно в это время происходит кормление ваших милых деток. А это означает, что у меня и так по горло хватает дал с двумя представителями милой семейки Кареллы, чтобы еще и третий морочил мне голову. Надеюсь, вам ясно, сэр?

— Ясно, дорогуша.

— Вот и прекрасно. Так я передам все, что нужно, вашей жене. Она, дурочка, носилась тут по дому как сумасшедшая, чтобы не опоздать на это дурацкое свидание, а вы себе спокойно звоните…

— Прощайте, дорогуша, — сказал Карелла. — И постарайтесь, пожалуйста, извлечь ложку из глаза Эйприл.

Улыбаясь, он повесил трубку и в тысячный раз подумал о том, каково было бы им справляться со всеми домашними хлопотами, если бы не Фанни. Даже смешно вспомнить, как они обходились раньше без нее. Само собой разумеется, тут же сказал он себе, до того, как она появилась, у нас еще не было на руках близнецов. Собственно говоря, если бы не родились близнецы, то не было бы и Фанни. А тогда волей-неволей пришлось нанять няню на две недели, чтобы Тедди смогла оправиться после родов. А потом они перебрались в новый дом, слишком большой для их семейства. Он был продан по случаю, когда хозяин его запутался в долгах. Две недели Фанни истекли, но как-то само собой получилось… Собственно, трудно с полной определенностью сказать, что именно могло заставить ее остаться, причем за мизерную плату. Должно быть, за это время она просто стала считать семью Кареллы своей собственной. Но как бы то ни было, Карелла никогда так и не смог докопаться до истинных мотивов этого ее поступка, а если по правде, то у него и не было на это времени, ведь он вечно был с головой погружен в расследование какого-нибудь сложного дела. Карелла был чертовски благодарен судьбе за то, что такие люди еще сохранились на белом свете. Иногда его, правда, охватывали опасения, что дети будут говорить с жутким ирландским акцентом, подражая речи своей няньки, ведь матери они не слышат из-за ее немоты. Только на прошлой неделе он просто обалдел, когда маленький Марк вдруг заявил ему: “Черт побери, дорогуша, но я не хочу идти в постель”. И все-таки дела у них пока что шли отлично.

Карелла встал, открыл верхний ящик письменного стола, достал оттуда свой револьвер в кобуре и пристегнул его справа на поясе. Так же не торопясь, он снял со спинки стула свой пиджак, набросил его на плечи, сорвал верхний листок с лежавшего на столе блокнота и, сложив вдвое, сунул его в карман.

— Я уже, наверное, не вернусь сюда до конца дня, — сказал он Паркеру.

— А куда это ты собрался? — спросил Паркер. — В кино?

— Нет, в кабаре со стриптизом, — сказал Карелла. — Я ведь и дня не могу прожить без голых баб.

— Ну ты даешь! — воскликнул Паркер.

* * *

“Нет, они просто решили срыть до основания этот чертов город”, — думал Мейер, проходя мимо строительной площадки, где возводился новый торговый центр на Гровер-авеню. Огромное объявление извещало всех и каждого о том, что строительство здесь ведет “Строительная компания Урбринджер”. Честно говоря, умозаключение Мейера страдало некоторой неточностью, поскольку то, что здесь происходило, было отнюдь не сносом города до основания, а, наоборот, его застройкой. Как совершенно правильно заметил наблюдательный лейтенант Бернс, новый торговый центр превратится со временем в автономный торговый район с огромной стоянкой для машин и полным набором всех мыслимых услуг: ведь сюда надо привлечь домашних хозяек со всех концов города. Множество новых магазинов планировалось открыть в современных, не слишком высоких зданиях, резко выделявшихся на фоне мрачных громад городских трущоб. Их обитатели почувствуют себя хозяевами жизни, покупая в супермаркете пакет кукурузных хлопьев или сдавая на хранение в банк двадцать долларов. Правда, в супермаркет или в тот же банк они смогут войти только через несколько недель: на строительных площадках по-прежнему мелькали рабочие в комбинезонах и пропитанных потом рубашках. Так что, в какой-то мере, умозаключение Мейера было не столь уж далеко от правды: все эти снующие туда-сюда люди, вооруженные досками и длинными медными трубами, и в самом деле больше напоминали орду, штурмующую развалины крепости, чем занятых своим делом созидателей.

Он тяжело вздохнул, размышляя о том, сможет ли когда-нибудь привыкнуть к новому окружению в этом до боли знакомом ему районе. Как странно, подумалось ему: человек так мало обращает внимание на те места, где проводит все свое время. Чаще всего он вообще начинает замечать привычное окружение только тогда, когда что-то вокруг начинает меняться. И в какой-то момент, как-то внезапно, старые дороги, дома, улицы начинают казаться дорогими, а все, возникающее на их месте, воспринимается как вторжение во внутренний мир, как покушение на что-то глубоко личное.

“Да что это, черт побери, творится сегодня с тобой? — подумалось ему. — Неужто ты и впрямь так уж любишь трущобы?”

Вот тут-то и зарыта собака — я и в самом деле люблю эти трущобы.

Хотя территория Восемьдесят седьмого участка занята отнюдь не одними трущобами. Конечно, они есть — тут уж ничего не скажешь. Но дома вдоль Сильвермайн-Роуд трущобами никак не назовешь. А некоторые магазины на Стэме выглядят весьма дорогими и вполне изысканными. А Смоук-Райз у реки и вообще мог бы по элегантности поспорить с аристократическим районом любого города. Ну хорошо, предположим, что на этот раз я не слишком объективен… Признаем честно — большая часть района и в самом деле ужасно запущена, да и по уровню преступности мы, к сожалению, впереди всех остальных районов; и у нашей пожарной команды вызовов бывает побольше, чем у других. Но все-таки мне здесь нравится. Я никогда не просил о переводе в другой участок, хотя — видит Бог! — у меня порой руки опускались от отчаяния, но о переводе я никогда не просил.

Вот, собственно, и ответ на вопрос: да, я люблю трущобы. Я люблю их за то, что они полны жизни. И ненавижу за то, что они порождают преступность, насилие, разврат.

Стоял полдень, и Мейер Мейер шагал по одной из улиц этих трущоб, столь любимых им за полноту жизни.

Он прошел мимо строительной площадки на Гровер-авеню, а потом свернул на Тринадцатую улицу и продолжил свой путь в северном направлении. Здешние улицы являли миру богатый сплав всех цветов и оттенков. Тут можно было встретить людей с любым цветом кожи: от чисто белого до почти совершенно черного. Но богатство красок было не только в цвете кожи обитателей этого района, дружно вышедших порадоваться апрельскому солнцу.

Ослепительной палитрой сияли витрины магазинов, уличных лотков и киосков. Ярко окрашена была и речь обитателей этого района, героев замызганных улочек, где самые замысловатые ругательства переплетались с псевдомузыкальным жаргоном, где грубый и красочный английский сленг перемежался вульгаризованным испанским, и тут же рядом уличный торговец во весь голос с жутким еврейским акцентом расхваливал свой товар, нисколько не смущаясь стоящей на углу проповедницы, распевающей псалмы под равнодушно-голубым апрельским небом. И все здесь было насыщено жизнью, напористой, бьющей ключом, отрешенной от многих бессмысленных условностей и ритуалов двадцатого века. Именно это и нравилось Мейеру Мейеру, именно это он и называл полнотой жизни. Может быть, жизнь эта и была примитивной, но здесь зато не возникало проблемы, какой вилкой есть то или иное блюдо за обеденным столом или как представить графиню герцогине по всем правилам высшего этикета. Здесь вообще никто и никогда не задумывался о том бесчисленном множестве правил и условностей, которые отделяют нас от варваров, но одновременно и лишают нас возможности проявить свои лучшие человеческие качества. А район был и человечен и прост, как сама жизнь, и при том — так же разнообразен и богат.

Вот так и шагал он по этим улочкам, не испытывая перед ними и тени страха, хотя отлично знал, что в любой момент здесь может вспыхнуть ссора или стычка. Он шел пружинистым шагом, глубоко вдыхая воздух этих улиц, пропахший выхлопными газами, но все же апрельский, пьянящий и вселяющий радость бытия.

Мастерская Дэйвида Раскина размещалась прямо над банковской конторой. Банк этот носил название “Коммерческий”, о чем и возвещали две солидные бронзовые таблички по обе стороны бронзовых же огромных дверей, которые в этот полуденный час были широко распахнуты для посетителей. Под одной из табличек висело объявление, извещавшее всех клиентов о том, что банк намерен сменить свой офис, что переезд состоится тридцатого апреля, а начиная с 1 мая, он будет обслуживать своих клиентов по новому адресу. Мейер вошел в банк, казалось, не обратив внимания ни на эти вывески, ни на объявление, и быстро поднялся в мастерскую Раскина. Замызганная, написанная от руки табличка, висевшая слева от солидной железной двери, оповещала Мейера Мейера, что за ней находится “Компания Дараск Фрокс. Дамское платье”.

Мейер не стал стучаться в дверь. Он просто вошел в мастерскую и минуты две-три молча глядел на глубокий вырез халатика Маргариты. Потом он спросил, на месте ли Дэйв Раскин, после чего его препроводили в помещение на заднем дворе мастерской, где Раскин собственной персоной трудился над сортировкой товара вместе с девушками. Он был в одной нижней рубашке — здесь и впрямь было жарковато. С первого взгляда Мейер определил, что настроение у Раскина преотличное.

— Привет, Мейер, привет! — крикнул он, обращаясь к вошедшему. — И подумать только, что в такой денек приходится заниматься глажкой, что ты на это скажешь, а? Такой чудный денек сегодня выдался! Как там на улице? Наверно, просто великолепно, а, Мейер?

— Да, день отличный, — ответил Мейер.

— Апрель — это лучший месяц года. Апрель подходит для чего угодно, я прямо скажу — для чего угодно! Да, Мейер?

— Сегодня вы выглядите вполне довольным жизнью и собой, — сказал Мейер.

— А что ты думаешь, — я счастлив и беззаботен, как воробышек. И знаешь почему, Мейер? Я могу тебе сказать почему. Ну, во-первых, этот псих не звонит мне с прошлой пятницы, а сегодня у нас уже, слава Богу, вторник. И потом — мне не нужно больше отфутболивать назад какие-то там заказы с конвертами, а телефон себе молчит, и все спокойно. — Раскин сиял. — Так почему мне не быть счастливым? Девушек моих теперь никто не пугает, да и мне самому не надоедает больше этот психованный хохмач. А тут еще и дела вдруг пошли так, будто я сделал себе станок для печатания денег.

— Вот и прекрасно, — сказал Мейер. — Так может быть, что этот тип вообще отказался от своей дурацкой затеи и вышел из игры? Решил себе, что ему так и не удалось всерьез разозлить вас и утратил интерес к этому делу. — Мейер пожал плечами. — Рад слышать, что вас с прошлой пятницы никто не беспокоит. А кроме того, я очень рад, Дэйв, что дела у вас идут вполне успешно.

— Да, они идут так, что грех было бы жаловаться. Вот только вчера я получил шесть дюжин летних женских платьев. И как ты думаешь, почем они мне достались? Попробуй угадать — почем?

— Представления не имею. И почем же?

— Всего по доллару за платье! Нет, ты можешь представить себе что-нибудь подобное? Прекрасные летние платья, без рукавов, правда, и приталенные сзади, но у меня же их с руками оторвут, ко мне сбегутся покупательницы со всего города! Я спокойно смогу отдавать их за четыре доллара, и они еще будут вырывать их друг у дружки! Вот увидишь, на таких платьях я сколочу себе целое состояние. Мейер, ты видел этот банк, что у меня тут внизу?

— Видел, — улыбаясь, подтвердил Мейер.

— Так вот. Прямо под нами, вот тут, у меня под ногами, этот банк как раз и хранит свои денежки. Если и дальше так пойдут дела, то я забью все их сейфы своими долларами. У них там просто не останется места для других денег.

— В таком случае вам придется поторапливаться, — сказал Мейер, — потому что банк этот переезжает на новое место в конце месяца.

— А чего торопиться? — сказал, добродушно посмеиваясь, Раскин. — Куда им от меня деться? Я найду их и на новом месте. Да я стану королем, да что там королем — султаном легких и кокетливых платьев, я буду далай-ламой нарядов для солидных дам, магнатом всей Калвер-авеню! Я — Дэйвид Раскин! Если я буду и впредь покупать платья по доллару — подумать только, это же просто задаром! — а потом буду продавать их по четыре, то, знаешь, Мейер, мне придется открывать свой собственный банк! Что мне будут эти их сейфы внизу, Мейер, когда у меня будут миллионы! Теперь ты понял? Я просто…

Послышался телефонный звонок. Раскин подошел к аппарату и снял трубку, продолжая начатую фразу.

— …вынужден буду срочно купить себе “кадиллак”, потому что мне просто неудобно будет приезжать на чем-нибудь другом на Майами-Бич, разряженному в шелковое белье. А представляешь, сколько я буду тратить на одни… Алло!.. Чаевые, да…

— Послушай, ты, сволочь! — сказал голос в трубке. — Если ты не уберешься из своей мастерской до тридцатого, я тебя убью!

Глава 10

Отель “Альбион” был расположен на Джефферсон-авеню недалеко от Третьей Южной. Узенькая ковровая дорожка зеленого цвета проложена от двери почти до самого тротуара, швейцар в зеленой ливрее, который до этого пялился на прогуливающихся по улице девушек, при появлении Кареллы вытянулся по стойке “смирно”, распахнул перед ним украшенную бронзовыми завитушками дверь и чуть было не отдал честь.

— Спасибо, — сказал Карелла.

— Добро пожаловать, сэр! — бодро отрапортовал швейцар.

Карелла удивленно приподнял брови и, благодарно кивнув еще раз, вошел в фойе. Едва переступив порог, он сразу же почувствовал, что город остался где-то позади. Холл был маленьким, тихим и уютным. Богатые деревянные панели украшали стены и потолок. Толстый персидский ковер покрывал пол. Мебель была обита красным и зеленым бархатом, а с потолка свисала огромная люстра. Карелле вдруг показалось, что он уже не в Соединенных Штатах с их лихорадочным темпом двадцатого века, а где-нибудь в Венеции, богатой, волнующей и с легким налетом декаданса, каким, по его представлениям, был пропитан весь этот город, словно затерявшийся во времени. Карелла никогда не был в Венеции, как, собственно, и нигде за пределами Америки, если не считать войны, и все же ему почему-то казалось, что отель “Альбион” был бы вполне уместен в этом богатом городе каналов и гондол. Сняв шляпу, он направился к столу администратора. За столиком никого не было. Собственно, и весь отель казался покинутым его обитателями, будто только что объявили об атомной бомбежке, и все постояльцы попрятались в винный погреб. На столе стоял небольшой колокольчик. Он вытянул руку и робко позвонил. Звон колокольчика заполнил маленький холл. Приглушенный мягкой мебелью, персидским ковром на полу и тяжелыми портьерами на окнах, звон этот был очень приятен.

Со стороны лестницы послышалось мягкое шарканье домашних тапочек по ступенькам. Карелла посмотрел наверх: маленький сухонький человечек спускался к нему со второго этажа. На вид ему было лет шестьдесят, и двигался он слегка прихрамывая. Лицо его прикрывал зеленый светозащитный козырек, впалую грудь облегал толстый свитер неопределенного коричневого цвета, наверняка связанный ему еще тетушкой со стороны матери где-нибудь в Нью-Гемпшире. Выглядел он типичнейшим янки: знаете, такой маленький, незаметный, из тех, что во всех фильмах играют роли смотрителя отеля или почтмейстера из провинциального городка, возле которого обычно останавливается шикарный автомобиль с откидным верхом, чтобы главные герои могли спросить у него дорогу. Словом, вы наверняка отлично знаете этот тип. Так вот, спускавшийся по лестнице человек как две капли воды походил на него. Всего на мгновение, пока Карелла прислушивался к его неуверенным шагам, ему вдруг показалось, что он и сам участвует в съемках какого-то фильма, и что сейчас нужно будет произнести слова, написанные каким-нибудь голливудским гением, и что в ответ он обязательно услышит реплики, заранее заготовленные тем же сценаристом.

— Привет, юноша, — проговорил типичный янки. — Чем могу быть вам полезен?

— Я из полиции, — сказал Карелла. Из заднего кармана он добыл свой бумажник и раскрыл его так, чтобы виден был пристегнутый с внутренней стороны жетон детектива.

— Угу, — отозвался янки, кивая. — Так чем я могу вам быть полезен?

— Я что-то не уловил вашего имени, сэр, — сказал Карелла и тут же догадался, что в ответ он обязательно услышит: “А я и не произносил его, юноша”. Он слегка поморщился до того, как старик почти буквально повторил эту заученную реплику:

— А я не привык швыряться своим именем, юноша. Фамилия моя Питт. Роджер Питт к вашим услугам.

— Здравствуйте, мистер Питт. — Я — детектив Карелла. Мы обнаружили остатки…

— Как вы сказали — Карелла?

— Да.

— Карелла.

— Да.

— Здравствуйте, мистер Карелла, как поживаете? — проговорил Питт.

— Спасибо, хорошо. Мы обнаружили остатки форменной одежды в печи для сжигания мусора, сэр, а кроме того, нашли там и остатки спичек, на пачке которых значилось название вашего отеля — “Альбион”, и очень может быть, что эта форменная одежда может помочь нам в расследовании дела, которым мы сейчас занимаемся. Вот почему я решил…

— И это вы заняты расследованием дела?

— Да, сэр.

— А вы детектив?

— Да, сэр.

— Ну, так что же вам хотелось бы узнать у меня?

— Ну, в первую очередь нам хотелось бы спросить у вас, знакомы ли вы с кем-нибудь по имени Джонни?

— Джонни, а как дальше?

— Этого мы не знаем. Но он может оказаться человеком, который носил эту форменную одежду.

— Значит, Джонни, так?

— Да, Джонни.

— Ну конечно.

В холле воцарилась тишина.

— Так, значит, вы его знаете? — спросил Карелла.

— Конечно.

— И как же его фамилия?

— Этого я не знаю.

— Но…

— Это парень Лотты, — изрек Питт.

— Лотты?

— Лотты Констэнтайн. Она живет тут наверху. Он часто бывал тут, этот Джонни.

— Понятно. А эта Лотта Констэнтайн — его девушка, я так вас понял?

— Совершенно верно, — подтвердил Питт.

— А как по-вашему, сколько могло быть лет этому Джонни?

— Могло быть? — быстро переспросил Питт и глаза его понимающе сощурились. — Лет шестьдесят с небольшим, я бы так сказал.

Карелла полез во внутренний карман своего пиджака. Он достал оттуда фотографию в целлофановой обертке и выложил ее на стол. Это была фотография убитого, разосланная для публикации в газеты.

— Вы имеете в виду именно этого человека? — спросил Карелла.

Питт внимательно пригляделся к фотографии.

— Конечно, — сказал он. — Я, правда, никогда не видел его в купальных плавках. Как, впрочем, и спящим тоже.

— Но это именно он?

— Вполне возможно. Но фотография, признайтесь, не очень удачная.

— Возможно, вы правы.

— Я хочу сказать, что человек этот очень похож на Джонни, и в то же время — не совсем. Тут явно чего-то не хватает.

— Возможно, вы и это правильно подметили, — сказал Карелла.

— Да? Так чего же тут не хватает?

— Жизни. Человек, изображенный на этой фотографии, мертв.

— Ах так, — и тут Питт будто внезапно решил умыть руки и прекратить разговор. — Знаете, в таком случае, вам лучше всего поговорить с Лоттой. Я думаю, что она наверняка сможет рассказать больше, чем я.

— А как мне найти ее?

— Она сейчас как раз у себя наверху. Я позвоню ей, и она, возможно, согласится спуститься сюда, чтобы поговорить с вами.

— Нет, нет, не стоит беспокоиться, я сам поднимусь к ней. Мне не хотелось бы…

— Да это всего одна секунда — звякнуть ей, — сказал Питт. Он направился к маленькому коммутатору и вставил в гнездо один из штырьков, прикрепленных к резиновым кабелям. Придерживая наушник, он выждал с минуту и потом проговорил в микрофон: — Лотта? Это говорит Роджер, из холла внизу. Тут один парень задает вопросы насчет Джонни. Да, совершенно верно, насчет твоего Джонни. Вот я и подумал, не поговорить ли тебе с ним самой. Ну, видишь ли, парень этот из полиции, Лотта. Ну, Лотта, тут совсем нет причин так расстраиваться. Нет, он выглядит вполне приличным. Молодой парень. Ладно, я скажу ему.

Питт снял наушники, выдернул штырь из гнезда и только после этого заговорил.

— Она сейчас спустится. Она, должен сказать, расстроилась немножко, когда услышала, что вы — полицейский.

— Да, по правде говоря, все расстраиваются, когда слышат это, — сказал, улыбаясь, Карелла.

Он облокотился о стойку администратора и принялся ждать прихода мисс Лотты Констэнтайн. Если в своей работе он что-то и не любил, так это брать показания у стариков. Хотя в работе его была масса других неприятных вещей, и немало нашлось бы людей, которые под присягой бы показали, что Стив Карелла частенько бывал весьма несдержан. Поэтому было бы преувеличением сказать, что эти божьи одуванчики уж слишком досаждали ему. Но все же допросы людей престарелых занимали первое место, а допрос старух и вовсе стоял впереди всего остального, вызывая у него особую неприязнь. Он и сам толком не смог бы объяснить, почему так не любил старух, но скорее всего именно потому, что они давно перестали быть молодыми. Во всяком случае, беседовать с ними каждый раз было серьезным испытанием для его терпения и выдержки. Вот почему сейчас он без особого удовольствия ожидал встречи с мисс Лоттой Констэнтайн, подружкой убитого, которому явно было за шестьдесят.

Он с тоской следил взглядом за великолепной рыжеволосой женщиной в очень узкой юбке, которая спускалась по покрытым ковровой дорожкой ступенькам со второго этажа. Юбка ее была настолько узкой, что при ходьбе задиралась выше колен. Она осторожно выбирала, куда поставить ногу, склонив при этом голову так, что рыжая грива волос закрывала половину ее лица.

— А вот и она, — проговорил Питт, и Карелла, обернувшись, оглядел холл, но никого не обнаружил. Поэтому он снова глянул на лестницу, решив, что старушка спускается следом за рыжеволосой, но и там не было никого, а красотка уже плавной походкой, настолько плавной, что у него чуть было не пошла голова кругом, направилась прямо к ним и, протягивая руку с алыми ногтями, произнесла приятнейшим голосом:

— Здравствуйте, меня зовут Лотта Констэнтайн.

Карелла от растерянности только громко сглотнул.

— Вы? Вы, да… Вы… Лотта… Констэнтайн?

Девушка улыбнулась. При этой улыбке тубы ее слегка разошлись, как те самые облака, сквозь которые всегда пробивается луч солнца. На щеках у нее появились ямочки. Зеленые глаза приветливо светились.

— Да, — ответила она. — А вы?..

— Детектив Карелла, — сказал он, пытаясь хоть как-то сохранить солидность, присущую его должности. Он ожидал встретить здесь женщину не моложе шестидесяти лет, и потому, увидев эту аппетитную рыжеволосую дамочку, которой на первый взгляд, было никак не больше тридцати, он просто застыл, потрясенный ее внешностью. Однако, приглядевшись поближе, он понял, что девушке этой, пожалуй, не больше двадцати трех, и что она просто пышет юностью и здоровьем. И он в смятении подумал про человека, который звался Джонни и, похоже, даже не нуждался в фамилии; а потом у него замелькали в памяти какие-то странные легенды о любви, включая сказку о принцессе и чудовище. Господи! — А не могли бы мы присесть здесь где-нибудь и немного поговорить, мисс Констэнтайн? — спросил он наконец.

— Разумеется.

Она застенчиво улыбнулась, как бы не слишком представляя себе, как это можно сидеть с незнакомым мужчиной. Ресницы ее затрепетали. Она глубоко вздохнула, и Карелла вынужден был отвернуться, делая вид, будто он выбирает в этом холле кресло поудобнее.

— А мы можем присесть вон там, — сказала Лотта и направилась к стоявшим у стены креслам. Карелла оказался сзади. И вот он, человек женатый и все такое прочее, не в силах был оторвать взгляда от движущейся впереди фигурки и признал про себя, что более аппетитного зада он в жизни не видел. Ему хотелось ущипнуть ее, и он едва сдержался. “Ты слишком молод для нее”, — сказал он себе и улыбнулся.

— Чему вы улыбаетесь? — спросила девушка, усаживаясь в кресло и закидывая ногу за ногу.

— Просто вы оказались намного моложе той женщины, которую я ожидал здесь увидеть.

— А кого вы ожидали?

— Вам правду сказать?

— Конечно, — ответила Лотта.

— Женщину лет пятидесяти с лишком.

— Почему это вдруг?

— Ну, как сказать… — Карелла пожал плечами. И он снова достал из кармана все ту же фотографию. — Вам знаком этот человек?

Она бросила только один взгляд на фотографию и тут же утвердительно кивнула.

— Да, — сказала она. — А что с ним случилось? — Она не вздрогнула, не отшатнулась, не смутилась, не покраснела. Она просто сказала “да”, а потом так же спокойно и даже по-деловому спросила: “А что с ним случилось?”

— Он мертв, — сказал Карелла.

Она кивнула, но так и не произнесла ни слова. Потом чуть заметно пожала плечами, а после этого снова кивнула.

— Кто он? — спросил Карелла.

— Джонни.

— А дальше как?

— Смит.

Карелла недоуменно уставился на нее.

— Все верно — Смит, — сказала она. — Джон Смит.

— А вы себя как ему назвали? Если он действительно типичный Джон Смит — человек с улицы, то вы…

— Не вижу тут ничего забавного. Он сказал мне, что зовут его Джоном Смитом. С чего мне было не верить ему?

— Да и в самом деле — с чего бы? Как давно вы знакомы с ним, мисс Констэнтайн?

— С января.

— А когда вы виделись в последний раз?

— Где-то с месяц назад.

— А не смогли бы вы припомнить поточнее?

— В последних числах месяца.

— У вас с ним были серьезные отношения?

Лотта пожала плечами.

— Не знаю, — тоскливо сказала она. — А что это значит — “серьезные отношения”?

— Ну, были ли вы… были ли вы чем-то более, чем просто друзьями, мисс Констэнтайн.

— Да, — резко бросила она. Она задумалась, как бы ощутив свое одиночество в этом тихом и уютном гостиничном вестибюле, который почему-то так напоминал Карелле Венецию, а потом кивнула, будто в ответ на свои мысли: — Да. — Она снова кивнула. — Да, мы были больше чем друзья. — Она подняла на него свои зеленые глаза, а затем резким движением головы отбросила со лба волосы и сказала с вызовом: — Мы были любовники.

— Так, хорошо, — сказал Карелла. — А не могли бы вы предположить, мисс Констэнтайн, кто мог хотеть его смерти?

— Нет. — Она помолчала. — А как… как он умер?

— А я все ждал, когда же вы, наконец, зададите этот вопрос.

Лотта Констэнтайн с вызовом встретила взгляд Кареллы и не опустила глаз.

— И кого это вы тут разыгрываете? — спросила она. — Сурового и решительного полицейского?

Карелла промолчал.

— И почему это я обязательно должна была поинтересоваться, как именно он умер? — продолжала она. — Разве не достаточно уже того, что он мертв?

— Большинство людей обычно интересуются этим, — сказал Карелла.

— А я — не большинство, — резко бросила она. — Я — это я. Лотта Констэнтайн. У вас же все разложено по полочкам. Вот и радуйтесь тому, что у вас там вместо мозгов настоящая электронно-счетная машина. Вы ведь так рассуждаете: нажал нужные кнопки, вставил дискету, раз-раз — и готов правильных ответ. Вы вот являетесь сюда неизвестно откуда и заявляете мне о том, что Джонни мертв, а потом задаете кучу дурацких вопросов и еще объясняете мне, как большинство людей реагирует на это. А я вам говорю, мистер, не знаю как вас там, что можете проваливать к чертовой матери со всеми вашими раскладками и полочками! Большинство двадцатидвухлетних девчонок никогда не влюбятся в человека шестидесяти шести лет — да, да, ему шестьдесят шесть — и нечего глазеть на меня, изображая изумление. Именно столько лет было Джонни! Поэтому перестаньте мне здесь талдычить о том, что сделало бы большинство людей; да по мне вы хоть перетопите это большинство или повесьте их всех вверх ногами — я и пальцем не шевельну, потому что плевать мне на большинство!

— Он был убит выстрелом из охотничьего ружья с близкого расстояния, — сказал Карелла, пристально вглядываясь в ее лицо. Но оно оставалось неподвижным, не отразив ни тени эмоций, никаких движений души.

— Ну хорошо, — сказала она, — значит, он был убит выстрелом из охотничьего ружья с близкого расстояния. И кто же это сделал?

— Мы пока не знаем.

— Я этого не делала.

— Никто и не говорит, что это сделали вы.

— В таком случае, какого черта вы оказались здесь?

— Пока что мы пытаемся всего лишь выяснить личность убитого, мисс Констэнтайн.

— Ну вот вы и установили его личность. Убитый был Джоном Смитом.

— Ну вы, наверное, и сами понимаете, что такие сведения не очень-то помогут нам. Правда, мисс Констэнтайн? Имя-то уж слишком заурядное.

— А чего вы тут душу мне выматываете? Черт побери, это же его имя, а не мое, и не я его придумала.

— А он никогда не называл вам своего настоящего имени?

— Он представился мне Джоном Смитом.

— И вы поверили.

— Да.

— А если бы он сказал вам, что его зовут Джоном Доу?

— Послушайте, мистер, я поверила бы ему, даже если бы он назвал себя Иосифом Сталиным. Ну, и что вы на это скажете?

— Неужто это было так здорово и прямо сразу? — спросил Карелла.

— Именно так оно и было.

— А чем он зарабатывал себе на жизнь? — спросил Карелла.

— Он не работал уже. Получал какую-то небольшую пенсию или социальную страховку.

— А как же форма?

— Какая форма? — впервые на лице Лотты Констэнтайн отразилось удивление.

— Форменная одежда. Та, которую кто-то снял с него и засунул в печь для сжигания мусора.

— Понятия не имею, о чем вы говорите.

— Вы никогда не видели его в форменной одежде?

— Никогда.

— А была ли у него какая-нибудь работа? Ну, прирабатывал он где-нибудь в дополнение к пенсии? Может, он был лифтером там или еще кем-нибудь?

— Нет. Иногда я… — она прервала себя.

— Да?

— Нет, ничего.

— Вы давали ему деньги? Именно это вы собирались сказать?

— Да.

— А где он жил, мисс Констэнтайн?

— Я… я не знаю.

— Как это так, неужто вы…

— Я не знаю, где он жил. Но он… но он часто приходил сюда.

— И оставался здесь?

— Иногда и оставался.

— И как долго?

— Ну… самое большее… он тут оставался, это было, когда он пробыл здесь две недели.

— Питт знает об этом? Лотта пожала плечами.

— Не знаю. А какая разница? Я — хороший постоялец. Я живу безвыездно в этом отеле целых четыре года — с первого же дня, как приехала сюда. И какая кому разница, если старый человек… — она оборвала начатую фразу и снова поглядела прямо в глаза Карелле. — И нечего пялить на меня глаза, будто я вам Лолита или еще там кто-нибудь. Я любила его.

— И он никогда даже не упоминал при вас о форменной одежде, так ведь? И не говорил ни о какой работе?

— Он говорил о каком-то дельце.

— И что же это было за дельце? — спросил Карелла, наклоняясь к ней поближе.

Девушка уселась поудобнее.

— Он не говорил, в чем оно заключается.

— Но он упоминал о каком-то деле?

— Да.

— Когда это было?

— Когда мы в последний раз с ним виделись.

— А что конкретно он тогда сказал?

— Он только упомянул вскользь о том, что у него намечается какое-то дельце с глухим.

Они сидели сейчас в глубоких мягких бархатных креслах, в богато убранном вестибюле за низким кофейным столиком, и вдруг показалось, что вокруг воцарилась мертвая тишина.

— С глухим? — спросил Карелла.

— Да.

Он глубоко вздохнул.

— А кто этот глухой?

— Я не знаю.

— Но у Джонни было какое-то дело с ним, правильно?

— Да. Это он так сказал. Он сказал, что у него намечается какое-то дело с глухим, и что он скоро здорово разбогатеет. Он собирался… Мы собирались обвенчаться с ним.

— Значит, глухой, — проговорил вслух Карелла. Потом он тяжело вздохнул. — Где я могу отыскать вас, мисс Констэнтайн, если вдруг возникнет срочная необходимость увидеться с вами?

— Либо здесь, либо в клубе “Гарем”.

— А что вы там делаете?

— Я работаю там. Вожу по залу тележку и продаю сигареты. Вот там-то мы и встретились с Джонни, в клубе.

— Он купил у вас сигареты?

— Нет. Он курит… он курил трубку. Я продала ему табак для трубки.

— Морской? — спросил Карелла. — Этот сорт табака называется “Морской”?

— Д-да, а что… Откуда вы…

— Позвольте дать вам мою визитную карточку, мисс Констэнтайн, — прервал ее Карелла. — Если вы припомните что-нибудь еще, что может помочь следствию, позвоните мне, пожалуйста, хорошо?

— А что именно?

— Простите, не понял…

— А что, по-вашему, я должна припомнить, чтобы потом позвонить вам? И откуда мне знать, что для вас может быть полезным, а что — нет?

— Ну, например, любая информация об этом глухом очень помогла бы…

— Я о нем больше ничего не знаю.

— Или, например, если вдруг вам вспомнится, что еще говорил Джонни об этом дельце, которое…

— Я уже рассказала вам все.

В ответ Карелла лишь молча пожал плечами.

— Так, может, вернуть вам вашу визитную карточку? — спросила Лотта Констэнтайн.

* * *

Этот вечер глухой решил отметить поторжественнее. Возможно, что поводом послужил его успех в кафе-мороженом, расположенном сразу же за строительной площадкой. А может быть, он отмечал завтрашнее событие и, как бывалый генерал, поднимал символический тост за предстоящее сражение.

Этот символический тост в данном случае был посвящен приглашению девятнадцатилетней девушки с немалыми достоинствами, причем отнюдь не интеллектуального порядка.

Однако глухой, как вы наверняка уже догадались, был человеком весьма экономным и всегда точно знал, что он хочет. В этот вечер он не был расположен вести научные дискуссии и математические споры. Не интересовали его и душеспасительные беседы с особами прекрасного пола о возвышенных стремлениях, духовных запросах, тяге к независимости и равенству этих особ и, уж тем более, об их борьбе за более полное раскрытие своей личности. Намерения его были значительно проще и скромнее: он просто хотел переспать с хорошей бабенкой. И выбирал он партнершу примерно так же, как намечал бы место очередного ограбления. Он недели две присматривался к ней, пораженный ее несомненной красотой: она была брюнеткой с огромными глазами, полным чувственным ртом и высокой грудью. Даже скрытая под форменным нарядом официантки, грудь ее выглядела упругой и соблазнительной. Ноги у нее тоже были что надо — длинные, изящные и гладкие.

Однако сами по себе юность и красота, как считал глухой, еще не обещали всего того, что ждут от хорошего партнера в постели. Поэтому он продолжал внимательно приглядываться к девушке. Он заметил, что черные и яркие ее глаза поглядывают на окружающих весьма вызывающе, и что вызов этот обращен к каждому мужчине, который входил в ресторан. Он бил несколько удивлен такой откровенностью девятнадцатилетней девушки и попытался по достоинству оценить это ее качество.

Ему совсем не улыбалось оказаться в постели с нимфоманкой. Он прекрасно знал, что чувство наслаждения может возрастать до бесконечности, если оба партнера испытывают его одновременно, и у него вовсе не было желания иметь дело с ненасытной женщиной. С другой же стороны, ему не хотелось связаться и с неискушенной невинностью, с девушкой, которая превратит этот долгожданный вечер в нелепость с потоками пота, крови и слез. Вызов же в глазах девушки означал, что у нее уже были обладатели, они могут быть и в дальнейшем, а кроме того, вселял надежду, что на обладание ею стоит потратить и время, и усилия — нужно только достойным образом встретить бросаемый ею вызов. Довольный сделанными наблюдениями, он продолжал следить за ней.

Конечно, объем груди у этой девушки, похоже, склонной к полноте, несмотря на свою привлекательность, мог оказаться всего-навсего избытком жировых отложений.

В этом случае ее прелести не представляли особого интереса, однако этому явно противоречило то, как девушка несла свою грудь. Она прекрасно сознавала ее великолепие и все время помнила о ней. Каждое движение, каждый шаг были наполнены упоением своей красотой, и глухой безошибочно определил в этой девушке скрытую силу и страсть.

Ноги ее тоже таили немалый запас чувственности. Они были отличной формы, с полными и сильными икрами, изящно переходящими в узкую лодыжку. Официантки, как правило, носят туфли на низком каблуке. Однако она выбрала для себя ту обувь, которая особенно подчеркивала форму ее ног. И хотя она не решилась на высокую шпильку, что было бы слишком утомительным, в туфлях на французском каблучке она выглядела и красиво, и достаточно соблазнительно. Эти ноги, сильные и ловкие, с быстротой и легкостью переносили ее от стола к столу. Словно рычаги, они приводили в движение ягодицы и бедра, да и просто служили ее украшением. Как бы невзначай, он однажды вступил в разговор с ней. Девушка, как он и предполагал, вряд ли могла претендовать на замещение профессорской должности где-нибудь в Гарварде. И первый его разговор, как он позднее припоминал, свелся примерно к следующему обмену фраз. На десерт тогда он заказал себе шоколадный эклер.

— А вы падки на сладенькое, — заметила девушка.

— А я люблю все сладкое, — отозвался глухой.

— Ну, так уж и все, — кокетливо возразила она и упорхнула к следующему столику.

Не торопя события, он вскоре продолжил этот разговор. Новая беседа только подтвердила его прежние выводы. И когда в конце концов он предложил ей провести остаток вечера вместе, то был уверен, что она согласится. Так оно и произошло.

В этот вечер, а было это четырнадцатого апреля, он поразил ее блеском своего остроумия за обеденным столом. Она слушала его, широко раскрыв глаза от изумления, и почти не вмешивалась в разговор, завороженная его речью. Потом они прогуливались под усыпанным звездами небом, и глухой неустанно и твердо направлял их шаги в сторону своей квартиры на Франклин-стрит. Когда он предложил ей подняться наверх и чего-нибудь выпить, она немного помялась, а сердце у него радостно забилось от предвкушения: значит, все не будет так просто, предстоит хоть какая-то борьба, а это только возбуждает аппетит.

В квартире разговаривали очень мало. Они сидели на шикарном диване в отлично обставленной комнате. Девушка сбросила туфли и поджала ноги под себя, глухой же разлил коньяк в большие пузатые бокалы. Так они просидели некоторое время, держа их в руках. Девушка кокетливо поглядывала на него поверх своего бокала — взгляд этот она явно заимствовала у какой-нибудь кинозвезды. Глухой же изредка отпивал глоток-другой, отдавая должное жгучему напитку с отличным букетом. При этом он мысленно живописал себе, что именно будет проделывать с ней, и постепенно в груди его разливалось предвкушение удовольствия с некоторым налетом жестокости, но жестокости контролируемой — да, контроль здесь, в таких вещах, пожалуй, главное.

К полуночи девушка окончательно охмелела.

Она была уже полуголой и сама не знала, что происходит с ней, да и не склонна была раздумывать над этим — у нее было только тело, тело, которое сейчас целиком подчинялось ему; напитанное огромной жизненной энергией, оно уже как бы ей вовсе не принадлежало, и сильные руки несли ее по коридору в ближайшую из трех спален квартиры. Неожиданно для себя она обнаружила, что чулки с нее сняты, юбка высоко задрана, а под ней уже ничего нет, да и блузка расстегнута. Каким образом он умудрился снять с нее бюстгальтер, не снимая блузки? Она успела только глянуть на свою белую вздымающуюся грудь и вдруг совершенно отчетливо увидела его, склонившегося над нею. Робко и выжидающе глядя на него, она испытывала какой-то неведомый ей ранее страх, страх перед неизбежным полным подчинением, а потом сознание ее отключилось.

Был полный провал в памяти. Она ничего не знала, ничего не помнила. Ее уносило куда-то к ослепительно сияющему солнцу, не давая приблизиться к нему; сияние то было совсем рядом, то удалялось. Он не знал никаких запретов: каждой клеточкой своего тела она подчинялась его воле и вся принадлежала ему и только ему. Опьяненная, одурманенная, она уже не была собой, но и не стала кем-то другим. Она бездумно плыла по течению, подчиняясь до полного самоотречения, до самозабвения, отдаваясь одновременно любви, страсти и насилию, и не было в этом ни начала, ни конца. Эту ночь она запомнит и будет вспоминать с тоской и наслаждением, как, впрочем, и с чувством вины и стыда; как ночь, когда она отдала себя всю без остатка, без норм и границ совершенно чужому и незнакомому человеку, отдала с таким пылом, которого она никогда в себе не подозревала.

А в три часа ночи он сделал ей подарок. Он встал и пересек комнату (она была слишком усталой, чтобы следовать за ним хотя бы взглядом), а потом снова возник перед нею. Он раскрыл длинную объемистую коробку и вытащил из нее что-то тонкое и шелковистое, завернутое в папиросную бумагу.

— Надень.

Она подчинилась. Встав с постели, она натянула через голову коротенькую ночную рубашку черного цвета.

— А теперь — туфли, — приказал он.

Она снова подчинилась. Голова у нее шла кругом, и все равно ей хотелось как можно скорее снова оказаться в его руках. Коротенькая рубашка плотно облегала тело, едва доходя до бедер. Она почувствовала на себе его взгляд, сейчас он жадно смотрел на ее длинные ноги, изящные линии которых подчеркивали высоченные каблуки туфель.

— А теперь иди ко мне, — приказал он, и она с жадностью бросилась к нему.

Глава 11

Ну что ж, пятнадцатое число — это как раз середина месяца, а месяц, черт бы его побрал, складывался пока далеко не лучшим образом.

Если учесть все сложившиеся обстоятельства, даже не принимая во внимание мелкие каждодневные преступления, которые больше всего наводят тоску на персонал полицейского участка, апрель этот, несмотря на хорошую погоду, начинал походить на затянувшийся приступ мигрени. А уж если речь идет о головной боли, то больше всего голова болела у Мейера Мейера.

Так уж получилось, что Мейер стал официально заниматься расследованием “дела хохмача”. А то, что это выливалось в самое настоящее дело, уже ни у кого не вызывало сомнений. То, что началось с Дэйвида Раскина — серия телефонных звонков с угрозами и разных глупых проделок — стало принимать масштабы настоящей эпидемии. Сначала понемногу, но потом лавинообразно на участок обрушилась масса аналогичных жалоб, а вскоре уже был составлен длиннющий список владельцев магазинов или ресторанов, которые как один жаловались на звонки с угрозами, а также на то, что вокруг них творится просто какая-то чертовщина, очень похожая на травлю. Список этот дошел до двадцати двух адресов. Многие и в самом деле были по-настоящему перепуганы, другие просто раздражены тем, что все эти проделки мешают им спокойно работать. Мейер, принимая телефонные звонки, все больше склонялся к мысли, что все это — дело рук одного человека или нескольких сообщников, которые и должны нести ответственность за все эти “хохмы”. Во всяком случае, во всех этих проделках чувствовалась одна рука.

Но при этом он никак не мог понять, почему, черт возьми, они все время называют именно эту дату — тридцатое апреля?

Не мог он ответить и на вопрос о том, почему были выбраны именно эти магазины или рестораны. Галантерейный магазин, китайский ресторан, магазин галстуков, кожгалантерея, кондитерская — что их объединяло и почему кого-то так не устраивало их размещение?

Нет, у Мейера просто голова шла кругом от всего этого. Да и у Стива Кареллы расследование убийства в Гровер-парке продвигалось ничуть не лучше. С чего бы это, гадал он, могло кому-то понадобиться убивать старого Джона Смита? И совсем непонятно, зачем он скрывал свое настоящее имя? А если даже и были на это причины, то почему он выбрал такой заурядный псевдоним? Надо же придумать такое — Джон Смит! Господи! Сколько людей ежедневно регистрируются в отелях под этим именем? А кто, кстати, этот глухой? И с чего это вдруг двадцатидвухлетняя Лотта Констэнтайн решила осчастливить своим вниманием и деньгами шестидесятишестилетнего Джона Смита? (Этот явный псевдоним резал слух). И опять-таки — глухой. Кто он? Карелла досадливо поморщился при мысли о том, какую злую шутку сыграла с ним судьба. Дело в том, что единственным человеком, который в этой жизни значил для него все, была его собственная жена Тедди, от рождения глухонемая. И сейчас его противником оказывается некто, о котором известно лишь одно: он глухой. Эта циничная ирония судьбы была Карелле неприятна. Ситуация озадачивала его. Более того, она просто приводила его в замешательство.

Когда дела вообще идут паршиво, то невольно начинаешь думать: а почему бы людям, которые создают для тебя все эти хлопоты, не передохнуть немножко, правда ведь? Поэтому, когда два умных и упорных детектива, лишив себя сна и покоя, грызут в одиночестве каждый свой твердый орешек, когда эти два неутомимых защитника слабых и униженных, эти два хитроумных следователя, два ярких приверженца закона и правопорядка, да и просто хорошие парни, напрягают все свои силы для распутывания двух каких-то жалких дел, разве не было бы справедливым и честным — оставить их в покое и дать хоть немного отдохнуть? Скажите, друзья мои, разве это не справедливо? Скажите вы, поклонники полицейских всего мира, неужто это не было бы единственно разумным, приятным и честным выходом?

Но, увы! Пятнадцатого апреля, когда на дворе стояла великолепная весенняя погода, когда легкий ветерок веял над рекой Гарб, что безмятежно несла свои воды к северу от территории полицейского участка, проделки хохмача возобновились. Однако характер их несколько изменился.

Казалось, что на этот раз главный удар пришелся по Дэйву Раскину. Как будто все вражеские силы были стянуты к границам скудных владений бедняги Раскина, чтобы предпринять против него новое весеннее наступление. С одной стороны, это можно было рассматривать как желание принести наибольший урон Раскину и полиции. Но с другой стороны, эта массированная атака была словно некий сигнал, будто чья-то загадочная рука подняла в его сторону перст указующий, и таинственный голос вещает: “Смотрите и увидите, стучитесь и вам откроется”.

Мейер Мейер смотрел во все глаза, но сначала так ничего и не увидел. Однако позднее, когда он постучался, кое-что и в самом деле приоткрылось ему. Поначалу он даже не заподозрил, что именно этого от него и добивались, что это внезапное весеннее наступление на Дэйва Раскина, а вернее, на помещение его мастерской, было предпринято с единственной целью — возбудить интерес полиции, которая, несмотря на ум, упорство и изощренность двух вышеупомянутых ее славных представителей, действовала в последние дни довольно вяло. Полагаться на какие-либо правила игры — в данном случае, на успех “в конечном счете” — можно только тогда, когда ваш партнер или противник играет по тем же правилам. Что бы там ни задумал глухой, он не мог рассчитывать на успех, пока полиция не будет в курсе его замысла. Вот почему взревели моторы танковых колонн, готовых рвануть по весеннему бездорожью, эскадрильи пикирующих бомбардировщиков взмывали в воздух с фронтовых аэродромов, а с огневых позиций, расположенных на другом конце города, была начата артиллерийская подготовка, концентрируя огонь на главной цели — мастерской несчастного Дэйва Раскина.

Пятнадцатого апреля, в десять часов утра Раскину были доставлены складные стулья в количестве четырехсот тридцати штук. Стулья эти громоздились на полу, были уложены вдоль стен, в прихожей, на ступеньках лестницы, а часть даже осталась лежать на тротуаре. Дэйвид Раскин утверждал, что никаких стульев он не заказывал, однако водитель грузовика тоже был, что называется, не лыком шит и прямо и недвусмысленно заявил Раскину, что всегда доставляет по назначению порученный ему груз, а если Раскин имеет какие-то претензии, то он может позвонить руководству компании, которая производит складные стулья, и обсудить этот вопрос непосредственно с ними. Дэйвид Раскин позвонил не только туда, но и в Восемьдесят седьмой полицейский участок, а потом нервно расхаживал по своей мастерской в ожидании приезда людей, которые должны были забрать свои стулья; ждал он и Мейера Мейера, который должен был сделать хоть что-нибудь. Совершенно естественно, что Мейер Мейер абсолютно ничего не мог сделать, кроме как позвонить в указанную выше компанию, которая официально заявила ему, что Дэйвид Раскин действительно сделал этот заказ еще на прошлой неделе и велел доставить стулья именно сегодня, о чем Раскин, естественно, слышал впервые.

Мейер Мейер в недоумении потирал рукой свою лысину и ругался на плохой латыни — уловка, которой он научился еще мальчишкой, потому что мать его была женщиной весьма строгих нравов и не допускала сквернословия в своем доме. Что же касается расхаживающего по мастерской Дэйвида Раскина, то он громко и вполне разборчиво ругался по-английски, который, к величайшему счастью, пуэрториканские девушки понимали не очень хорошо.

Ровно в двадцать тридцать прибыли доставщики провизии. Они не только прибыли, но привезли с собой столько продовольствия, что хватило бы на всю русскую армию, и еще кое-что осталось бы для югославских партизан, по крайней мере, так казалось на первый взгляд. Если же быть точным, то они привезли провизии на четыреста тридцать человек гостей, якобы приглашенных Раскиным на ленч. Гости эти, по замыслу, должны были рассесться на четырехстах тридцати складных стульях. В заказ входили бутылочки мартини в мелкой расфасовке, сельдерей, маслины, морковные палочки, луковый соус, ростбиф, жаренные индейки, хрустящий поджаренный картофель, артишоки, кофе, чай, молоко, апельсиновый шербет, шоколадные торты, мятные конфетки и… Господи! Раскина чуть удар не хватил! Доставщики эти утверждали, что Раскин звонил им и заказал все эти предметы для пиршества, хотя Раскин уверял, что если пересчитать всех его знакомых, то никак не наберется четырехсот тридцати человек, не говоря уж о том, что далеко не всех из них он стал бы приглашать на ленч. Доставщики, однако, заявили, что заказ был сделан, что они приготовили все эти блюда. Куда, к черту, их теперь девать — это же не какие-нибудь там складные стулья, которые можно спокойно сложить и вернуть, и ничего с ними не сделается, а это — продукты, пища, приготовленная еда, причем приготовленная по специальному заказу. Потому, давайте решим, кто будет платить за все.

— Пусть платит тот, кто заказывал это дерьмо! — вопил Раскин.

— А вы сами его и заказывали! — кричали доставщики в ответ.

— Я ничего не заказывал! И убирайтесь отсюда! Убирайтесь! Вон! Вон!..

В этот самый момент прибыл оркестр. Он насчитывал четырнадцать музыкантов, и все они, естественно, были с инструментами: тромбонами, саксофонами, бас-барабаном, трубами; был даже кларнет, одна или две валторны, да еще подставки для нот. Больше всего их интересовало, где им расположиться. На это Раскин заявил руководителю оркестра — маленькому человечку с усами Гитлера — что он может расположиться на дне Мертвого моря, но это потом, а сейчас пусть они убираются отсюда подобру-поздорову, потому что, черт побери, он не заказывал никакого оркестра! Человек с гитлеровскими усиками уверенно возразил:

— Вы же лично пришли в профессиональный союз музыкантов, заказали оркестр и внесли двадцать долларов в качестве задатка.

— Я?! — взревел Раскин. — Чтобы я сам лично пришел в ваш паршивый союз? Да я и понятия не имею, где он находится! Нет, вы только послушайте! Я! Пришел к ним! Красиво, а? Убирайтесь отсюда вместе с вашими барабанами и прочим барахлом!

Примерно в это время пришли рабочие, чтобы забрать стулья. Что же касается всего остального, то Раскину снова пришлось звонить Мейеру, который вторично поспешил на место сих драматических событий и кое-как навел там относительный порядок.

Все это происходило пятнадцатого, в среду, и, ей-богу, это была трудная среда.

А двадцатого, в понедельник, который по праву считается тяжелым днем, в адрес Раскина было прислано всего четыре предмета, да и те на этот раз действительно по ошибке.

Этими предметами оказались:

1) Кирки……. 2 шт.

2) Лопаты……. 2 шт.

Дэйвид Раскин отер со лба обильно выступивший пот.

— Я этого не заказывал, — сказал он. Мальчик-посыльный пожал плечами и проверил заказ.

— Так и есть — две кирки и две лопаты.

Собрав в кулак всю свою волю и терпение, Раскин попытался разъяснить ситуацию.

— Я не заказывал их, — терпеливо начал он. — Видите ли, тут завелся какой-то сумасшедший, который…

— Две кирки и две лопаты, — твердо стоял на своем мальчик-посыльный. — Доставить в помещение мастерской на Калвер-авеню № 1213. Посмотрите сами. Здесь прямо так и сказано. Вы что, мистер, читать не умеете?

— Читать я умею, но я не заказывал…

— Доставить в помещение на Калвер-авеню № 1213 после того, как фирма “Даркас Фрокс” освободит помещение. Ой… — мальчишка тут же сбавил тон, но продолжал читать дальше. — Справиться по телефону ФР 7-3548 перед доставкой. Ой…

— Могу тебе сообщить еще одну приятную новость, — сказал Раскин. — У тебя здесь записан мой номер телефона, но я никогда не освобожу этого помещения. Так что можешь забыть об этом заказе.

— Так за них уже уплатили, — сказал мальчишка-посыльный.

И тут Раскину в голову пришел хитроумный план. Внезапно он понял, что сейчас он, Дэйвид Раскин, заполучит в руки ту единственную нить, которая позволит распутать весь этот загадочный клубок; что представляется блестящая возможность, которая выпадает человеку один-единственный раз в жизни, что у него имеется шанс стать самым настоящим героем.

— А не скажешь ли ты мне, — сказал он, пытаясь сохранить спокойный тон, несмотря на бешено колотившееся сердце, — кто этот человек, который заказал и оплатил кирки и лопаты?

Посыльный поглядел в свои накладные.

— А у меня прямо здесь проставлена фамилия этого человека, — сказал он.

— И кто же это? Кто? — спросил Раскин, сгорая от нетерпения.

— Какой-то Эль Сордо, — ответил посыльный.

* * *

Так вот, хотя Мейер Мейер, по его собственному признанию, не читал “Союза рыжих”, он читал книгу, принадлежащую перу джентльмена по имени Эрнест Хемингуэй, и называлась она “По ком звонит колокол…”. Он читал и знал, что это — прекрасная книга, рассказывающая об одной хорошенькой партизанке во время гражданской войны в Испании. Там был также весьма примечательный тип, который в книге этой назывался Эль Сордо, а даже каждый придурок тут у нас знает, что “эль сордо” по-испански значит “глухой”, и поскольку слово это кончается на “о”, то это и значит “глухой”, а не “глухая”, то есть глухой мужчина.

Мейеру теперь представлялось совершенно очевидным, что кто-то с заметным недостатком слуха является автором всех этих многочисленных звонков с угрозами. К тому же, тот джентльмен из “Бумажных изделий Сандхерста” в Нью-Бедфорде; штат Массачусетс, совсем недавно говорил Мейеру, что человек, который заказывал конверты, сказал ему: “Простите, но не могли бы вы говорить погромче? Я, видите ли, немного глуховат”.

А сейчас кто-то заказывает две кирки и две лопаты, с тем, чтобы их доставили после того, как “Даракс Фрокс” освободит помещение. Эти кирки и лопаты явно принесли туда по ошибке: прежде, чем Раскин съехал с занимаемого им помещения. Человек, который сделал этот заказ, называет себя Эль Сордо. Значит, весьма вероятно, что это тот же тип, который заказал конверты в Массачусетсе; проницательный Мейер подметил, что парень явно стремится к тому, чтобы стало ясно, чьих рук это дело, он как бы ставит автограф на все свои произведения — Эль Сордо, Глухой.

Не более чем в метре от Мейера Мейера за своим рабочим столом сидел детектив Карелла. В данный момент он был совершенно уверен в том, что человек, скрывающийся под псевдонимом Джон Смит, задумывал провернуть какое-то дело со своим сообщником, о котором только и было известно, что он глухой. Карелла был твердо убежден, что если бы ему удалось каким-то образом выйти на этого глухого, то дело, которым он занимался так долго и так безрезультатно, пошло бы гораздо быстрее.

Беда, однако, состояла в том, что Мейер Мейер расследовал серию телефонных звонков с угрозами и дурацкими проделками, а Стив Карелла был занят делом об убийстве выстрелом из охотничьего ружья, и поэтому они никак не могли встретиться и спокойно обсудить перипетии своих дел.

Вот таким выдался нынешний апрель. И что особо примечательно — даже в дежурке, где обычно идут жаркие споры обо всем на свете: о работе полиции, о состоянии туалета в участке, о брачных отношениях, а то и о скачках, — все вдруг как-то приумолкли, и случилось это именно в нынешнем апреле. Даже Берт Клинг, который умудрился кое-как дочитать сборник рассказов о похождениях Шерлока Холмса, не спешил поделиться содержанием этой книжки с Мейером Мейером. Вот так странно складывались обстоятельства в этом апреле.

И вдруг в понедельник две дневные газеты города напечатали, казалось бы, ничем не примечательное объявление следующего содержания:

ТРЕБУЕТСЯ СРОЧНО!

Срочно требуются особы женского пола, непременно рыжеволосые. Их ждет работа манекенщицами в роскошном салоне на Калвер-авеню. Обладательницы рыжих шевелюр приглашаются к двенадцати часам в фирму “Даракс Фрокс” по адресу: Калвер-авеню № 1213, спросить мистера Раскина. Рыжеволосые, не упускайте свой шанс! Опыт работы и рекомендации не обязательны. Рыжие! Рыжие! Рыжие! Вам улыбнулась судьба!

И обладательницы рыжих шевелюр повалили косяком! Ни один человек в мире и не предположил бы, что столько рыжих могло собраться в одном городе. Говорят, будто Рим богат рыжеволосыми, но к полудню двадцать седьмого апреля десятки, сотни, тысячи рыжеволосых представительниц прекрасного пола всех размеров, возрастов и степени привлекательности образовали шумную очередь перед дверью Дэйва Раскина, полностью блокировав вход в соседствующий с ним банк. Среди них были полные рыжеволосые, тощие рыжеволосые, высоченные и коротышки, пышные и сухощавые, по нарядам они тоже были весьма разнообразны — от типичных хиппи до вполне солидных и степенных домашних хозяек. Да и шевелюры их были самых различных оттенков. Общим же было то, что каждая из них стремилась лично побеседовать с Дэйвом Раскиным по поводу устройства на работу в роскошную фирму дамской одежды на Калвер-авеню. Плотная очередь страждущих дамочек тесным кольцом опоясывала квартал и текла мимо входа в банк по лестнице а мастерскую, где всклокоченный Дэйв Раскин осипшим от волнения голосом пытался втолковать им, что ни сегодня, ни вообще когда-либо он не собирается нанимать никаких манекенщиц, пропади они пропадом!

И тут, как говорится, наступил момент истины! Прозрение снизошло на Мейера Мейера совершенно внезапно, и он вдруг начал понимать, что тут готовится.

Следует, правда, сказать, что именно этого от него и ожидали.

Глава 12

Мейер в сердцах грохнул трубку на телефонный аппарат.

— Опять Раскин! — воскликнул он. — Теперь этот хохмач напустил на него целую свору рыжих! Нет, Берт, помяни мое слово — этот тип окончательно сведет меня с ума. И чего он так прицепился к этому несчастному Дэйву? Чего он добивается от него? Что ему вообще нужно?

Сидевший за своим столом Клинг, казалось, был с головой погружен в работу.

— Предмет, заменяющий костыли, слово из четырех букв, — неожиданно прервал он молчание.

— Что?

— Кроссворд, — сказал Клинг и для пущей убедительности постучал пальцем по разложенной на столе газете.

— Значит, вот чем ты занимаешься в рабочее время!

— Так слово из четырех букв…

— У меня вертится в голове одно словечко из четырех букв, куда я с удовольствием послал бы тебя.

— Ну, ладно тебе. Подскажи лучше: предмет из четырех букв, заменяющий костыли, а?

— Ноги, — коротко бросил Мейер. — Так что же все-таки этот псих хочет от Раскина? Почему он так стремится выжить его из этого помещения?

— Ты думаешь, что это подойдет?

— Что подойдет? О чем ты?

— Ноги.

— Не знаю. И отвяжись ты от меня, ради бога. И почему это он вдруг перестал звонить всем остальным? По самым последним подсчетам, он регулярно обзванивал не менее двадцати трех лавок и вдруг — полная тишина всюду, кроме Раскина. Чего он добивается? Зарится на деньги? Но кто держит деньги в мастерской? Да и в случае переезда он… А кроме того, деньги нормальные люди вообще хранят в…

Мейер внезапно умолк. Тень неожиданного прозрения промелькнула по его лицу. Глаза уставились в одну точку, а рот так и остался открытым от изумления. Слово, казалось, застряло у него в горле и никак не решалось вырваться наружу.

— А вот еще слово из четырех букв — камера хранения ценных предметов… Что это? — спросил Клинг.

— Банк, — наконец выдавил из себя шепотом Мейер.

— Смотри, подходит, а я сразу начал думать почему-то о вокзалах…

— Банк, — повторил Мейер все в той же растерянности.

— Да, я уже вписал его в квадратики…

— Банк! — воскликнул Мейер. — Именно банк! Тот самый банк, который расположен прямо под мастерской! Тут все дело в банке, Берт. Черт побери, как я сразу не догадался!

— О чем ты? Что тут?..

— Так вот почему он хочет, чтобы Раскин убрался оттуда! Он хочет пробить дыру в полу мастерской и так добраться до хранилища банка! Вот зачем ему понадобились эти кирки и лопаты! Только тут у него накладка вышла, и они были доставлены преждевременно! Он собирается ограбить банк, но должен успеть это сделать до тридцатого апреля, потому что потом банк переедет на новое место. Вот потому-то он и давит так на Раскина! О Господи, и как я это до сих пор…

— Да, это был отличный рассказ, — сказал Клинг, не отрывая взгляда от своей газеты.

— Какой еще рассказ? — не понял Мейер.

– “Союз рыжих”, — пояснил Клинг.

Мейер в ответ только пожал плечами.

— Пойдем-ка, — сказал он решительным тоном. — Нам нужно сейчас же поговорить с лейтенантом.

Он взял Клинга за руку и потащил его за собой. В спешке он чуть не забыл постучать в дверь кабинета лейтенанта.

* * *

Дежурная комната оказалась совершенно пустой, когда минут через пять в нее вошел Карелла.

— Есть тут кто живой? — крикнул он, удивленно оглядываясь по сторонам. — Эй, отзовись кто-нибудь! — крикнул он снова.

Дверь кабинета лейтенанта Бернса чуть приоткрылась, и в ней показалась лысина Мейера.

— Мы здесь, Стив, не ори, — сказала голова и снова скрылась, притворив за собой дверь.

Карелла снял пиджак, закатал рукава рубашки и, мрачно нахмурившись, уселся за стол. В последнее время он хмурился все чаще и чаще. И были у него на это весьма веские причины.

С того времени, как ему стало известно, что убитый скрывался за столь банальным псевдонимом (кто же всерьез поверит, что его звали Джоном Смитом?), он успел уже просмотреть сотни личных дел известных преступников, пытаясь установить его настоящее имя. Но ему так и не удалось наткнуться на кого-нибудь, чьи приметы хоть отдаленно напоминали бы внешне данные убитого. Было уже двадцать восьмое апреля, а он, казалось, ни на шаг не приблизился к разгадке личности старика, не говоря уже о том, чтобы вообще распутать это дело. Собственно, он был все там же, где застрял в первый день следствия, когда тело убитого было обнаружено в парке. Он уже начинал считать, что может претендовать на рекорд по некомпетентности расследования, а ведь, видит Бог, он старается вовсю, да только старания его не приносят никаких результатов. Он уже стал подумывать о том, не могла ли красотка Лотта Констэнтайн сама гробануть старика и поэтому установил с помощью Берта Клинга наблюдение за девушкой, а сам тем временем постарался побольше разузнать о ней. Однако собранные им материалы говорили о том, что в ее биографии нет ничего подозрительного. Сюда она приехала из какого-то маленького городишки в штате Индиана, несколько лет назад. Она поменяла несколько ничем не связанных между собой мест работы, пока не устроилась наконец на постоянную работу в клуб “Гарем” продавщицей сигарет. Произошло это два года назад, и за все это время у нее не было конфликтов с полицией. Администратор клуба отозвался о ней как об “очень милой и спокойной девушке”. Привязанность к покойному “Джону Смиту” была, по всей видимости, вполне искренней. Ее сослуживцы в клубе сообщили Клингу, что с тех пор как она начала встречаться с человеком по имени Джонни, она ни разу не назначала свиданий ни с кем другим, хотя от желающих не было отбоя. Берт Клинг, сообщая об образе ее жизни, докладывал, что она не любила рано вставать; по понедельникам, средам и пятницам брала уроки танцев, а по вторникам и четвергам — уроки сценического искусства; на работу всегда приходила вовремя, к восьми часам вечера, облачалась в свой нехитрый наряд, который дополняли черные тончайшие чулки в сеточку, пребывала в нем до трех часов утра, а потом отправлялась домой. Клинг вел скрытое наблюдение с семнадцатого апреля, а сегодня наступило двадцать восьмое. В одном из своих донесений Берт Клинг писал со свойственной ему откровенностью: “У нее такая соблазнительная задница, что я готов ходить за ней вечно. Но, Стив, я совершенно уверен, что она ни в чем не замешана. Поэтому я считаю, что совершенно зря расходую на нее рабочее время”.

Карелла был склонен согласиться с ним, но решил, что слежку следует продолжить хотя бы еще несколько дней.

Однако сейчас, учитывая явную непричастность девушки к каким-либо криминальным делам, а также то, что они с “Джоном Смитом” и в самом деле любили друг друга, он не исключал возможности, что человек этот назвал ей свое настоящее имя. Просто Карелла не видел теперь, зачем бы ему понадобилось лгать. Продолжая размышлять на эту тему, он вдруг понял, что попал в ловушку, ухватившись за самую простую и, на первый взгляд, убедительную версию и отказавшись от разработки более сложной и более результативной.

Джон Смит — явно вымышленные имя и фамилия.

Это была видимая, но ложная правда.

Лотта Констэнтайн говорила Карелле, что Джон Смит не работает и живет на пособие социальных служб. Карелла взял с полки телефонную книгу города, разыскал в ней раздел: “Правительственные Учреждения Соединенных Штатов”, нашел в этом разделе заголовок “Организация социального обеспечения”, под которым мелким шрифтом было напечатано: “См. Пр. Учр. США — упр. здравоохранения, образования и социального обеспечения”. Последовав этому совету, он нашел нужную графу на той же странице, только на левой ее стороне. Там значилось:

“Управление социального обеспечения.

Бюро пособий по старости и выплата страховок.

Районные отделы по вашему месту жительства.

Учреждения, расположенные в Айсоле”.

В последней графе фигурировали телефоны четырех учреждений, все довольно далеко от его дома (который, кстати, находился в Риверхед), но одно оказалось неподалеку от Восемьдесят седьмого участка. Карелла попросил соединить его с городом и набрал нужный номер. Назвавшись, он спросил у оператора, кто может дать необходимые ему сведения. Его соединили с обладательницей очень приятного женского голоса, сообщившей, что ее зовут Мэри Гудери. Он объяснил ей, что ему требуется, и Мэри Гудери попросила его подождать некоторое время.

— Да, совершенно верно, — сказала она, снова взяв трубку, — у нас действительно числится некий Джон Смит.

— Быть не может, — оторопело промолвил Карелла, который никак не мог примириться с тем, что все разрешается так просто.

— Почему же не может, сэр? У нас в списках есть этот человек.

— А сколько же лет этому вашему Джону Смиту, не могли бы вы сказать?

— Одну секундочку, сэр, — сказала Мэри Гудери и поискала нужную графу в своих анкетах. — Ему исполнилось шестьдесят шесть лет в марте этого года. Федеральное социальное пособие он получает уже более года.

— А не могли бы вы сказать, работает ли он еще где-нибудь? Я хочу сказать, что ему, наверное, нужно было хоть немного прирабатывать к пособию, так ведь?

— А вот этого я не могу знать, сэр. Понимаете ли, дело в том, что по существующим правилам, любой, кто получает более ста долларов в месяц — это составляет тысячу двести долларов в год — автоматически лишается права на получение социального пособия, вам это известно?

— Нет, я не знал этого.

— Вот видите, — сказала мисс Гудери.

— Понятно. Но вы могли бы знать хоть что-нибудь о его работе, если бы та приносила ему менее ста долларов в месяц, так ведь?

— Нет, сэр, и таких сведений у нас не имеется.

— Огромное вам спасибо, мисс Гудери.

— Не стоит благодарности, — сказала она и повесила трубку.

Карелла тоже повесил трубку и некоторое время просидел, задумчиво глядя невидящими глазами в открытое окно.

— О Господи! — внезапно воскликнул он, тут же пододвинул к себе телефонный аппарат, попросил соединить его с городом и торопливо набрал номер.

— Управление социального обеспечения, — сказал голос в трубке.

— Можно попросить к телефону мисс Гудери? — сказал Карелла.

— Одну минуточку, сэр.

Карелла ждал, раздумывая над тем, как он вообще умудрился стать детективом, а уж став им, до сих пор остаться в живых на работе, где хоть изредка требуется сообразительность и быстрая реакция; он подумал также и о…

— Мисс Гудери у телефона, — услышал он голос этой милой женщины.

— Простите, пожалуйста, это снова вас беспокоит детектив Карелла, — признался он. — Я тут забыл задать вам один вопрос.

— Да?

— А не могли бы вы… не записан ли у вас случайно адрес этого Джона Смита? — спросил Карелла, ужаснувшись собственной глупости.

— Адрес? Ну конечно же, у нас есть его адрес. Вы только подождите минуточку, я снова посмотрю в папке.

— Да, естественно, — сказал Карелла и в изнеможении откинулся на спинку стула.

Не прошло и минуты, как мисс Мэри Гудери снова взяла трубку и сообщила ему адрес в одном из жилых домов на Франклин-стрит.

* * *

Идея осенила Фанни в этот же день во время ленча, и она взялась за ее разработку, предварительно обговорив все с Тедди. Собственно, “обговорив” не совсем подходящее слово. Хотя Тедди и могла обсудить любую проблему, однако разговор, который произошел сегодня за столом, скорее следовало бы назвать монологом.

Близнецы были уже накормлены и уложены спать. Фанни приготовила омлет с луком для себя и для Тедди, и сейчас они вдвоем сидели за кухонным столом и молча ели, наслаждаясь запахом жареного лука и ароматом кофе, который заполнял кухню. Обе были в домашних брюках, причем у Тедди они подчеркивали стройную и молодую фигуру, брюки же Фанни обтягивали ее ядреное тело, отслужившее верой и правдой своей хозяйке добрых пятьдесят лет. Тедди как раз отправляла в рот очередную порцию омлета, когда Фанни вдруг нарушила молчание.

— И почему это вдруг им понадобилось во что бы то ни стало сдирать с него эту форму, а потом еще пытаться сжечь ее в печи для мусора?

Тедди вопросительно поглядела на свою визави.

— Я сейчас говорю об этом деле Стива, — пояснила Фанни.

Тедди кивнула.

— Должно быть, форма эта играла для них особую роль, черт бы ее побрал! Иначе зачем было — стаскивать ее с бедняги? Ведь те, кто его убил, спокойно оставили на нем ботинки и носки, так ведь? При этом заметь — ботинки флотские, но это может значить только то, что флотские вещи их не интересовали. Плевать им было на эти флотские ботинки, иначе они наверняка стащили бы с него и их тоже. Но они сняли с него только форменную одежду и на этом успокоились. Почему, спрашивается? А я могу сказать почему. Потому что на этой форме были какие-нибудь приметы, или знаки различия, или еще что-нибудь, что могло бы сказать что-то очень важное и интересное о человеке, который носил эту форму. А может, даже и объяснило бы, почему человек этот оказался убитым. Так что же это могла быть за форма?

Тедди только пожала плечами и отправила в рот очередной кусок омлета.

— Вот скажи, пожалуйста, видела ли ты хоть когда-нибудь человека, которому за шестьдесят, а он продолжает себе спокойно работать почтальоном или, скажем, водителем автобуса? Я, например, что-то не припоминаю такого случая, — сказала Фанни. — Но мне нередко приходилось видеть людей этого возраста, работающих охранниками в банках, ночными сторожами, швейцарами или лифтерами. И разве не говорил Стив о том, что этот Джон Смит собирался идти на работу в тот самый вечер, когда Рэндом познакомился с ним в баре? Стив ведь говорил это, да? Так оно и было на самом деле. И как только Стив раньше об этом не подумал? Разрази меня гром, если человек этот не работал где-нибудь ночным сторожем. А это значит, что каким-то образом по этой форме можно было установить, где именно работал он сторожем, а те, кто убил его, не хотели, чтобы стало известным место его работы. Я бьюсь об заклад, что именно так оно и есть, Тедди. И я объявляю об этом Стиву, как только он придет домой.

Фанни энергично кивнула, как бы в ответ собственным мыслям.

— Нет, я и дожидаться не стану, а сразу же позвоню ему.

Она подошла к телефону и набрала знакомый номер.

— Восемьдесят седьмой полицейский участок, сержант Мерчисон у телефона.

— Это Фанни Ноулс. Не попросите ли к телефону Стива?

— Какая Фанни? — спросил Мерчисон.

— Фанни Ноулс, глупая твоя ирландская башка! — крикнула в трубку Фанни. — Фанни Ноулс, которая живет в семейке Кареллы и которая за последний год не менее сотни раз звонила в ваш занюханный участок и почти каждый раз разговаривала с тобой, потому что ты там сидишь, изнывая от безделья и насиживаешь свою задницу, ковыряя в носу! Звонит Фанни Ноулс, а теперь, дорогуша, не будете ли вы любезны соединить меня с детективом Стивом Кареллой?

— Послушай, Фанни, в один прекрасный день…

— И что же будет в один прекрасный день, дорогуша? — поинтересовалась Фанни самым ласковым тоном.

— Неважно что. Просто я не могу позвать к телефону Стива, потому что он ушел и сказал, что не вернется сюда до позднего вечера, если вообще вернется сегодня. Ему хочется проверить тут одну квартирку на Франклин-стрит, и он считает, что это может занять, у него довольно много времени.

— Да, плохо, — сказал Фанни. — У меня тут возникла одна идея по поводу дела, которым он занимался.

— Ну что ж, — сказал Мерчисон слащавым тоном, — значит, ему придется пока что сражаться в одиночестве без вашей помощи, как я полагаю. А нет ли среди нас еще какого-нибудь полицейского, которого вам хотелось бы выручить сегодня? Дело в том, что тут в участке все детективы сегодня только и ждут, чтобы их кто-нибудь выручил.

— Пошел к черту, — сказала Фанни и повесила трубку.

* * *

В участке в данный момент не только никто ни от кого не ждал помощи, но в дежурке детективов, например, вообще не было ни одной живой души. Карелла отправился осматривать квартиру по данному ему Мэри Гудери адресу. Паркер все еще дежурил, переодетый в наркомана, в своей кондитерской; Эрнандес был занят дознанием потерпевшего на месте происшествия, а Мейер с Клингом находились в кабинете лейтенанта. В дежурке царила непривычная пустота и тишина. Любой мог сейчас пробраться сюда незамеченным и преспокойно выйти отсюда, прихватив с собой все пишущие машинки и вентиляторы.

В кабинете Бернса Мейер распространялся насчет своей гениальной догадки, глаза его сияли. Бернс молча сидел за столом, сложив домиком руки. Клинг стоял, прислонившись к стене, и скептически прислушивался к монологу Мейера.

— Но ведь совершенно очевидно, что именно это он и спланировал, — горячо доказывал Мейер. — И как только я раньше не догадался?

— Плохо только то, что все это слишком очевидно, — философски заметил Клинг.

— Как это понимать? — сердито возразил Мейер. — Неужто ты хочешь сказать…

— Дай ему договорить, Мейер, — сказал Бернс. — Для меня совершенно ясно, что парень, который собирается ограбить банк, не станет прямо указывать на него. Он же как будто говорит нам в открытую: “Видите, парни, что я собираюсь сделать, так вы уж, пожалуйста, подготовьте мне приличную встречу, когда я заберусь туда”? Нет, все это уж слишком явно.

— А зачем тогда ему понадобилось отправлять эти лопаты в помещение мастерской?

— А как раз для того, чтобы мы решили, что он собирается взять именно этот банк, — сказал Клинг. — Неужто ты успел забыть, что он звонил в целую кучу других магазинов и прочих заведений?

— Почему забыл? Он звонил в рестораны, магазины одежды, галстуков…

— И чем же мастерская Раскина лучше остальных? Тоже мне, Тадж-Махал нашелся! — сказал Клинг. — Раскин покупает готовое платье по оптовым ценам и продает по розничным. Так почему это вдруг к нему такой повышенный интерес?

— Он совсем не к Раскину старается привлечь внимание. Он хочет привлечь наше внимание к расположенному под его заведением банку!

— Ну ладно, а сколько мест из тех, кому он звонил, соседствует с банками?

— А вот об этом я как-то не подумал, — сказал Мейер. — Где у нас список всех этих заведений?

— Лежит у тебя на столе, — сказал Клинг.

Мейер пулей вылетел из кабинета. Клинг с сомнением покачал головой.

— Уж слишком это все смахивает на дымовую завесу, сэр. Может, я и ошибаюсь, но тут что-то не так. Человек просто не может быть таким глупым или таким наглым. Он просто пальцем тычет в этого Раскина, который расположился над помещением банка, он даже отправляет по этому адресу кирки и лопаты, причем якобы по ошибке. А тут еще и эти рыжие. Это выглядит слишком уж очевидно.

— А при чем тут рыжие? — спросил Мейер, входя в комнату. Он сразу направился к телефону, положил перед собой список и принялся набирать номер.

— Об этом говорится в рассказе Конан-Дойла, — пояснил Клинг. — Рассказ называется “Союз рыжих”.

— Нечего подначивать меня своими дурацкими рассказами, — разозлился Мейер. — Мы тут пытаемся… Алло? — сказал он в телефонную трубку. — Это мистер Ломбарде? Джеймс Ломбарде, правильно? С вами говорит детектив Мейер из Восемьдесят седьмого участка. Послушайте, не скажете ли мне, что находится по соседству с вами? Что? Магазин дамского белья. О, хорошо, я… Что? Что по другую сторону? Ах так, понятно. Благодарю вас, мистер Ломбарде. Нет, нет, ничего нового. Простите за беспокойство.

И он повесил трубку.

— Ну? — сказал Бернс.

— По одну сторону от него магазин дамского белья, а по другую — ювелирный магазин.

— Ювелирный магазин, — задумчиво произнес Клинг.

— Ага, — подтвердил Мейер и вновь поглядел в свой список. — Давайте-ка попробуем еще кого-нибудь из них.

— Совершенно точно, — сказал Клинг. — Все, как в “Союзе рыжих”. Этот тип направляет нас по выбранному им пути.

— О чем это ты, Берт? — спросил Бернс.

Мейер стоял у телефона и набирал уже очередной номер.

— Вы наверняка читали этот рассказ, правда? Там одна шайка опубликовала объявление в одной из лондонских газет, предлагая рыжеволосым занять освободившееся место в Союзе. Суть объявления состояла в том, что Союз готов был платить человеку, которого он нанимал, я уж не помню сколько фунтов, за составление выписок из энциклопедии. Однако работать он должен был только в помещении Союза. Ну вот, один из таких рыжих явился к ним по объявлению, занял вакантное место, а потом целыми днями сидел в помещении клуба и переписывал энциклопедию.

— Мне все это кажется не очень убедительным, — вставил свое слово Мейер. В трубку же он сказал: — Попросите, пожалуйста, мистера Чена к телефону.

— А по-моему, все выглядит очень убедительно, — возразил Клинг Мейеру, но поскольку тот снова заговори по телефону, то тут же переключил внимание на Бернса. — Им просто нужно было, чтобы этот рыжий отсутствовал на своем рабочем месте, ну, там, где он раньше работал, понимаете? Потому что они рыли тем временем подкоп под дорогой. Наконец, когда у них было все готово для ограбления банка, человека этого с работы прогнали. Вот он и обратился к Холмсу, не может ли тот как-то помочь ему восстановиться на работе, а он, естественно, сразу же разобрался, что к чему и что намечается на самом деле.

— А как, по-твоему, он смог все это распутать? — спросил, вешая трубку, Мейер. — Я сейчас звонил в китайский ресторан. Он расположен над антикварным магазином, где полно всяких драгоценностей, и особенно — нефрита. Я все-таки позвоню еще в одно-два места, — и он снова наклонился над телефоном.

— А теперь посмотрим, что происходит у нас? — этот вопрос Клинг адресовал Бернсу. — Парень этот обзванивает черт знает сколько магазинов и прочих заведений, и все они расположены по соседству с банками, ювелирными магазинами и…

— А мы еще не знаем, все или не все, — не сдавался Мейер, он как раз поджидал, когда на другом конце провода снимут трубку.

— Да чего там, прекрасно знаем, — сказал Клинг. — Так вот, он обзванивает всех этих владельцев в расчете на то, что если не все они, то хотя бы часть из них позвонят в полицию. А именно это ему и нужно — чтобы нам сообщили об его угрозах. Зачем, спрашивается? И вот таких объектов у него на сегодняшний день набралось целых двадцать три штуки, а сколько еще просто не решились побеспокоить нас? А потом он переключает все свое внимание на Раскина с его мастерской, чтобы мы решили, будто они собираются ограбить именно этот банк. А потом он еще берет и натравливает на него всех этих рыжих баб, как бы для полной уверенности в том, что мы обязательно вспомним о рецепте преступления, методика которого так хорошо раскрыта Шерлоком Холмсом. У нас должна возникнуть прямая параллель с этим рассказом. Он как бы подсказывает нам, и мы в результате должны прийти к выводу, что он намерен ограбить банк, расположенный именно под мастерской Раскина. Ну ладно, а зачем ему это нужно?

— Большое спасибо вам, мистер Голдфарб, — сказал в это время Мейер в телефонную трубку. — Совершенно верно, благодарю вас.

Он повесил трубку.

— Звонил в бюро путешествий. Соседняя с ним дверь ведет в банк.

— Вот видишь, — отозвался Клинг. — Так знаете, почему он все это проделывает?

— И почему? — спросил Бернс.

— Потому что он вовсе не собирается грабить банк под этой мастерской. Он обязательно ограбит кого-нибудь из соседей остальных двадцати трех его клиентов. А вся эта шумиха всего лишь дымовая завеса.

— Ну и кого же он намерен ограбить? — спросил Мейер.

— Вот в этом-то и вся загвоздка, — сказал Клинг, пожимая плечами.

— Так что же нам делать. Пит?

— У нас сегодня какое число? — спросил Бернс.

— Двадцать восьмое.

— А крайний срок он назначил на тридцатое?

— Да.

— Значит, у нас в запасе два дня. Видимо, придется выделить на это дело дополнительных людей.

— Каким образом?

— Мы установим наблюдение за всеми этими лавками. Придется воспользоваться помощью других подразделений. Поставим хотя бы по одному человеку на каждый объект. Ты говоришь, что жалоб на звонки было двадцать три?

— Пока двадцать три.

— Черт побери, придется подымать кучу народа, — сказал Бернс, мрачно качая головой. — Пожалуй, мне придется сообщить об этом в главное управление. Мы просто не в состоянии бросить на одно дело такое количество детективов.

— А почему не послать и просто патрульных? — спросил Клинг.

— Им его не поймать. Да и он сразу же приметит людей в форме.

— А если послать их переодетыми в штатское? Ведь это всего на пару дней.

— А что, неплохая идея, — сказал Бернс. — Я переговорю на эту тему с капитаном Фриком. — Он потянулся к телефону. — Тут только одна вещь, которой я никак не могу понять, — сказал он.

— И что именно?

— А если ни один из всех этих владельцев магазинов и прочего, ну, если ни один из тех, кому он угрожал, так и не освободит помещения, то каким же образом, черт побери, он собирается провернуть свое дело?

Все недоуменно переглянулись.

Сейчас прозвучал вопрос, ответ на который стоил два с половиной миллиона долларов.

Однако никто из них не нашел этого ответа.

Глава 13

Четверо мужчин расположились отдохнуть на откосе, спускавшемся к фабрике по производству мороженого. Территория фабрики была огорожена высоким забором из проволочной сетки, а прямо за ним виднелось не менее тридцати грузовичков, выстроенных ровными рядами. Две высокие фабричные трубы пускали дым в голубое апрельское небо, и на каждой из них огромными яркими буквами было намалевано:

“МОРОЖЕНОЕ ПИК-ПАК. ПРОХЛАДА НА ПАЛОЧКЕ”

Четверых мужчин можно было принять за компанию безобидных друзей, которые решили погожим деньком прогуляться по окрестностям, а сейчас им захотелось посидеть немного на свежей травке и дать отдохнуть натруженным ногам. В их поведении не было ничего подозрительного. Если бы эта четверка появилась вдруг в какой-нибудь киностудии и предложила свои услуги для исполнения роли гангстеров в самом захудалом боевике, ей бы наверняка отказали. И тем не менее, трое из четырех имели за плечами различные сроки тюремного заключения, а двое были при револьверах. Несмотря на то, что беседу между собой они вели очень спокойно, а лица их не отражали никаких сильных эмоций, разговор шел о намечаемом преступлении.

Глухой выделялся среди остальных и ростом, и приятной внешностью. Он сидел сейчас, покусывая травинку и разглядывая аккуратно построенные внизу ряды окрашенных в белую краску грузовичков.

— Вот отсюда мы и добудем его, — сказал он.

Чак, сидевший подле него, достал сигарету, не вынимая из кармана всей пачки, и прикурил ее, ловко заслонившись от ветерка.

— Да, грузовиков здесь хватает, — сказал он, выпуская длинную струю дыма.

— Нам ведь нужен всего один-единственный, Чак, — сказал глухой.

— Это точно. А когда мы его угоним?

— Завтра.

— За день до дела?

— За ночь до дела, — поправил его глухой.

— А в какое примерно время?

— Я прикинул, что лучше всего это сделать примерно в полночь. Рейф тут следит за этой базой уже целую неделю. Рейф, может, ты посвятишь нас в кое-какие детали?

Рейф поправил на носу очки в золотой оправе, вздохнул и провел рукой по своим желто-соломенным волосам. Он не очень-то любил трепать языком. Можно было подумать, что сам процесс разговора вызывает у него болезненные ощущения.

— Ворота заперты здесь на висячий замок предельно простой конструкции, — сказал он очень тихим голосом. По-видимому, еще в юные годы он обнаружил, что к людям, которые говорят тихо, обычно прислушиваются более внимательно. — Я могу открыть его булавкой от галстука.

— Это он фигурально так выражается, — сказал глухой и улыбнулся. — Правильно я говорю, Рейф?

— Само собой, булавкой я действовать не стану, но открыть его проще простого, уж в этом вы можете на меня положиться. А кроме того, тут вообще нет наружного сторожа. Так что, как только ты проходишь ворота — путь открыт.

— А может, они и ключи зажигания оставляют в машине? — спросил Чак.

— Нет. Тут придется соединить провода.

— А никак нельзя сделать заранее дубликаты ключей?

— Как можно сделать дубликаты, не имея образца?

— Об этом стоит хорошенько подумать, — сказал Чак, обращаясь к глухому. — Мы ведь не можем все время стоять там с ревущим мотором, правда? А если окажется, что рядом будет торчать полицейский, то как тут лезть под капот и возиться с проводами?

— Как только мы угоним машину отсюда, я смогу установить выключатель, который будет работать без всякого ключа зажигания, — сказал Рейф. — Об этом ты можешь не беспокоиться.

— А я и не беспокоюсь, я только хочу обо всем позаботиться заранее. Разговор-то ведь у нас идет не о копеечном деле, Рейф.

— А никто и не говорит, что дело копеечное.

— Ну ладно. А забор тут под напряжением?

— Нет.

— Ты уверен?

— Вполне. Да они, видимо, не очень-то беспокоятся насчет своих машин. На фабрике есть сигнал тревоги, а кроме того, у них есть еще и сторож, который…

— Ого! — сказал Чак.

— Нет, нет, беспокоиться тут не о чем, — поспешил заверить его глухой. — Сторож этот никогда не выходит из помещения, да мы и не приступим к делу, пока он не окажется на самом верхнем этаже здания.

— А как мы будем знать, что он там оказался? — спросил Чак.

— Ровно в одиннадцать вечера он приступает к обходу, — сказал Рейф. — На лифте он подымается на шестой этаж, а потом начинает спускаться вниз и по пути проверяет все двери. К ограде мы подойдем тоже ровно в одиннадцать. Грузовик мы успеем взять, когда он будет на шестом этаже.

— А почем мы все-таки будем знать, что он на шестом?

— Он делает обход, подсвечивая себе электрическим фонариком. Фонарь у него такой, что сразу освещает весь этот черный этаж. Понятно?

— Ну, пока все выглядит неплохо. Значит, мы угоняем грузовик и выбираемся за ограду до того, как он успевает спуститься вниз, так?

— Совершенно верно.

— Ну а потом что? — спросил Чак.

— А потом мы просто на грузовике едем на наш склад.

— И ты считаешь, что это разумно?

— А в чем дело? У нас же там на стекле вывеска: “Мороженое с орехами Челси”.

— Правильно. Но на грузовике-то написано “Мороженое Пик-Пак”.

— Так ведь он будет стоять у нас на заднем дворе.

Туда никто и не подумает заглядывать. А кроме того, Папаша не допустит никого из любопытных, пока мы будем заниматься им.

Папаша, который до этого момента не издал ни звука, решил вдруг внести и свою лепту в разговор.

— Конечно, с этим я справлюсь, — проговорил он, откашливаясь. — А машину, значит, будут брать Рейф с Чаком.

— Так, Папаша, так.

— А я буду одет в форму или как?

— Да, разумеется, — сказал глухой. — Вашей задачей будет не допускать к нам нежелательных визитеров.

— Это заметано. — Старик принялся вглядываться в ряды белых грузовиков, прикрываясь рукой от слепящего солнца. — А кузова у них из листового железа? — спросил он.

— Да, кузова металлические и покрыты сверху какой-то эмалью, — сказал Рейф. — А в чем дело?

— А не будет у нас мороки с установкой новых рекламных щитов?

— Нет, не думаю. У нас есть дрель с карборундовой насадкой. Ею можно сверлить самую твердую сталь.

— Да? Это очень хорошо, — сказал старик, одобрительно кивая.

— А что мы будем делать с номерами? — спросил Чак, делая очередную глубокую затяжку.

— А что нужно делать с номерами? — спросил глухой.

— Мы угоняем грузовик за ночь до того, как приступаем к делу, правильно? — проговорил он.

Это был не слишком приятный человек с тяжеловесной фигурой гориллы: могучие плечи, длинные свисающие руки и массивная круглая голова. Однако голос у него был очень тихий и даже мягкий.

— Совершенно верно, мы добываем машину за ночь до предстоящей работы, — согласился глухой.

— Значит, ее уже будут разыскивать, так ведь? Я хочу сказать, что сторож позвонит в полицию либо сразу, как услышит, что машина выезжает за ворота, либо как только заметит, что она угнана, — тут уж все зависит от его расторопности. И описание этой машины немедленно будет разослано повсюду — вы же знаете, как обычно работает полиция, так ведь? А это будет означать, что номер ее будет сообщен каждой полицейской патрульной машине по всему городу. Ну, и к чему это приведет? Вот обо всем этом я и думал, когда задавал свой вопрос.

— Но номер мы, естественно, заменим.

— Это так, но когда мы это сделаем? Ведь отсюда до нашего склада порядочное расстояние. А если этот сторож окажется расторопным, то номер машины будет передан по радио уже через пять минут. А ведь это мне предстоит вести этот грузовик, сами понимаете.

— А что вы предлагаете?

— По мне, так лучше всего заменить номер прямо здесь, даже не выезжая за ворота. Так будет вернее.

— Ну и отлично.

— Хорошо. И еще: это должен быть не просто номер. Приглядитесь внимательнее к этим машинам: видите, номера у них не совсем обычные. Это какие-то особенные, рекламные, что ли, номера. Нам придется разнюхать все до тридцатого.

— Мы обязательно займемся этим, — заверил его глухой.

— И еще что меня волнует: нам ведь придется работать на открытом месте, когда мы пригоним машину к складу. Понимаете, о чем я? Даже если номер не успеют сообщить всем, то ведь полицейские будут искать машину с надписью “Мороженое Пик-Пак”. А тут мы будем в открытую сверлить в ней дырки. Что-то мне такая картина не улыбается.

— А что вы предлагаете?

— Нельзя ли заранее заготовить какую-нибудь временную надпись, которая закрыла бы старую?

— Боюсь, что такая надпись или плакат только привлекут излишнее внимание.

— Ну не знаю… И все-таки не нравится мне эта затея. Уж слишком серьезное у нас дело, поэтому не стоит рисковать по мелочам.

— А не лучше ли перегнать машину в Мажесту? — спросил старик. — Там мы все и сделали бы, а?

— Вот это было бы действительно опасно. Полчаса добираться туда на пароме? Нет, это исключается.

— А почему бы нам временно не снять гараж где-нибудь здесь поблизости? — спросил Рейф. — Мы смогли бы заехать в него сразу же, как только добудем этот грузовик. Переделаем там все, что нужно, а потом спокойно поедем себе на наш склад. Когда внешний вид будет изменен, то на ней можно спокойно разъезжать где угодно.

— Да, это, пожалуй, было бы лучше всего, — согласился глухой. — Завтра же я свяжусь с агентом по недвижимости. Здесь ведь уже почти сельская местность, и очень может быть, что нам удастся подобрать что-нибудь подходящее. Если же не получится, то нам придется рискнуть и работать на открытом месте.

— Если не удастся снять гараж поблизости, то я предпочел бы просто загнать машину в какую-нибудь темную улочку и побыстрее проделать там все, что нужно, но только не ставить ее у себя на заднем дворе.

— Ладно, не будем спорить сейчас, — сказал глухой. — Мы ведь договорились, что я завтра же постараюсь подыскать гараж где-нибудь здесь. Давайте пока на этом и остановимся.

— Ладно, — согласился Чак.

— Так, значит, машину мы угоняем завтра, правильно? — проговорил старик. Он немного помолчал. — Мне не хотелось бы задавать лишние вопросы, но дело в том, что я присоединился к вам позже всех и…

— Да нет, все нормально. Совершенно верно. Машину мы угоняем завтра.

— А настоящую работу когда проворачиваем?

— На следующий же день, естественно. Тридцатого апреля.

Старик кивнул головой в знак согласия.

— А кто будет за рулем?

— Рейф.

— А с ним кто?

— Я, — сказал глухой.

— А у вас уже есть форма?

— Форма заказана. Завтра же я получу ее.

— А где будем находиться мы с Чаком? — поинтересовался Папаша.

— Вы имеете в виду после того, как вы разнесете свои посылочки? — спросил глухой и ухмыльнулся.

— Да.

— Направитесь прямехонько в наш дом в Маджесте. Свою часть работы вы завершите примерно в час дня или что-нибудь около этого. По моим расчетам, вы поспеете к парому на два пятнадцать. В крайнем случае, сядете на тот, что отходит в четыре ноль пять.

— А вы с Рейфом? Когда прибудете вы с грузовиком?

— Мы постараемся попасть на паром, отходящий в пять сорок пять. Если не успеем, погрузимся на шесть ноль пять.

— А следующий за ним в котором часу?

— В семь пятнадцать, — сказал Рейф.

— О тех, что отходят после шести, можно не беспокоиться, — сказал глухой. — К работе — мы приступим в пять часов, и займет она у нас никак не больше десяти минут. Положим еще десять минут на погрузку и еще десять минут, чтобы добраться до парома.

— Уже с добычей? — сказал Папаша.

— Да, будем надеяться, — сказал глухой с улыбкой.

— А когда мы уберемся из Маджесты?

— Как только все успокоится. Но это мы обсудим уже сидя там, на месте. Расходиться будем оттуда поодиночке. Последний прихватит с собой машину. Грузовичок для мороженого спокойно останется в гараже.

— У вас все заранее предусмотрено? — проговорил Чак с оттенком некоторой обиды в голосе.

— Правильно, — спокойно подтвердил глухой. — Дело в том, что я стараюсь продумать каждую мелочь. Просто я считаю, что лучше уж побеспокоиться заранее, чем что-то упустить. И к тому же, это значительно безопасней.

— Ну, будем надеяться, что вы все успели продумать, — сказал Чак.

— А я и продумал, можете не сомневаться. — Он бросил взгляд на часы. — А сейчас нам лучше снова вернуться на склад, — сказал он. — Я хочу, чтобы мы немедленно принялись за работу. До четверга нам еще многое предстоит сделать.

— Послушайте, мне не хотелось бы, чтобы вы решили, что я чересчур осторожничаю… — начал было старик извиняющимся тоном.

— А что?

— Знаете, я хочу еще раз поглядеть на те карты, которые вы приготовили. Понимаете ли, мне хотелось бы совершенно точно знать, где устанавливать все эти подарочки.

— Естественно, — сказал глухой и полез во внутренний карман. — Знаете, я думал, что они у меня с собою, — разочарованно проговорил он. — Видимо, я оставил их в квартире на Франклин-стрит. Но по пути я зайду туда за ними.

— А вы считаете, что это не опасно? — спросил Чак, и лицо его помрачнело. — Я говорю, это не опасно — заходить в эту квартиру?

— Я думаю, что не опасно, — сказал глухой. — Более того, я туда уже наведывался не далее как вчера и даже принимал там одну свою знакомую. — Он с вызовом поглядел на Чака. — Я присоединюсь к вам уже на складе. Можете приступать к работе, как только стемнеет. Папаша, а вы займете свой обычный пост. И не забывайте о том, что нам следует справиться со всем к четвергу.

* * *

Дом на Франклин-стрит выглядел весьма внушительно. Лет двадцать назад он считался одним из самых элегантных и, если хотите, аристократических зданий. Время и превратности вкуса и моды, а в значительной степени, и тот несомненный факт, что спрос на жилье перемещался здесь с севера на юг с быстротой весеннего шторма, привели к тому, что дома на Франклин-стрит стали цениться намного ниже тех, что находились южнее. Среди местных жителей даже бытовала шутка, что по доброй воле никто не отправляется на север, если только не собирается усесться на пароход, уплывающий в Европу. И, как во всякой шутке, здесь содержалась немалая доля истины. Однако дома на Франклин-стрит все еще сдерживали наступление трущоб, в отличие от многих других улиц Восемьдесят седьмого участка, где дома, тоже некогда элегантные и аристократичные, были уже со всех сторон опутаны щупальцами наступающей бедности. Дома на Франклин-стрит все еще могли похвастаться швейцарами, а иногда — и лифтерами. Лестничные клетки их еще не пестрили похабными надписями, в холлах царил порядок. Да и цены здесь, несмотря на падение спроса, продолжали оставаться достаточно высокими.

Все это заставило Кареллу призадуматься: каким образом такой человек, как Джон Смит, живущий на социальное пособие, мог позволить себе снимать квартиру на Франклин-стрит? Швейцар, стоявший за стеклянной дверью, предупредительно распахнул ее и вышел на тротуар.

— Чем могу служить, сэр? — осведомился он.

— Видите ли, я тут разыскиваю одного из ваших жильцов — человека по имени Джон Смит.

— Да, сэр, у нас проживает такой, — сказал швейцар. — Только его сейчас нет. Честно говоря, я уже давненько его не видел.

— И как давно его нет?

— Да с прошлого месяца.

— Ах, так? А как давно он проживает здесь у вас, не могли бы вы припомнить?

— Он недавно к нам переехал, всего несколько месяцев тому назад.

— А точнее вы не могли бы сказать?

Швейцар, прищурившись, пригляделся к Карелле.

— А вы что — его друг? — осведомился он.

— Нет, я полицейский. — Карелла показал свой жетон.

— Ах так.

— Да. Так можете вы сказать, когда он сюда въехал?

— Я думаю, что это было в последних числах февраля.

— А в последний раз вы его видели в марте, я правильно вас понял?

— Совершенно верно, сэр.

— И он один живет в квартире?

— Этого я не знаю. Но бывает он здесь очень часто.

— Но живет-то он здесь один?

— Не понял, сэр.

— Ну, один он занимает квартиру? Он живет здесь один?

— Но я же вам уже сказал…

— Он принимает у себя посетителей?

— Да.

— И они живут тут вместе с этим Смитом?

— Возможно, сэр. Ведь дому от этого ничего не делается. Если жилец не создает беспокойства для других жильцов, то, в конце концов, это его квартира, и он может распоряжаться ею как угодно. Ну, предположим, если у него допоздна не играет радио, если он не шумит и не делает вообще чего-нибудь против… — Он вдруг оборвал себя и удивленно поднял брови. — Что-нибудь против закона, да? — спросил он. — Что, мистер Смит впутался в какие-нибудь неприятности?

— Ну, на вашем месте я не особенно беспокоился бы по этому поводу. Но мне хотелось бы осмотреть его квартиру. Как вы считаете, вы имеете право впустить меня в нее?

— Это я должен спросить у главного смотрителя дома. А он появится здесь только к вечеру.

— В таком случае позвоните ему, — сказал Карелла.

— Видите ли, я…

— Дело не терпит отлагательства, — сказал Карелла и как можно приветливей улыбнулся. — Ну что вам стоит прямо сейчас позвонить ему, а? Не откажите в любезности.

Какое-то мгновение казалось, что швейцар сомневается, стоит ли это делать. Но потом он расплылся в ответной улыбке.

— Само собой, — заявил он. — Я, конечно же, попытаюсь где-нибудь поймать его.

Карелла зашел вслед за ним внутрь. Видимо, вестибюль совсем недавно был обставлен заново, вся мебель блистала свежим лаком и выглядела совершенно нетронутой. Швейцар вошел в крохотную конторку и сразу же вышел оттуда, все еще продолжая улыбаться.

— Просто чудеса творятся у нас сегодня, — сказал он. — Этот старый прохвост сразу же согласился. Он только потребовал, чтобы я вам не давал запасного ключа от двери и вообще немного поворчал. Понимаете, он сказал, что если вы сможете проникнуть внутрь, то все в порядке, он не желает ссориться с полицией. Но тут все понакупали собственных замков, и у нас просто нет запасных ключей от квартир.

— Ну ладно, вы только проводите меня наверх, а я уж там попробую какие-нибудь свои ключи, ладно? — сказал Карелла.

— А у вас что, отмычки с собой, да? — швейцар заговорщицки улыбнулся.

Карелла только многозначительно подмигнул в ответ. Вместе они поднялись на лифте шестого этажа, а потом прошли по коридору к квартире номер 6С.

— Вот она, — сказал швейцар. — Очень миленькая квартирка. Семь комнат. И хорошо обставлена, особенно гостиная.

Карелла достал из кармана связку ключей.

— Ух ты, и в самом деле отмычки! — восхищенно воскликнул швейцар. Улыбка так и не сходила с его лица. Он следил за тем, как Карелла подбирает ключи к замку. В связке, помимо ключей от его собственной квартиры, было еще несколько отмычек разной формы. Он перепробовал все, но ни одна так и не подошла. — Не годятся? — сочувственно спросил швейцар.

— Годятся, но не совсем, — сказал Карелла, сосредоточенно кивая. — Сколько этажей в вашем доме?

— Девять.

— Пожарные лестницы есть?

— Конечно.

— А не смогли бы вы вывести меня на крышу?

— Вы что, собираетесь спускаться сюда по пожарной лестнице? — спросил швейцар.

— Хочу попробовать, — сказал Карелла. — Может, этот Смит оставил окно незапертым.

— Господи, тяжело же достается ваш хлеб! — произнес швейцар с восхищением в голосе.

Карелла снова многозначительно подмигнул ему, и они вошли в кабинку лифта. Выйдя на девятом этаже, они поднялись еще на один лестничный пролет, открыли железную дверь, и Карелла ступил на асфальт кровли. Отсюда был виден почти весь город: отчетливые прямоугольники зданий с горизонтальными рядами раскрытых окон, водонапорные цистерны на крышах, а над ними бескрайний просто голубого неба с легкими силуэтами мостов, соединяющих Айсолу с другими районами города. Снизу доносился приглушенный шум уличного движения и звуки живущего своей будничной жизнью города. На одной из соседних крыш детишки запускали воздушного змея, на другой мужчина длинной бамбуковой палкой с привязанной на конце тряпкой гонял голубей, которые взрывались облаком трепещущих крыльев и взмывали в апрельское небо. Солнечный свет придавал жестковатый оттенок серому асфальту крыш.

Подойдя к краю крыши и перегнувшись через парапет, Карелла посмотрел на лежавший внизу двор, а потом перебросил ногу через ограждение и решительно поставил ее на первую перекладину лестницы. Спускаясь, он старался не глядеть на окна: ему совсем не улыбалось, чтобы какая-нибудь женщина, внезапно обнаружив его на пожарной лестнице, с перепугу принялась звать на помощь полицию. Так, размеренно перебирая перекладины лестницы, он добрался наконец до шестого этажа и, присев на узкой площадке, заглянул в окно квартиры 6С. Квартира была пуста. Он попробовал оконную раму, но она оказалась запертой на задвижку.

Выругавшись про себя, он по пожарной площадке добрался до следующего окна той же квартиры. Он уже начинал чувствовать себя взломщиком и пожалел, что не прихватил маленький буравчик, которым можно было бы просверлить отверстие в деревянной раме. Упрекая себя за нерадивость и непредусмотрительность, он попробовал все-таки второе окно и, к своей немалой радости, обнаружил, что тут рама не закрыта на эту чертову задвижку. Он снова пристально посмотрел в окно, а потом приподнял раму и перелез через подоконник.

В квартире царила мертвая тишина.

Ступив на мягкий и толстый ковер комнаты, Карелла тщательно осмотрел все помещение, обставленное богато и со вкусом. Взгляд его коротко задерживался на каждом предмете. Особое внимание привлек письменный стол, стоявший в углу комнаты. Он сразу же направился к нему и открыл верхний ящик в надежде обнаружить там какие-нибудь письма, записную книжку с адресами или что-нибудь, что помогло бы выйти на людей, с которыми был знаком Смит, а особенно — на этого загадочного глухого. Но он не обнаружил здесь ничего ценного. Закрыв стол, он постоял с минуту, пытаясь сориентироваться в расположении квартиры. На этой ее половине, где-то рядом с гостиной, должна была находиться кухня, а спальни, следовательно, должны были располагаться на другой половине. Двигался он почти бесшумно, так как мягкий ковер полностью поглощал звук шагов. Миновав арку гостиной, он вошел в первую из трех спален, двери которых выходили в сверкавший строгой белизной коридор.

В спальне еще веял аромат изысканных духов. На спинке аккуратно застеленной кровати висела тончайшая ночная рубашка черного цвета. Карелла поднял ее и с любопытством изучил фирменную этикетку. Рубашка была приобретена в одном из самых дорогих магазинов города. Он понюхал ее и удостоверился, что она была надушена теми же духами, аромат которых наполнял спальню. Он повесил ее на прежнее место и прикинул, может ли эта рубашка принадлежать Лотте Констэнтайн и почему в таком случае Лотта лжет, что она якобы не знает, где жил Смит. Пожав плечами, он включил лампу на одном из ночных столиков, стоявших по обе стороны кровати, и выдвинул верхний ящик.

И тут ему сразу же бросилась в глаза целая стопка грубо набросанных схем и карт, возможно, поэтажных планов каких-то строений. Ни одна их них не содержала пояснительных надписей, однако кое-что их объединяло. Прежде всего, все эти схемы, карты или поэтажные планы (по их виду трудно было определить, что это такое) были испещрены крестиками. Но опять-таки тут не было никаких подписей, поясняющих, что отмечено этими крестиками. И еще имелась одна общая черта у всех этих схем: в правом верхнем углу каждого листа было проставлено чье-нибудь имя. Всего таких карт было шесть.

На трех из них значилось: “Чак”.

На остальных трех сначала было написано “Джонни”, однако потом везде зачеркнуто и заменено словом “Папаша”.

“Джонни, — подумал Карелла. — Неужто это и есть Джон Смит?”

Под бумагами в ящике ночного столика находился обрывок “синьки” какого-то плана. Здесь чертеж был выполнен четко и вполне профессионально. Развернув лист, Карелла некоторое время внимательно изучал его.

Он уже сворачивал чертеж в трубочку, когда резкий телефонный звонок заставил его вздрогнуть. Какое-то мгновение он колебался, брать ему трубку или нет. Положив “синьку” на ночной столик, он все-таки снял трубку.

— Алло, — сказал он.

— Это говорит Джо, — сообщил ему голос на другом конце провода.

— Да?

— Это Джо, швейцар. Ну тот парень, что доставил вас наверх.

— А, понятно, слушаю, — сказал Карелла.

— Я видел, что вы пробрались в окно.

— Да?

— Послушайте, я просто не знаю теперь, что делать. Вот поэтому я и решил позвонить вам и сказать.

— Что сказать?

— Мистер Смит. Ну Джон Смит, помните?

— А что с ним?

— Он сейчас подымается к себе наверх, — сказал швейцар.

— Что?! — только и успел проговорить Карелла и в этот же момент услышал звук поворачиваемого в замке ключа.

Глава 14

Какое-то мгновение Карелла простоял в оцепенении, машинально сжимая в руке телефонную трубку. Казалось, что звук поворачиваемого в замке ключа со страшной парализующей силой давил на его барабанные перепонки. Наконец он быстро положил трубку, выключил горевшую лампочку и бросился к двери, заняв позицию справа от нее и буквально распластавшись по стене. Рука его машинально схватила рукоять служебного револьвера. Он выжидал. Входная дверь открылась и захлопнулась.

В квартире снова стало тихо. Потом послышался звук приглушенных ковром шагов.

“Оставил ли я открытым окно в гостиной?” — лихорадочно пытался сообразить он.

Шаги сначала замедлились, а потом и вовсе стихли.

“Успел ли я закрыть ящик письменного стола?” — мелькнул в голове очередной вопрос.

Он снова услышал шаги, скрип половицы, а потом где-то рядом хлопнула дверь. Неожиданно он почувствовал, что весь покрылся потом, даже рубашка стала прилипать к спине. Вспотевшая ладонь уже не так плотно сжимала рукоять револьвера. Ему казалось, что на всю квартиру слышны удары его сердца, которое колотилось сейчас в ритме африканского там-тама. Потом он услышал, как щелкнул запор еще какой-то двери. “Скорее всего, это кладовка”, — подумал он, а потом опять послышались шаги. “Знает — ли он, что я здесь? — лихорадочно металось у него в голове. — Знает ли он? Знает?..” А потом донесся еще один звук — это был щелчок какого-то механизма, звук непривычный и одновременно мучительно знакомый. После этого снова послышался скрип половицы, приглушенные шаги осторожно приблизились к арке, ведущей в гостиную, замедлились там, а потом и совсем затихли.

Карелла по-прежнему выжидал. Вскоре он услышал, как шаги удаляются. И тут что-то щелкнуло, а потом, после двадцатисекундной паузы, всю квартиру вдруг заполнила музыка, настолько громкая, что Карелла сразу же понял: человек, находящийся в квартире, вооружен и будет стрелять. Не раздумывая ни секунды, надеясь на то, что музыка заглушит звук выстрела. Решив перехватить инициативу, он поплотнее сжал рукоять револьвера и с глубоким вздохом сам шагнул в арку гостиной.

Человек, стоявший у проигрывателя, резко обернулся.

В какую-то долю секунды Карелла успел разглядеть слуховой аппарат у него в ухе, потом — ружье в руках, и тут же понял, что опоздал на ту самую долю секунды — ружье в руках незнакомца грохнуло выстрелом.

Карелла успел только чуть увернуться в сторону. Он услышал, как взвизгнула картечь в узком пространстве комнаты, а затем ощутил множественный удар в плечо, как будто сотни жал одновременно впились в него. В голове у него пронеслось: “Господи! Неужто снова?!” И тут он выстрелил в сторону высокого белокурого мужчины, который уже бросился к нему через комнату. Плечо его сразу онемело. Он попытался поднять руку с револьвером и мгновенно понял, что она ему не подчиняется. Быстро перехватив пистолет в левую руку, он успел еще раз нажать на спусковой крючок, но промахнулся. Глухой взмахнул прикладом и опустил его на голову Кареллы. “Одностволка, — успел подумать Карелла, — значит, второго выстрела не будет…” Но приклад поднялся снова и снова опустился… А потом была резкая боль и кромешная темнота, которая взорвалась вдруг ослепительным светом, и наступила полная пустота, провал…

* * *

Когда к исходу этого дня Кареллу доставили в больницу, доктора определили, что жизнь еще теплится в нем, но большинство из них не решилось и предположительно высказаться о том, сколько он может еще протянуть. Он потерял много крови. Там, в комнате, осталась огромная лужа на полу. Обнаружен он был лишь через три часа после того, как ему был нанесен целый ряд ударов прикладом по голове. Нашли его в шесть часов вечера и только благодаря настойчивости и сообразительности швейцара Джо. И вот сейчас в присутствии полицейского, стенографировавшего каждое слово, лейтенант Бернс вел допрос швейцара.

БЕРНС: А что побудило вас все-таки подняться туда наверх?

ДЖО: Ну видите — ли, как я уже говорил вам, он пробыл наверху довольно долго, а после этого я еще увидел, как мистер Смит спускается из своей квартиры. Вот поэтому я и…

БЕРНС: А можете вы описать внешность этого мистера Смита?

ДЖО: Еще бы, конечно, могу. Он примерно моего роста, чуть выше шести футов и, как полагаю, весит примерно сто восемьдесят — сто девяносто фунтов. У него светлые волосы и голубые глаза, а кроме того, он носит слуховой аппарат на правом ухе: плоховато слышит. Так вот, он спустился вниз с каким-то предметом, завернутым в газетную бумагу.

БЕРНС С каким предметом?

ДЖО: Этого я не могу сказать. Но это было что-то длинное. Походило на сложенное удилище или что-то в этом роде.

БЕРНС: А может, это была винтовка? Или охотничье ружье?

ДЖО: Могло быть и ружье — через бумагу-то не разглядишь.

БЕРНС: А в котором часу он спустился из своей квартиры?

ДЖО: Около трех часов дня, возможно, в половине четвертого.

БЕРНС: А когда вам пришло в голову, что детектив Карелла может по-прежнему находиться в квартире?

ДЖО: Ну, это трудно точно сказать. Я зашел еще в кондитерскую, где за стойкой стоит чертовски миленькая девчонка. Ну потрепался с ней немного, пока пил кофе со сливками, а потом не торопясь вернулся на свое место, и тут только мне пришло в голову, а что если Кар… Как, вы сказали, его фамилия?

БЕРНС: Карелла.

ДЖО: Он что, итальянец?

БЕРНС: Да.

ДЖО: Да неужто? Надо же, какое совпадение! Ведь я — тоже итальянец. Это просто удивительно — вот так вот встретить своего соотечественника. Здорово, правда?

БЕРНС: Да, просто редкостное совпадение.

ДЖО: Надо же… Так о чем это я? А, так вот, я подумал: а что, если он все еще там? Поэтому я снял трубку и позвонил в квартиру. Там никто не ответил. Ну, а потом… понимаете, меня, наверное, просто любопытство охватило, тем более, что мистера Смита все равно, думаю, нет дома, вот я и поднялся на шестой этаж и постучался. Мне никто не открыл, а дверь в квартиру была заперта.

БЕРНС: В котором часу это было? И что вы сделали после этого?

ДЖО: Я вспомнил тогда, что этот Кар… Как, вы сказали, его фамилия?

БЕРНС: Карелла, Карелла.

ДЖО: Да, совершенно верно, надо же — все время вылетает из головы. Так вот, я тут же припомнил, как он полез через крышу, а потом спускался по пожарной лестнице. Вот я и думаю: “А что, я сам разве не могу проделать то же самое?” Ну, а добравшись туда, я решил, конечно, заглянуть в квартиру 6С и, сойдя на балкон, заглянул в окно. Вот тут-то я и увидел его лежащим на полу.

БЕРНС: И что вы сделали после того, как разглядели его?

ДЖО: Тогда я открыл окно и влез в квартиру. Господи! В жизни своей я не видал столько крови. Я уж решил, что этот дур… послушайте, вы что, записываете все мои слова?

СТЕНОГРАФ: Что?

БЕРНС: Да, он записывает все, что вы говорите.

ДЖО: Тогда зачеркните это последнее слово, ладно? Слово “дурак”, понимаете? Это будет просто невежливо.

БЕРНС: Так что вы подумали, когда обнаружили Кареллу?

ДЖО: Я подумал, что он мертв. Там было столько крови. А кроме того, голова у него была совсем разбита.

БЕРНС: И что вы тогда сделали?

(Молчание)

БЕРНС: Я спрашиваю, что вы сделали после этого?

ДЖО: Я потерял сознание.

Как выяснилось впоследствии, Джо не только брякнулся в обморок, но потом его еще и вырвало прямо на ковер в гостиной, и только после этого он все-таки взял себя в руки и позвонил в полицию. Полиция прибыла в квартиру ровно через десять минут после звонка Джо. К этому моменту толстый ковер успел впитать в себя значительную часть потерянной Кареллой крови, а сам он казался мертвым. Он лежал совершенно неподвижно, бледный как полотно и не подавал никаких признаков жизни. Первый патрульный полицейский, который вошел в квартиру, даже чуть было не поместил у себя в блокноте “убит на месте происшествия”. Однако второй патрульный сообразил попробовать пульс и, обнаружив слабое его биение, тут же позвонил в больницу и вызвал санитарную машину. Врачи, осмотревшие Кареллу в экстренном отделении местной больницы, считали, что он протянет не более часа. Однако хирурги испробовали все чудеса современной медицины: поместили его под капельницу с плазмой, принялись срочно обрабатывать множественные ушибы и ранения, а кроме того, накачали разными стимуляторами. Кто-то из персонала внес его имя и фамилию в список больных, пребывающих в критическом состоянии, а еще кто-то позвонил его жене. К телефону подошла Фанни Ноулс. Она в ответ только и воскликнула: “О, Пресвятая Богородица!” Не прошло и получаса, как они с Тедди были уже в больнице, где их дожидался лейтенант Бернс. В ноль часов пятьдесят минут, двадцать девятого апреля лейтенанту Бернсу удалось, наконец, уговорить Тедди и Фанни отправиться домой. Стив Карелла по-прежнему числился в списке тяжелых больных. В восемь часов утра лейтенант Бернс позвонил на квартиру Фрэнки Эрнандесу.

— Фрэнки, — сказал он, — я не разбудил тебя?

— А? Что? Кто это?

— Это я. Пит.

— Какой Пит? О, простите! Доброе утро, лейтенант. Стряслось что-нибудь?

— Ты не спишь?

— Он умер? — спросил Эрнандес.

— Кто?

— Я о Стиве. Ему лучше?

— Он все еще не пришел в сознание. Пока что ничего не говорят определенного.

— О Господи, а мне как раз снился жуткий сон, — сказал Эрнандес. — Понимаете, мне снилось, что он умер. Мне снилось, что он лежит лицом вниз прямо на тротуаре, в луже крови, а я склонился над ним, плачу и говорю: “Стив, Стив, Стив”. Больше ничего — только повторяю и повторяю его имя. А потом я переворачиваю его, и Пит, можете представить себе, на меня смотрит лицо не Стива, а мое собственное. Господи, у меня просто мурашки пошли по телу! Но теперь я уверен, что он выкарабкается.

— Да, будем надеяться.

Какое-то время оба они помолчали.

— Так ты не спишь? — прервал молчание Бернс.

— Конечно. А в чем дело?

— Мне не хотелось бы нарушать твой отдых, Фрэнки. Я прекрасно знаю, что прошлую ночь ты всю провел на ногах…

— А что нужно, Пит?

— Я хотел, чтобы ты осмотрел квартиру, в которой Стив напоролся на этого негодяя. Конечно, в обычной обстановке я не стал бы приставать к тебе с этим, но, понимаешь Фрэнки, у нас тут такая запарка, черт бы ее побрал. Сам понимаешь, нам приходится вести наблюдение за всеми этими чертовыми магазинами. Видишь ли, Мейер и Клинг убедили меня в том, что этот псих, обязательно совершит нападение. Правда, капитан Фрик подбросил мне патрульных, но он же оставил за собой право отозвать их в любой момент, если они потребуются в другом месте. Поэтому мне и пришлось создать из детективов небольшие команды, которые могли бы подменять этих патрульных по мере надобности. Паркера я не могу снять с этой чертовой кондитерской и не могу никак вернуть двух человек из Вашингтона, ну тех, которых ФБР вызвало на свой идиотский курс. Поэтому мне пришлось двух человек отозвать из отпуска. Понимаешь, Фрэнки, получилось так, что здесь, в участке, я остался в полном одиночестве. Стив лежит в больнице, и я просто с ума схожу из-за него, ведь этот парень для меня как родной сын, Фрэнки. Я, конечно, буду постоянно справляться о нем, но к вечеру мне придется поехать в ратушу чтобы провести подготовку к завтрашнему балу: надо же, губернатору именно в это время взбрело на ум устроить бал и как назло затеять все это на территории моего участка. Так что получается… Честное слово, Фрэнки, я просто ума не приложу, откуда мне взять людей для всего этого. Просто не знаю.

Он замолчал. Молчание затянулось.

— У него все лицо превращено в кровавое месиво, — снова заговорил Бернс. — Ты видел его, Фрэнки?

— Нет, я еще не имел возможности попасть к нему, Пит. Но я…

— Все разбито, — сказал Бернс. — Просто вдребезги.

И снова наступило молчание.

— В общем, ты сам видишь, в каком переплете я тут оказался. Поэтому-то мне и приходится обратиться к тебе с просьбой о личном одолжении, Фрэнки.

— Да я сделаю все, что угодно. Пит.

— Значит, ты возьмешь на себя обыск в этой квартире? Там уже поработали ребята из лаборатории, но я хочу еще, чтобы именно наш человек оглядел там все опытным глазом. Так ты поедешь?

— Конечно, а какой адрес?

— Франклин-стрит, дом 457.

— Я только немного перекушу чего-нибудь и оденусь, Пит. А потом сразу же выезжаю.

— Спасибо. Так ты потом — позвонишь?

— Да, я обязательно приеду в участок.

— Вот и прекрасно, договорились. Знаешь, Фрэнк, ты ведь вместе со Стивом занимался этим делом и наверняка лучше других знаешь, что он думал по поводу всего этого, вот я и решил, что было бы лучше немного тебе…

— Да я с удовольствием займусь этим делом, Пит.

— Вот и отлично. А потом позвони все-таки мне.

— Хорошо, — сказал Эрнандес и повесил трубку. Эрнандес и в самом деле не имел ничего против того, чтобы его вызвали на работу в выходной день. Он прекрасно знал, что все полицейские несут службу двадцать четыре часа в сутки триста шестьдесят пять дней в году, поэтому лейтенант Бернс мог бы и не просить Эрнандеса о личном одолжении, а спокойно в любой момент позвонить и приказать ему: “Приезжай срочно. Ты здесь нужен”. И все-таки, он счел нужным спросить у Эрнандеса, не возражает ли он против выхода на работу, как бы оставляя выбор за ним, и Эрнандесу, надо признаться, такая постановка вопроса очень нравилась. А кроме того, он не помнил, чтобы лейтенант был таким расстроенным и растерянным. Ему случалось видеть Питера Бернса после трех бессонных суток напряженнейшей работы, когда глаза его были красны — от недосыпания, а движения замедленны и вялы; голос его тогда сел, а рука, подносящая ко рту чашку кофе, подрагивала. Но таким убитым, как в это утро, он его видел впервые. Нет, такого еще не было. У него случались приступы усталости, раздражения, да что там — даже отчаяния или паники, но никогда они не сливались так катастрофически в единое целое. И это производило жуткое впечатление. Казалось, будто Бернс уже заглянул в глаза собственной смерти, учуял ее могильный запах; будто он уже предвидит трагический исход и для Стива Кареллы, и для себя. А теперь эта обреченность, эта безысходность передалась по телефонным проводам Эрнандесу и леденящим холодком сжала его сердце.

И вот сейчас, в своей квартирке, в окна которой врывался городской шум, Фрэнки Эрнандес вдруг неожиданно ощутил физическое присутствие смерти. Сдержав невольную дрожь, он быстро направился в ванную, чтобы принять душ и побриться.

* * *

Швейцар Джо сразу же понял, что перед ним полицейский.

— Вы пришли сюда по делу моего соотечественника, да? — спросил Джо.

— А кто он, этот ваш соотечественник? — вопросом на вопрос ответил Эрнандес.

— Карелла. Тот полицейский, которого гробанули здесь наверху.

— Да, я пришел именно по этому делу.

— Послушайте, а вы сами не итальянец случайно? — спросил Джо.

— Нет, не итальянец.

— А кто же? Испанец или что-то в этом роде?

— Пуэрториканец, — ответил Эрнандес и весь внутренне напрягся, готовясь к отражению любых нападок. Он пристально посмотрел в глаза Джо и моментально оценил ситуацию. Нет, с этим типом все в порядке.

— Вам, наверное, нужно пройти в квартиру? Послушайте, а я ведь до сих пор даже не знаю вашей фамилии, — сказал Джо.

— Я — детектив Эрнандес.

— Это довольно распространенная среди испанцев фамилия, правда?

— Да, она встречается довольно часто, — согласился Эрнандес, входя в вестибюль.

— Я это знаю потому, что в старших классах я учил испанский, — сказал Джо. — У нас он был там вместо иностранного языка. — Вы знаете испанский? — спросил он по-испански.

— Немножко, — тоже по-испански ответил Эрнандес и соврал. На самом-то деле, если уж не кривить душой, он знал испанский не “немножко”, а говорил на нем не хуже любого уроженца Мадрида. Впрочем, и это тоже не совсем соответствовало истине. В Мадриде говорят на чистейшем испанском, и буквы “S” и “Z” перед определенными гласными читаются у них по-разному. В Пуэрто-Рико же оба этих звука произносились одинаково. Но при желании он мог говорить на испанском как прирожденный испанец. Правда, у него не слишком часто возникало это желание.

— Я запомнил целую кучу испанских поговорок, — все никак не унимался Джо. — Надо же — три года изучать испанский, а потом в голове, если и осталось что-то, то только никому не нужные поговорки, но зато их я знаю черт знает сколько. — И он тут же продемонстрировал это.

— У вас прекрасное произношение, — похвалил его Эрнандес, и они вместе направились к лифту.

— Вот это-то и обидно. Честное слово, я наверняка знаю больше испанских поговорок, чем добрая половина Испании. А зачем? Вот и лифт. Так, значит, этот тип, который называл себя Джоном Смитом, вовсе не был Джоном Смитом, это верно?

— Да, это верно, — сказал Эрнандес.

— Да, но теперь остается только решить, кто из них двоих был настоящим Джоном Смитом. Тот, что молодой и со слуховым аппаратом, или тот старпер, чью карточку мне показывал лейтенант. Вот вопрос, на который еще нужно найти правильный ответ, так ведь?

— Старик и был Джоном Смитом, — ответил Эрнандес. — А что касается этого высокого блондина со слуховым аппаратом, то его в настоящее время разыскивает полиция за вооруженное нападение на представителя власти.

— А может, ему будет предъявлено и обвинение в убийстве, если мой соотечественник умрет, так ведь?

Эрнандес промолчал.

— Конечно, не дай Бог, — поспешно продолжил Джо. — Ну, пошли, я подыму вас наверх. Дверь лифта открылась. Тут ваши ребята возились всю ночь, делали фотографии. Они буквально все кругом обсыпали белым порошком. Обработали всю квартиру. А уходя, оставили дверь незапертой. Как вы думаете, Карелла выживет?

— Надеюсь, что он выздоровеет.

— Я тоже очень надеюсь на это, — проговорил Джо с тяжелым вздохом и нажал кнопку нужного этажа.

— А как часто бывал тут этот старик? — спросил Эрнандес.

— Ну, трудно сказать. Просто появлялся иногда, я особенно к нему и не присматривался, мало ли кто здесь ходит.

— Но он производил впечатление крепкого еще человека?

— Вы насчет его здоровья спрашиваете?

— Да.

— Да, выглядел он вполне здоровым, бодрый такой старик, — сказал Джо. — Ну, вот мы и прибыли на шестой этаж.

Они вышли в коридор.

— Но квартира была снята у вас этим высоким блондином, правильно? Ну глухим, который ходил со слуховым аппаратом. Это он называл себя Джоном Смитом?

— Да, совершенно верно.

— Но какого черта ему потребовалось называть себя именем старика, если только сам он не скрывается от кого-нибудь? Но даже и в этом случае… — Эрнандес, не договорив, недоуменно пожал плечами и направился по коридору в квартиру 6С.

— Я вам тут буду нужен? — спросил Джо.

— Нет, можете идти и заниматься своим делом.

— Видите ли, сегодня лифтер наш прихворнул. Поэтому мне приходится не только присматривать за входом в дом, но еще и быть за лифтера. Поэтому, если вы не возражаете…

— Нет-нет, можете спокойно идти по своим делам, — ответил Эрнандес. Он вошел в квартиру. Прежде всего на него произвела впечатление великолепная мебель. Однако квартира отнюдь не выглядела уютной: в ней подавляло полное отсутствие каких-либо посторонних звуков, столь характерное для нежилых помещений. Эта тишина совсем не похожа на ту, которая бывает в квартирах, где потихоньку доживает свои дни какая-нибудь пара безобидных и тихих старичков. Эрнандес быстрым шагов миновал арку гостиной и вышел в коридор, ведущий к спальням. Ковер под аркой был весь покрыт пятнами запекшейся крови Кареллы, и Эрнандес внимательно смотрел под ноги, стараясь не наступить на них. Он нервно облизал губы и снова вернулся в гостиную. Здесь он мысленно составил себе перечень предметов обстановки, которые ему нужно будет обследовать с особой тщательностью: письменный стол, стереокомбайн, бар с набором бутылок. Собственно, в гостиной этим можно и ограничиться.

Он снял пиджак и перебросил его через спинку одного из стульев. Потом расслабил галстук, закатал рукава сорочки, открыл окно на улицу и принялся за работу, начав осмотр с письменного стола. Он обыскал самым тщательным образом весь стол снизу доверху и убедился, что больше тут искать что-либо не имеет смысла.

Огорченно пожав плечами, он выпрямился и собрался перейти к стереоустановке, как обратил внимание, что какая-то бумажка выпала из внутреннего кармана его пиджака, когда он бросил его на стул. Он пересек комнату и нагнулся, чтобы поднять ее. Потом он постоял некоторое время, держа в руке обернутую целлофаном фотографию убитого человека, который был опознан как Джон Смит. Он взял пиджак со стула и стал засовывать эту фотографию обратно в карман, как вдруг входная дверь квартиры неожиданно распахнулась.

Эрнандес поднял глаза.

На пороге, освещаемый падающим из коридора светом, стоял человек, чью фотографию он разглядывал пару секунд назад — убитый, который был опознан как Джон Смит.

Глава 15

— А вы кто такой? — спросил стоявший на пороге человек. — И что вам здесь нужно?

Он был в военно-морской форме. Сделав шаг в комнату, он увидел, как рука Эрнандеса выронила фотографию и потянулась к висевшему у пояса револьверу. Глаза моряка расширились.

— Да вы что?.. — начал было он и отпрянул назад, к двери.

— Стоять! — резко бросил Эрнандес.

Моряк остановился. Он застыл на месте, не сводя глаз с направленного на него револьвера тридцать восьмого калибра.

— Что вы… зачем револьвер? — спросил он.

— Кто вы такой? — спросил Эрнандес. — Назовите себя.

— Джон Смит, — ответил моряк.

Эрнандес приблизился к нему. Голос у парня был молодой, а тело юное и тренированное; синяя морская форма сидела на нем как влитая. Недоуменно мигая, Эрнандес уставился на него и тут только сообразил, что это не внезапно воскресший труп из Гровер-Парка. И тем не менее, человек этот был точной копией убитого, только лет на сорок помоложе.

— А где мой отец? — спросил Смит.

— Вашего отца — тоже зовут Джоном Смитом?

— Да, а где он?

Но Эрнандес не хотел отвечать на этот вопрос, пока не хотел.

— А почему вы решили, что найдете его здесь? — спросил он.

— Он сам сообщил мне этот адрес, — сказал Джон Смит. — А вы кто такой?

— А когда он сообщил вам этот адрес?

— Мы переписывались с ним. Я ходил в учебное плавание, в залив Гуантанамо, — пояснил Смит. Глаза его оценивающе прищурились. — А вы что, из полиции?

— Совершенно верно, я из полиции.

— Я так и подумал. Полицию я нюхом чую за квартал. Что, старик мой впутался в какую-нибудь историю?

— А когда вы получили последнее известие от него?

— Точно не могу сказать; я думаю, что в первых числах месяца. А что он сделал?

— Ничего он не сделал.

— А тогда почему вы здесь?

— Ваш отец умер, — прямо объявил Эрнандес.

Смит так резко отступил к стене, будто Эрнандес его ударил. Он просто отшатнулся от этих слов и попятился назад, пока спиной не натолкнулся на стену, а потом прислонился к ней и вперил взгляд прямо перед собой, явно не видя Эрнандеса и не замечая вообще ничего вокруг.

— Как умер? — прошептал он наконец, как бы очнувшись.

— Он был убит, — сказал Эрнандес.

— Кем?

— Этого мы еще не знаем.

В комнате нависла тишина.

— Кому могло понадобиться убивать его? — прервал затянувшуюся паузу Смит.

— Может быть, вы подскажете нам ответ на этот вопрос, — сказал Эрнандес. — Что он сообщал вам в своем последнем письме?

— Не знаю. Ничего не могу припомнить, — сказал Смит. Казалось, что он вот-вот потеряет сознание. Он стоял, опираясь всем телом о стену, голова его была запрокинута, а взгляд направлен в потолок.

— А вы все-таки постарайтесь, — мягко проговорил Эрнандес. Он уже успел спрятать револьвер в кобуру и сейчас направился к бару. Там он налил коньяк в довольно объемистый бокал и вернулся к Смиту. — Возьмите. Выпейте это.

— Я не пью.

— Берите.

Смит принял стакан, понюхал его содержимое и сделал движение, как бы пытаясь отстранить его от себя. Однако Эрнандес настоял на своем. Смит выпил, с явным трудом глотая обжигающую жидкость. Потом он закашлялся и поставил стакан на стол.

— Мне уже лучше, — сказал он.

— А теперь сядьте.

— Да я в полном порядке.

— Садитесь!

Смит послушно и, направившись к одному из больших мягких кресел, неохотно и как бы с недоверием ко всему происходящему погрузился в него. Он молча вытянул вперед длинные ноги и, стараясь не глядеть на Эрнандеса, принялся рассматривать носки своих надраенных до блеска ботинок.

— Вернемся к письму, — сказал Эрнандес. — Постарайтесь поподробней припомнить, что в нем было?

— Не знаю толком. Это же было давно.

— Не упоминалась ли в этом письме некая Лотта Констэнтайн?

— Нет. А кто она такая?

— Не упоминал ли он в нем о человеке, которого называют глухим?

— Нет, — Смит вдруг поднял на него глаза. — А почему его так называют?

— Ладно, не будем об этом. А о чем же все-таки говорилось в этом письме?

— Честное слово, не знаю. Письмо, по-моему, начиналось с того, что он благодарил меня за ботинки. Точно, с этого оно и начиналось.

— За какие ботинки?

— Я купил ему пару ботинок у нас на судне в магазине. Я служу на эскадренном миноносце, и у нас есть небольшая лавочка. Вот отец мой и сообщил мне в прошлом письме размер своей обуви, а я подобрал ему там пару. Ботинки просто отличные, а стоили-то всего примерно девять долларов. В обычном магазине он вряд ли смог бы купить их за такую цену. — Смит помолчал. — Но в этом же нет ничего противозаконного.

— А никто и не говорит, что это противозаконно.

— Нет, на самом деле. Деньги за эти ботинки я честно уплатил, а то, что они продавались со скидкой, так я здесь тоже не обманывал государство. А кроме того, старик-то мой до того, как устроился на эту работу, все равно сидел на государственном страховом пособии.

— А на какую работу он устроился? — быстро спросил Эрнандес.

— Что? Да не знаю, на какую именно. В последнем письме он сообщал, что пристроился куда-то.

— А на какую должность?

— Ночным сторожем или охранником.

— И куда же? — Эрнандес даже придвинулся поближе к своему собеседнику.

— Не знаю.

— Он не сообщал вам, куда именно он устроился?

— Нет.

— Но он же должен был вам написать это.

— Нет, он не сообщал ничего. Он написал только, что работает ночным сторожем, но что работа эта временная, только до первого мая, а после этого он вообще сможет, наконец, позволить себе уйти на пенсию. Вот и все, что он написал мне.

— А что он хотел сказать этим — первым мая и пенсией?

— Понятия не имею. Мой отец всегда был полон всяких заманчивых идей. — Смит немного помолчал. — Правда, из них так ничего путного и не вышло.

— Сможет позволить себе уйти на пенсию, — повторил как бы про себя Эрнандес. — А откуда у него появятся средства на это? Это что, с жалования ночного сторожа?

— Да и на эту работу он едва успел устроиться, — сказал Смит. — Нет, наверняка он не имел в виду эти заработки. Он, видимо, рассчитывал на что-то другое. Скорее всего, это был его очередной план быстрого обогащения.

— Но он ведь писал вам, что будет работать там только до первого мая, так ведь?

— Ага.

— А он не упоминал в письме о том, что это за фирма, в которую он устроился? Он не писал, где именно он работает?

— Нет, не писал. Я уже говорил вам об этом. — Смит помолчал. — Зачем вообще кому-то могло понадобиться убивать его? Он в жизни своей не обидел ни одной живой души.

И тут только он заплакал по-настоящему, закрыв лицо руками.

Лавочка по прокату театрального реквизита располагалась в центральной части Айсолы на Детановер-авеню. В витрине ее было выставлено три манекена. Первый был в костюме клоуна, второй наряжен пиратом, а третий — в форме летчика времен первой мировой войны. Стекло витрины было давно немытым, наряды на манекенах покрылись пылью и, похоже, их здорово попортила моль. В помещении все выглядело тоже мрачновато: залежалые пыльные костюмы и в самом деле не пощадила прожорливая моль. Владельцем лавки был неунывающий мистер Дуглас Мак-Дуглас, который в прошлом мечтал о карьере актера, но вынужден был удовлетвориться, так сказать, смежной профессией. И сейчас, лишенный возможности реализовать свою мечту на театральных подмостках, он старательно помогал другим воплощать прекрасные образы на сцене, сдавая по сходной цене костюмы, в которых такие же, как он, одержимые театром играли в любительских спектаклях, посещали балы-маскарады и так далее. Он не мог составить конкуренции более крупным фирмам проката театрального реквизита, да и не очень стремился к этому. Просто он был человеком, который счастлив тем, что имеет возможность заниматься любимым делом.

Когда глухой вошел в его лавочку, Дуглас Мак-Дуглас сразу же узнал его.

— Здравствуйте, мистер Смит, — сказал он. — Рад вас видеть. Ну, как ваши успехи?

— Дела идут просто отлично, — ответил глухой. — А как у вас? Фирма процветает?

— Да уж куда лучше, — отозвался Мак-Дуглас и заразительно расхохотался. Он был очень толст, и огромный живот его заколыхался при смехе. Он сложил руки на животе, как бы пытаясь усмирить эти волнующиеся слои жира, и потом спросил: — Вы пришли за заказанными костюмами?

— Да, — сказал глухой.

— Все готово, — заверил его Мак-Дуглас. — Они в полном порядке и отлично вычищены. Только вчера мне прислали их из химчистки. А что это будет за пьеса, которую вы намереваетесь ставить, мистер Смит?

— Это не пьеса, — сказал глухой. — Это будут съемки фильма.

— И в нем будут действовать мороженщики, да?

— Совершенно верно.

— И ночные сторожа тоже, да?

— А почему вы решили, что ночные сторожа?

— А вы ведь брали у нас две формы ночных сторожей. Одну вы взяли уже довольно давно, а вторую — в начале этого месяца. Разве они не для этого фильма?

— Нет, они тоже будут задействованы, конечно, — сказал глухой.

— Вы их вернете все одновременно?

— Да, одновременно, — солгал глухой. У него вообще не было намерения возвращать эти костюмы.

— А как будет называться фильм? — спросил Мак-Дуглас.

— Ограбление столичного банка, — сказал глухой и улыбнулся.

Мак-Дуглас тут же расхохотался в ответ.

— Это комедия? — поинтересовался он.

— Нет, скорее трагедия, — сказал глухой.

— И вы будете снимать его прямо здесь, в Айсоле?

— Да.

— И скоро?

— Съемки должны начаться завтра.

— Очень интересно.

— Надеюсь, что и фильм получится интересным. Так не дадите ли вы мне эти костюмы? Видите ли, я не хотел бы вас торопить, но…

— Естественно, — сказал Мак-Дуглас и тут же направился в подсобное помещение.

“Ограбление столичного банка, — подумал глухой и ухмыльнулся. — Интересно, что ты подумаешь обо мне, когда до тебя, жирный мешок, дойдет истинный смысл всего этого. Быстро ли ты сообразишь что к чему, когда услышишь первые сообщения по радио? Почувствуешь ли ты себя сообщником или пособником преступления? Хватит ли у тебя пороху сразу же броситься в полицию с описанием внешности. “Джона Смита”, который брал у тебя напрокат эти костюмы? Но ведь настоящий-то Джон Смит мертв, не так ли?

Но этого вы пока еще не знаете, мистер Мак-Дуглас, это уж точно.

Да, вы не знаете того, что Джон Смит, этот старый болтун, был убит, наряженный в костюм, который был взят напрокат именно в вашей лавке. Ведь как нам стало известно, этот самый Джон Смит уже сделал слишком много весьма прозрачных намеков на то, что должно произойти завтра. Да, такого человека, как этот Джон Смит, опасно иметь рядом с собой в серьезном деле. К тому же, он не прикусил язык даже после того, как ему пригрозили. Пришлось поговорить с ним иначе: “До свидания, мистер Смит, очень приятно было иметь вас рядом в нашей маленькой компании. Да только, видите ли, мистер Смит, слово — серебро, а молчание, мистер Смит, молчание — золото. И именно поэтому мы и должны заставить вас молчать, мистер Смит. Навеки, мистер Смит”. И — конец.

Глухой удовлетворенно усмехнулся.

А потом, естественно, пришлось избавляться и от костюма. Операция эта была бы излишней, не окажись вы таким дотошным человеком, мистер Мак-Дуглас. Вы ведь умудрились наставить штампов с названием вашей паршивой лавчонки по всей подкладке этой формы, а мы никак не могли рисковать тем, что полиция, раздев труп, тут же явится к вам и начнет задавать вам разные вопросы. Так ведь, мистер Мак-Дуглас? Нет, мы справились с этим делом наилучшим образом: мы содрали с него эту форму, а труп вывезли в Гровер-Парк и оставили там в самом натуральном виде.

И глухой снова улыбнулся.

К своему превеликому огорчению, должен сообщить вам, мистер Мак-Дуглас, что взятая у вас напрокат форма ночного сторожа, несмотря на ее вполне приличный вид, была предана кремации в печи для сжигания мусора и таким образом обратилась в пепел. Но вы и сами понимаете, что это было для нас единственным выходом. Честно говоря, точно так же мы поступим и со всеми остальными вашими костюмами. Очень может быть, что полиция в конце концов доберется до вас, мистер Мак-Дуглас, но мы не будем облегчать ей работу — пусть все идет своим чередом. Дело в том, что когда они в конце концов доберутся до вас, вы, конечно же, сразу и во всех подробностях опишете им мою внешность.

И он опять улыбнулся.

А уверены ли вы, мистер Мак-Дуглас, что ваше описание будет соответствовать действительности? Уверены ли вы, что моя светлая шевелюра дана мне от Бога, и что я не перекрасил ее только для подготовки и проведения этой маленькой, но доходной операции? Уверены ли вы, что я и в самом деле страдаю недостатком слуха; догадываетесь ли, что этот слуховой аппарат нужен мне только для того, чтобы о моих приметах составилось неверное представление? Может быть, всех этих вопросов полиция и не задаст вам, мистер Мак-Дуглас, но неплохо было бы ей постараться самой найти на них ответы, или хотя бы задуматься.

Ей-богу, я предчувствую, что в процессе охоты за мной полицию ждет масса крайне неприятных неожиданностей.

— А вот и мы! — объявил Мак-Дуглас, появляясь из подсобки со свертком в руках. — Ну, как они вам нравятся?

Глухой внимательно оглядел белоснежные наряды мороженщиков.

— Выглядят они очень мило, мистер Мак-Дуглас, — сказал он. — И сколько же я вам должен?

— Расплатитесь сразу за все после окончания съемок, — сказал Мак-Дуглас.

— Благодарю вас, — и глухой улыбнулся самой очаровательной из своих улыбок.

— Я работаю здесь уже двадцать пять лет, — сказал Мак-Дуглас, — но мне еще ни разу не подсунули фальшивого чека, и не было случая, чтобы мне не вернули костюм. А должен сказать вам, что за все эти годы я никогда не сдавал вещь под залог. У меня жесткое правило — за прокат со мной расплачиваются только тогда, когда приходят сдавать взятую вещь. — Он легонько постучал по дереву стойки. — И, несмотря на дурную репутацию района, меня здесь ни разу не ограбили.

— Ох, не зарекайтесь, — сказал с игривой улыбкой глухой, — знаете, как говорится, — лиха беда начало. — И Мак-Дуглас в ответ на эти слова тут же взорвался хохотом. Глухой продолжал смотреть на него с доброжелательным интересом, улыбка тоже не сходила с его лица.

Отсмеявшись, Мак-Дуглас спросил:

— А кто будет режиссером в этом вашем фильме?

— Я и буду режиссером.

— Должно быть, это ужасно сложная работа. Наверное, ставить фильмы очень трудно.

— Нет, если, конечно, все заранее тщательно спланировать, — ответил глухой.

* * *

Этой же ночью они решили реализовать первую фазу намеченной операции.

Ровно в одну минуту двенадцатого, то есть в тот самый момент, когда ночной сторож фирмы “Мороженое Пик Пак” вошел в кабинку лифта, чтобы подняться на верхний этаж, Рейф провел своей костлявой рукой по соломенно-желтым волосам, поправил на носу очки в золотой оправе и, не проронив ни слова, быстро расправился с висячим замком на въездных воротах. Чак, приземистый и гориллоподобный, приоткрыл ворота настолько, чтобы оба они могли протиснуться в образовавшуюся щель. Проскользнув внутрь, он снова тщательно прикрыл их, а потом оба они направились к ближайшему из грузовиков. Чак занялся передним номерным знаком, Рейф — задним.

В три минуты двенадцатого они поглядели на окна верхнего этажа заводика по производству мороженого и увидели, что переносной фонарь ночного сторожа отбрасывает светлые блики в черных окнах помещения, как будто там бродит какое-то загадочное привидение.

В пять минут двенадцатого они благополучно завершили замену номерных знаков, и Чак, открыв защелку капота, без промедления устроился на своем месте за рулем. Рейф быстро нашел и соединил проводки зажигания. Потом он направился к воротам и открыл их. Чак задом вывел машину. Рейф сразу же занял место в кабине, он даже не побеспокоился о том, чтобы закрыть за собой ворота. Было семь минут двенадцатого.

Пятнадцать минут у них ушло на то, чтобы пересечь город и добраться до склада, снятого ими подле строящегося торгового центра. Папаша и глухой дожидались их там на заднем дворике, где и был поставлен пригнанный грузовик. На глухом были темно-серые брюки и серый спортивный пиджак. Черные ботинки его сияли так, что это было заметно даже при слабом свете уличного фонаря.

Папаша щеголял в форме ночного сторожа. Бутафорский костюм, взятый напрокат в лавочке мистера Мак-Дугласа, пришелся ему как раз впору.

На часах было двадцать три минуты двенадцатого.

— Все прошло благополучно? — спросил глухой.

— Гладко прошло, — сказал Чак.

— Тогда давайте сразу же займемся установкой новых рекламных щитов. Папаша, вы можете отправляться на свой пост.

Старик вышел на тротуар и стал прохаживаться взад-вперед по улице. Остальные зашли сначала на склад, но вскоре вышли оттуда, вооруженные дрелью с удлинителем, переносным фонарем и двумя огромными металлическими афишами, на которых было написано “Мороженое с орехами Челси”. Чак принялся насверливать дырки в боковых стенках кузова, а Рейф вместе с глухим начали быстро крепить рекламные щиты.

Часы показывали сорок одну минуту двенадцатого.

А без четверти двенадцать на тротуаре появился патрульный полицейский. Полицейского этого звали Диком Дженеро, и он небрежной походочкой беззаботно брел по тротуару, не предвидя никаких неприятностей и вовсе не собираясь искать их на свою голову. Он успел уже разглядеть свет, который то появлялся, то исчезал за зданием склада, но самого грузовика, стоявшего на заднем дворе и закрытого со стороны улицы стеной, он видеть, естественно, не мог. По тротуару прохаживался человек в форме, и он решил было, что это свой брат полицейский, но тут же сообразил, что на нем форма ночного сторожа.

— Привет, — бросил он незнакомцу.

— Привет, — отозвался Папаша.

— Отличный вечерок, не правда ли? — осведомился Дженеро.

— Вечер очень хороший.

Дженеро бросил взгляд в сторону заднего двора и пробивающегося оттуда света.

— Что они, все еще работают там? — спросил он.

— Да, все еще возятся, — сказал Папаша.

— Я так сразу и подумал, — сказал Дженеро. — Это явно люди отсюда, а не со стройки. Ведь те вроде бы все уже закончили, правда?

— Конечно, — сказал Папаша.

— А вы что — новенький здесь?

— То есть как это? — не сразу нашелся Папаша.

— А раньше здесь стоял какой-то другой парень, — сказал Дженеро. — Ну, когда только начиналось все это строительство.

— Ах, да, тогда стоял другой, — сказал Папаша.

— А как его звали? — спросил Дженеро.

На какое-то мгновение Папаша решил, что попался в ловко расставленную ловушку. Он ведь не знал имени человека, который занимал прежде его место. И теперь он лихорадочно пытался сообразить, спрашивал ли его полицейский для проверки, или он задал вопрос просто так, для разговора.

— Фредди, кажется, — неуверенно протянул Папаша.

— Да забыл я его имя, — ответил Дженеро. Он бросил взгляд в сторону центра. — Смотри-ка, а они и в самом деле все это построили буквально в два счета, правда?

— Да. Строят теперь так, что и оглянуться не успеешь, — тут же с готовностью согласился Папаша. Сам он старательно избегал даже смотреть в сторону заднего двора. Ему не хотелось, чтобы этот дурак полицейский вдруг заподозрил, что там творится что-то необычное.

— Вчера тут уже открыли магазин самообслуживания и аптеку, — сказал Дженеро. — А завтра сюда переезжает банк, который начнет принимать клиентов с первого. Просто удивительно, как быстро они управляются.

— Это уж точно, — сказал Папаша.

— А мне тут только банка еще и не хватало, — сказал Дженеро. — Еще одно место прибавляется, за которым нужен будет глаз да глаз. — Он с минуту разглядывал оценивающим взглядом Папашу. — Вы тут будете на постоянной работе?

— Нет, — ответил Папаша. — Я нанимался временно.

— Значит, до тех пор, пока тут не разместятся все магазины и прочее, да?

— Совершенно верно.

— Жалко, — сказал Дженеро и улыбнулся. — А то вы бы здорово могли помогать мне.

Свет во дворе за складом погас. Дженеро поглядел еще раз в ту сторону.

— Видимо, они уже закончили свои дела, — сказал он.

— Хотелось бы и мне закончить свои, — заметил Папаша. — Но придется тут всю ночь проторчать.

— В таком случае, присматривайте получше за банком, — со смехом сказал Дженеро. Он добродушно похлопал старика по плечу. — Ладно, надеюсь, еще увидимся.

Посвистывая, он двинулся вдоль по улице мимо склада, а потом завернул за угол и скрылся из вида.

* * *

Часы показывали ровно полночь.

Грузовик на заднем дворе склада теперь по всем признакам принадлежал компании “Мороженое с орехами Челси”. Трое мужчин, покончив с укреплением рекламных щитов на бортах, вошли в помещение склада, где они спустились в подвал, а оттуда двинулись в туннель, проходивший под задним двором.

Туннель этот был сработан на славу. В конце концов, на сооружение его они не зря потратили столько времени. Проход его был достаточно широким и высоким, а стены надежно укреплены толстыми досками и бревенчатыми стойками. Ему и надлежало быть солидно укрепленными, поскольку наверху постоянно работали люди и строительные механизмы. Глухой был уверен, что туннель их проложен на достаточной глубине и что никаких обвалов в принципе быть не может, но тем не менее, для полной гарантии он еще увеличил запас прочности.

— Я не хочу, чтобы кто-нибудь свалился нам на шею, — пошутил он, выждал, пока все рассмеются, и только после этого все принялись за работу.

Строительство, которое на вполне законных основаниях велось на поверхности, и вообще, все работы по возведению торгового центра, были великолепным прикрытием их таи-ной деятельности. При адском шуме на поверхности, никому и в голову не приходило, что часть этого грохота доносится из-под земли. По ночам, естественно, требовалась большая осторожность. Но, на всякий случай, они были подстрахованы своим сообщником, переодетым в форму ночного сторожа.

Самое забавное во всем этом, отметил про себя глухой, что график работы в их туннеле почти полностью совпадал с графиком работ по сооружению банка. Стройка на поверхности была всегда открыта для всеобщего обозрение и глухой подолгу скрупулезно изучал, как будет устроено главное хранилище, особо обращая внимание на распределительную коробку с проводами, ведущими к сигналу тревоги. Он был вмонтирован в дно хранилища и залит сверху почти метровым слоем бетона. Охранная система здесь была самой последней конструкции. Это он знал совершенно точно. Но он знал не менее точно, что в мире нет такой охранной системы, с которой не смог бы справиться Рейф, если только допустить его до распределительной коробки с проводами. Сейчас они как раз добрались до этого заветного места. Коробка банковского здания постепенно обретала окончательные формы и размеры, смыкаясь бетонной громадой вокруг непроницаемой святыни главного хранилища. Одновременно туннель так же неотвратимо продолжал свой путь под задним двором склада, достиг святая святых и уже начал вгрызаться в нависший над ним бетон хранилища. В нем крест-накрест были проложены сетки из толстых стальных прутьев. Сталь эта была необычайной прочности. Об нее запросто сломалось бы любое сверло или пила, к тому же рабочее пространство здесь заметно сузилось. Проложенные на расстоянии всего двух-трех сантиметров и направленные под углом друг к другу, металлические конструкции очень походили на густые рыболовные сети. А в глубине, за рядами этой сетки из сверхпрочной стали, находилась коробка с проводами охранной системы. Одним словом, доступа к ней почти не было.

Но “почти” отнюдь не означает “абсолютно”. У мужчин было достаточно времени для работы. Сталь они умело обрабатывали кислотой, терпеливо капая ее на каждый стержень в отдельности. Так они упорно шли день за днем, продвигаясь сантиметр за сантиметром, удерживая темп наравне со строительством банка, который все выше и выше поднимал свои этажи у них над головами. К двадцать шестому апреля в стальной сети зияла дыра почти метрового диаметра. Они продолжали терпеливо и упорно вгрызаться в бетон, пока не достигли распределительной коробки с проводами. Рейф осторожно отвинтил ее дно и тщательно изучил систему. Как он и предполагал, она была одной из наиболее современных и представляла собой комбинацию систем открытого и замкнутого циклов.

В наиболее простом устройстве — системе открытого цикла — сигнал тревоги начинает звучать при замыкании цепи. Что же касается системы — замкнутого цикла, то она действует по совершенно иному принципу. В ней постоянно течет слабый ток, и если провод будет перерезан, сразу поступит сигнал, извещающий о том, что цепь разомкнута.

Комбинированная же система срабатывает при любой ситуации. Сирена включается и в том случае, если провод перерезать, и в том случае, если провода замкнуть.

Любой человек, вооруженный самым примитивным инструментом, способен отключить открытую систему: для этого достаточно просто перекусить один из проводов. Замкнутая система отключается несколько сложнее, потому что тут требуется предварительно соединить провода. Рейф отлично знал, как выводить из строя обе эти системы; кроме того, он знал, как отключить и комбинированную систему, но для этого нужно было дождаться вечера тридцатого апреля: глухой был уверен, что работу системы несомненно опробуют, когда деньги будут помещены в хранилище. И он хотел, чтобы при этой проверке сигнал прозвучал безупречно, поэтому нижнюю стенку распределительной коробки пришлось поставить на место, сохранив в ней все как было. Они единодушно решили вообще не касаться ее до нужного момента, а сами продолжали вгрызаться в бетон, пока в стене не осталась тонкая перемычка, не более десяти сантиметров толщиной. Десять сантиметров бетона свободно удержат любого на своей поверхности — именно так подсчитал глухой. Но эти же самые десять сантиметров можно легко устранить в течение нескольких минут, имея в своем распоряжении достаточно мощную дрель.

Таким образом, бетонное дно хранилища заметно истончало. Это означало, что когда ко дню открытия банка будет включена система охраны, никому и в голову не придет, что хранилище это практически уже взломано.

Открылась и пасть хранилища. Его жадная утроба была широко распахнута и поджидала того момента, когда более двух миллионов долларов будут переправлены в нее “Коммерческим банком”, расположенным пока под мастерской Дэйва Раскина. Переезд был назначен на три часа завтрашнего дня.

Сегодня вечером оставалось сделать совсем немного. Глухой довольно улыбался. Папаша стоял сейчас на своем посту и готов был в любой момент преградить путь нежданным посетителям. Представители власти всегда относятся к своим коллегам с уважением, и потому ночной сторож в глазах полицейского сразу же воспринимается кем-то вроде члена родственного монашеского ордена.

— Сегодня, пожалуй, после работы можно будет еще и в покер сыграть, — сказал глухой в полной уверенности, что ни одна живая душа не подозревает о том, что в данный момент они сидят глубоко под землей и разглядывают днище казалось бы совершенно непроницаемого хранилища. — Ни одна живая душа, черт побери, не может догадаться, где они сейчас находятся, — подумал он и дружески хлопнул по плечу Чака в приливе неожиданных чувств.

Но тут он ошибался. Ибо была все-таки на свете одна живая душа, которая могла очень легко угадать, где именно они должны находиться в данный момент.

Но человек этот беспомощно лежал сейчас на больничной койке и пребывал в глубоком обмороке.

Человека этого звали Стивом Кареллой.

Глава 16

Последний день апреля пришелся на четверг. Ни один из полицейских города, вставая этим утром и собираясь на работу, не имел никаких оснований считать, что ему крупно повезло уже в том, что он не работает в Восемьдесят седьмом участке. Однако многие из них к ночи сочли это обстоятельство хоть небольшой, но все-таки удачей.

Для начала следует сказать, что все полицейские стараются не думать о том, что кого-то из них могут застрелить. Сама мысль об этом способна ведь принести беду, понимаете? Можете считать это суеверием, но такая уж у них дурная примета. Раздумывать на эту тему, а тем более говорить об этом — все равно что прикуривать третьим от одной спички, возвращаться, забыв что-то, с полпути или, например, написать книгу, состоящую из тринадцати глав.

Ну что ж, они все были немного суеверными, это так. Но, помимо суеверия, в них была и простая человечность. И хотя в ходе рабочего дня они все время делают вид, что работа их преимущественно состоит из забавных бесед с интереснейшими людьми, приятных телефонных разговоров с милыми несмышленышами, которых иные называют начинающими преступниками; решения хитроумных задач, требующих немалого интеллекта, и бодрящих прогулок по улицам одного из прекраснейших городов мира; несмотря на все это, они постоянно сознают свою принадлежность к великому братству отважных и благородных людей, всей душой преданных высокому делу поддержания законности и порядка, защиты граждан Соединенных Штатов и, конечно же, всегда готовых прийти на выручку друг другу. И все-таки, почти каждый полицейский в глубине души знает, что обманывает себя. Подсознательно в каждом из них таится мыслишка о том, что на этой благородной, почетной, требующей вдохновения работе можно запросто схлопотать пулю в лоб, если не будешь самым тщательным образом следить за каждым своим шагом.

Вот почему дежурная комната Восемьдесят седьмого участка была необычайно тихой в этот последний день апреля.

Искреннее сострадание к Стиву Карелле, который лежал без сознания на больничной койке, смешивалось с некоторым чувством облегчения, родственным тому, которое испытывает солдат в бою, когда пуля снайпера попала не в него, а в товарища. Полицейские Восемьдесят седьмого участка искренне горевали, что Стив Карелла ранен. Но в подсознании была и радость, что на этот раз чаша сия миновала их самих. Итак, дежурное помещение хранило тишину, насыщенную горестным сочувствием и виной.

* * *

В больнице тоже царила тишина.

Легкий дождик начал накрапывать примерно часов в одиннадцать утра. Он размазал пыль на стеклах больничных окон, и на белоснежные стены легли легкие пятнистые тени; они будто заляпали безукоризненную чистоту стен и надраенный до блеска пол больничного коридора.

Тедди Карелла сидела на скамье в этом пустынном коридоре и следила за движением по полу неясных теней от стекавших по стеклу капель. Ей почему-то не хотелось, чтобы отражения эти коснулись двери в палату ее мужа. В ее воспаленном воображении капли эти были олицетворением смерти, которая исподтишка крадется по полу, непрочно зажатая прямоугольником оконной рамы, и тень от нее уже подползла к двери палаты Стива. Она представила себе, как капли перекатываются через весь коридор, как они пожирают постепенно все пространство пола, как они начинают бросаться на дверь, вышибают ее, а потом устремляются через палату к постели.

Нервно вздрогнув, она усилием воли отогнала от себя это видение.

* * *

Крохотная птичка неподвижно зависла в тревожной белизне неба. Не было ни ветра, ни звука — только птица на фоне облаков, а остальное — пустота. И внезапно все наполнилось нарастающим шумом приближающегося урагана, зарождающегося где-то вдалеке, на самом краешке неба за бескрайней, голой и пустынной равниной. Гул этот приближался, нарастал, все пространство закрыло клубами пыли, которые вздымались к самому небу; и вдруг птицу, до этого неподвижно висевшую в небе, подбросило еще выше, а потом она начала камнем падать вниз; она падала и падала, а ветер в далеком бескрайнем небе нагнал тучи, и оно потемнело: стало сначала свинцово-серым, а потом и иссиня-черным, как бы выворачиваясь наизнанку. Птицу же швырнуло вниз, и она пикировала сейчас, выставив вперед желтый клюв и сверкая черными и жадными глазами.

Он стоял в полном одиночестве посреди равнины; ураганный ветер рвал на нем одежду, трепал волосы, он бессильно вздымал сжатые кулаки к небу, навстречу злобно налетающей на него птице и кричал, кричал, стараясь перекричать вой ветра, но беззвучный его крик ветер тут же швырял ему в лицо, и он уже чувствовал, как клюв птицы раскаленным ножом впивается ему в плечо, чувствовал, как когтистые ее лапы терзают его тело, а он все продолжал выкрикивать такие важные, такие нужные сейчас слова, выкрикивать в этот мрак и завывающий ветер.

— Что он пытается сказать? — спросил лейтенант Бернс.

— Не знаю, — ответил Эрнандес.

— Давай попытаемся понять. Он явно хочет нам что-то сказать.

— Огу-ба-ба, — шептали губы Кареллы. Голова его металась по подушке. — Ба-ба… — бормотал он.

— Тут нет никакого смысла, — сказал Эрнандес. — Он про что-то бормочет в бреду.

— Огу-ба-ба, — шептал Карелла. — Ба-ба-огру…

— Он что-то пытается сказать, — настаивал на своем Бернс.

— Ба-бан… огр-у-ба… — еще раз произнес Карелла, и бормотание перешло в мучительный стон.

* * *

Чак с Папашей приступили к работе ровно в полдень. Они сверили свои часы перед началом операции и покинули склад, договорившись встретиться уже у парома, который отходил в шестнадцать ноль пять. Когда они прикинули время, необходимое на работу, то стало ясно, что им никак не поспеть к парому, отходившему в четверть третьего. Поэтому они условились, что придут в пять минут пятого, но если кто-либо из них опоздает, то второй отправится в Маджесту один.

Предстоявшую им работу, собственно, нельзя было назвать очень трудной, однако она требовала довольно большой затраты времени. У них в руках было по большому чемодану, в каждом из которых находилось двенадцать бомб: шесть фугасных и шесть зажигательных. Все эти бомбы изготовил Папаша, он даже испытывал некоторую гордость от хорошо проделанной работы. Давненько он не занимался этим делом, и сейчас ему было приятно убедиться в том, что за прошедшие годы он не утратил прежних навыков. Бомбы его были очень простой конструкции, но в то же время способные произвести значительные разрушения и посеять жуткую панику. Естественно, что ни он сам, ни Чак не испытывали ни малейшего желания оказаться где-то поблизости от того места, где они сработают, поэтому у всех бомб запалы были замедленного действия. Фугасные бомбы он снабдил с этой целью простейшим часовым механизмом и батарейкой, замыкание проводков которой и подрывало в нужный момент заряд динамита. С зажигательными бомбами дело обстояло несколько сложнее, потому, что запалом здесь служила кислота. Папаша провел целый ряд экспериментов, затыкая пробкой маленькую бутылочку с кислотой определенной концентрации. Перевернув бутылочку, он подсчитал, сколько времени пройдет, пока кислота проест пробку. Наконец ему удалось установить, что пробку толщиной в шесть миллиметров кислота проедает ровно за час. Теперь оставалось только подобрать пробки такой толщины, чтобы заряженные запалами бомбы сработали в четыре часа дня или примерно в это время.

К двенадцати часам все было готово, и, снарядив запалами бомбы, парочка отправилась на штурм города. Первой жертвой должен был стать стадион, расположенный на берегу реки Гарб.

К половине второго, когда начинался бейсбольный матч, Чак уже успел установить три зажигательные бомбы и одну фугасную: две зажигательные на закрытых трибунах, а третью — на открытой; фугасную он не мудрствуя лукаво опустил в урну для мусора, стоявшую в довольно тесной арке при входе. Глухой подсчитал, что игра закончится около половины пятого. Бомба была отрегулирована так, чтобы запал сработал без четверти пять: он рассчитывал на то, что взрыв этот создаст панику среди покидающих стадион зрителей, тем более что к этому моменту на трибунах будет полыхать уже три пожара. Для большего эффекта он велел Чаку перерезать шланги пожарных рукавов, если, конечно, они попадутся ему там под руку. Чак без лишних хлопот проделал это и сейчас хотел одного: побыстрее смыться со стадиона, пока его никто не застукал на месте преступления.

После этого в чемодане Чака осталось восемь бомб. Он еще раз сверился с двумя картами, помеченными его именем в правом верхнем углу, и быстро направился дальше. Следующим объектом был кинотеатр на Стеме. Он приобрел билет в кассе, быстро прошел на балкон зрительного зала и снова сверился с картой. На ней двумя крестами были обозначены места, где должна быть заложена взрывчатка — прямо над колонной, поддерживавшей балкон. А совсем рядом с окошечком в аппаратную он пристроил вторую бомбу. Если она взорвется, то там загорится еще и пленка, и вспыхнет отличный пожар. Конечно, самое главное было обрушить балкон, но глухой был совсем не прочь вызвать и побочные разрушения. В коридоре, ведущим к балкону, Чак быстро оглянулся и перерезал пожарные шланги. После этого он торопливо покинул кинотеатр. Глянув на часы, он обнаружил, что уже половина третьего. Черт побери, ему придется поторапливаться, если он собирается попасть на паром, отчаливающий в пять минут пятого.

Теперь у него оставалось всего шесть бомб.

Согласно плану глухого, три из них он должен был подложить на железнодорожном вокзале: зажигательную — в камере хранения, фугасную — на рельсах подходящего скорого из Чикаго (по расписанию он прибывает в десять минут пятого), а еще одну фугасную под стойкой справочного бюро.

Остальные три бомбы Чак мог разместить по собствен — ному усмотрению, но только в южной части района. Глухой посоветовал одну зажигательную подложить в вагон метро, а фугаску — на открытом рынке на Чаймент-авеню, однако окончательный выбор оставил за Чаком, которому предстояло действовать по обстоятельствам.

— А почему бы мне не подложить их там, где не особенно много народа? — задал вопрос Чак.

— Ну, это было бы просто глупо, — сказал глухой.

— Послушайте, но ведь главной нашей задачей является взять банк.

— Ну и что?

— Так зачем нам подкладывать все эти наши подарки именно в тех местах, где от них может пострадать так много людей?

— А где же вы предпочли бы разложить их? В каком-нибудь брошенном складе?

— Ну, нет, конечно, но…

— Я что-то никогда не слыхал о панике, которая могла бы возникнуть в пустом помещении, — едко заметил глухой.

— И все-таки… Черт побери, ну а если нас поймают? Ведь тогда нам точно пришьют убийство, а это уже не какое-то там ограбление, так ведь? Обвинять-то нас будут в убийстве!

— Ну и что?

— Послушайте, я, конечно, понимаю, что есть сколько угодно парней, которые готовы перерезать глотку даже родной матери ради горсти мелочи, но…

— Прошу не относить меня к таким парням, — холодно возразил ему глухой. — И кстати, позвольте напомнить, что на кону сейчас стоят два с половиной миллиона долларов. — Он помолчал немного и, выдержав паузу, спросил: — Вы хотите заявить о том, что выходите из игры, да, Чак?

Нет, выходить из дела Чак не собирался. И сейчас он бодро шагал по направлению к железнодорожному вокзалу с изрядно полегчавшим чемоданом в руке. Ему хотелось как можно скорее разделаться со всем этим и наконец-то почувствовать себя свободным. Ему совсем не улыбалось оказаться где-нибудь южнее “Коммерческого банка”, когда на часах пробьет четыре. Если все пойдет так как наметил глухой, весь этот район превратиться в самый настоящий сумасшедший дом, а Чак отнюдь не горел желанием оказаться впутанным в такую заварушку.

Нефтеочистительный завод расположился на берегу реки Дикс на самой южной оконечности острова Айсола. Папаша подошел к его главным воротам и, сунув руку в карман, добыл оттуда жетон детектива, которым снабдил его глухой. Он небрежно помахал им перед охранником, тот так же небрежно кивком велел ему проходить, и Папаша не торопясь прошел через ворота, а потом приостановился, чтобы свериться с расставленными на схеме крестиками. После этого он уверенно направился к инструментальному складу, что разместился сразу же за административным зданием. Инструментальный склад, помимо запаса всяких там дрелей, пил, молотков или отверток, надежно хранил под своей крышей несколько дюжин канистр с нитрокраской, скипидаром и всякими растворителями. Папаша отворил дверь склада и опустил одну из фугасных бомб в картонную коробку для мусора. Коробка стояла у самого входа. Потом он спокойно затворил за собой дверь и направился к конторке нарядчика возле огромной нефтеналивной цистерны.

На часах было без четверти два, когда, разместив четыре бомбы на территории нефтеочистительного завода, он приветливо помахал рукой охраннику, взял такси и направился к предприятию, которое находилось примерно в сорока кварталах отсюда, на берегу реки Дикс. Трубы его круглосуточно коптили небо города. Над въездом красовалась вывеска “Восточная электростанция”. Она снабжала током примерно семьдесят процентов домов и предприятий, расположенных на юге территории Восемьдесят седьмого полицейского участка.

Ровно в три часа дня были закрыты двери в старом здании “Коммерческого банка”.

Мистер Уэсли Гэннли, председатель правления банка, с некоторой грустью наблюдал за переездом в новое здание, только что возведенное на территории торгового центра. Едва последний служащий покинул контору, он направился в хранилище, откуда вооруженная охрана должна была перенести всю банковскую наличность — два миллиона триста пятьдесят три тысячи четыреста двадцать долларов и семьдесят четыре цента. У входа уже ждал бронированный автомобиль для транспортировки ценностей.

Мистер Гэннли считал, что это очень недурно придумано — сразу же перевезти на новое место такую кучу денег.

Обычно в его банке держали под рукой примерно восемьсот тысяч, а по пятницам, в день выдачи зарплаты — миллион с четвертью. Однако приходилось учитывать, что многие фирмы предпочитают выплачивать жалование раз в две недели, а есть и такие, которые выдают еще и месячные премии. И на этот раз весьма удачно получилось, что тридцатое апреля выпало на последний день месяца, да еще накануне пятницы, потому-то в банке сейчас и оказалось столько денег. Это обстоятельство, надо сказать, пришлось очень по душе мистеру Гэннли, и он тщательно следил, чтобы переезд совершился именно сегодня и побыстрее. Да, это действительно удачно, что на новом месте банк откроется, имея столь солидную наличность.

Он вышел на тротуар и наблюдал теперь за тем, как охранники укладывали в машину деньги. Сквозь замызганные окна своей мастерской на втором этаже Дэйв Раскин тоже с нескрываемым интересом следил за этой операцией, а затем, сделав солидную затяжку дымом изжеванной сигары, отвернулся от окна и принялся столь же увлеченно следить за глубоким вырезом халата Маргариты.

К половине четвертого 2 353 420 долларов и 74 цента были аккуратно уложены на полках неприступного хранилища в новеньком здании банка. Подчиненные мистера Гэннли оживленно принялись осваивать свои рабочие места, и казалось, что все в этом мире обстоит просто великолепно.

Ровно в четыре часа пополудни глухой начал последнюю серию телефонных звонков.

На этот раз он звонил из помещения склада, снятого ими по соседству с банком. Рейф же сидел в данный момент в аптеке, расположенной прямо перед зданием банка, и следил за его дверьми. Он должен был сообщить глухому, когда последний служащий покинет помещение банка. Что же касается глухого, то у него была задача посложнее. Перед ним лежал отпечатанный на машинке список с телефонами более ста магазинов, контор, кинотеатров, ресторанов, фирм бытового обслуживания. Были там и просто телефоны граждан с адресами, причем адреса эти все относились к южной части территории, обслуживаемой Восемьдесят седьмым участком полиции. К пяти часам глухой рассчитывал дозвониться по меньшей мере в полсотни мест, отводя на каждый звонок по минуте и учитывая при этом, что определенный процент абонентов вообще не ответит. При самом благоприятном исходе все они немедленно обратятся в полицию. Но если подходить более реалистично, то можно рассчитывать, что на деле позвонит в участок примерно половина из них. В худшем случае в полицию обратится всего десять процентов, а это означает, что звонков таких будет не более пяти. Но даже и эти пять сигналов будут неплохим результатом его часового труда, ибо они произведут определенное замешательство в полиции и гарантируют им свободную дорогу к паромной переправе.

Из указанных в списке ста контор только четыре столкнутся с настоящими неприятностями. А произойдет это потому, что Чак с Папашей разместили там зажигательные и фугасные бомбы. Уж эти-то четверо в любом случае позвонят в полицию; если не сразу после звонка глухого, то уж наверняка — после того, как бомбы эти рванут. Задачей глухого было завалить полицию кучей адресов, тогда как лишь четверо из возможных жертв находятся под реальной угрозой. Но всё дело в том, что полиция никак не может знать, где именно грянет гром. А когда один за другим начнут поступать сигналы о взрывах и пожарах, полиция кинется по всем остальным адресам.

Глухой еще раз расправил листок со списком, придвинул к себе телефонный аппарат и принялся набирать первый по порядку номер.

К телефону подошла женщина.

— Театр Кулвера, — сказала она. — Добрый вечер.

— Добрый вечер, — сказал глухой самым любезным тоном. — Видите ли, где-то в оркестре вашего театра подложена в картонной коробке бомба. — И он, не дав ей ответить, повесил трубку.

Ровно в пять минут пятого Чак и Папаша сели на борт направлявшегося в Маджесту парома и первые десять минут перешептывались, как нашалившие школьники, хвастая своими подвигами.

В четверть пятого сработал запал первой из подложенных ими бомб.

* * *

— Восемьдесят седьмой участок полиции, детектив Эрнандес у телефона. Что? Что вы сказали? — Он принялся что-то лихорадочно записывать в своем блокноте. — Да, сэр. Ваш адрес, сэр? И когда поступил к вам этот звонок, сэр? Да, сэр, благодарю вас. Обязательно, сэр, срочно выезжаем, еще раз благодарю вас, сэр.

Эрнандес в сердцах швырнул трубку.

— Пит, — заорал он, и Бернс пулей вылетел из своего кабинета. — Еще один! Что будем делать?

— Еще бомба?

— Да.

— Взорвалась или только телефонный звонок с угрозой?

— Телефонный звонок. Но, Пит, ведь в кинотеатре…

— Да, да, знаю…

— Там ведь тоже был вначале звонок с угрозой. А потом, черт побери, у них на балконе рвануло сразу две бомбы. Что будем делать?

— Нужно звонить в управление по борьбе с терроризмом.

— Я уже звонил туда по поводу трех последних звонков.

— Позвони им еще! И вообще, свяжись с Мерчисоном и скажи ему, чтобы он всех сразу же переадресовывал в Управление по борьбе с терроризмом. Скажи ему…

— Пит, но если нам и дальше будут так названивать, то управление окажется связанным по рукам и по ногам, и все равно нам придется расхлебывать эту кашу.

— Но, может, их больше не будет. Может…

И тут зазвонил телефон. Эрнандес схватил трубку.

— Восемьдесят седьмой полицейский участок, Эрнандес слушает. Кто? Где? О Господи… Что вы сказали? Вы… да, да сэр, я понимаю. А вы… да, сэр, постарайтесь только немного успокоиться, ладно? А вы звонили уже пожарникам? Хорошо, сэр, мы сейчас же займемся этим.

Он повесил трубку. Бернс молча ждал.

— Стадион, Пит. Огонь вспыхнул одновременно и на крытых, и на открытой трибунах. Все пожарные шланги перерезаны. Пит, люди там бросились к выходам. Там, Пит, будет жуткая свалка, я это могу заранее сказать.

И именно в тот момент, когда зрители бросились в панике покидать стадион, у самого выхода взорвалась еще одна бомба.

* * *

Все, кто жил или работал в южной части территории 87-го участка, никак не могли понять, что же, черт побери, тут творится. Прежде всего, они решили, что идут русские и что все эти взрывы и пожары — это их саботаж и диверсия. Некоторые более изощренные умы продумывали вариант со вторжением марсиан; кое-кто говорил, что рассеянный в атмосфере стронций и прочие не менее вредные элементы приводят к спонтанному самовозгоранию; нашлись и такие, которые утверждали, что все это лишь цепь несчастных случаев, но большинство было просто охвачено страхом и паникой.

Однако никому не приходило в голову, что кто-то намеренно нарушает привычный ход вещей, чтобы сбить с толку полицию, привычную к формуле “в конечном счете”.

В Восемьдесят седьмом участке по штатному расписанию состояло на службе 186 патрульных полицейских, 22 сержанта и 16 детективов. Когда начали взрываться первые бомбы, треть личного состава находилась по домам. Через десять минут все полицейские, которых удалось поймать по телефону, уже знали, что их срочно вызывают в участок. В дополнение к этому, немедленно позвонили в соседние, Восемьдесят восьмой и Восемьдесят девятый участки, в распоряжении которых было всего 370 патрульных, 54 сержанта и 42 детектива. Их тоже послали на подмогу личному составу Восемьдесят седьмого участка. Самым опасным местом к этому моменту стал стадион, где сорок тысяч болельщиков обратились в огромную, охваченную паникой толпу, с которой не могли справиться ни прибывшие туда машины полиции, ни пожарные, ни конная полиция. Репортеры и просто любопытные, сбежавшиеся на место происшествия, еще больше подогрели страсти.

Положение осложнилось и тем, что сотрудники управления по борьбе с терроризмом, которые в обычные дни легко справляются с несколькими звонками о подложенных бомбах, внезапно столкнулись с угрозой диверсии сразу на сорока объектах Восемьдесят седьмого участка. Они тоже стянули все свои резервы, пытаясь справиться с ситуацией, но и у них явно не хватало людей, к тому же информация о готовящихся взрывах была более чем лаконичной, и они могли только гадать, в каком месте и когда взорвется очередная бомба. Нужно отдать им должное — в одной из контор зажигательная бомба была обнаружена до того, как сработал ее запал, но именно в это же время фугасная бомба взорвалась на четырнадцатом этаже этого же здания, и, что самое ужасное, это случилось в помещении химической лаборатории. Вспыхнувший пожар охватил три этажа, прежде чем успела сработать автоматическая пожарная сигнализация.

Что касается пожарной команды, то у нее тоже хватало проблем. Первая бригада, самая надежная, оперативная и опытная во всем районе, работала у пожарного крана на углу Чеймент-Авеню и Четвертой Южной улицы, пытаясь справиться с огнем, охватившим открытый рынок. Всего за несколько минут огонь перебросился с легких строений рынка на складские помещения, расположенные вдоль берега реки. После короткой консультации было решено обратиться к заместителю начальника городской пожарной охраны Джорджу Доргалио, а тот срочно передал команду всем подразделениям быть наготове к новым приказам и действовать незамедлительно. Только что ему сообщили о пожаре в кинотеатре, что примерно в двадцати кварталах от рынка. Машины были немедленно направлены туда, но в это время запросили о помощи пожарники на стадионе. И тут Доргалио вдруг понял, что он уже не владеет ситуацией и что в городе неминуемо разразится самая настоящая катастрофа, даже если он и задействует все свои резервы.

Пятнадцать аварийных полицейских машин и десять машин для перевозки личного состава, все снабженные рацией, уже тушили пожары. Вся эта неразбериха заставила мобилизовать регулировщиков уличного движения из девяти соседних участков и перебросить дополнительные силы в район бедствия.

В северной части района, где размещались и новое здание “Коммерческого банка”, и торговый центр, и пристань парома, курсирующего между Айсолой и Маджестой, казалось, не было ни единого полицейского.

Мейер Мейер вместе с Бертом Клингом совершали объезд участка в полицейской машине без служебных опознавательных знаков, готовые в любой момент направиться по всем адресам, откуда поступили жалобы на звонки с угрозами. Список людей, подвергавшихся шантажу и угрозам по телефону, был у них всегда при себе, но тут они получили команду по радио немедленно следовать в направлении станции метро на Грейди-Роуд, откуда позвонили и сообщили о подложенной бомбе.

К половине пятого на помощь подоспели уже несколько подразделений гражданской обороны, а комиссар полиции связался тем временем с мэром, чтобы в срочном порядке решить вопросы о привлечении частей национальной гвардии. Без них в любом случае было не обойтись, ибо то, что начиналось как простое ограбление банка, стремительно разрослось в беспорядки, угрожающие безопасности всего города; оборачивалось катастрофой, равной по масштабам знаменитому пожару в Чикаго или землетрясению в Сан-Франциско, и все это грозило нанести миллиардный ущерб государству и запросто могло сравнять с землей один из самых крупных портовых городов страны. Однако шестерни бюрократической машины поворачивались с присущей им медлительностью. Выяснилось, что части национальной гвардии будут задействованы только в семнадцать сорок, то есть к тому моменту, когда хранилище “Коммерческого банка” уже опустеет, а возникшая в результате всей этой операции паника превзойдет самые смелые ожидание глухого, потому что к этому времени склады у берегов реки будут сплошным морем огня, а люди, пытающиеся противостоять пожару, поймут наконец, что они оказались в самом центре хаоса.

Но сейчас часы показывали лишь половину пятого, и глухой заканчивал свой двадцать второй звонок. Удовлетворенно улыбаясь, он прислушивался к вою сирен и неторопливо набирал двадцать третий номер по своему списку.

* * *

Мистер Уэсли Гэннли, председатель правления Коммерческого банка, шагал по мраморным плиткам пола только что отстроенного здания, чрезвычайно довольный тем, как рьяно взялись за дело его подчиненные. Им явно нравилось на новом месте. Здание и в самом деле было великолепно! За перегородками из матового стекла, отделявшими рабочие места от зала, работали компьютеры. Негромкая музыка доносилась из искусно скрытых динамиков в стенах. Он еще раз улыбнулся своим мыслям, вспомнив огромное настенное панно на фасаде здания. Омытое только что прошедшим дождем, оно сияло яркими красками, олицетворяя мощь и богатство Америки, с явным намеком на то, что источником этого могущества является именно банковская деятельность. Сверкающая блеском стали и стекла дверь в хранилище была сейчас распахнута, и Гэннли видел ряды сейфов индивидуального хранения, а чуть дальше — массивную стальную дверь, ведущую в главное хранилище. Вид всего этого великолепия наполнял его сознание чувством надежности и неуязвимости. Да, жизнь все-таки — отличная штука!

Мистер Гэннли вынул золотые карманные часы. Было тридцать пять минут пятого.

Через двадцать пять минут банк закроется, и день, полный забот, придет к своему достойному завершению.

Завтра, первого мая, прямо с утра, все его подчиненные, бодрые и полные служебного рвения, рассядутся на своих рабочих местах, а вкладчики и клиенты банка, пройдя сквозь мраморную арку входа, растекутся по залу, слеша к новеньким и блестящим окошкам касс, а он, мистер Гэннли, будет благодушно наблюдать эту картину из раскрытой двери своего кабинета, подумывая о том, как наилучшим образом распорядиться тем немалым доходом, который принесет ему деятельность на новом месте уже в этом году.

Да, стоит жить и стоит трудиться!

Он прошел мимо мисс Финчли, которая склонилась над кипой лежащих перед нею счетов, и его вдруг охватило непреодолимое желание ущипнуть ее за туго обтянутый юбкой зад.

Но он подавил усилием воли это желание.

— Ну, и как вам нравится наше новое здание, мисс Финчли? — спросил он.

Мисс Финчли выпрямилась и направила на него свой взор. На ней была белоснежная блузка, верхняя пуговица которой расстегнулась, и он мог видеть тонкое ажурное кружево нижней рубашки, которое, казалось, только подчеркивало нежную белизну ее кожи.

— Оно великолепно, мистер Гэннли, — тут же с готовностью отозвалась она, — просто восхитительно. Это такое удовольствие — работать здесь!

— Да, — сказал он. — Вы совершенно правы. Так оно и есть.

Он постоял какое-то мгновение, не сводя с нее глаз, прикидывая при этом, стоит ли пригласить ее на коктейль сразу же после работы. “Нет, — решил он, — это было бы слишком уж прямолинейно. Но предложить подвезти ее к станции метро — вполне допустимо. Надеюсь, она правильно поймет и оценит это”.

— Да, мистер Гэннли? — спросила она в недоумении, как ей следует понимать его взгляд.

Но он решил не спешить, ведь впереди было еще столько времени. Подумать только, как здесь хорошо: новейшие компьютеры, из репродукторов доносится музыка, на фасаде живописное панно, а самое ценное — это неприступное хранилище с новейшей системой сигнализации. Нет, будет еще время поухаживать за мисс Финчли.

Почти неожиданно для самого себя он вдруг небрежно бросил ей: “А вы все же застегнули бы пуговку на блузке, мисс Финчли”.

Рука ее машинально потянулась к непослушной пуговице.

— О Господи! — воскликнула она. — Да я ведь сижу здесь перед вами почти что голая, — и она быстро застегнула пуговицу, ничуть, однако, не смутившись при этом.

Да, времени будет еще предостаточно на все, — подумал Уэсли Гэннли улыбаясь; — на все что угодно хватит времени.

Кассиры уже заканчивали свою работу. Обычно в это время они загружали наличные в специальные которых деньги доставлялись в хранилище. Каждый день, ровно без четверти пять они приступали к этому ритуалу. Прежде всего они вынимали из касс всю мелочь и складывали ее на верхнюю полочку тележки. Под ней располагались выдвижные ящички с рассортированными купюрами.

Сегодня тележки эти были пустыми, потому что банк еще не начал работу на новом месте, и все его наличные деньги лежали в хранилище. Однако несмотря на это, как только часы показали без четверти пять, тележки покатились к дверям главного хранилища. Мистер Гэннли еще раз посмотрел на часы, затем направился к своему письменному столу и достал из верхнего ящика маленький ключик, который подходил к трем циферблатам, расположенным на внутренней стороне двери хранилища. Это были крохотные часовые механизмы, напоминавшие обыкновенные часы. Мистер Гэннли сунул ключ в дырочку и поставил на циферблате цифру пятнадцать. Ту же операцию он повторил и с двумя другими часовыми механизмами. На своем рабочем месте он предполагал появиться на следующий день в половине восьмого утра, а хранилище будет открыто без четверти восемь. Сейчас на его часах было без четверти четыре, следовательно, нужно зафиксировать интервал в пятнадцать часов. Если же он попытается открыть хранилище хоть на минуту раньше, дверь останется запертой даже в том случае, если он наберет правильные комбинации.

Мистер Гэннли аккуратно положил ключ в карман, а потом плечом налег на тяжелую дверь хранилища. Потребовалось довольно мощное усилие, потому что ковер на полу был еще совершенно новым, и густой ворс его сильно затруднял движение двери. Но ему удалось все-таки плотно притворить ее и потом повернуть колесо, которым стержни замка задвигались в пазы. Только после этого он провернул циферблаты этих сложных замков с шифром. Он отлично знал, что охранная система автоматически включилась, как только он захлопнул дверь хранилища. Это означало, что сигнал охранного устройства тут же поступит в помещение ближайшего полицейского участка, если кто-нибудь попытается что-то проделать с дверью. Он также знал, что механизм замка не будет работать, пока не истечет срок, установленный на часах с внутренней стороны двери. Знал он также и то, что, если вдруг по ошибке сработает сигнальная система, ему следует немедленно позвонить в полицию и сказать, что никакого ограбления не происходит, но даже если он и позвонит в полицию, ровно через две минуты ему следует позвонить туда вторично и подтвердить свое первое сообщение. Короче говоря, если действительно предпринято ограбление банка и воры принудили мистера Гэннли позвонить, полиция сразу поймет, что тут что-то не так, если через две минуты не последует повторного звонка.

Теперь ему оставалось сделать еще одну вещь. Уэсли Гэннли подошел к телефону и набрал нужный номер.

— Восемьдесят седьмой полицейский участок. Сержант Мерчисон у телефона, — послышалось с другого конца провода.

— С вами говорит мистер Гэннли из “Коммерческого банка”.

— Что там у вас, мистер Гэннли? Неужто и вам кто-то позвонил насчет бомбы?

— Простите, я не совсем понимаю вас.

— Да нет, это я просто так. Так в чем же дело?

— Я сейчас собираюсь проверить действие сигнальной системы и сообщаю вам об этом.

— А, прекрасно. И когда же вы собираетесь нажать кнопку?

— Сразу, как только повешу трубку.

— Хорошо. Вы потом перезвоните мне?

— Обязательно.

— Вот и прекрасно.

Мистер Гэннли повесил трубку, подошел к одной из кнопок, укрытых в полу и аккуратно наступил на нее. Раздался такой пронзительный вой, что мистер Гэннли поторопился выключить устройство и срочно позвонил в полицию, чтобы сказать, что система работает отлично. Проходя мимо двери хранилища, он не удержался и ласково погладил ее. Теперь он еще раз убедился в том, что с сигналом охранной системы все в порядке и что она, как преданная сторожевая собака, охраняет его добро.

Но он не мог знать, что система сработала только благодаря тщательной работе, которая велась под землей на протяжении последних двух месяцев, как не мог он знать и того, что через тридцать минут ей придет конец.

* * *

Было пять минут шестого.

В новой аптеке, которая была расположена через дорогу от входа в банк, за столиком сидел Рейф и следил за его входной дверью. Из здания вышло уже двенадцать человек. Перед каждым охранник предупредительно распахивал дверь, а затем без спешки затворял ее снова. В помещении банка оставалось всего три человека, включая и самого охранника. “Ну, давайте же, — думал Рейф, — сматывайтесь отсюда поскорее к чертовой матери”.

Стрелка огромных часов сдвинулась еще на одно деление. Шесть минут шестого.

Рейф медленно потягивал из стоявшего перед ним стакана кока-колу и не сводил глаз с двери банка.

Семь минут шестого.

“Да пошевеливайтесь же вы, — думал он. — Нам же еще нужно поспеть на этот чертов паром в пять минут седьмого. А значит, нам осталось менее часа. Глухой считает, что бетон мы сможем пробить минут за десять, но я кладу все пятнадцать. А потом еще десять минут потребуется на погрузку денег и еще десять — если, конечно, не будет пробок на дороге — на то, чтобы добраться до паромной переправы. Всего получается тридцать пять минут, если, дай Боже, все у нас пойдет как следует и нас ничто не задержит”.

Рейф снял свои очки в золотой оправе, потер переносицу и снова водрузил очки на место.

Максимум, на что мы можем рассчитывать по моим самым строгим подсчетам — это сорок пять минут. Таким образом, у нас остается всего двадцать минут на то, чтобы погрузиться на паром. Если, конечно, все пройдет благополучно. Нет, у нас должно все сойти гладко.

Совершенно беспричинно у Рейфа снова выступил пот на переносице. Он снял очки и отер пот. В это время он чуть было не пропустил момент, когда двери банка снова распахнулись. В них появилась девушка в белой блузке. Она шагнула на тротуар, но тут пошел дождик, и она попятилась. Солидный мужчина в темном костюме вышел следом за ней и раскрыл огромный черный зонтик. Девушка взяла его под руку, и они бегом припустили по улице.

“Остался последний”, — подумал Рейф. Пот снова выступил у него на переносице, но он на этот раз не стал снимать очки. Он заметил, что в банке напротив начали гаснуть огни в окнах. Сердце его лихорадочно застучало. Одно за другим гасли окна. Рейф напряженно ждал. Он уже встал со стула, когда увидел, что дверь отворяется и из нее выходит охранник. Захлопнув дверь, он еще раз обернулся и машинально попробовал, закрылась ли она. Замок сработал — дверь не шелохнулась. Даже с противоположной стороны улицы было видно, что охранник довольно кивнул и зашагал под дождем по тротуару.

Пятнадцать минут шестого. Рейф вскочил и быстро направился к выходу.

— Постойте!

Он замер на месте. Казалось, что ледяная рука судорожной хваткой сжала его сердце.

— Вы что, так и не собираетесь платить за кока-колу? — похихикивая, осведомился придурок за стойкой.

* * *

Глухой сидел в дальнем конце туннеля прямо под главным хранилищем банка и дожидался, когда появится Рейф. В туннеле постоянно слышался звук падающих с кровли капель, и глухому было тяжеловато дышать. А кроме того, он вообще не любил запах земли. Он действовал на него удушающе: резкий и в то же время затхлый, он бил в ноздри, и казалось, что в воздухе не хватает кислорода. Но вот знакомая фигура показалась в конце туннеля. Он молча ждал, когда Рейф подойдет к нему.

— Ну? — коротко спросил он.

— Все вышли, — сказал Рейф.

Глухой одобрительно кивнул.

— Вот она, эта коробка, — сказал он и широким жестом повел рукой, посвечивая фонариком. Яркий луч осветил распределительную коробку, к которой сходились все провода охранной системы.

Рейф пробрался в зияющую дыру, проделанную в усиленном стальными прутьями бетоне, и потянулся к коробке. Но пришлось тут же снять очки. На них пеленой осела влага. Он протер запотевшие стекла, снова вздел очки на переносицу и принялся за работу.

* * *

В горячечном бредовом мире Стива Кареллы вещи, казалось, имели более четкие очертания, чем в обычной жизни.

Он был словно спеленут плотной оболочкой из боли и беспорядочно мечущихся мыслей, как вдруг сознание его стало совершенно ясным, и эта абсолютная ясность внезапно поразила его, он будто бы усомнился в том, был ли он полицейским. Он вдруг предельно четко осознал, что сейчас он и его товарищи столкнулись с таким хитроумным планом преступления, которое делает их усилия совершенно бессмысленными. Он совершенно отчетливо представил себе, что и сам он, и весь состав Восемьдесят седьмого участка похожи на сборище недоумков, зарывшихся в кипах бумаг с данными криминологической лаборатории, абсолютно бесполезных хождениях и расспросах, добывая в результате всех своих трудов лишь мелкие и почти ничего не значащие сведения.

Сейчас он был полностью уверен в том, что Джона Смита убил тот же тип, который с такой бесстрастной методичностью наносил ему, Стиву Карелле, удары прикладом охотничьего ружья. Он с достаточной долей уверенности мог утверждать теперь, что в обоих случаях было использовано одно и то же оружие. Он также совершенно точно знал, что та синька, которую он нашел на Франклин-стрит, является чертежом хранилища в новом здании “Коммерческого банка” и что именно это хранилище намечено ограбить.

Интуитивно он понимал — и это понимание пугало его — что убийство Джона Смита, нападение на него самого и планируемое ограбление банка самым непосредственным образом связаны с тем делом, которым занимается сейчас Мейер Мейер и которое они окрестили между собой “делом хохмача”.

Он ни на секунду не сомневался в правильности своих чисто интуитивных выводов, но эта бездоказательность и мучила его больше всего, буквально приводя в ужас. Если бы он понимал сейчас, что дело здесь не только в интуиции!.. Ведь хотя они с Мейером никогда открыто не сопоставляли обстоятельства и факты этих, казалось, совершенно несвязанных дел, но незаметно для себя он фиксировал в памяти обрывки телефонных разговоров, а иногда даже бросал беглый взгляд на документы, лежавшие на столе у Мейера. Все это как-то не давало достаточных оснований для серьезного разговора с ним, но, тем не менее, откладывалось в его подсознании, и теперь он увидел предельно четкую, чуть ли не графически выполненную картину, хотя картина эта и казалась плодом чистой интуиции.

Но если все эти рассуждения (а их трудно назвать рассуждениями в полном смысле этого слова), если это интуитивное чувство относительно взаимосвязи двух дел верно, то значит, они имеют дело с человеком, не привыкшим полагаться на волю случая в поединке с полицией. В мозгу Кареллы все яснее проступал образ человека, который умеет предусмотреть все случайности, умудряется поставить себе на службу даже полицию, заставляет работать на себя; он умело использует ее, не вступая с ней в открытую схватку, а вовлекая ее действия в свой план, к выполнению которого он приступил… В самом деле, когда все это началось?

Эти весьма стройные умозаключения пугали Кареллу, наполняя его душу тревогой.

Дело в том, что он твердо знал: несмотря на все живописания мастеров детективного жанра, преступники, как правило, не отличаются особой изощренностью ума. Нормальный вор, с которым изо дня в день приходится сталкиваться сотрудникам участка в их повседневной работе, обладает весьма посредственным интеллектом, если вообще обладает им, а кроме того, ему обычно свойственна сильная психическая неуравновешенность, которая, собственно, чаще всего и толкает его на стезю противоправной деятельности. А заурядным убийцей зачастую оказывается человек, который совершает убийство под воздействием сильных эмоций, будь это жажда мести, приступ ярости или что-то еще. Обстоятельства сами роковым образом подсказывают ему, что в данном случае единственный выход из положения — это убийство. Нет, конечно же, встречаются и весьма тщательно подготовленные ограбления, но таких случаев на общем фоне все-таки мало. Преступление готовится обычно в ходе двух-трех дней, а совершается всего за полчаса. Нельзя отрицать также, что встречаются и тщательно спланированные убийства, когда преступление разрабатывается до мельчайших подробностей и проводится в строгом соответствии с намеченным планом, но такие случаи — скорее редкие исключения. А кроме того, не следует забывать и о такой плодотворной ниве, как мошенничество, где главное для преступника — это умение втереться в доверие, проявить обаяние, одним словом, показать себя с наилучшей стороны. Но много ли, скажите на милость, изобретено новых способов мошенничества, и много ли найдется мошенников, которые сумели уйти от проторенных дорожек и давно испытанных способов, старых как мир. Ведь чаще всего они пользуются стародавними рецептами, которые известны полиции уже много, много лет.

Карелла в глубине души вынужден был признать, что полиция чаще всего имеет дело с теми преступниками, которые действуют чисто по-любительски. Звания профессионалов они заслуживают только потому, что работают — если, конечно, это можно назвать работой — ради денег.

Он также вынужден был признать, что в своей борьбе с преступниками полиция, в свою очередь, действует также по-любительски.

Ну что же, этот глухой, кем бы он ни был, требовал к себе более профессионального отношения. Он возвел преступление в ранг искусства, и если ему не будет противопоставлен столь же высокий профессионализм, его план наверняка осуществится. Вся полиция может носиться по городу как зачумленная, а он спокойно обведет ее вокруг пальца, да еще и останется с солидным наваром.

Эти размышления заставили Кареллу по-новому посмотреть на свою роль как полицейского и блюстителя закона. Он всегда считал своим первейшим долгом предупредить преступление, а уж если это ему и его коллегам не удавалось — задержать преступника и судить его по всей строгости закона. Если пойти в рассуждениях дальше, то получится, что при успешной работе полиции не было бы ни преступников, ни самой его работы, да и в полицейских нужда отпадет.

И все-таки в этой логике был какой-то изъян. Это вынуждало Кареллу погружаться в дальнейшие рассуждения, а они вновь приводили его к выводам, которые казались ему столь же опасными и пугающими, как и эта внезапно осенившая его ясность.

Вопрос, который сейчас неожиданно возник перед ним и терзал его возбужденный мозг, можно было бы сформулировать так: “А будет ли существовать само общество, если полностью исчезнет преступность?”

Мысль звучала шокирующе, по крайней мере в сознании Кареллы. Ведь общество построено на фундаменте законности и правопорядка; считается, что если не поддерживать и то, и другое, то возникнет хаос. Но если не будет преступлений, иными словами, если не будет нарушений законов и установленных порядков, если никто в обществе не будет противиться законам и проявлять склонности к нарушению их, то, спрашивается, нужны ли будут тогда сами законы? Если исчезнут правонарушители, то нужно ли само право? Но если не будет права, то, естественно, не будет и правонарушителей, так ведь?

“А РОЗА УПАЛА НА ЛАПУ АЗОРА”.

Читайте эту строчку как полагается, читайте справа налево — она при этом не изменит ни своего звучания, ни смысла. Это забавная вещь, которую недурно продемонстрировать в компании, но что будет, если в качестве примера вы возьмете утверждение: “Преступление может существовать только в симбиозе с обществом”, а потом попробуете перевернуть его? Тогда получится: “Общество может существовать только в симбиозе с преступлением”. Неужто и здесь перевертыш?

Карелла лежал, погруженный в непроницаемый мрак своего сознания. Не подозревая, что противником его является человек, изощренный и в математике, и в логике, он сам вдруг начал мыслить логическими категориями.

Карелла точно знал, что от него требуется сейчас что-то еще. Но он никак не мог понять, что именно, и это тоже мучило его, лишало его покоя.

В своем озарении он прекрасно понял, что останется в живых. Знал он также, что рядом с ним в комнате есть кто-то, кому он обязательно должен рассказать о “Коммерческом банке” и, главное, о чертеже строительной компании Урбринджера, светокопию которого он видел в квартире на Франклин-стрит.

Поэтому он с огромным усилием проговорил: “Ком-ма-ба” и тут же понял, что неправильно произнес это слово. Он никак не мог понять, почему ему так трудно выговорить его.

Он попытался произнести другое слово, но у него получилось что-то вроде “У-ур… брик…”, и он предпринял новую попытку. “Убба… уб-ба… Урбрид… Урбринджер” — выговорил он наконец и откинулся на подушку, тут же окончательно потеряв сознание.

Но рядом с ним в комнате была только Тедди Карелла, его жена. Глухонемая от рождения, она, глядя на губы своего мужа, старательно составила это слово: “Урбринджер”. Однако оно не значилось в словаре Тедди, и поэтому она решила, что это просто бессмысленное бормотание, горячечный бред.

Она нежно взяла его руку, подержала какое-то время в своей, а потом поцеловала ее и бережно опустила на подушку, рядом со щекой раненого.

И тут внезапно во всей больнице погас свет.

Бомбы, подложенные Папашей на территории Восточной электростанции, начали срабатывать.

* * *

Рейф, словно опытный хирург, тщательно оглядел уже проделанную работу, прежде чем приступить к самой серьезной части операции. Он не поленился еще раз проверить при помощи тестера провода в распределительной коробке, выясняя, какие из них под напряжением, а какие отключены, удовлетворенно кивая каждый раз, когда получал подтверждение своим расчетам.

— Все в порядке, — сказал он, будто бы обращаясь к глухому, но в действительности просто рассуждая вслух. — По этим, как и следовало ожидать, идет ток, все верно. Осталось соединить их напрямую, а все остальное — просто отрезать, и тогда путь для нас будет открыт.

— Вот и отлично. Значит, приступайте, — нетерпеливо отозвался глухой.

И Рейф занялся своим делом. Он быстро и умело соединил провода, а после, не глядя, вытянул руку в сторону глухого.

— Кусачки, — скомандовал он.

Глухой подал ему инструмент.

— А что вы собираетесь делать? — спросил он.

— Перекушу провода, ведущие дальше.

— А вы уверены, что вы все сделали правильно?

— Я думаю, что да.

— Я не спрашиваю, что вы думаете! — резко проговорил глухой. — Вы ответьте мне: да или нет? Затарахтит эта чертова система, когда вы перекусите провода?

— Нет, не думаю.

— Да или нет?

— Нет, — сказал Рейф. — Сигнал тревоги не сработает.

— Ну, смотрите, — сказал глухой. — Тогда режьте.

Рейф тяжело отдышался и поднес кусачки к путанице проводов. Быстрыми, четко рассчитанными движениями он сжал рукоятки кусачек и перерезал провода.

Ответом на это была ничем не прерываемая мертвая тишина. Охранная система не сработала.

* * *

В снятом временно доме в Маджесте Чак нервно вышагивал взад-вперед по комнате, в то время как Папаша сидел, не сводя глаз с будильника, стоявшего на столе.

— Который час? — спросил Чак.

— Ровно полшестого.

— Они должны уже выбраться из банка и находиться в пути.

— Если только не произошло ничего плохого, — сказал Папаша.

— М-да, — рассеянно протянул Чак и снова принялся расхаживать по комнате. — Послушай, включи-ка радио, ладно?

Папаша включил приемник.

“…вырвался из-под контроля на территорию складов, занимающих примерно половину квадратной мили вдоль берега реки, — проговорил диктор. — Вся пожарная техника, какую только удалось собрать со всего города, брошена в район бедствия. Пожарные героически пытаются предотвратить дальнейшее распространение огня. Идущий сейчас дождь отнюдь не облегчает задачу. Скользкие улицы только затрудняют работу людей и техники. Пожарные и полицейские вынуждены работать, пользуясь автономным освещением от машин, так как взрывы на Восточной электростанции оставили без света две трети улиц этого района; света нет также ни в домах, ни в учреждениях. К счастью, электроэнергия еще есть на вокзале “Юнион”, где после взрыва бомбы, подложенной под двенадцатый путь, сошел с рельсов поезд из Чикаго. Трагедию усугубило то, что одновременно с этим другая бомба взорвалась в зале ожидания. С огнем, который вспыхнул в багажном складе, удалось справиться, хотя обгорелые обломки его все еще дымятся”.

Диктор сделал небольшую паузу, чтобы перевести дух.

“Именно в настоящий момент мэр города и комиссар полиции проводят консультацию за закрытыми дверьми. На этой встрече речь идет о том, призывать ли в этот чрезвычайно трудный для города момент на помощь отряды Национальной гвардии. Однако, вероятнее всего, за рамками этого совещания останется немало других существенных вопросов, ответы на которые должны получить граждане нашего города, а именно: “Что же, собственно, происходит? Кто должен нести за это ответственность? И почему это происходит?” Вот те вопросы, которые должен задать себе каждый здравомыслящий гражданин нашего несчастного города, борющегося сейчас за свое существование. Диктор снова сделал паузу. “Благодарю вас за внимание и до свидания”, — сказал он.

Папаша выключил приемник. Он вынужден был признаться самому себе, что испытал сейчас некоторую гордость за все содеянное.

* * *

Они выбрались из хранилища и, пробравшись по туннелю, вышли на свет ровно в семнадцать часов сорок минут. Они уже успели сделать по три ходки между банковским хранилищем и складским помещением, после чего, не теряя ни минуты, перенесли в машину картонные коробки, набитые пачками денег. Открыв заднюю дверцу рефрижератора, они расставили коробки в кузове. Глухой плотно захлопнул дверцу, и Рейф включил зажигание.

— Погодите минутку, — сказал глухой. — Вы только полюбуйтесь на все это.

Рейф глянул в указанном направлении. Небо над домами переливалось отблесками огня. На фоне его сияния дома в южной части района выглядели совершенно черными, а само небо за ними представляло собой зловещую мешанину красного, оранжевого, желтого, багрового. Казалось, что пламя успело пожрать не только небо, но и саму грядущую ночь. Издалека доносился протяжный вой полицейских сирен, пожарных машин и машин скорой помощи. Изредка раздавались глухие взрывы, которые сливались с пронзительными воплями сирен и тихим шорохом зарядившего дождя.

Глухой удовлетворенно улыбнулся, и Рейф тронул грузовик с места.

— Который сейчас час? — спросил Рейф.

— Без десяти шесть.

— Значит, мы пропустили паром в пять сорок пять.

— Совершенно верно. А сейчас у нас остается пятнадцать минут на то, чтобы поспеть на паром, отчаливающий в шесть ноль пять. Я не вижу тут никаких затруднений.

— Я тоже, — сказал Рейф.

— Вы хоть представляете, сколько у нас в этом холодильничке за спиной находится денег? — спросил с улыбкой глухой.

— Сколько же?

— Более двух миллионов долларов, — глухой выдержал многозначительную паузу. — А ведь это, Рейф, чертовски солидная сумма. Как вы считаете?

— Я тоже так считаю, — сказал Рейф, занятый своим делом. Он очень внимательно следил за дорогой и дорожными знаками. Они проехали уже восемь кварталов, но так и не увидели ни одного полицейского. Без них улицы выглядели как-то странно. Полицейские всегда были неотъемлемой частью городского пейзажа, но сейчас каждый поганый полицейский этого района наверняка находился в южной его части. Тут Рейфу следовало признать пальму первенства за глухим. И все-таки ему не хотелось ни мчаться на красный свет, ни превышать скорость. А кроме того, улицы были сейчас очень скользкими. Черт побери, он совсем не собирается разбиваться о какой-то дурацкий фонарным столб, когда в кузове его рефрижератора лежит такая куча денег.

— Который час? — спросил он у глухого.

— Без пяти шесть.

Рейф не особо нажимал на педаль газа. Он включал сигнал поворота каждый раз, когда ему нужно было сворачивать в сторону. Один раз он запаниковал, услышав приближающийся сзади вой полицейской сирены, но полицейская машина обогнала их, имея, по-видимому, какое-то важное задание.

— Похоже, что они все мчат в одном направлении, — проговорил глухой с довольной улыбкой.

— Ага, — отозвался Рейф, у которого по-прежнему бешено колотилось сердце. Он был перепуган насмерть, хотя никому не признался бы в этом. Столько денег! А что, если вдруг случится какая-нибудь накладка? Глупо было бы засыпаться, да еще с такой кучей денег. — Который час? — спросил он, делая поворот, выводивший их прямо на стоянку у паромной пристани.

— Одна минута седьмого, — сказал глухой.

— А где же паром? — спросил Рейф, окидывая взглядом реку.

— Придет паром, — ответил глухой. Он был в отличном настроении. Его план учитывал вероятность того, что по пути им могут встретиться полицейские. Ну что ж, они и были совсем рядом с ними, когда полицейская машина промчалась мимо, спеша к бушевавшему пожару. Зажигательные бомбы сработали просто великолепно. Может быть, ему удастся уговорить остальных несколько увеличить долю Папаши в качестве премии. А может быть…

— Да где же этот проклятый паром? — нетерпеливо спросил Рейф.

— Еще рано. Придет, когда нужно.

— А вы уверены, что он отходит в шесть ноль пять?

— Вполне уверен.

— Дайте-ка я гляну на это расписание, — попросил Рейф.

Глухой молча полез в карман, достал листок с расписанием движения парома и протянул Рейфу. Тот принялся бегло просматривать его.

— О Господи! — воскликнул он с отчаянием в голосе.

— Ну, что там еще?

— Так он сегодня не ходит, — лихорадочно заговорил Рейф. — Тут рядом мелким шрифтом напечатано “Пр.д.” — праздничные дни. Это значит, что паром этот ходит только тринадцатого мая, четвертого июля и…

— Вы ошибаетесь, — спокойно отозвался глухой. — Буквы “Пр.д.” стоят у того парома, который отходит в четверть восьмого. А рядом с тем, что отходит в шесть ноль пять, никаких пометок нет. Я это расписание, Рейф, вызубрил уже наизусть.

Рейф снова сверился с расписанием.

— О, да, — смущенно пробормотал он. — Все верно. Так куда же он провалился, черт побери?

— Придет, придет, — заверил его глухой.

— А который час?

— Четыре минуты седьмого.

* * *

В Маджесте Чак прикурил очередную сигарету и склонился поближе к стоявшему рядом приемнику.

— Пока нет никаких сообщений, — сказал он. — Они даже не представляют себе, что на них обрушилось. — Он помолчал. — Я считаю, что наша операция удалась.

— А что, если нет? — спросил Папаша.

— О чем это ты?

— Что тогда нам делать? Ну, если они засыпались.

— Об этом тут же скажут по радио. Весь народ сейчас только того и ждет, чтобы ему объяснили, что творится в городе. Такую информацию они постараются сразу же сообщить. Ну, а тогда мы тут же смоемся.

— А что, если они сообщат полицейским, где мы находимся?

— Они не засыплются, — сказал Чак.

— Ну а вдруг… Да еще расскажут о нас, что тогда?

— Они этого не сделают.

— А ты уверен?

— Перестань каркать, — окрысился Чак. Потом он помолчал немного и уже более спокойным тоном продолжал: — Нет, такого они не сделают.

* * *

Из зала ожидания вышел патрульный полицейский. Он окинул взглядом стоявший на стоянке маленький рефрижератор с мороженым, посмотрел на расстилавшуюся перед ним реку, глубоко втянул в легкие сыроватый апрельский воздух и, задрав голову, уставился взглядом в полыхающее багровыми отблесками небо в южной части города. Он совсем не ощущал себя фактором в теории вероятности. Он просто был одним из тех полицейских, которых то ли намеренно, то ли просто по недосмотру оставили на их обычных постах, вместо того, чтобы срочно перебросить в район бедствия. Он знал о том, что на реке Дикс полыхает огромный пожар, но в территорию его обхода входило примерно тридцать городских кварталов по берегу реки Харб, начиная с паромной пристани и вплоть до водонапорной башни на Сорок первой Северной. Он не имел точного представления о подлинных масштабах того, что творилось в южной части района, и уж конечно, ему не могло прийти в голову, что грузовичок мороженщиков, стоявший всего в трех метрах, скрывал в своем кузове два с половиной миллиона долларов.

Он был зауряднейшим полицейским, который заступил на смену в три сорок пять дня и будет сменен другим таким же полицейским в одиннадцать сорок пять вечера, и он вовсе не ожидал каких-нибудь чрезвычайных событий вот здесь вот, у пристани паромной переправы, соединяющей Айсолу с другим сонным и спокойным районом города, который назывался Маджестой. Так, подбоченясь и запрокинув голову, он простоял еще немного, разглядывая небо, а потом неторопливой походкой двинулся по направлению к грузовичку с мороженым.

— Спокойно, — шепнул глухой.

— Он идет прямо к нам!

— Спокойно!

— Приветик, — сказал патрульный полицейский.

— Привет, — самым любезным тоном отозвался глухой.

— Дайте-ка попробовать этого вашего мороженого с орехами, — сказал патрульный.

* * *

С огнем на стадионе удалось наконец кое-как справиться, и лейтенант Бернс при помощи трех регулировщиков движения смог навести относительный порядок среди сбившихся кучей машин, после чего стал наблюдать за погрузкой в машины скорой помощи раненых, обгоревших и покалеченных в этой страшной давке. Одновременно с этим Бернс старался быть в курсе и прочих событий, происходящих во вверенном ему районе. Донесения, поступавшие вначале тоненьким ручейком, внезапно начали набирать силу стремительного водопада. Зажигательная бомба, подложенная в магазин красок и прочих товаров для живописцев, вызвала пожар, распространившийся на целый квартал. Бомба, подложенная в рейсовый автобус на Калвер-авеню, взорвалась именно в тот момент, когда автобус оказался на перекрестке, что немедленно создало огромную пробку. А тут еще и новые звонки с угрозами, звонки людей, просто охваченных паникой, а в довершение ко всему, в разгар всей этой заварухи началась стычка между подростковыми бандами на Десятой Южной. Только этого еще не хватало! Хоть бы эти подонки перестреляли там друг друга!

И вот сейчас, весь покрытый потом и копотью, озаряемый отблесками пожара, под несмолкаемый аккомпанемент сирен скорой помощи, он пытался пробраться к телефонной будке. Ему просто необходимо было сделать один звонок и узнать то, что, помимо всего прочего, не давало ему покоя весь день.

Эрнандес молча сопровождал его и остановился, поджидая шефа, когда тот вошел в телефонную будку и принялся набирать нужный номер.

— Больница Роудс, — отозвалась трубка напряженным голосом.

— Говорит лейтенант Бернс. Что там с Кареллой?

— С Кареллой, сэр?

— Да, с детективом Кареллой. С тем полицейским, который был доставлен к вам с огнестрельной…

— Ах, понятно, сэр. Прошу прощения, сэр. У нас сейчас тут такой наплыв. Пациенты прибывают поминутно… это из-за пожара, вы наверняка в курсе дел. Одну минуточку, сэр.

Бернс терпеливо ждал.

— Сэр, вы слушаете? — проговорил женский голос.

— Да.

— Похоже на то, что он преодолел кризис. Температура явно падает, и сейчас он спокойно отдыхает. Сэр, я вынуждена просить прощения, но дело в том, что коммутатор у нас…

— Ладно, ладно, чего уж там, ясно, что вам сейчас несладко, — сказал Бернс и повесил трубку.

— Ну, как он? — спросил Эрнандес.

— Выкарабкается, — ответил Бернс. Он уверенно кивнул. — У него все будет в порядке.

— Я уже чувствовал тень, — неожиданно сказал Эрнандес, но так и не стал объяснять, что значат эти слова.

* * *

— Мне хочется именно это, которое вы рекламируете на своем кузове, — пояснил полицейский. — С тертыми орехами.

— С орехами у нас кончилось, — быстро ответил глухой. Он не испугался, а просто был раздражен этой помехой. Он уже видел, как паром приближается к пристани, успел разглядеть на нем капитана, который сквозь стекло рубки внимательно следил за маневрами судна.

— Не осталось с орехами? — протянул огорченно полицейский. — Вот досада, а я уже как раз нацелился на мороженое с орехами.

— Да, не повезло, — отозвался глухой. Паром мягко ткнулся в пристань, потом прошел еще немного, чтобы трап точно совпал с въездом на пристань. Кто-то из палубных матросов спрыгнул на причал и стал опускать трап.

— Ну ладно, тогда дайте просто мороженое в шоколаде, — сказал полицейский.

— А шоколадное у нас тоже кончилось, — сказал глухой.

— А что же у вас осталось?

— Ничего не осталось. Мы сейчас порожняком возвращаемся на завод.

— Куда — в Маджесту?

— Да, — подтвердил глухой.

— Да, не повезло, — сокрушенно покачал головой полицейский.

— Ну ладно, придется обойтись и так, — сказал он и отошел от машины.

На пароме медленно поднялась дверь транспортного трюма, из которой сразу же начали выезжать машины. Обходя сзади грузовик, полицейский бросил взгляд на номерной знак и отметил про себя, что на нем начертано АС 6341. Он знал, что номера, помеченные литерами А и С выдаются водителям из Айсолы, а тем, которые из Маджесты — номера с литерами М и А. И он на мгновение задумался над тем, какова вероятность того (впрочем, слово “вероятность” вообще никогда не приходило ему в голову, потому что был он не математиком или каких-нибудь там логиком, а самым простым полицейским), что компании, заводы которой расположены в Маджесте, могли понадобиться грузовики, номера на которые выдаются в Айсоле. Однако, думая об этом, он спокойно продолжал шагать, потому что пришел примерно к следующему выводу: “А что, черт побери, свободно могли выдать номера и там”.

А потом он задумался о том, что ему еще ни разу не случалось видеть грузовика, в кабине которого сидело бы одновременно два человека в форме шоферов. Но и на это махнул рукой. А что? Вполне возможно: вместе работают, а теперь вместе возвращаются; может быть, один из них просто решил подвезти другого. Да, но в таком случае возникает вопрос: а где же оставил свой грузовик второй?

Итак, не имея ни малейшего понятия о теории вероятности, он чувствовал, что здесь что-то не так, явно не так… А потом он начал думать вообще о грузовиках, которые развозят мороженое, и только тогда ему вдруг вспомнилась сводка происшествий, которую он мельком просмотрел сегодня с утра в полицейском участке — об одном таком грузовичке для мороженого, который…

Он сразу же резко повернулся и направился к кабине грузовичка. Рейф тем временем уже успел включить зажигание и разогревал мотор, готовый в любой момент двинуться на паром.

— Эй, погоди-ка, — крикнул ему полицейский.

Рейф и глухой встревоженно переглянулись.

— Предъявите-ка мне документы на машину, парни, — сказал полицейский.

— Они должны быть в бардачке у тебя, — быстро успел вставить глухой. В кузове лежало с половиной миллиона долларов, и он не намерен был терять голову из-за каждого пустяка. Он прекрасно видел искаженное страхом лицо Рейфа. Ну что ж, хотя бы один из них должен сохранять спокойствие. Он принялся рыться в отделении для перчаток, перебирая там всякую ерунду.

Полицейский выжидал, держа руку у кобуры служебного револьвера.

— Да куда же они, к черту, запропастились? — проговорил как бы про себя глухой. — А в чем дело, начальник? Мы торопимся, потому что должны поспеть на этот паром.

— Ничего страшного, паром может и подождать, — сказал полицейский. Он переключил свое внимание на Рейфа. — И предъявите мне заодно ваши водительские права.

Рейф замер в нерешительности. Глухой точно знал, какие мысли роятся у него в голове: он сейчас думал о том, что у него имеются обычные любительские права, которые разрешают ему водить легковые машины, но не дают права работать на грузовиках, вождение которых требует специальной профессиональной подготовки. Он думал сейчас еще и о том, что если предъявит полицейскому свои права, то у того сразу же возникнут новые вопросы. И все-таки не имело смысла вообще не предъявлять никаких прав. Стоит Рейфу сейчас еще хоть немного заартачиться, как револьвер, мирно покоящийся в кобуре, тут же окажется в руке полицейского. Не остается ничего иного, как положиться на игру случая и попытаться как-то умаслить стража порядка, чтобы успеть на этот паром. Следующий отходит только без четверти девять, а им никак нельзя торчать здесь так долго.

— Предъяви ему свои права, Рейф, — сказал глухой.

Рейф продолжал сидеть неподвижно.

— Да показывай, чего там.

Нервничая, Рейф полез в карман за бумажником. Глухой тем временем бросил взгляд на паром. Две легковые машины уже въехали на его грузовую палубу, несколько пассажиров гуськом подымались на борт. Стоящий на мостике капитан поглядел на часы и потянулся к веревке паромного гудка. Низкий рев разнесся в вечернем воздухе. Первое предупреждение.

— Да поторапливайся же ты, — скомандовал глухой.

Рейф подал полицейскому свои права. Тот посветил на них фонариком.

— Права, парень, у тебя любительские, — сказал он. — А ты сидишь за рулем грузовика.

— Послушайте, начальник, нам просто необходимо попасть на этот паром, — сказал глухой.

— Да? Просто необходимо? На этот раз, я вижу, и вам не повезло, правда? — сказал полицейский, сразу же перейдя на начальственно-иронический тон. Он явно испытывал удовольствие от того, что сумел найти, к чему придраться, и тут же принялся разыгрывать из себя важную персону — не ниже районного прокурора. — А может, мне следовало бы и вообще проверить, что там у вас в холодильнике, как считаете? Каким это образом оказалось, что у вас совсем не осталось…

Тут глухой понял, что каши с ним не сваришь.

— Гони, Рейф! — коротко бросил он.

Рейф нажал на педаль газа, в эту же секунду сирена парома снова взревела мощным ревом, и глухой увидел, что ворота товарного трюма опускаются, а сам паром начинает медленно отходить от пристани. Патрульный полицейский выкрикнул уже откуда-то сзади: “Эй, стойте!”, и тут же прогремел выстрел в насыщенном дождем прохладном воздухе… Глухому стало ясно, что обстоятельства сложились явно не в их пользу, а тут полицейский выстрелил еще раз. Рейф вскрикнул и завалился головой на руль. Машина резко рванула в сторону, глухой тут же выскочил из кабины, поняв, что нужно спасаться в одиночку.

Мозг лихорадочно просчитывал варианты спасения. Прыгнуть на палубу отходящего парома? Нет, я безоружен, и капитан тут же прикажет команде задержать меня. Выбежать на улицу? Тоже не имеет смысла, потому что полицейский положит меня первым же выстрелом — раньше, чем я успею добежать до ближайшего дома. Столько денег, Боже мой, столько денег, такая куча! А ведь я предусмотрел все возможные ошибки. Я ведь предусмотрел их, черт побери! Я даже учел, что почти наверняка придется встретиться по пути с каким-нибудь полицейским. Но подумать только — ему понадобилось мороженое! Господи, ему нужно было мороженое с орехами! Нет, единственное, что может спасти его — это река. И он побежал в сторону забора из металлической сетки, отделяющего площадку пристани от воды.

— Стой! — выкрикнул полицейский. — Стой, стрелять буду!

Но глухой только припустил еще быстрее. “Интересно, на сколько я могу задержать дыхание под водой? — думал он на бегу. — Как далеко я сумею заплыть отсюда?”

Полицейский снова выстрелил в воздух над головой беглеца. Глухой тем временем успел добежать до ограждения и полез на сетчатый забор. Теперь полицейский стрелял, стараясь попасть ему в ноги.

Глухой на какое-то мгновение выпрямился во весь рост, как бы засомневавшись, что ему делать дальше; а потом, точно в тот момент, когда полицейский в очередной раз спустил курок, он резко подпрыгнул вверх. Силуэт его отпечатался на мгновение на фоне серого неба, а потом он камнем грохнулся в воду. Полицейский подбежал к сетке забора.

“Он произвел пять выстрелов, — лихорадочно подсчитывал глухой. — Патроны в барабане сейчас кончатся, и он вынужден будет перезарядить револьвер. Наверное, уже перезаряжает”.

Он быстро вынырнул на поверхность и глубоко, до боли втянул в себя воздух, а потом снова исчез в глубине.

“Столько денег, — думал он. — В следующий раз…”

У полицейского курок револьвера мягко шлепнул по стреляной гильзе в барабане. Он торопливо перезарядил револьвер и снова принялся палить по водной поверхности.

Однако глухой больше не появлялся. По водной глади только расходились все расширяющиеся круги.

Глава 17

Просто удивительно, какую склонность к сотрудничеству с правоохранительными органами проявляют преступники, если перед этим им всадят пулю в плечо, а впереди маячит перспектива смертного приговора. Не успели еще довезти Рейфа до больницы, как он уже назвал полицейским имена своих сообщников, скрывающихся в снятом бандой доме. У полицейских из Маджесты ушло ровно пять минут, чтобы взять там Чака с Папашей.

Удивительно также и то, насколько одинаково мыслят при этом преступники. На сей раз они сразу же поняли, что простое ограбление банка — это одно, а вот оказаться привлеченными за массовые убийства, поджоги и возбуждение беспорядка — это совсем другое; а тут добавили обвинение в государственное измене. Дело в том, что какая-то светлая голова в прокуратуре района, тщательно просмотрев уголовный кодекс, пришла к выводу, что эта компашка практически развязала войну против граждан штата. Это было уже слишком. Как, вести войну против граждан своего штата? Самую настоящую войну? О Господи!

Рейф, Чак и Папаша — вся троица преступников — явно не рассчитывала на такой оборот дела. Нет, они ничего не имеют против того, чтобы провести остаток дней своих за решетками тюрьмы Кастелвью — тут ничего не скажешь. Но в той же тюрьме имеется еще и стул с множеством всяких электрических приспособлений, и они не испытывают ни малейшего желания занять на этом стуле место. Вот потому-то они, не сговариваясь, дружно решили, что у них прямо под рукой имеется вполне подходящий козел отпущения. Правда, не совсем под рукой, а на дне реки Харб.

По-видимому, последнее обстоятельство особенно способствовало тому, что они твердо и настойчиво утверждали на следствии, что он и только он, этот злодей, лежащий сейчас, к сожалению, на речном дне, по праву должен нести ответственность за всю эту бойню, повлекшую за собой столько смертей, что он один собственноручно застрелил несчастного Джона Смита, что именно он разложил по всему району все эти взрывные устройства и зажигательные бомбы, а следовательно, его и только его и можно с полным основанием обвинить в ведении войны против граждан штата. Что же касается их самих, то они были всего лишь простые исполнители, чье участие сводилось исключительно к технической стороне ограбления банковского хранилища. И вообще, неужто они похожи на людей, для которых человеческая жизнь ничего не стоит? Неужто такие славные парни позволят себе пускать под откос поезда, организовывать аварии или поджигать стадион со зрителями ради каких-то там жалких денег? Нет, что вы, во всем этом виноват только тот, кто лежит сейчас на речном дне.

А могут ли они назвать имя этого злодея?

И опять-таки с полным единодушием и поразительным упорством все они утверждали, что якобы знали его только как “глухого”. Большего они не хотели или просто не могли о нем сказать.

И нужно отметить, что их единодушие и настойчивость были просто восхитительны. Привело это, правда, к тому, что к перечисленным выше обвинениям добавилось новое, а именно то, что они действовали по сговору и целой шайкой. Правда, это было не совсем обвинение, а скорее отягчающее вину обстоятельство, которое, несомненно, учтут на суде. Что же касается приговора, то прокуратура и полиция считали, что они вполне заработали себе на электрический стул или, по меньшей мере, обеспечили пожизненное пребывание в тюрьме Кастелвью. Причем, по мнению полиции, оба эти исхода имели совершенно равные шансы.

Двадцать первого мая Дэйв Раскин неожиданно появился в дежурном помещении. Войдя, он прямиком направился к столу Мейера Мейера.

— Ну, Мейер, и что вы думаете по этому поводу? — спросил он.

— Не знаю еще, — сказал Мейер. — А что я должен думать и по какому поводу?

— Так я уже решил переехать.

— Что?!

— Я переезжаю. Это точно. Да и кому нужно помещение этой занюханной мастерской? Знаешь, если сказать тебе чистую правду, то без банка внизу мне там и посмотреть некуда. Подойдешь к окну, а там никого. Раньше совсем другое дело, раньше там жизнь била ключом. А сейчас — ни души.

— Ну что ж, — сказал Мейер и пожал плечами.

— Слушайте, а как дела у того полицейского, которого подстрелили?

— Через пару недель он выйдет уже из больницы, — сказал Мейер.

— Хорошо, это очень хорошо. Я очень за него рад. Послушайте, если вашей жене будет нужно хорошее платье, заглядывайте ко мне, договорились? Я сам подберу ей что-нибудь получше. Это будет личным подарком от Дэйва Раскина.

— Благодарю вас, — сказал Мейер.

Раскин вернулся в помещение мастерской на Калвер-авеню, где Маргарита упаковывала имущество, готовясь к переезду на новое место. Работа эта сообщала особую энергию ее и без того беспокойным грудям. Раскин постоял некоторое время в дверях, любуясь ее красотой.

Внезапно зазвонил телефон. Продолжая свои наблюдения за трудовыми подвигами Маргариты, Раскин снял трубку.

— Алло?

— Раскин? — сказал мужской голос.

— Да. А кто это говорит?

— Живо убирайся из этой своей паршивой мастерской, — сказал голос. — Убирайся из этого помещения, сукин ты сын, иначе я убью тебя!

— Ты?! — взревел Раскин. — Ты снова появился!

И внезапно он услышал раскатистый хохот на другом конце провода.

— Кто это? — спросил он.

— Мейер Мейер, — сказал голос, продолжая заливаться хохотом.

— Ах ты, подонок, — сказал Раскин и тут же сам расхохотался. — Ох, знаешь, а я уж тут было завелся с полоборота. Но только на минутку. Я было подумал, что мой хохмач снова принялся за свое. — Раскин громогласно рассмеялся. — Да, этого у тебя не отнимешь. Ты просто самый настоящий хохмач. Со смерти твоего отца я ни разу не встречал такого веселого человека. А ты ну точно как он! Честное слово! Ну просто вылитый отец!

Мейер Мейер на другом конце провода терпеливо дослушал все эти восторги, а потом попрощался и повесил трубку.

“Вылитый отец”, — подумал он.

Внезапно он почувствовал себя нехорошо.

— Что это с тобой? — спросил Мисколо, заглянувший на минутку из канцелярии.

— Да какой-то озноб, — сказал Мейер.

— Просто ты никак не можешь примириться с тем, что обыкновенный патрульный распутал дело, которое оказалось вам всем не по зубам.

— Может быть и так, — сказал Мейер.

— Ладно, выше голову, — сказала Мисколо. — Хочешь, я принесу кофе?

— Вылитый отец, — грустно проговорил Мейер.

— Что?

— Да нет, ничего. Человек всю жизнь старается, из кожи вон лезет, предпринимает черт знает что, чтобы только… — Мейер сокрушенно покачал головой. — Вылитый отец…

— Так хочешь ты кофе или нет?

— Да. Да, я хочу кофе! И прекрати, пожалуйста, подначивать меня!

— А кто подначивает? — возмутился Мисколо и вышел за кофе.

Из-за своего стола, расположенного по другую сторону дежурки, Берт Клинг поделился очередным философским наблюдением.

— А скоро лето наступит, — сказал он.

— Ну и что?

— На улицах будет больше подростков, их банды опять возобновят свои войны, будет больше мелких преступлений, а нервы у всех будут на пределе…

— Не будь таким пессимистом, — сказал Мейер.

— А причем тут пессимизм? Я говорю о лете. И похоже, что нас ждет очень милое лето.

— Да, я тоже жду не дождусь его, — отозвался Мейер. Он пододвинул к себе поближе листок с машинописным текстом и принялся обзванивать первую группу свидетелей ограбления.

За стенами полицейского участка веселый месяц май, казалось, тоже с нетерпением ждал удушливую жару лета.

Эд Макбейн

Мошенник

Посвящается моему кузену Говарду

Глава 1

Каждой имеет право зарабатывать себе на жизнь. Так принято в Америке. Пойдешь куда-то, попотеешь и заработаешь свой первый доллар. А потом вкладываешь этот свой заработанный доллар, например, в лимоны и сахар. Вода и лед достаются тебе бесплатно. А потом устанавливаешь у дороги маленький прилавок с лимонадом, и оглянуться не успеешь, как уже получаешь с этого пять долларов в неделю. Потом берешь эти пять долларов и покупаешь на них уже больше сахара и лимонов и расставляешь такие прилавки вдоль дороги на приличном расстоянии друг от друга и вскоре ты оказываешься во главе дела. Затем ты нанимаешь людей, которые работают на тебя. И вскоре ты уже занят разливкой лимонада по бутылкам, а чуть позднее — раскладываешь эти лимоны с сахаром по консервным банкам, а там смотришь — ты уже и замораживаешь все это и в замороженном виде снабжаешь своим товаром все магазины штата. И тут ты покупаешь себе большой дом где-нибудь за городом, а там у тебя есть уже плавательный бассейн и машина для переработки мусора, ты ходишь себе на вечера с коктейлями, где тебя угощают твоим же собственным лимонадом с небольшой добавкой джина. На руках у тебя сплошные козыри.

Так принято в Америке и каждый тут имеет право зарабатывать себе на жизнь.

И закон не имеет ничего против неотъемлемого права человека зарабатывать себе на жизнь. Пусть каждый охотится за долларом. Закон может только оспаривать способы и средства, с помощью которых ты пытаешься добыть эти вечно ускользающие зелененькие бумажки.

Если, скажем к примеру, вы вдруг проявляете на этом пути склонность к взламыванию сейфов, то закон может косо поглядеть на это.

Если же, например, вам больше нравится колотить своих сограждан по голове с целью отобрать их кошелек, то вы не должны иметь потом претензии к закону за то, что он смотрит на вас уже с явной неприязнью.

Если же вы, доводя данный вопрос до логического завершения, зарабатываете себе на жизнь с помощью револьвера, вашего револьвера, если вы нажимаете на его спусковой крючок с тем, чтобы лишать жизни ваших сограждан, то тогда уж — извините!

Однако, занимаясь всем этим, вы можете оставаться и джентльменом. И если вы приходите к выводу о том, что преступление является самым быстрым, самым безопасным и при этом самым увлекательным способом добыть наибольшую сумму денег в самое кратчайшее время, то и к преступлению, несомненно, можно найти чисто джентльменский подход.

Вы можете заняться одурачиванием людей. Тут совсем необязательно прибегать к насилию. Для этого вам нет необходимости покупать себе дорогостоящие инструменты взломщика. Вам нет нужды в пистолете. У вас нет нужды составлять сложные планы для того, чтобы незаметно пробраться в банк и так же незаметно покинуть его. Вам не нужно устраивать у себя в подвале дорогостоящее оборудование для печатания фальшивых денег. Вы можете оставаться джентльменом и вести жизнь, полную риска и романтических приключений с криминальным оттенком, при этом посмотреть мир, встретиться с массой приятных людей и выпить с ними множество отлично охлажденных коктейлей и вдобавок к этому добыть немало денег путем одурачивания этих людей.

Короче говоря, вы можете стать мошенником.

* * *

Девушка-негритянка очень волновалась. Волновалась она потому, что находилась сейчас в полицейском участке и разговаривала там с двумя детективами. Один из этих детективов, правда, тоже был негром; но это нисколько не отражалось на её самочувствии. Оба детектива слушали её с сочувствующим выражением на лицах, но было совершенно понятно, что в их представлении она выглядит полнейшей дурой. Осознание этого факта и было, в основном, причиной её волнения.

В городе она успела уже прожить около двух лет. Прибыла она сюда из Северной Каролины, как ей казалось, уже давно, но она понимала, что выглядит по-прежнему, желторотым птенцом, да ещё и не избавившимся от Южного акцента. А ведь пробыла она здесь уже достаточно долго, уже давно считала себя космополиткой и настоящей горожанкой. Стоит только раз споткнуться и куда потом девается вся твоя гордость, думала она, сидя, раздавленная собственной глупостью. Нервозность её находила выход в постоянном пощипывании маленького черного кошелька, который она держала в руках.

Этим теплым апрельским днем сидела она в дежурной комнате 87-го полицейского участка.

За окнами только что прошел короткий весенний дождь и зелень Гровер-парка, раскинувшегося по другую сторону улицы, наполняла воздух ароматом чистоты и свежести, который каким-то образом пересекал улицу и проникал сквозь зарешеченные окна в дежурную комнату. Дежурная комната участка очень редко имела такой чистый воздух. В дежурной комнате размещаются шестнадцать детективов участка, и хотя они не находятся здесь одновременно, все-таки можно сказать, что их упорный труд проходит именно в этом, явно тесном для них помещении. Детективы при этом потеют в самом прямом смысле этого слова. Звучит это почти святотатственно, поскольку каждому известно, что потеть могут только живые люди. Однако даже признавая то, что некоторых детективов действительно трудно назвать людьми, будем великодушны и оставим хотя бы за частью из них право снитаться почти нормальными людьми. Поэтому-то запах свежести и чистоты, доносящийся сюда из парка, воспринимался ими с благодарностью и приносил некоторую радость, как и сам этот апрельский день, который, начавшись довольно уныло и мрачно, вдруг совершенно необъяснимо превратился в теплый и солнечный.

— Я чувствую себя ужасно глупо из-за всего этого, — сказала девушка.

— Так как, вы говорите, зовут вас, мисс? — спросил Клинг.

Клинг был детективом третьего класса. Он был высок, белокур и выглядел очень молодо, главным образом потому, что и в самом деле был ещё очень молод. Он был последним пополнением детективов, участка и иногда, задавая вопросы, попадал, что называется, пальцем в небо, но это было вполне простительно, так как он все ещё только постигал искусство ведения допроса. А иногда из-за этих своих вопросов он чувствовал себя довольно глупо. Именно поэтому Берт Клинг в известной степени лучше других понимал, что должна чувствовать эта молоденькая негритянка, которая сидела сейчас перед ним на стуле с прямой спинкой.

— Меня зовут Бетти, — сказала она. — Бетти Прескотт.

— И где вы живете, Бетти? — спросил Клинг.

— Понимаете ли, я работаю у одних людей в соседнем штате. Я у них домработница, понимаете? Я работаю у них уже шесть месяцев. Мистер и миссис Хейнес? — последнюю фразу она произнесла с вопрошающей интонацией и, приподняв брови, взглянула на Клинга, как бы ожидая того, что он должен знать, кто такие эти мистер и миссис Хейнес. Но Клинг не знал этого. — И я сейчас должна вернуться к ним, — сказала Бетти. — Четверг — это мой свободный день, понимаете? Четверг и каждое второе воскресенье. Обычно я приезжаю в город по четвергам. Мистер Хейнес отвозит меня на машине на станцию, а миссис Хейнес подбирает меня по пути, когда я возвращаюсь. Я уже должна была бы вернуться, но я решила, что мне нужно сообщить вам об этом. Я звонила миссис Хейнес, и она сказала, чтобы я обязательно заявила об этом. Понимаете?

— Понимаю, — сказал Клинг. — А здесь в городе вы снимаете где-нибудь квартиру?

— Я живу здесь с моей кузиной. С Айсабель Джонсон? — и опять она произнесла фамилию кузины с вопросительной интонацией. Но Клинг не знал и Айсабель Джонсон.

— Ну хорошо, так что же все-таки случилось, Бетти? — спросил Браун.

Вплоть до этого момента он хранил молчание, предоставив Клингу вести дело. Но Артур Браун был детективом второго класса и в работе своей проявлял явную склонность к нетерпению. Может быть, он был таким нетерпеливым из-за того, что фамилия его Браун (Коричневый) по непонятным причинам полностью совпадала с цветом его кожи. В прошлом он вытерпел по этому поводу немало подначек со стороны своих американских соотечественников и было время, когда он даже решил было сменить свою фамилию на Липшиц. И пусть себе радуются. Нетерпение его иногда мешало ему в избранной им профессии, но оно не представляло серьезной помехи, если учесть вторую присущую ему черту характера — необычайное упорство. Если уж Браун вцепился зубами в какое-то дело, то он не разожмет челюстей, пока орешек не окажется расколотым. Его нетерпеливость была особого свойства. Вот взять, например, Мейера Мейера, который тоже работает детективом в их же участке. Детектива по фамилии Мейер наградили также и именем Мейер. Так он на всю жизнь и остался Мейером Мейером. И если уж вам захотелось увидеть человека, который натерпелся сполна из-за своего имени, то Мейер Мейер как никто другой подходит для этой цели. Но в случае с Мейером годы насмешек привели к тому, что у него выработалась почти неестественная терпимость ко всему. Но тут, правда, не выдержала сама природа и с явным нетерпением и поспешностью принялась обрабатывать внешность Мейера, в результате чего он стал лысым, как бильярдный шар, хотя ему не было и сорока. Но вот так это получается: два разных человека, две разные фамилии, две крайности характера.

— Что же произошло? — спросил нетерпеливый Браун.

— Вчера утром я сошла с поезда, — сказала Бетти. — Я села на поезд в восемь семнадцать вместе с мистером Хейнесом. Но я не сидела в вагоне рядом с ним, потому что в дороге он обычно разговаривает о делах со своими друзьями. Он работает по связи с прессой? — и снова она произнесла это с допросительной интонацией. Клинг кивнул.

— Продолжайте, — сказал Браун.

— Ну и вот, когда мы приехали сюда, в город, я вышла из вагона и уже шла, когда этот человек догнал меня.

— Где это было? — спросил Браун.

— Все ещё на вокзале, — сказала Бетти.

— Продолжайте.

— Он сказал мне: “Хелло” и спросил, не новенькая ли я в этом городе. Я ответила, что нет, что я живу на Севере уже два года, но что работаю я в другом штате. Он показался мне приятным человеком, очень хорошо одетым, понимаете? Солидным.

— Да, — сказал Клинг.

— Во всяком случае, он сам сказал, что он проповедник. И он похож был на проповедника. И он начал благословлять меня. Он сказал, благослови вас господь, и все такое прочее, а ещё он сказал, что мне нужно очень осторожно вести себя в таком большом городе, полном всяческих соблазнов для юной и невинной девушки. Здесь много людей, которые могут обидеть меня?

И снова знак вопроса в конце фразы, и сынова Клинг сказал “Да” и сразу же вслед за этим выругал себя за то, что поддался соблазну отвечать на эти вопросительные интонации девушки.

— Он сказал, что мне нужно особенную осторожность проявлять в отношении денег, потому что здесь есть множество людей, которые готовы пойти на что угодно, только бы заполучить их в свои руки. И он спросил меня, есть ли у меня при себе какие-нибудь деньги.

— Он был белый или негр? — спросил Браун.

Бетти быстро глянула в сторону Клинга как бы извиняющимся взглядом.

— Он был белым, — сказала она.

— Продолжайте, — сказал ей Браун.

— Ну вот. Я сказала ему, что у меня есть при себе немного денег, и он спросил меня, не хотела бы я, чтобы он благословил их. Он сказал: “Есть у вас при себе бумажка в десять долларов?” Я ответила, что у меня нет такой бумажки. Тогда он, спросил, есть ли у меня при себе бумажка в пять долларов, и я сказала, что есть. После этого он вынул свои пять долларов и положил их в маленький белый конвертик. Такой, знаете, с крестом на нем, с распятием?

На этот раз Клинг не сказал “Да” и даже не кивнул.

— Потом он сказал что-то вроде “Да благословит господь эти деньги и да убережет их от всех тех, кто…”, ну и все такое прочее. Он все продолжал говорить и сунул этот конверт обратно в карман, а потом сказал мне: “Ну вот, дитя мое, возьми эти пять благословенных долларов и отдай мне свою бумажку”. Я отдала ему свои пять долларов, а он достал из кармана и отдал мне конверт с нарисованным на нем крестом, тот, в котором лежали благословенные им пять долларов.

— И что сегодня утром? — нетерпеливо спросил Браун.

— Ну вот. Сегодня утром я собиралась на станцию и вспомнила об этом конверте, который был в моей сумке, и раскрыла его?

— Да, — сказал Клинг.

— И приятная неожиданность… — сказал Браун. — Денег там не оказалось.

— Правильно, понимаете? — сказала Бетти. — Там лежала просто сложенная бумажная салфетка, в этом конверте. Должно быть, он подменил конверт, разговаривая со мной, после того, как благословил эти деньги. Я просто не знаю, что мне теперь делать. Мне так нужны были эти пять долларов. Сможете вы поймать его?

— Мы постараемся, — сказал Клинг. — А не могли бы вы описать нам внешность этого человека?

— Ну, видите ли, я не очень-то присматривалась к нему. Выглядел он очень симпатично и одет был очень хорошо?

— Что было на нем надето?

— Темно-синий костюм. А может быть, и черный. Во всяком случае, темный.

— А галстук?

— Галстук-бабочка, как мне кажется.

— В руках у него был портфель или что-нибудь еще?

— Нет, ничего.

— Откуда он вытащил этот свой конверт?

— Из внутреннего кармана.

— Он назвал вам свое имя?

— Если и назвал, то я не запомнила.

— Ну, хорошо, мисс Прескотт, — сказал Браун. — Если что-нибудь у нас получится, мы обязательно позвоним вам. А пока что, как я полагаю, вам лучше будет просто забыть навсегда об этих ваших пяти долларах.

— Забыть? — воскликнула она, на этот раз с огромным вопросительным знаком, однако никто не ответил на её вопрос.

Ее проводили до дощатой перегородки, отделявшей основную часть дежурной комнаты от ведущей в коридор двери, и некоторое время глядели ей вслед, пока она шла по коридору, а потом свернула на лестничную клетку, которая вела на первый этаж к выходу из здания участка.

— Что ты думаешь обо всем этом? — спросил Клинг Брауна.

— Старый как мир фокус с подменой, — сказал Браун. — Тут у них имеются сотни отработанных приемов. По-видимому, нам придется послать пару человек на этот вокзал, чтобы они попытались прищучить там этого проповедника.

— Думаешь, его удастся поймать?

— Не знаю. Скорее всего, он не станет работать там на следующий же день. Но должен сказать тебе, Берт, что в последнее время мошенники явно оживились, а что ты думаешь по этому поводу?

— А я считал, что профессия эта постепенно вымирает.

— Да, они затихли на время. Но вот вдруг старые приемы совершенно неожиданно замелькали вновь. Все эти приемы настолько стары, что можно сказать, что все они с бородой, это верно. Но сейчас, несомненно, наблюдается новый всплеск деятельности среди мошенников, — Браун задумчиво покачал головой. — Просто не знаю, что и сказать.

— Ну, в конце концов, ничего страшного не произошло. Всего лишь пятерка, совсем несерьезно.

— Несерьезных преступлений в природе не существует, — мрачно возразил Браун.

— Конечно, так, — сказал Клинг. — Просто я имел в виду то, что если не считать потери этой пятерки, девчонка эта особо не пострадала.

* * *

Что же касается девушки, выловленной из реки Харб, то она, вне всяких сомнений, пострадала здорово. Тело её вынесло на прибрежные камни возле Хамильтон-Бридж, где трое игравших там детишек сначала даже не поняли, что это такое, а, сообразив, ребята сразу же помчались к ближайшему полицейскому.

Девушка лежала на прибрежных камнях, когда сюда прибежал полицейский.

Полицейский этот вообще терпеть не мог смотреть на мертвые тела, а особенно на тела, которые пробыли в воде довольно продолжительное время. Раздувшееся и страшное тело её совсем не походило на тело девушки. Волосы на её голове повыпадали. Тело почти разложилось и волокнистые клочки мяса сохранились возле бюстгальтера, который был растянут до предела накопившимися газами, но каким-то чудом продолжал держаться на теле в то время, как вся остальная одежда исчезла. Повыпадали также передние зубы в её нижней челюсти.

Полицейскому лишь большим усилием воли удалось сдержать подступившую к горлу тошноту. Он тут же направился к ближайшему телефону-автомату и позвонил в 87-й полицейский участок полиций, в котором он, как оказалось, работал.

Сержант Салливан, дежуривший в этот день на телефоне, снял трубку.

— Восемьдесят седьмой полицейский участок полиции, доброе утро, — проговорил он.

— Докладывает Ди-Анджело, — сказал полицейский.

— Слушаю!

— У меня тут утопленник возле моста…

Он сообщил Салливану точный адрес и остальные подробности, а потом пошел обратно к залитому нежным апрельским солнцем каменистому мелководью, на которое оказалось вынесенным тело девушки.

Глава 2

Детектив Стив Карелла радовался ясному солнечному деньку.

Это отнюдь не означало, будто Карелла не любил дождливых дней. В конце концов, каким-нибудь фермерам сейчас наверняка куда нужнее дождь. И пусть это звучит уж слишком поэтично, но разгуливать под весенним дождем с непокрытой головой было одним из любимейших времяпрепровождении Кареллы вплоть до того идиотского дня.

День, когда он вел себя столь по-идиотски, был пятницей, двадцать второго декабря.

Впоследствии он всегда будет вспоминать об этом дне исключительно как о дне, когда он допустил совершенно необъяснимую оплошность, позволив какому-то сопливому толкачу наркотиков отнять у него служебный револьвер, а затем ещё и всадить три пули ему в грудь. Да, хорошенькое тогда у него получилось Рождество, ничего не скажешь. В то Рождество он, можно сказать, слышал пение ангелов, поддавшись праздничному настроению. В то Рождество он уже считал, что ему так и не удастся выкарабкаться, и был готов к смерти. Но потом сгущавшиеся над его головой тучи каким-то образом рассеялись. И там, где прежде был пропитанный болью туман, постепенно возникло лицо Тедди, залитое слезами. Он сначала узнал жену свою, Тедди, и только потом разглядел обстановку больничной палаты и все прочее.

Его Тедди наклонилась над больничной койкой, припала щекой к его щеке, и он, почувствовав, как её слезы катятся по его щекам, хрипло прошептал: “Отмени заказ на похоронный венок”, пытаясь неловко пошутить. Она горячо прижалась к нему и поцеловала его в губы, которые произнесли эту невеселую шутку. Она её прекрасно поняла, хотя и не слышала его слов, так как была лишена возможности слышать. А потом она покрыла поцелуями все его лицо, не выпуская его руку из своих и одновременно стараясь не причинить боль, не нажать случайно на его забинтованную грудь.

Раны у него зажили. Как говорят умные люди, время излечивает любые раны.

Конечно, мудрые люди при этом явно никак не связывают старые пулевые ранения с дождливой погодой. Потому что теперь, когда идёт дождь, эти давным-давно зажившие раны каждый раз дают о себе знать. Раньше он считал просто трепом все эти утверждения о том, что во время дождя болят старые раны. Так вот, оказалось, что это никакой не треп. Раны у него действительно болели во время дождя, и поэтому он был рад тому, что дождь прекратился, и засияло солнце.

Солнце это освещало в данный момент то, что когда-то было девушкой. Сарелла смотрел на разрушительную работу смерти, и в глазах у него на мгновение отразилась боль, потом боль уступила место злости, а потом и это прошло.

— Фред, это ты обнаружил здесь тело? — спросил он у Ди-Анджело.

— Нет, какие-то детишки, — сказал Ди-Анджело. — Они сразу же прибежали ко мне. Господи, как её изуродовало, правда?

— Это всегда так получается, — сказал Карелла. Он снова бросил взгляд на тело, а потом, поскольку ему предстояло выполнить ряд предусмотренных процедурой формальностей, которые неизменно выполняются при обнаружении неопознанного трупа, достал из кармана небольшую записную книжку в черном переплете. Затем, раскрыв книжечку и вынув из гнезда карандаш, он записал:

1. Место обнаружения тела: прибито течением реки на каменистую отмель реки Харб.

2. Время обнаружения тела.

Он глянул в сторону Ди-Анджело.

— Ты, Фред, когда пришел сюда? — Ди-Анджело сверился со своими часами.

— Я бы сказал, что где-то около тринадцати часов пятнадцати минут, Стив. Я находился почти рядом с Силвермайн, а я туда прихожу обычно около…

— Значит, записываем: тринадцать пятнадцать, — и он занес эти данные в книжечку. Затем он пропустил третью графу, озаглавленную Причина смерти, а также четвертую — Время смерти. Эти графы ему предстоит заполнить после получения судебно-медицинской экспертизы. Поэтому он сразу же перешел к дальнейшему.

5. Предполагаемый возраст: двадцать пять — тридцать пять лет.

6. Предполагаемая профессия:?

7. Описание тела: а) Пол: женский, б) Цвет кожи (раса): белый, в) Национальная принадлежность:? г) Рост:? д) Вес:?

Вообще в его анкете набралось довольно много вопросительных знаков. Имелся ещё целый ряд параметров, по которым полагалось описывать состояние и внешний вид тела, такие, как комплекция, цвет глаз, волос, бровей, форма носа, форма челюсти, овал лица, форма шеи, губы и форма рта и многое другое. И здесь детектив, описывая труп, может подобрать определения, варьирующиеся от сухощавого до приземистого или, если речь идет о глазах, от маленьких до больших и выпученных, от светлых до темных и даже черных, и все это в самых различных комбинациях.

Горе было в том, что в данном случае приходилось иметь дело с так называемым “всплывшим трупом”, а это почти всегда означало, что он находится в той или иной степени разложения. Когда обнаруживают неопознанный труп, обычно сразу же принимаются описывать глаза, их цвет, форму и так далее. Но Карелла не мог сделать этого, поскольку глаза как таковые уже разложились. Если бы он решил, например, дать определение цвета волос этой девушки, то ему пришлось бы констатировать лишь тот непреложный факт, что волосы у неё выпали. Однако вместо этого он просто отметил крупными буквами “ВСПЛЫВШИЙ ТРУП”. А для людей, знающих, что это означает, это, по существу, позволяло представить себе общую картину. После этого он перешел к другим графам.

8. Описание одежды: единственным предметом одежды является бюстгальтер. Следует направить его на экспертизу для обнаружения меток прачечных и химчисток.

9. Украшения и прочие ювелирные изделия, обнаруженные на трупе: не обнаружено.

Карелла со вздохом захлопнул свою книжку.

— И что ты думаешь обо всем этом? — спросил Ди-Анджело.

— Тебя интересует статистика или то, что я сам об этом думаю? — спросил Карелла.

— Да я и сам не знаю. Я просто так спрашиваю.

— Согласно статистике эта девушка вообще не должна была умереть, — сказал Карелла. — Все это — самая настоящая ошибка.

— То есть как это?

— Судя по внешним признакам, я сказал бы, что пробыла она в воде месяца три-четыре. А за это время кто-то наверняка объявил её без вести пропавшей, если, конечно, предположить, что у неё есть родственники или друзья, и, таким образом, она должна считаться без вести пропавшей.

— Да-а? — протянул Ди-Анджело, на которого слова Кареллы произвели большое впечатление.

Ди-Анджело очень уважал Кареллу. Частично этому уважению способствовал тот факт, что оба они по происхождению были итальянцами, и Ди-Анджеле приятно было видеть, до каких высот может дойти простой итальянский парень. И к Карелле он относился примерно так, как к Фрэнку Синатре. Но, в основном, ему нравилось то, каким Карелла был полицейским — хитрым прекрасно осведомленным и жестким в выполнении своего служебного долга. А это, по мнению Ди-Анджело, было несравненным набором качеств.

— А теперь обратимся к статистике пропавших без вести, — сказал Карелла. — Перед нами сейчас девушка. Так вот, обычно среди пропавших без вести число лиц мужского пола на двадцать пять процентов выше, чем женского.

— Да-а? — протянул Ди-Анджело.

— Второе. На вид ей лет двадцать пять — тридцать. А наиболее частый возраст для пропавших без вести является пятнадцать лет.

— Да-а? — не переставал удивляться Ди-Анджело.

— Третье. Сейчас у нас апрель на дворе. А самым урожайным месяцем для исчезновения является май, чуть меньше — сентябрь.

— Ты только подумай, — сказал Ди-Анджело.

— Итак, со статистической точки зрения, все это не укладывается в схему, — Карелла вздохнул и в глазах у него снова промелькнуло выражение боли — И все же в результате этих выкладок она ничуть не становится менее мертвой, — добавил он.

— Да уж, конечно, — сказал Ди-Анджело, кивая.

— И ещё одна догадка, наполовину технического характера, — сказал Карелла. — Ставлю, два к одному на “то, что она не горожанка.

Ди-Анджело кивнул и поглядел на дорогу, по которой к ним приближались две полицейские машины.

— А вот приехали ребята из лаборатории и фотографы, — сказал он, а затем, как бы будучи уверенным в том, что позже, когда вновь прибывшие специалисты окажутся здесь, это будет неудобно, он поглядел ещё раз на девушку и сказал: — Мир праху твоему.

Если на данной стадии развития событий Карелла мог ограничиться самым поверхностным интересом к всплывшему трупу, то теперь в работу вступали люди, которые должны были обратить более пристальное внимание и на тело, и на единственный наполовину сохранившийся предмет туалета на этом теле, чтобы подвергнуть его самому тщательному исследованию.

Бюстгальтер девушки был отправлен в полицейскую лабораторию. Само же тело было отправлено в морг.

Сэм Гроссман, помимо того, что носил чин лейтенанта полиции, был ещё и весьма опытным лабораторным работником. Это был рослый человек с грубыми чертами лица и большущими руками. Он носил очки, потому что зрение у него было неважным. И все же, несмотря на резкость черт, в нем была какая-то мягкость, которая, казалось, не вязалась с тем обстоятельством, что по работе ему приходилось иметь дело с суровыми фактами, которые зачастую оказывались напрямую связанными со смертью. Он возглавлял отлично налаженную лабораторию и подчиненные его неизменно добивались в своей работе высоких результатов. Лаборатория его подразделялась на семь секторов и занимала почти целиком весь первый этаж здания Управления полиции в центре города на Хай-стрит. Эти семь секторов были распределены следующим образом:

1. Химический и физический сектор.

2. Биологический сектор.

3. Общий сектор.

4. Сектор огнестрельного оружия.

5. Сектор исследования документации.

6. Фотографический сектор.

7. Механический сектор.

Бюстгальтер был направлен в физический сектор. И джентльмены, которым пришлось заниматься исследованием этого предмета, вовсе не обращали внимания на то, что эта часть дамского туалета разрекламирована в Америке самым широким и беззастенчивым образом. Единственное, что интересовало их, было то, насколько эта часть туалета может помочь в установлении личности утопленницы.

Дело в том, что в подавляющем большинстве случаев на белье бывают метки прачечных или химчисток. Сэм Гроссман чрезвычайно гордился тем, что его лаборатория имеет наиболее полную коллекцию образцов этих меток со всех районов страны. Дайте ему любую метку и он в течение нескольких минут сможет назвать вам прачечную, в которой поставили эту метку.

На бюстгальтере не сохранилось заметных меток. Было бы, конечно, значительно проще, если бы таковые имелись. Куда проще работать, если перед тобой есть что-то ясно различимое невооруженным глазом. Но, с другой стороны, не так-то уж и трудно уложить его на специальную белую полку и осветить ультрафиолетовыми лучами.

Щелкнули выключателем, и белая полка вместе с бюстгальтером сразу же приобрела пурпурный оттенок, а сотрудники Сэма принялись вертеть интересующий их предмет, осматривая со всех сторон и пытаясь обнаружить невидимую при обычном свете метку, которую в последнее время стали ставить на белье многие прачечные. Она называется “фантом-фест” и многие сочли её удачной идеей, поскольку она не оставляет никаких видимых следов на оборотной стороне рубашки или набора цифр на ваших трусах. Полиции, правда, придется попотеть, чтобы составить картотеку и этих образцов, но что это может значить, если белье, ваше при этом выглядит значительно привлекательнее. А чтобы разглядеть эту метку, достаточно поместить её под ультрафиолетовые лучи, и уж что-что, а эту операцию освоили в полицейских лабораториях.

Только вот, к сожалению, с бюстгальтером этой девушки вышла маленькая заковырка: на нем не оказалось и метки “фантом-фест”.

Столкнувшись с тем фактом, что эта девушка, скорее всего, обходилась собственными силами при стирке своего белья, люди из лаборатории Сэма подвергли бюстгальтер целому ряду химических проб с целью установить, не имелось ли на нем каких-либо характерных пятен.

Но вернемся пока что в морг…

Младшим медицинским экспертом там работал человек по имени Пол Блейни. Он уже много лет занимался вскрытием и изучением попавших к нему трупов, но даже и он так и не смог привыкнуть к так называемым “всплывшим” утопленникам. Поступившим трупом он занимался уже более двух часов подряд, и ему хотелось как можно скорее закончить эту работу. Он уже успел установить, что женщине, чей труп он сейчас обследовал, было примерно тридцать пять лет, что вес её при жизни (учитывая то, что рост её составлял пять футов и три с половиной дюйма и что обладала она ширококостным скелетом) должен был составлять что-то около ста двадцати пяти фунтов и что волосы у неё (судя по частично сохранившимся на теле волосяным покровам) были скорее всего светлыми.

Передние зубы нижней челюсти оказались вымытыми водой, но верхние были в хорошем состоянии, хотя и имели множество пломб, впрочем, как и сохранившиеся нижние. Второй правый коренной зуб был удален в далеком прошлом и никогда не заменялся протезом. Блейни составил схему расположения её зубов, пометив пломбы в них, чтобы сравнить её впоследствии со стоматологическими карточками других разыскиваемых лиц.

Он также самым тщательным образом произвел внешний осмотр тела с тем, чтобы выявить родимые пятна или шрамы, и пришел к выводу, что ей в прошлом делали операцию аппендицита, установив, что прививку от оспы ей делали не на предплечье, а на левом бедре, и что у утопленницы была целая группа родинок у основания позвоночника, а кроме того — что было несколько необычно для женщины, — у неё имелась маленькая татуировка на правой руке между большим и указательным пальцами. Татуировка эта представляла собой небольшое сердечко, острым концом направленное в сторону запястья. Внутри его были вытатуированы буквы “МИК”.

Блейни пришел к выводу, что тело пробыло в погруженном состоянии в течение трех-четырех месяцев.

Эпидермис на руках был уже утрачен, и он посочувствовал своим собратьям по труду из полицейской лаборатории, поскольку понимал, что это обстоятельство потребует от них немалых усилий. Затем он отделил от каждой руки все сохранившиеся пальцы и поместил их в специальный пакет, чтобы направить его в распоряжение Сэма Гроссмана.

И только завершив все эти действия, он занялся наконец сердцем девушки.

Требуется немалое искусство и запас терпения для того, чтобы снять отпечатки пальцев, когда пальцы отделены от уже начинающего разлагаться трупа.

Если бы труп этой девушки пробыл в воде сравнительно короткое время, люди Сэма Гроссмана просто обсушили бы их мягкой тканью, затем, чтобы избавиться от так называемого “эффекта прачки”, ввели бы под кожу глицерин, а затем они просто сняли бы нужные им отпечатки.

Но, к сожалению, тело пробыло в воде слишком долго. И опять-таки, труп может пробыть в воде достаточно долго, и, тем не менее, смытыми окажутся только те части кожи, которые наиболее часто подвержены трению. Это, как правило, бывает кожа на суставах. В этом случае парни из лаборатории сняли бы осторожно кожу с подушечек пальцев и поместили эти срезы в пробирки с раствором формальдегида. И поскольку рубчики папиллярных линий долго сохраняются на внешней поверхности кожи, лаборанту остается натянуть на себя тонкие резиновые перчатки, осторожно поместить на конец защищенного резиновой перчаткой пальца кусочек кожи, а потом прижать этот палец вместе с кожей, прилипшей к резиновой перчатке, к подушечке с красящей пастой, после чего сделать отпечатки.

Но даже в тех случаях, когда внешние бугорки папиллярных линий оказываются разрушенными, можно все-таки установить рисунок этих линий по следам на внутренней поверхности кожи и получить довольно четкую фотографию его. Для этого требуется снятую кожу прикрепить к картону и снимать под определенным углом и при особом освещении.

Однако труп неопознанной девушки, как оказалось, пробыл в воде около четырех месяцев и техникам из лаборатории пришлось прибегнуть к самому неприятному и наиболее трудоемкому процессу получения нужных отпечатков пальцев.

И все эти высококвалифицированные специалисты принялись колдовать над доставленными в лабораторию пальцами. Каждый палец исследовался в отдельности. Стоя у бунзеновских горелок, лаборанты принялись медленно и методично сушить эти пальцы, пронося их над пламенем то в одну, то в другую сторону, пока каждый из этих пальцев, не был окончательно высушен. И только после этого они смогли наконец коснуться их краской и снять с них отпечатки.

Однако сами отпечатки ещё не могли сказать им, кто была эта девушка.

Одна копия этих отпечатков была направлена в Криминальное бюро идентификации. Другая копия — в ФБР. Третья была направлена в Бюро по розыску без вести пропавших. Четвертая — в городское Управление по расследованию убийств, поскольку все самоубийства или предполагаемые самоубийства расследуются первоначально наравне с убийствами.

И, наконец, ещё одна копия была направлена в подразделение детективов 87-го полицейского участка, поскольку на территории этого участка был обнаружен труп.

И только после этого люди Сэма Гроссмана могли, как говорится, умыть руки.

Было во внешности Пола Блейни нечто такое, что просто вызывало мурашки на теле Кареллы. Может быть, все дело было в том, что Блейни давно и профессионально занимался трупами. Однако Карелла подозревал, что суть дела заключалась не столько в профессии, сколько в самой его личности. В конце концов, Карелле приходилось часто сталкиваться с людьми, профессия которых так или иначе была связана со смертью. Но в случае с Блейни все сводилось, скорее, к его отношению к своему делу, чем к самому делу, и поэтому, стоя сейчас перед ним и глядя на него с высоты своего роста, Карелла испытывал такое чувство, будто у него в желудке копошится клубок мохнатых пауков. Тело его начинало чесаться и больше всего ему хотелось сейчас бежать отсюда как можно скорее и принять хороший освежающий душ.

Сейчас они стояли один напротив другого в сверкающем безупречной белизной анатомическом кабинете морга рядом со столом, оснащенным какими-то сосудами из нержавеющей стали и желобками для стока крови.

Блейни был приземистым человеком с изрядной лысиной на голове и торчащими черными усами. Это был единственный человек, у которого Карелла обнаружил сиреневатый оттенок глаз.

Карелла стоял напротив него — крупный мужчина, но не производящий впечатления грузного. Он походил, скорее, на атлета, отлично тренированного и находящегося в пике формы.

— И что же вы можете сказать по поводу всего этого? — спросил он у Блейни.

— Ненавижу иметь дело с этими всплывшими трупами, — ответил Блейни. — Видеть их не могу. Меня тошнит от одного их вида.

— А кому они могут нравиться? — сказал Карелла.

— Но я их особенно ненавижу, — горячо объявил Блейни. — И прошу заметить, как только у нас появляется такой плывунчик, его обязательно направляют ко мне. Тут у нас ведь как заведено: если ты старше других по выслуге, то можешь устроить себе все что угодно, любые поблажки. А я тут им всём уступаю в этом смысле. И вот как только появляется такой утопленник, он неизменно попадает ко мне, а остальные работают себе спокойно с трупами из “Сибири” — так мы называем здесь морозильную камеру. Ну скажите, разве это честно? Вы считаете, что это справедливо — именно ко мне направлять всех этих утопленников?

— Но ведь кто-то должен и ими заниматься.

— Конечно, должен, но почему обязательно я? Послушайте, я не жалуюсь на свою работу, я делаю все, что мне поручают. У нас тут попадаются трупы, обгоревшие настолько, что даже трудно понять, что это человек. Вы имели хоть когда-нибудь дело с обуглившимися трупами? Вот то-то и оно, но разве я жалуюсь? К нам попадают жертвы автомобильных катастроф, у которых голова висит на клочке кожи. Я и ими занимаюсь. Я медицинский эксперт, а медицинскому эксперту не приходится выбирать и делить трупы на такие, которые ему нравятся, и те, которые не нравятся. Но почему именно ко мне направляют всех — этих утопленников? Почему их никогда не дают кому-нибудь другому?

— Послушайте, — попытался было вставить Карелла, но Блейни уже взял разгон и остановить его было невозможно.

— И должен вам сказать, что со своей работой я справляюсь лучше любого во всем этом чертовом Управлении. Все дело лишь в том, что я уступаю им в выслуге лет. Это у них тут такая политика. Теперь догадываетесь, кому здесь достается самая непыльная работенка? Этим старым маразматикам, которые режут трупы уже по сорок лет. Но настоящую тонкую работу за них приходится выполнять мне. Тонкую работу, которая требует настоящего мастерства. Я смело могу считаться мастером своего дела. Я никогда не упускаю даже самой мельчайшей детали. Ни малейшей подробности. И вот в результате этой своей добросовестности я должен возиться со всеми этими утопленниками!

— Но, может быть, все дело как раз в том, что вас считают настолько квалифицированным экспертом, что просто не решаются доверить такую сложную работу кому-либо иному, — удалось вставить Карелле.

— Считают экспертом, да, — Блейни задумался. — Крупным специалистом?

— Ну, естественно. Ведь вы же сами только что сказали, что вы отличный специалист. Вы прекрасно знаете свое дело. Что же касается этих утопленников, то работать с ними может далеко не каждый. Их просто нельзя поручить какому-нибудь грубому мяснику, черт побери.

Сиреневые глаза Блейни немного смягчились.

— Знаете, я как-то никогда не рассматривал этот вопрос с этой точки зрения, — сказал он.

Тень улыбки проскользнула по его лицу, но тут же он мрачно нахмурил брови, сосредоточенно обдумывая новую проблему.

— А что вы могли бы сказать относительно этого тела? — поторопился спросить Карелла, не желая позволить Блейни слишком погружаться в свои мысли.

— Ах, это? — сказал Блейни. — Так я ведь уже все высказал в своем заключении, там все изложено достаточно подробно. Тело пробыло в воде, я беру на себя смелость утверждать это вполне определенно, примерно четыре месяца. А сейчас я только что завершил обследование сердца.

— Ну и?..

— Вы хоть что-нибудь знаете о сердце?

— Вообще-то, не очень.

— Ну, надеюсь, вы знаете хотя бы то, что существуют правое и левое предсердия? Кровь для того, чтобы пройти по кровеносным сосудам… Господи, да не могу же я читать лекции по анатомии каждый раз….

— Да я и не прошу вас читать лекцию.

— Во всяком-случае, я провел так называемый тест Геттлера. Смысл его в основном сводится к тому, что при утоплении вода через легкие попадает в кровь. И благодаря определенным тестам мы можем сказать довольно точно, утонул ли человек в пресной воде или в соленой.

— Но поскольку нашу утопленницу выловили в реке Харб, — сказал Карелла, — то это само по себе означает, что утонула она в пресной воде, не так ли?

— Конечно. Но Смит, помимо этого, утверждает… вы знаете работы Смита, Глейстера и фон Нойрайтера, посвященные этому вопросу?

— Продолжайте, продолжайте, — покорно сказал Карелла.

— Так вот Смит утверждает, что если человек, уже будучи мертвым, попадает в воду, то совершенно исключено, чтобы в его левую часть сердца попала вода. — Блейни сделал многозначительную паузу. — Иными словами, если мы не обнаруживаем воду в сердце при вскрытии, то можно с полной уверенностью утверждать, что человек этот умер не в результате утопления. Он был уже мертв к тому моменту, как соприкоснулся с водой.

— Да? — произнес Карелла с явным интересом.

— В сердце этой девушки не обнаружено ни капли воды, Карелла. А это означает, что она не утонула.

Карелла внимательно вглядывался в сиреневые глаза Блейни.

— В таком случае от чего же она умерла? — спросил он.

— Острое отравление мышьяком, — уверенно сказал Блейни. — Очень большое количество его было обнаружено и в её желудке, и в кишечнике. Однако в остальных частях организма заметного избытка мышьяка не наблюдалось, следовательно, приходится исключить возможность хронического отравления, то есть отравления путем введения в организм мышьяка малыми дозами. Здесь имел место ярко выраженный случай острого отравления. Фактически она должна была умереть не позднее чем через несколько часов после приема его внутрь.

Блейни задумчиво почесал лысину.

— Фактически, — добавил он, — можно утверждать, что мы имеем дело с убийством…

Глава 3

Жизнь, если рассматривать её со здоровой толикой цинизма, представляет собой нечто вроде огромной мошеннической операции.

Поглядите-ка вокруг, друзья мои, и вы увидите множество мошенников:

“Леди и джентльмены, я держу прямо перед вами кусок необычного мыла. Из всех поступающих в продажу только это мыло имеет в своем составе неоценефрта-нецитин, который мы для простоты называем нео номер семь. Нео номер семь формирует невидимую глазом пленку, которая защищает эпидермис одновременно…”

“Друзья мои, если вы окажете мне честь и изберете меня, то я могу обещать вам безупречное и справедливое правление. Вы спросите, почему я беру на себя смелость обещать вам такое правление? Потому что я человек искренний и не очень считаюсь со всякими там правами. Я человек честный и прямой и намерен править твердой рукой. Мне нелегко запудрить мозги всякими там правами человека, и если эти права человека противоречат вашим интересам, интересам избирателей, которые избрали меня на этот пост, то меня не остановят какие-то там мифические права…”

“Посуди сам, Джордж, где ещё ты можешь заключить сделку на столь выгодных для себя условиях? Мы хотим сконструировать всю эту штуковину, взяв на себя полную ответственность за качество производимых работ; и все это обойдется тебе всего-то в один-единственный миллион долларов. Я гарантирую тебе это. Тут ты можешь полностью положиться на мою личную ответственность…”

“Детка, должен тебе сказать, что подобного я ещё никогда не испытывал в жизни. Стоит только тебе появиться в комнате и, Господи, комната просто озаряется, способна ли ты понять это? Мое сердце сжимается как на качелях, дух захватывает! От тебя, детка, исходит какой-то божественный свет, сияние, как проблеск солнца, пробившийся сквозь тучи. Если уж это не любовь, то я просто не знаю, что же тогда зовется любовью. Поверь мне, детка, в жизни своей я не испытывал ничего подобного. У меня постоянно такое ощущение, будто я хожу, касаясь головой облаков, мне хочется петь от переполняющих меня чувств. Милая, я люблю тебя, я просто с ума схожу от любви. Так будь же хорошей девочкой и сними с себя, наконец, это платье, детка!..”

“Я буду с вами предельно откровенен. Эта машина имела на спидометре семьдесят пять тысяч миль, пока мы не перевели этот спидометр назад. А кроме того, мы ещё и перекрасили её. А никогда не стоит доверять перекрашенной машине. Никогда не знаешь, что там может оказаться под краской, мой друг. И я не продал бы эту развалину вам, даже если бы вы сами умоляли меня об этом. Но не пожалейте ещё минутки вашего времени и подойдите вот к этой лилово-красной красотке, которая принадлежала до этого старой деве, тетушке нашего протестантского проповедника. Она раз в неделю выводила её из гаража только для того, чтобы отправиться за покупками в ближайший магазин. Машина эта в отличнейшем состоянии…”

* * *

“ТОЛЬКО СЕГОДНЯ ВПЕРВЫЕ В ИСТОРИИ ИЗДАТЕЛЬСКОГО ДЕЛА:

Мы имеем честь объявить о выходе в свет самого читаемого романа со времен “Унесенных ветром”

“РАЗБИТАЯ ФЛЕЙТА”

Книга эта

Вошла в состав Лучших Книг Месяца!

Вошла в число книг, отобранных Литературной Гильдией!

Отобрана Клубом читателей!

Права на её экранизацию приобретены одной из крупнейших кинокомпаний для съемок фильма с Тэбом Хантером, в главной роли!

Шесть миллионов экземпляров уже разошлось!

Срочно бегите к ближайшему книжному магазину и, возможно, Вы ещё успеете её заказать!”

* * *

“Единственный недостаток званых обедов у этого парня состоит в том, что он не умеет составлять мартини. Сами понимаете, что занятие это требует определенной тонкости. Попробуйте воспользоваться моим рецептом. Берете чайный стакан джина…”

“Привет, друзья, меня зовут Джордж Гросник. А это мой брат, Луи Гросник. Мы производим “Пиво Гросника”… Ну, ладно, Лу, скажи-ка им…”

Примерно так вам пытаются навязать свой товар, куда бы вы ни сунулись, и буквально на каждом шагу. А поскольку это происходит ежечасно и ежеминутно, то можно, пожалуй, сказать, что буквально каждый человек пытается завоевать ваше доверие, а если удастся, то и обмануть его, а значит, буквально каждый является в известной степени мошенником где-то в глубине души. Однако будем соблюдать осторожность, друзья, — телевизор включен и человек на экране указывает прямо на вас.

* * *

Человек в темно-синем костюме был мошенником. Он сидел сейчас в фойе отеля и поджидал человека по фамилии Джемисон. Впервые он увидел этого Джемисона на перроне вокзала, когда прибыл поезд из Бостона. Потом он следовал за Джемисоном до самого отеля, а теперь, сидя здесь, в фойе, он терпеливо дожидался его появления, поскольку у человека в синем костюме были вполне определенные планы относительно Джемисона.

Человек в синем костюме обладал располагающей внешностью: высокий, с правильными чертами лица, приветливым взглядом и добродушней улыбкой. Одет он был безукоризненно. Сорочка его сияла снежной белизной, костюм был тщательно отутюжен. Он был в начищенных до блеска черных ботинках и в шелковых носках, которые явно удерживались на месте несколько старомодными подвязками.

В руках он держал путеводитель по городу. Он поглядел на свои часы. Почти половина седьмого. Джемисон, если он вообще собирается сегодня обедать, должен был появиться с минуты на минуту. В фойе кипела бурная жизнь. Какая-то пивная компания собиралась проводить здесь конкурс красавиц года, и манекенщицы расхаживали по толстому ковру холла во всех направлениях, преследуемые журналистами и фоторепортерами. Все кандидатки на первое место выглядели почти одинаково. Различались они разве что цветом волос, однако, все остальное выглядело совершенно идентично. По существу, ени тоже были воплощенными символами, созданными фантазией мошенников. Да и сами они в немалой степени были тоже мошенницами.

Он заметил Джемисона, когда тот выходил из лифта. Он быстро поднялся со своего места и, продолжая держать путеводитель в руках, остановился на верхней ступеньке лестницы, ведущей на улицу. Краешком глаза он следил за Джемисоном, который сейчас направлялся к лестнице. Казалось, что все свое внимание он сосредоточил на книге, но когда Джемисон поравнялся с ним, он резко обернулся налево и столкнулся с ним.

Джемисон растерянно остановился.

Это был довольно толстый человек в коричневом костюме в полоску. Мошенник тем временем неловко пытался поднять с пола выпавший у него из рук путеводитель и заговорил, ещё не поднявшись с колен.

— О Господи, простите ради всего святого. Извините, пожалуйста, — сказал он.

— Да нет, ничего страшного, — сказал Джемисон. Мошенник поднялся и выпрямился во весь рост.

— Я так увлекся этой книжицей, что, по-видимому, перестал соображать, что я… но с вами все-таки все в порядке, я не — причинил вам особенного беспокойства?

— Нет, нет, ничего, — сказал Джемисон.

— Ну, я рад, что все так обошлось. Честно говоря, никак не могу разобраться в этом чертовом путеводителе, это просто какая-то китайская грамота, должен признаться. Я-то, видите ли, собственно, из Бостона и пытался разыскать по этой книжке нужную мне улицу…

— Вы из Бостона? — с интересом спросил Джемисон. — Неужели?

— Ну, собственно, не из самого Бостона, а из его пригорода. Из Западного Ньютона. А вы знаете Бостон?

— Конечно же, знаю, — сказал Джемисон. — Я прожил в Бостоне всю свою жизнь.

Лицо мошенника расплылось в радостной улыбке.

— Да неужели? Надо же… нет, подумать только, как вам нравится такое совпадение, а?

— Тесен мир, не правда ли? — сказал Джемисон, улыбаясь.

— Нет, такого случая упускать не следует, — сказал мошенник. — Я, можно сказать, даже суеверен в этом отношении. Такие совпадения следует обязательно отметить. Может, вы согласитесь выпить со мной по маленькой?

— Видите ли, я, собственно, собирался сейчас пообедать, — сказал Джемисон.

— Вот и отлично, можно будет сейчас выпить по маленькой, а потом уж отправляться по своим делам. Аппетиту это никак не повредит. Честно говоря, я очень рад, что вот так вот буквально натолкнулся на вас. Я ведь тут не знаю ни одной живой души.

— Да, пожалуй, можно и выпить немного, — сказал Джемисон. — Вы приехали сюда по делам?

— По делам, — ответил мошенник, — Я от “Мальборо Трактор Корпорейшн”, знаете такую?

— Нет. Я-то сам занимаюсь текстилем, — сказал Джемисон.

— Ну, это не важно. Так нам зайти в бар отеля или вы предпочли бы поискать что-нибудь более подходящее? Эти бары при отелях слишком торжественны. Как вы считаете? — Он уже успел взять Джемисона под руку и направлял его к выходу.

— Собственно, я никогда…

— И совершенно справедливо. Помнится мне, что на соседней улице я заметил множество довольно симпатичных баров. Почему бы нам не попытать счастья в одном из них? — Он провел Джемисона через вертящуюся дверь и, оказавшись на улице, оглянулся на здание отеля в явной растерянности. — Погодите-ка, дайте-ка мне разобраться, — сказал он. — В какую сторону здесь запад, а в какую восток?

— Восток в эту сторону, — сказал Джемисон, указывая ему направление.

— Вот и отлично.

Мошенник представился ему как Чарли Парсонс, а Джемисон сказал, что его зовут Эллиотом. Они шагали рука об руку вдоль по улице, разглядывая вывески баров и бракуя их один за другим, причем основания для этой выбраковки чаще всего подсказывал Парсонс.

Когда же они добрались до заведения под вывеской “Красный Какаду”, Парсонс придержал Джемисона за локоть.

— По-моему, этот вот выглядит очень недурно, — сказал он. — Как вы считаете?

— Можно и сюда зайти, — сказал Джемисон. — Собственно, по мне, так все бары одинаковы.

Они направлялись уже к входной двери, как тут же дверь распахнулась, и из неё вышел человек в сером костюме. Ему было лет тридцать с небольшим и был он вполне приятной внешности, с ярко-рыжей шевелюрой. Он, по-видимому, очень торопился.

— Простите, пожалуйста, — сказал Парсонс, — можно вас задержать на минутку.

Человек с рыжей шевелюрой остановился.

— Да? — отозвался он, готовый тут же двинуться дальше.

— Как вам понравился этот бар? — спросил Парсонс.

— Что?

— Я о баре спрашиваю. Вы ведь только что вышли из него. Это хороший бар?

— Ах, бар, — сказал рыжий. — По правде говоря, я и сам не знаю. Я заходил туда только затем, чтобы позвонить по телефону-автомату.

— А, понятно, — сказал Парсонс. — Тогда — спасибо и извините. — И он отвернулся от рыжеволосого, собираясь вместе с Джемисоном войти в бар.

— Надо же так влипнуть, представляете? — проговорил, однако, рыжий. — Я почти пять лет не был в этом городе. А теперь, когда решил наконец сюда приехать, то обзвонил всех своих старых друзей, и у всех вечер уже занят.

Парсонс снова обернулся к нему с улыбкой.

— Да? — сказал он. — А откуда вы приехали?

— Из Уилмингтона, — сказал тот.

— Мы ведь тоже приезжие, — пояснил Парсонс. — Послушайте, если вам и в самом деле нечего делать, то почему бы вам не присоединиться к нам и не выпить по маленькой?

— Ну, это было бы просто отлично и очень мило с вашей стороны, — сказал рыжий. — Но мне как-то неудобно навязываться.

— Какой может быть разговор, — сказал Парсонс. Он обернулся к Джемисону. — Вы ведь, надеюсь, не будете возражать, Эллиот?

— Ничуть, — сказал Джемисон. — В компании веселее.

— В таком случае я с радостью присоединяюсь к вам, — сказал рыжий.

Войдя в бар, все трое заняли места за столиком.

— Разрешите представиться, — сказал Парсонс. — Меня зовут Чарли Парсонс, а это мой друг — Эллиот Джемисон.

— Очень рад познакомиться, — сказал рыжий. — Фрэнк О’Нейл. Я приехал сюда исключительно ради удовольствия. Понимаете, часть тех акций, держателем которых я являюсь, внезапно резко подскочила в цене, вот я и решил воспользоваться выплачиваемыми дивидендами и весело провести время. — Он пригнулся над столом, понижая голос. — У меня сейчас при себе более трех тысяч долларов. Думаю, что на них можно отлично гульнуть и заработать недурное похмелье, а? — Он расхохотался. Парсонс с Джемисоном тоже рассмеялись, а потом они заказали по коктейлю. — Заказывайте что угодно и сколько угодно, — сказал О’Нейл. — Я плачу за все.

— О нет, — сказал Парсонс. — Ведь это мы пригласили вас присоединиться к нам.

— Ерунда все это, — настаивал на своем О’Нейл. — Если бы не вы, ребята, мне пришлось бы сидеть в полном одиночестве. А это в чужом городе совсем не весело.

— Видите ли, — сказал Джемисон, — я, собственно, считаю, что это было бы несправедливо по отношению к вам…

— Конечно, Эллиот, это будет нечестно. Просто каждый из нас расплатится по разу за всех, правда?

— Нет, сэр! — возразил О’Нейл.

Похоже было, что он довольно горячий парень, и вопрос о том, кто будет платить за выпивку, настраивал его на решительный лад. Он сразу повысил голос:

— Я буду платить за все. У меня сейчас при себе три тысячи долларов, и если уж из этих денег я не в состоянии уплатить за несколько паршивых коктейлей, то я хотел бы знать, сколько же за них нужно платить?

— Дело совсем не в этом, Фрэнк, — сказал Парсонс. — На самом деле. Мне просто неловко как-то.

— Да и мне тоже, — сказал Джемисон. — Я полагаю, что Чарли прав. Каждый заплатит по разу за всех.

— Нет, знаете, что мы сделаем, — сказал О’Нейл. — Мы разыграем, кому из нас придется платить. Что вы на это скажете?

— Разыграем? — спросил Парсонс. — Каким же это образом?

— А мы станем бросать монетки. Вот так, — он вынул из кармана двадцатипятицентовик.

Им уже успели подать выпивку и мужчины принялись потягивать свои коктейли. Парсонс тоже достал из кармана такую же монетку, а потом и Джемисон вынул такую же.

— Давайте установим такой порядок, — предложил О’Нейл. — Все мы бросим наши монетки. Лишний выбывает, то есть тот парень, у которого выпадет решка, когда у двух остальных будет орел или наоборот, если у него будет орел, а у остальных решка, он не платит. А потом оставшиеся двое бросят монетку, чтобы определить, кому из них платить.

— Ну что ж, это справедливо, — сказал Парсонс.

— Итак, поехали, — сказал О’Нейл.

Все трое щелчком заставили вертеться монетки по столу, а потом накрыли их руками. Затем открыли. У Парсонса с О’Нейлом выпали орлы, у Джемисона — решка.

— Ну вот, он выпадает, — сказал О’Нейл. — Теперь нам между собой нужно решить, кому платить, Чарли.

Они снова завертели монетки.

— А как теперь? — спросил Парсонс.

— Теперь вы угадывайте, одинаково у нас упали монетки или нет, — сказал О’Нейл.

— Ну, пусть будет одинаково.

Они открыли монетки. У обоих выпали орлы.

— Вы проиграли, — сказал Парсонс.

* * *

— Я всегда проигрываю, — сказал О’Нейл. Казалось, что, несмотря на проявленную им готовность заплатить по общему счету; он выглядел весьма расстроенным тем, что ему и в самом деле придется платить. — Нет, просто я ужасно невезучий, — продолжал он. — Бывает, что кто-то там западет случайно на карнавал и стоит ему бросить пару мячей, он тут же уходит, выиграв электрическую газонокосилку. Или на лотерее купит, к примеру, один-единственный билет и сразу же выигрывает автомобиль. А я покупаю эти билеты просто пачками, но за всю свою жизнь так ни разу ничего и не выиграл. Ничего не поделаешь, таким я уродился.

— Не стоит расстраиваться, — попытался успокоить его Парсонс. — Просто я заплачу за следующую порцию.

— А вот это вы зря, — возразил О’Нейл. — Просто давайте разыграем следующий заказ.

— Но мы же ещё не успели выпить этот, — мягко возразил Джемисон.

— Это ничего не значит, — сказал О’Нейл. — Впрочем, и следующий я наверняка проиграю. Давайте вертеть монетки.

— Вам не следовало бы так относиться к игре, — сказал Парсонс. — Я вот, например, уверен, что, если вы играете в орлянку, в карты и вообще во что угодно, можно в какой-то степени влиять на удачу. Честное слово, это так. Все дело в том, что у вас на уме. Стоит только вам все время думать о том, что вы проиграете, и тогда проигрыш вам обеспечен.

— О чем бы я там ни думал, я все равно проигрываю, — сказал О’Нейл. — Ладно, давайте метнем наши монетки.

Они метнули монетки и прикрыли их ладонями. У Парсонса выпал орел. У О’Нейла — тоже орел. У Джемисона выпала решка.

— Нет, вы только поглядите на этого везунчика, — сказал раздраженно О’Нейл. — Вы наверняка можете прыгнуть в чан с дерьмом и вылезете из него пахнущим лавандой.

— Вообще-то в жизни мне не так уж и везет, — извиняющимся тоном проговорил Джемисон.

Он бросил взгляд на Парсонса, который только движением бровей выразил ему сочувствие в том, что в лице О’Нейла они выбрали себе весьма странного собутыльника.

— Ну что ж, — сказал О’Нейл, — давайте доведем это дело до конца. На этот раз я буду угадывать, — они с Парсонсом метнули монетки и накрыли их руками. — Одинаково, — сказал О’Нейл.

Парсонс открыл свою монетку. Выдал орел. У О’Нейла выпала решка.

— Вот сволочь! Ну, убедились? Мне никогда не выиграть! Ладно, давайте сыграем ещё разок на следующую выпивку.

— Так ведь у нас и без того есть уже одна выпивка в запасе, — мягко сказал Парсонс.

— Так что — вы хотите, чтобы я обязательно платил за вашу выпивку, так что ли? — выкрикнул О’Нейл.

— Нет, что вы, дело совсем не в этом.

— Так почему же в таком случае вы не хотите дать мне шанс отыграться?

Парсонс мягко улыбнулся и поглядел на Джемисона, как бы прося у того поддержки. Джемисон откашлялся.

— Вы неправильно нас поняли, Фрэнк, — сказал он. — Мы ведь совсем не собирались пьянствовать всю ночь. Кстати, я ведь ещё и пообедать не успел.

— Неужели каких-то три жалких коктейля вы называете загулом на всю ночь? — раздражение сказал О’Нейл — Давайте сыграем ещё на одну выпивку.

Парсонс мягко улыбнулся.

— Фрэнк, разговор этот имеет чисто теоретический интерес. Мы можем просто не досидеть тут до этой третьей порции. Послушайте, разрешите мне просто оплатить два прошлых заказа, ладно? Вообще-то, идея прийти сюда целиком моя и мне немного неловко, что…

— Я проиграл, и расплачиваться буду я! — твердо объявил О’Нейл. — А теперь давайте сыграем на третью порцию.

Парсонс тяжело вздохнул. Джемисон пожал плечами и переглянулся с Парсонсом. Все метнули монеты.

— Орел, — сказал Джемисон.

— Решка, — сказал Парсонс.

— Решка, — мрачно объявил О’Нейл. — Нет, этот Джемисон никогда не проигрывает, правда? Ей-богу, он может только выигрывать. Ну что ж, Чарли, давайте теперь сразимся и мы.

— Теперь моя очередь угадывать, да? — спросил Парсонс.

— Да, да, — нетерпеливо подтвердил О’Нейл. — Теперь, черт возьми, ты должен угадывать, — он щелчком заставил вертеться монету и прихлопнул её ладонью. Парсонс поступил так же.

— На этот раз они не должны совпасть. — Парсонс поднял руку — выпала решка. О’Нейл открыл свою. — Орел! Можно было и не смотреть, я мог бы сказать вам заранее, что получится. Черт побери, я никогда не выигрываю. Ни-ког-да! — Он сердито поднялся. — А где тут мужской туалет? Я схожу в туалет! — и он сердито отошел от стола, сопровождаемый пристальным взглядом Парсонса.

— Я вынужден извиниться перед вами, — сказал Парсонс. — Когда я пригласил этого типа, мне и в голову не могло прийти, что он такой азартный и к тому же невезучий игрок.

— Ну, что вы, собственно, играть-то он сам предложил, — сказал Джемисон.

— Господи, он уже и впрямь распсиховался не на шутку.

— Да, странный тип, — сказал Джемисон, покачивая головой.

И тут Парсонса внезапно озарила новая идея.

— Послушайте, — сказал он, — а давайте разыграем его.

— Как разыграем?

— Видите ли, он совершенно не умеет с достоинством проигрывать, такого мрачного игрока мне ещё ни разу не приходилось встречать.

— Признаться, мне тоже, — сказал Джемисон.

— Он сказал, что у него сейчас при себе три тысячи. Вот давайте и освободим его от них.

— Что? — Джемисон был явно оскорблен таким предложением.

— Да не всерьез же. Мы их у него отберем, а потом спокойно вернем обратно.

— Но вы говорите — отберем. А как? Я что-то не совсем вас понимаю, как это сделать.

— Мы несколько изменим правила игры, когда он вернется. Сделаем так, что проигрывает тот, кто окажется в меньшинстве. А играть будем так, чтобы наши с вами монеты всегда совпадали. И тогда в девяти из десяти случаев он будет оказываться в меньшинстве и, естественно, будет проигрывать.

— Но каким же образом мы будем достигать этого — спросил Джемйсон, начиная проявлять явный интерес.

— Очень просто. Вы будете ставить свою монету на ребро, а значит, всегда сможете опустить её по своему выбору на орел или решку. Если я трону пальцем нос, вы опускаете её на орел, если не коснусь носа, пусть будете решка.

— Понятно, — сказал Джемйсон, улыбаясь.

— Ставки постепенно будем увеличивать. Так мы вытрясем из него все до цента. А потом возвратим ему и это послужит ему хорошим уроком. Договорились?

Джемйсон не мог сдержать улыбку.

— Господи, — сказал он, — да этот парень просто лопнет от злости.

— Пока не поймет, что все это шутка, — сказал Пар-сонс. Он похлопал Джемисона по плечу. — Он уже направляется сюда. Предоставьте мне вести весь разговор.

— Хорошо, — сказал Джемйсон, начиная находить забавной создавшуюся ситуацию.

О’Нейл вернулся к столику и сел на свое место. Он явно был зол, как черт.

— Нам что, до сих пор не принесли по второй? — спросил он.

— Нет еще, — сказал Парсонс. — А знаете, Фрэнк, тут все дело именно в вашем отношении к игре. Именно поэтому вы и проигрываете. Я как раз говорил об этом Эллиоту.

— Какое там, к черту, отношение, — сказал О’Нейл. — Просто я невезучий.

— Берусь доказать вам это, — сказал Парсонс. — Давайте для пробы сыграем ещё разок-другой.

— А мне казалось, что кто-то здесь возражал против загула на всю ночь, — сказал О’Нейл с явным подозрением в голосе.

— А мы на кон поставим по нескольку долларов, ладно?

— Я и так проиграю, — сказал О’Нейл.

— А почему бы нам и в самом деле не проверить теорию Чарли? — вставил свое Джемйсон.

— Конечно, — сказал Парсонс. — У меня тут при себе есть некоторая толика денег. Давайте теперь проверим, насколько быстро вы успеете вытрясти их из меня, если будете пользоваться моей теорией. — Он обернулся в сторону Джемисона. — У вас ведь тоже найдутся какие-нибудь деньги, правда, Эллиот?

— У меня примерно двести пятьдесят долларов, — сказал Джемйсон. — Я вообще не люблю носить при себе крупные суммы. Мало ли что может случиться.

— Это разумно, — сказал, кивая, Парсонс. — Ну, и что вы на это скажете, Фрэнк?

— Ладно, ладно, так в чем же состоит эта ваша теория?

— Просто сконцентрируйтесь на том, что вы должны выиграть, вот и все. Думайте изо всех сил. Говорите себе: “Я обязательно выиграю, я выиграю”, вот, собственно, и все.

— Ничего из этого не получится, но я не отказываюсь. Так по сколько мы поставим?

— Давайте для начала по пятерке, — предложил Парсонс. — А для быстроты мы можем установить, такие правила. Проигрывает тот, кто будет в одиночестве. Он-то и отдаст остальным по пять долларов. Ну как, пойдет?

— Получается, по-моему, немного накладно… — начал было Джемисон.

— А по-моему, просто отлично, — сказал О’Нейл.

Парсонс подмигнул Джемисону, тот ответил ему незаметным кивком.

— Ну что ж, можно и рискнуть, — сказал Джемйсон. И игра началась.

О’Нейл проигрывал с завидным постоянством. Потом, по-видимому, для того, что бы игра не выглядела слишком уж подозрительной, начал понемногу проигрывать и Джемисон. Игра велась молча. Их столик находился в углу, и к тому же от зала их прикрывала стена из волнистого стекла. Да и в любом случае, едва ли кто-нибудь мог здесь потребовать, чтобы трое мужчин прекратили эту довольно невинную забаву.

Они подбрасывали монетки, ловили их и хлопали об стол, прикрывая ладонью, потом открывали и передавали друг другу деньги. О’Нейл успел уже проиграть около четырехсот долларов. Проигрыш Джемисона составлял около двухсот. Парсонс часто подмигивал Джемисону, давая понять, что все идет по плану. О’Нейл продолжал жаловаться на невезение, обращаясь теперь все чаще к Джемисону, который проигрывал теперь почти наравне с ним.

— Эта его чертова теория, похоже, помогает исключительно ему, — говорил он.

Игра продолжалась.

Теперь Джемисон почти вовсе не проигрывал. Проигрывал один только О’Нейл, который мрачнел все больше и больше. Наконец он прекратил игру и злобно уставился на своих партнеров.

— Ну-ка, выкладывайте, что здесь происходит? — сказал он.

— А в чем дело? — невинно поинтересовался Парсонс.

— Я спустил уже около шестисот долларов. — Повернувшись к Джемисону он спросил. — А вы сколько проперли?

Джемисон прикинул в уме примерную сумму.

— Долларов двести тридцать — тридцать пять, что-то в этих пределах.

— А вы? — спросил О’Нейл у Парсонса.

— Так я же выигрываю, — сказал Парсонс.

О’Нейл уставился на своих двух партнеров не предвещающим ничего хорошего взглядом.

— Послушайте, а не сговорились ли вы тут вытрясти из меня мои денежки? — спросил он.

— Вытрясти? — переспросил Парсонс.

— А откуда мне знать, может, вы давно сработавшаяся пара, которая занимается шулерством. Что вы на это скажете? — спросил О’Нейл.

Джемисон с трудом удерживался от того, чтобы не расхохотаться прямо ему в лицо. Парсонс снова незаметно подмигнул ему.

— С чего это вы такое решили? — спросил Парсонс.

О’Нейл резко поднялся.

— Я пойду за полицейским, — сказал он.

Улыбка тут же слетела с лица Джемисона.

— Послушайте, — сказал он, — не кипятитесь. Мы ведь, собственно…

Парсонс, наслаждаясь тем, что у него в кармане лежат двести тридцать пять долларов Джемисона и шестьсот — О’Нейла, чувствовал себя уверенно.

— Не стоит лезть в бутылку, Фрэнк. Игра есть игра.

— А к тому же, — сказал Джемисон, — мы всего лишь… — Парсонс предупреждающе положил руку ему на рукав и снова подмигнул. — В игре, Фрэнк, нужно все-таки иметь везение, — сказал он О’Нейлу.

— Везение везением, а жульничество это и есть жульничество, — сказал тот. — Я иду за полицейским. — И он пошел прочь от стола.

Джемисон побледнел.

— Чарли, — сказал он, — нужно его остановить. Шутки шутками, но это заходит…

— Сейчас я его верну, — сказал Парсонс, добродушно посмеиваясь и вставая. — Господи, ну и подонок же нам попался, не правда ли? Сейчас я приведу его обратно. Подождите меня здесь.

О’Нейл тем временем был уже у двери.

В тот момент, когда он сердито толкнул дверь, Парсонс успел выкрикнуть ему вслед: “Эй, Фрэнк! Погоди минутку!” — и выбежал на улицу вслед за ним.

Оставшись в одиночестве за столиком и все еще не оправившись от страха, Джемисон дал себе слово никогда больше не участвовать в подобных розыгрышах.

Прошло не менее получаса, пока до его сознания дошло, что жертвой розыгрыша сделался он сам.

Правда, он еще долго твердил себе, что этого не может быть.

Так он просидел в баре еще с полчаса.

А потом он отправился в ближайший полицейский участок и рассказал все детективу по имени Артур Браун. Браун терпеливо выслушал его, а затем попросил описать внешность этих двух профессиональных игроков в орлянку, которым удалось вытрясти обманом из Джемисона двести тридцать пять кровных его долларов.

Глава 4

Бюро по учету пропавших без вести лиц относится к розыскному управлению и поэтому те двое людей, с которыми пришлось разговаривать Берту Клингу, были тоже детективами.

Одного из них звали Амброузом, второго — Бартольди.

— Вполне естественно, — сказал Бартольди, — что нам здесь абсолютно нечем больше заняться, кроме как проявлять интерес к утопленникам.

— Естественно, — подтвердил Амброуз.

— У нас тут только на сегодняшний день поступило шестнадцать заявлений о пропаже детей, не достигших десятилетнего возраста, но нам, конечно, следует бросить все это и немедленно заняться трупом, который спокойно пролежал в воде шесть месяцев.

— Четыре месяца, — поправил его Клинг.

— Ах, простите, — сказал Бартольди.

— Да, с этими детективами из восемьдесят седьмого участка, — сказал Амброуз, — нужно держать ухо востро. Стоит только ошибиться на пару месяцев и они уже готовы глотку тебе перервать. Они там все помешаны на технических деталях и проявляют к ним огромный интерес.

— Да уж, стараемся, — сухо отозвался Клинг.

— Напротив, они там все гуманитарии, — сказал Бартольди. — На сегодняшний день их очень волнует проблема утопленников. Они заботятся, там о судьбах человечества.

— А нам только и достается, — сказал Амброуз, — что выяснить, куда мог запропаститься какой-то, трехлетний мальчишка, который вдруг взял да и исчез прямо со ступенек родного дома. Где уж нам до судеб человечества.

— Можно подумать, что я попросил у вас разрешения провести ночь с вашей родной сестрой, — сказал Клинг. — Единственное, о чем я прошу, так это разрешить ознакомиться с вашей картотекой.

— А я, может, предпочел бы, чтобы вы провели ночь с моей сестрой, — сказал Бартольди. — Правда, боюсь, что вы разочаровались бы довольно скоро, потому что ей пока всего восемь лет, но, несмотря на это, таков мой выбор.

— И дело здесь не в том, что мы не верим в сотрудничество между различными управлениями, — сказал Амброуз. — Мы и сами готовы прийти в любой момент на выручку нашим день и ночь топающим по улицам коллегам. Разве это не так, Ромео?

Ромео Бартольди утвердительно кивнул.

— А ты порассказал бы им о наших боевых характеристиках, Майк.

— Это именно мы вышли на просторы Тихого океана, — сказал Амброуз, — сразу же после второй мировой войны, чтобы помочь решить проблему безымянных утопленников.

— Но уж если вам удалось расчистить весь тихоокеанский театр военных действий, то, может, вы сможете и мне помочь с одним-единственным утопленником, — сказал Клинг.

— Что самое трудное с этими топтунами, — сказал Бартольди, — так это то, что головы у них никак не приспособлены к канцелярской работе. У нас тут заведена отлично упорядоченная картотека, видите? Но если мы станем пускать к ней всех этих торопыг со всего города, чтобы те рылись в ней, то после этого нам уже просто невозможно будет разыскать в ней хоть кого-нибудь.

— Я просто в восторге, что у вас здесь такая великолепно налаженная система, — сказал Клинг. — Вот только мне не совсем ясно — планируете ли вы держать все эти данные в секрете от всех остальных служб департамента или откроете массовый доступ к этим карточкам, наподобие дня открытых дверей в высшей школе?

— За что я особенно люблю этих “быков” из восемьдесят седьмого, — сказал Амброуз, — так это за то, что там собрались сплошные комики. Если появляется хотя бы один из них, просто очень трудно бывает удержаться от того, чтобы не промочить штаны со смеху.

— От радости тоже, — сказал Бартольди.

— Именно это и свидетельствует о качествах хорошего полицейского, — продолжал Амброуз. — Юмор, человечность и любовь к незначительным, казалось бы, деталям.

— Вы забыли ещё о терпении, — сказал Клинг. — Так будет мне дозволено заглянуть в эти ваши чертовы карточки или нет?

— Ах, горячность, горячность и нетерпение юности, — сказал Бартольди.

— И какой же период вы намерены охватить? — спросил Амброуз.

— Последние примерно шесть месяцев.

— А мне показались, что речь шла о том, что утопленница пробыла в воде только четыре месяца.

— Но о её пропаже могло быть заявлено несколько раньше.

— И умен вдобавок ко всему, — сказал Бартольди. — Господи, да этот город давно обратился бы в груду дымящихся развалин, если бы не ребята из восемьдесят седьмого.

— Ну ладно, пошли вы все знаете куда, — сказал Клинг, поворачиваясь к двери. — Я сейчас пойду и скажу лейтенанту, что вы отказываете нам в допуске к этой своей картотеке. Всего, ребята.

— И он с плачем убежал к своей мамочке, — сказал Бартольди, ничуть не обеспокоенный.

— Можете быть уверены, что эта мамочка очень расстроится, — сказал Клинг. — Мамочка, как правило, совсем не против хорошей шутки, но она не любит, когда спектакль устраивается за счет оплачиваемого городом рабочего времени.

— Делу время, потехе час… — начал было Бартольди, но тут же оборвал себя, увидев, что Клинг всерьез уходит. — Ну, ладно, торопыга, — произнес он, — идите и смотрите себе на здоровье. У нас тут хватит этих карточек не менее чем на год работы, так что можете считать себя отныне нашим постоянным сотрудником.

— Премного благодарен, — ехидно проговорил Клинг и пошел вслед за детективом по коридору.

— Наша картотека составлена по разным параметрам, — говорил по пути Амброуз. — Конечно, назвать это полным банком данных трудно, но здесь сделано все для облегчения поисков. Прежде всего карточки расставлены по алфавиту, но имеется картотека, расположенная и в хронологическом порядке — в соответствии с датой поступления заявления об исчезновении данного лица. А кроме того, мы разделили их также на мужчин и женщин.

— Чтобы не было неприятностей и баловства, мы помещаем мальчиков к мальчикам, а девочек к девочкам, — пояснил Бартольди.

— По папкам разложено все, что может вам понадобиться. Там и медицинские карточки с историями болезней, если нам удалось раздобыть их, и карточки дантистов, и даже личные письма и разные документы.

— Только вы уж постарайтесь не перепутать все эти папки, иначе здесь снова появится красавица-стенографистка из Главного управления и, в который раз будет пытаться расставить все по местам.

— А мы здесь терпеть не можем красавиц-стенографисток, особенно длинноногих блондинок, — сказал Амброуз.

— Мы просто выталкиваем их в шею всякий раз, когда они пытаются проникнуть на нашу территорию.

— И все это потому, что мы солидные и женатые мужчины.

— Которые героически не поддаются никаким соблазнам, — подвел черту Бартольди. — А вот и ваши любимые карточки. — И он величественным жестом указал на полки с бесчисленным множеством зеленых папок, расставленных вдоль стен. — Сейчас у нас апрель, а вам нужны сведения за последние шесть месяцев. Значит, вам придется начать с ноябрьских поступлений, — он снова неопределенно повел рукой. — Это где-то в том направлении. — Потом он подмигнул Амброузу. — Ну, значит, будем считать, что отныне мы сотрудничаем с вами и оказываем вам всяческое содействие, не так ли?

— Вы оказываете мне неоценимую поддержку, — сказал Клинг.

— Надеюсь, что вам удастся разыскать здесь все необходимое, — сказал Амброуз, открывая дверь. — Пошли отсюда, Ромео.

Бартольди вышел вслед за ним.

Клинг тяжело вздохнул, оглядел ряды полок с папками и закурил. На стене у полок висела табличка с надписью:

МОЖЕТЕ БРОСАТЬ ИХ, ТРЯСТИ ИХ, ТОПТАТЬ НОГАМИ, МОЖЕТЕ ОБНИМАТЬ ИХ — ТОЛЬКО НЕПРЕМЕННО СТАВЬТЕ ИХ ПОТОМ НА ТО МЕСТО, С КОТОРОГО ВЫ ИХ ВЗЯЛИ!!!

Он прошелся по комнате и иаконец высмотрел ту полку, на которой размещены были папки с заявлениями об исчезновении людей, датированные ноябрем прошлого года. Чтобы дотянуться до них, ему пришлось придвинуть стул и встать на него. Достав нужную папку, он принялся перелистывать её, так и не слезая со стула.

Если вам приходится рассматривать одно за другим заявления о пропавших без вести, то очень скоро у вас возникает желание самому поскорее куда-нибудь исчезнуть, пропасть без вести. Вскоре все они стали путаться и превратились в какую-то безликую массу, единственной целью которой было занудить вас до смерти. Вскоре вы уже не могли вспомнить, кто именно из них имеет родинку на левой груди, а кто — татуировку на большом пальце. А спустя ещё некоторое время вам уже было наплевать на все эти детали.

Встречались тут, правда, и отдельные забавные случаи, которые хоть как-то прерывали монотонность этого неблагодарного труда, но встречались они довольно редко. Как например, заявления со стороны мужа и жены, которые умудрились вдруг исчезнуть в один и тот же день, а потом одновременно подали заявления об исчезновении друг друга. Клинг не мог без смеха читать эти заявления, помеченные одной и той же датой. Он представил себе этого мужа, пишущего заявление где-нибудь в Бразилии, лежа в объятиях жгучей брюнетки. Он попытался представить себе также и супругу, но не сумел подыскать для неё подходящей ситуации.

Закурив новую сигарету, он снова углубился в поиски карточки, данные которой примерно совпадали бы с приметами утопленницы, являющейся предметом забот детективов 87-го участка.

Занимаясь этими розысками, Клинг выкурил две пачки сигарет. Первую из них он прикончил ещё до ленча. Потом он вышел в буфет и взял сэндвич с ветчиной, чашку кофе и, новую пачку сигарет, успев при этом подумать о том, что, выкуривая их с такой скоростью, можно легко вогнать себя в гроб. К концу рабочего дня он докурил все-таки и вторую пачку, однако, сумел отобрать довольно приличную стопку папок с заявлениями о пропаже людей, содержавшими данные, довольно близко совпадавшие с описанием внешности их утопленницы.

Одно из этих заявлений казалось Клингу особенно перспективным. Он раскрыл папку и снова принялся просматривать содержащиеся в ней документы.

Изучая отчет о произведенном расследовании, подписанный детективом Филлипсом из отдела по розыску пропавших без вести Глазного управления полиции, Клинг обнаружил в нем некоторые разночтения. Так, например, вначале там было указано, что девушку в последний раз видели по её домашнему адресу 31 октября в двадцать три сорок пять. Но ниже, в графе “Примечания”, указывалось, что девушку в последний раз видели на железнодорожном вокзале в Скрантоне утром следующего дня. Клинг пришел к выводу, что причиной этого разночтения явилось дальнейшее расследование заявления уже со стороны полиции. Заявление было написано неким Генри Прошеком, который просил разыскать его дочь. И он-то, скорее всего, видел её в последний раз дома поздним вечером 31 октября. Но, по-видимому, был ещё кто-то, кто видел её на железнодорожном вокзале наутро и сумел при этом разглядеть её достаточно хорошо, поскольку успел заметить даже, в чем она была одета. Но это лицо было не тем, от имени кого было составлено заявление, отсюда и разночтение. Кроме того, Клинг обратил внимание на знак вопроса, поставленный в графе “Багаж”. Он пришел к выводу, что либо у пропавшей без вести действительно не было с собой багажа, либо это должно было означать, что лицо, видевшее разыскиваемую на станции, просто не обратило на багаж внимания..

Было там ещё несколько пометок типа “см. письмо в конверте”. Означало ли это, что имелось ещё какое-то письмо, но без конверта? Может, в таком случае была и прощальная записка, оставленная родителям? Следовало поискать все это в приложениях.

Клинг снова раскрыл папку. В ней оказалось Одно-единственное письмо. По-видимому, второе, более длинное письмо, так никогда и не было отправлено. И скорее всего, отсутствие этого письма, способного разъяснить положение дел, и заставило Генри Прошека обратиться в ближайший полицейский участок.

Испытывая некоторую неловкость, Клинг принялся читать письмо, которое Мэри-Луиза Прошек написала своим родителям.

“1 ноября. Дорогие мамочка и папочка!

Я знаю, вы не боитесь, что меня кто-то похитил, или что-нибудь еще, потому что Бетти Андерс выследила меня на станции этим утром, и сейчас уже наверняка весь город знает об этом. Поэтому я понимаю, что вы не волнуетесь, но я думаю, что вы можете интересоваться насчет того, почему я уехала и когда вернусь.

Наверное, мне не стоило удирать так, без объяснений, но я не рассчитывала на то, что вы поймете меня или одобрите то, что я собиралась сделать. Я уже давно запланировала это и все равно я должна была это сделать, и ради этого я оставалась у Джонсонов, потому что так я экономила деньги все эти годы. Сейчас у меня скопилось более четырех тысяч долларов и я получила их у вас только благодаря своей настойчивости. Ха-ха!

Я напишу вам более подробное письмо, как только лее здесь утрясется. Я начинаю здесь совершенно новую жизнь, папочка, и, пожалуйста, не очень сердись на меня. И вообще, попробуйте меня понять. Люблю u целую.

Ваша любящая дочка Мэри-Луиза”.

Кем бы ни был этот детектив Филлипс из отдела пропавших без вести, он весьма добросовестно провел работу по розыску пропавшей Прошек. Он дозвонился в полицию города Скрантона и с её помощью выяснил, что с банковского счета девушки были сняты четыре тысячи триста семьдесят пять долларов, и сделано это было 31 октября, то есть накануне того дня, когда она покинула город навсегда. На заявлении о закрытии счета стояла её личная подпись и к заявлению этому была приложена погашеная чековая книжка. Затем Филлипс проверил в каждом из банков города, не открывала ли в них Мэри-Луиза Прошек нового счета. Из всех банков пришел отрицательный ответ. Филлипс также попытался проверить, откуда было отправлено её единственное письмо, которое было написано на поставляемой гостиницей почтовой бумаге, и установил, что это была, по существу, дешевая ночлежка. Письмо было отправлено заказным из одного из почтовых отделений, расположенных в самом центре города. Кроме того; Филлипс раздобыл копию зубоврачебной карточки Прошек, на которой были отмечены все пломбы, коронки и удаленные зубы. Клинг извлек эту карточку из папки и бегло ознакомился с ней.

Он помнил, что у утопленницы оказались выпавшими за время пребывания в воде передние зубы нижней челюсти, но он никак не мог припомнить, какие из сохранившихся её зубов оказались запломбированными, а какие и вовсе удалены. Он тяжело вздохнул и попытался выяснить, какая ещё полезная информация содержится в папке.

Следует сказать, что предварительное расследование было проведено ещё до того, как дело о пропавшей Прошек было передано в отдел по розыску пропавших без вести. Когда Генри Прошек обратился с заявлением об исчезновении своей дочери в 14-й участок, детектив, который беседовал с ним, немедленно проверил, не числится ли Мэри-Луиза в списках задержанных или попавших в больницу в своем участке. Потом он связался с Главным управлением, чтобы выяснить, не попадал ли кто-нибудь, сходный по внешности, в какие-либо больницы или морги. Когда же все эти поиски не принесли результатов, он связался с отделом по розыску пропавших без вести и заполнил требуемые официальные формы в трех экземплярах. И потом в подтверждение своего запроса он выслал на следующий же день один из этих экземпляров в отдел по розыску пропавших без вести.

Отдел, получив эту бумагу, тут же телетайпом известил о пропаже все полицейские участки города, а также известил об этом ближайшие города. Таким образом имя Мэри-Луизы Прошек оказалось в списке пропавших без вести, который ежедневно рассылается по автобусным и железнодорожным станциям, больницам и прочим местам, где беглец может искать пристанища или помощи.

И все же, несмотря на всю проделанную работу, обнаружить девушку так и не удалось.

Очень может быть, что именно её труп был выловлен в реке.

Но если Клинг не мог припомнить какие-то подробности, связанные с зубами утопленницы, то он прекрасно помнил об одной примечательной подробности — на правой её руке между большим и указательным пальцами было вытатуировано сердечко с буквами “МИК”.

Однако в графе анкеты Мэри-Луизы Прошек, озаглавленной “Особые приметы”, против слова “ТАТУИРОВКА” было записано: “Не имеется”.

Глава 5

Генри Прошек оказался человеком маленького роста с глубоко посаженными карими глазами и совершенно лысой головой. Работал он забойщиком на угольной шахте, и угольная пыль навечно въелась в морщины его лица, не говоря уже о черноте под ногтями.

Готовясь к отъезду из Скрантона, он вымылся самым тщательным образом и вырядился в лучший свой воскресный костюм, но если бы не знать о том, что он честно добывает уголь где-то глубоко под землей, его можно было бы, несмотря на все его старания, принять за грязного и неряшливо одетого старикашку.

Он сидел сейчас в дежурной комнате 87-го участка и Карелла внимательно приглядывался к нему. В глазах у Прошена застыло выражение высокомерного презрения, высокомерие это было настолько яростным, что Карелла никак не ожидал встретить его в глазах обычного шахтера.

Прошек только что выслушал краткие пояснения Клинга, и сразу же после этого в глазах у него появилось это высокомерное выражение. Карелла даже подумал, не обидело ли его что-нибудь в словах Клинга. Он пришел к выводу, что причиной здесь мог быть только Клинг. Он был новичком здесь и при этом довольно молодым парнем и, видимо, ещё не успел понять того, что существует множество способов, чтобы известить человека о том, что дочь его умерла, и что нужно очень старательно выбрать наилучший способ. Ну что ж, у Клинга ещё все впереди. Научится.

Прошек молча сидел с высокомерным выражением на лице, но наконец обуревавший его гнев нашел свое выражение в словах.

— Она не могла умереть, — произнес он.

— Тем не менее она умерла, мистер Прошек, — сказал Клинг. — Видите ли, сэр, я весьма сожалею, но…

— Она не умерла, — твердо стоял на своем Прошек.

— Сэр…

— Она не умерла! — снова сказал он. Клинг бросил на Кареллу умоляющий взгляд и тот с необычайной легкостью поднялся из-за стола.

— Мистер Прошек, — сказал он, — мы сверили зубы утопленницы с карточкой, присланной нам зубным врачом вашей дочери, которая хранилась в отделе по розыску пропавших без вести. Они совпадают, сэр. Поверьте, сэр, мы ли в коем случае не допустили бы…

— Произошла ошибка, — сказал Прошек.

— Ошибка, к сожалению, исключена, сэр.

— Да как она могла умереть? — спросил Прошек. — Она приехала сюда, чтобы начать новую жизнь. Она сама так говорила. Она даже написала мне письмо об этом. Так с чего бы это ей вдруг умереть?

— Ее тело…

— А кроме того, если уж кто и утонул здесь у вас, так это не моя дочь. Моя дочь прекрасно плавает. Она даже получила медаль на школьных спортивных соревнованиях именно за плавание. Не знаю, что это у вас там за утопленница, но это никак не Мэри-Луиза.

— Сэр…

— Да я бы ей шею свернул, если бы у неё оказалась татуировка на руке. Моя Мэри-Луиза и подумать бы не посмела о такой наглости.

— Именно это мы и хотели выяснить у вас, сэр, — сказал Карелла. — Вы заверили нас в том, что у неё не было никаких татуировок. Следовательно, ей сделали татуировку уже где-то в этом городе. А кроме того, мы и сами знаем, что она не утонула. Видите ли, в воду она попала уже мертвой. Поэтому если нам удастся связать эту татуировку с…

— Эта мертвая девушка никакая не моя дочь, — твердил Прошек. — Вы заставили меня приехать сюда из самой Пенсильвании, а тут эта девушка оказалась совсем не моей дочерью. Да как вы могли так распоряжаться моим временем? Я потерял целый день на то, чтобы добраться до вас.

— Сэр, — проговорил Карелла самым решительным тоном, — эта девушка несомненно является вашей дочерью. Пожалуйста, попытайтесь понять это.

Прошек ответил на эту тираду взглядом, полным ненависти.

— Был ли в числе её друзей человек по имени Мик? — спросил Карелла.

— Не было у неё таких друзей, — сказал Прошек.

— А может, Майк или Майкл или ещё как-нибудь?

— Не было. У моей дочки было не очень-то много ухажеров, — пояснил Прошек. — Она… она была не очень красивой девушкой. У неё были хорошие волосы и цвет лица, как у её матери, — знаете, голубые глаза и белокурые волосы считаются хорошей комбинацией, но она не была… Ну, в общем, хорошенькой её трудно было назвать. Я… я даже жалел её за это. Мужчина… ну для мужчины не так-то уж важно, красив он или нет. Но с девушкой, с девушкой совсем другое, — для девушки внешность — это все, и поэтому мне всегда было жалко её. — Он умолк, поглядел на Кареллу, а потом решительно повторил, как бы в пояснение всего сказанного раньше: — Она была не слишком-то красива, моя дочь.

Карелла с высоты своего роста поглядел на Прошека, отлично отдавая себе отчет в том, что, говоря о своей дочери, шахтер употреблял прошедшее время, и, понимая, что в душе Прошек уже считал её мертвой. Он никак не мог понять, почему человек этот так яростно противится осознанию этого факта, прекрасно понимая, что дочь его мертва и что умерла она, по меньшей мере, три месяца назад.

— Очень прошу вас подумать, мистер Прошек, — сказал он. — Мог ли быть у неё хоть кто-нибудь, кого называли Миком?

— Нет, — сказал Прошек. — При чем тут моя Мэри-Луиза и какой-то там Мик? Ведь эта ваша девушка совсем не Мэри-Луиза, — Он помолчал, а потом вдруг ему пришла новая идея. — Я хочу поглядеть на эту вашу девушку.

— Нам бы не хотелось подвергать вас такому испытанию, — сказал Карелла.

— Я должен видеть её. Вы тут говорите, что это моя дочь, вы показываете мне какую-то там карточку дантиста и всякое прочее дерьмо. Я хочу посмотреть на эту утопленницу. Уж я-то смогу сказать вам, является она или нет моей Мэри-Луизой.

— Вы так и называли ее? — спросил Карелла. — Мэри-Луиза?

— Именно этим именем я окрестил её. Мэри-Луиза. Все называли её просто Мэри, но это совсем не то, чего я хотел. Я выбрал для неё имя Мэри-Луиза. Это же очень красивое имя, правда? Мэри-Луиза. А Мэри — это как-то… слишком просто. — Он растерянно пожал плечами. — Слишком просто. — Он снова пожал плечами. — Я хочу видеть эту утопленницу. Где она тут у вас?

— Она находится в морге больницы, — сказал Клинг.

Так вот и отвезите меня туда. Считается, что родственник должен опознать… тело, так ведь? Разве вы не за этим меня сюда привезли?

Клинг вопросительно поглядел на Кареллу.

— Мы сейчас закажем машину и отвезем мистера Прошека в больницу, — сказал Карелла устало.

Они почти не разговаривали по пути в больницу. Все трое мужчин сидели на заднем сиденье “Форда-меркюри”, а вокруг них город сиял свежей зеленью, однако, настроение в машине было мрачным. Они въехали на больничную автомобильную стоянку, и Карелла поставил полицейскую машину на место, отведенное для стоянки машин больничного персонала! Мистер Прошек, выйдя из машины, растерянно замигал из-за ослепившего его яркого солнечного света. А потом он решительным шагом последовал вслед за Кареллой и Клингом к моргу.

* * *

Детективам не пришлось предъявлять свои удостоверения работнику морга. Они бывали здесь неоднократно.

Они ограничились тем, что назвали работнику номер тела, которое им нужно для осмотра, а затем пошли за ним мимо ряда дверей, часто расположенных по обеим сторонам коридора. Это были маленькие двери холодильников, и за каждой из них хранилось чье-то тело.

— Мы все же не советовали бы вам, мистер Прошек, настаивать на осмотре, — сказал Карелла. — Тело вашей дочери пробыло в воде довольно продолжительное время и я думаю, что…

Не Прошек не обращал внимания на его слова. Они остановились перед дверью, помеченной табличкой с номером 28, и Прошек уставился выжидающе на работника морга.

— Ну как, Став, да или нет? — спросил санитар, берясь за ручку двери.

Карелла тяжело вздохнул.

— Ну что ж, покажите ему, что там у вас, — сказал он, и санитар открыл дверь и выкатил носилки.

Прошек поглядел полуразложившееся безволосое тело девушки на носилках. Карелла внимательно следил за выражением его лица и увидел, как в глазах шахтера на какое-то мгновение промелькнуло узнавание, внезапное, страшное узнавание, сразу же уступившее место мучительной боли. Часть боли этого несчастного старика, каким-то образом передалась и Карелле.

Потом Прошек обернулся в сторону Кареллы, глаза его превратились в маленькие угольки, а рот сжался в узкую, словно прорезанную ножом линию.

— Нет, — сказал он. — Это — не моя дочь!

Слова его глухим эхом прокатились по коридору. Санитар снова вкатил носилки в морозильную камеру, и колеса носилок пронзительно скрипнули.

— Он потребует выдачи тела? — спросил санитар.

— Мистер Прошек? — окликнул старика Карелла.

— Что? — спросил Прошек.

— Вы потребуете тело для похорон?

— Что?

— Вы хотите?..

— Нет, — сказал Прошек. — Это не моя дочка.

Он повернулся к ним спиной и зашагал по коридору по направлению к выходу. Каблуки его застучали по бетонному полу.

— Это не моя дочка, это не моя дочка, это не моя дочка!

Выкрикивая эту фразу, он дошел до выходной двери в конце коридора и там мягко свалился на колени, ухватившись рукой за ручку двери. Держась за нее, он привалился к двери и горько заплакал. Карелла бегом бросился к нему и, склонившись над ним, обнял старика одной рукой. Прошек уткнулся лицом в его грудь и, всхлипывая, заговорил.

— О Господи, она умерла. Моя Мэри-Луиза, моя дочь мертва, моя дочь… — продолжать он немог. Его сотрясали рыдания, слезы душили его.

* * *

“Как все-таки хорошо, например, сапожникам, — думала Тедди Карелла. — Ведь им не приходится приносить свою работу домой. Делают себе там какое-то количество туфель, потом как ни в чем не бывало возвращаются домой к жене и вплоть до следующего дня не думают ни о каблуках, ни о каких-нибудь там подметках. А вот полицейский — так он обязательно будет думать об этих своих подметках постоянно”.

Что же касается такого полицейского, как Стив Карелла, то он будет думать не только о подметках, но ещё и о душах.

Она, конечно же, ни за что не вышла бы замуж за кого-нибудь другого, но от этого ничуть не легче наблюдать за тем, как он сидит у окна, погруженный в мрачные мысли.

Его поза сейчас была, ну в точности, классической позой мыслителя, охваченного глубокими размышлениями, и была почти копией скульптуры Родена.

Он сидел на стуле, слегка согнувшись и опираясь подбородком на сильную и большую руку, скрестив при этом ноги. Сидел он босой, и ей нравились его ноги. Это может показаться странным, но ей в самом деле нравились его ноги. “Считается, что мужские ноги не могут нравиться, — подумалось Тедди, — но, черт побери, я просто в восторге от них!”

Она подошла к нему. Ее трудно было назвать высокой, но как-то так получалось, что она умудрялась выглядеть значительно выше своего роста. Она очень высоко несла свою голову, плечи её никогда не сутулились, а походка у неё была величественная, истинно царская, и это, по-видимому, добавляло несколько дюймов к её фигурке. Волосы у неё были черными, глаза карими, и сейчас у неё были не накрашенные губы, хотя нужно сказать, что губы её вообще едва ли нуждались в помаде. У Тедди Кареллы губы были чуть полноватые и великолепного рисунка, а кроме того, часто привлекали внимание ещё и потому, что были лишены способности произнбсить слова. Она была глухонемой от рождения и по этой причине лицо её, как, впрочем, и остальное тело, использовалось ею как средство общения и, может быть, в силу этого отличалось особой выразительностью.

Они продолжали хранить молчание. Тедди — потому что не могла говорить, Карелла — просто потому, что ему говорить не хотелось. Но тем не менее между ними происходила молчаливая схватка. Наконец Карелла вынужден был уступить.

— Ну ладно, ладно, — ворчливо проговорил он. — Я уже снова с тобой.

Она вытянула указательный палец в его сторону, а потом согнула его, как бы нажимая на спусковой крючок.

— Да, дорогая, — признался он. — Я снова убиваюсь по своей работе.

Внезапно без всякого предупреждения она уселась к нему на колени. Руки его нежно обхватили её, и она сразу же сжалась теплым комочком, подтянув кверху колени и прижимаясь лицом к его Груди. Потом она заглянула ему в лицо и одними глазами сказала: “Расскажи”.

— Да все об этой утопленнице, — сказал он. — О Мэри-Луизе Прошек.

Тедди понимающе кивнула.

— Посуди сама: ей тридцать три года, она приезжает в этот город с намерением начать новую жизнь. А потом труп её всплывает на поверхность реки Харб. Письмо, которое она отправила своим родителям, было полно самых радужных надежд. Даже если бы мы и подозревали здесь самоубийство, то содержание письма должно было бы вызвать у нас сомнение. А по данным судебно-медицинской экспертизы, смерть наступила в результате острого отравления мышьяком и в воду она попала уже мертвой. Ты успеваешь следить за тем, что я говорю?

Тедди в ответ только кивнула, не сводя с него широко раскрытых глаз.

— А тут ещё у неё оказалась; татуировка вот здесь… — и он показал место между большим и указательным пальцами на правой руке. — Там были сердечки и слово МИК. Татуировки этой у неё не было, когда она покидала свой родной Скрантон. Ну, и как по-твоему, сколько может быть этих МИКов в нашем городе?

Тедди красноречиво закатила глаза.

— Вот видишь. Специально ли она приехала сюда, чтобы встретиться с этим Миком? Случайно ли она встретилась с ним? Был ли он тем, кто бросил её в реку, предварительно отравив мышьяком? Да и как вообще разыскивать какого-то типа, о котором только и знаешь, что зовут его Миком?

Тедди потыкала себя пальцем в то место на руке, где у утопленницы была татуировка.

— Осмотреть те места, где делают татуировки? Я уже начал проверять все эти заведения. Надеюсь, что нам там удастся хоть что-то выяснить, потому что не так-то уж много бывает женщин, которые пользуются их услугами. — Он помолчал, а потом, как бы решив, что хватит разговаривать на производственные темы, спросил: — А чем ты здесь занималась целый день?

Тедди сложила ладони, а потом раскрыла их как книгу.

— И что же ты читала?

Тедди отошла и тут же вернулась с журналом в красочной обложке, раскрыла его и положила на колени Карелле.

— Господи! Неужели ты читала объявления о желании завести знакомство при помощи переписки? Зачем?

Тедди высоко подняла плечи, улыбнулась, а потом торопливо прикрыла ладонью рот.

— Просто так, для смеха?

Тедди улыбнулась и, снова раскрыв журнал, присела на подлокотничек кресла. При этом движении юбка её слегка задралась Карелла принялся было перелистывать страницы. Потом он посмотрел на жену, снова перевел взгляд на журнал, а потом со словами: “Да ну её к черту, всю эту муру!” отшвырнул журнал и усадил Тедди к себе на колени.

Журнал упал на пол, раскрывшись на разделе под рубрикой “Личное”.

Он так и остался лежать на полу, когда Стив Карелла поцеловал жену в молчаливые её уста, а потом в шею, взял её на руки и унес в другую комнату.

В рубрике “Личное” было одно небольшое объявление, в котором говорилось:

ВДОВЕЦ. СОЛИДНЫЙ. ПРИВЛЕКАТЕЛЬНОЙ ВНЕШНОСТИ. ТРИДЦАТИ ПЯТИ ЛЕТ. ХОЧЕТ НАЙТИ ПОНИМАНИЕ И ЗАКЛЮЧИТЬ СОЮЗ С ЖЕНЩИНОЙ ИЗ ПРИЛИЧНОЙ СЕМЬИ. ОТВЕТ НАПРАВЛЯТЬ ПО АДРЕСУ: ЦЕНТР. АБ/ЯЩ. 137.

Глава 6

Девушка перечитала это объявление по меньшей мере раз шесть и сейчас она уже, наверное, в пятый раз переписывала письмо, которое собиралась отправить по указанному в объявлении адресу. Глупой её никак нельзя было назвать, поэтому она не особенно верила в то, что послание её приведет к каким-то романтическим или хотя бы интересным последствиям. В конце концов ей уже исполнилось тридцать семь, а лет примерно с тридцати пяти она разуверилась во всем и решила, что романтика и интересная жизнь ей, как видно, просто не уготованы судьбой.

К жизненным проблемам она теперь относилась со здоровой толикой цинизма. Естественно, что кое-кто мог бы сказать, что в этом, её цинизме скрывалось немало того, что принято определять формулировкой “зелен виноград”, но она искренне считала, что деление только в этом. Она была взращена на легенде о Большой Любви, насмотрелась за свою жизнь телефильмов на эту тему, а разговоры о ней слышала с тех самых пор, как научилась понимать английский язык. Она поддалась очарованию этой легенды потому, что была девушкой строгих нравов и к тому же наделенной богатым воображением. И где-то в глубине души считала, что блестящий рыцарь в сияющих доспехах все-таки существует — и она терпеливо дожидалась его появления.

Но если ты не отличаешься особой красотой, то ожидание это грозит затянуться надолго.

В романах все это выглядит достаточно мило, но в этом мире девушек значительно больше, чем мужчин, а мужчины нашего столь неромантического мира мало интересуются тем, можешь ли ты решать дифференциальные уравнения или нет, — им куда важнее смазливая мордашка. К тому же она, собственно, никогда и не считала себя какой-то особенной там интеллектуалкой. Она успела закончить школу бизнеса и, работая теперь в одном из небольших концернов, считалась вполне знающей секретаршей. Однако, достигнув возраста тридцати семи лет, она пришла к выводу, что вся эта легенда о Большой Любви, — которой размахивали перед её носом все эти литературные жулики, была не более чем симфонией лягушек в пруду.

Она ничего не имела против того, что все это оказалось на деле пускай и милым, но не более чем кваканьем.

И тем не менее она, скорее всего, просто убеждала себя, будто она ничего не имеет против этого.

С девичеством своим она рассталась на двадцать девятом году. Связь эта разочаровала её. Ни тебе звуков труб, ни развевающихся флагов, ни торжественного колокольного звона. Была просто боль.

С той поры она изредка позволяла себе подобные связи. У неё выработался свой взгляд на секс и это была странная смесь недоверчивости дикого лесного зверя с равнодушной покорностью квакерской невесты. К сексу она относилась примерно так же, как ко сну. Необходимо и то, и другое, но ведь никто не проводит свою жизнь в постели.

И вот теперь, когда ей исполнилось тридцать семь лет, когда её родители уже утратили всякую надежду на её замужество, когда она сама давно уже распростилась с мечтами и легендами, она вдруг почувствовала себя ужасно одинокой.

Она давно снимала себе отдельную от родителей квартиру и делала это главным образом потому, что родители её никогда не одобрили бы случайных связей, а отчасти и потому, что просто хотела полной независимости. И теперь, сидя одна в этой своей квартире, вслушиваясь в потрескивание пола и в звуки постоянно капающей из крана воды, она вдруг осознала свое полное одиночество.

Ну что ж, мир достаточно широк. И вот где-то в этом широком мире солидный мужчина привлекательной внешности тридцати пяти лет желает найти понимание и заключить союз с женщиной из приличной семьи.

Деловое, сухое, холодное и, можно сказать, сдержанное, лишенное всякой романтической болтовни предложение. В таких же тонах могло быть составлено объявление о намерении продать подержанный автомобиль или электрическую газонокосилку. Но скорее всего именно эта неприкрытая прямота и привлекла её к нему.

Понимание. Способна ли она понять его призыв? Способна ли она понять его одиночество, способна ли оценить эти позывные в безбрежном мире несостоявшихся супружеских пар? Она считала, что, пожалуй, сможет. Она уже сумела оценить по достоинству его честность и прямоту.

А оценив по достоинству его честность, она почувствовала некоторое чувство вины за свою собственную нечестность. Это был уже пятый вариант её письма, и возраст её менялся с каждой новой страницей. А в первом письме она назвала себя тридцатилетней. Во втором она накинула ещё два года, в третьем она снова остановилась на тридцати. В четвертом ей уже был тридцать один год. И принимаясь за пятый вариант, ей пришлось проделать немалую внутреннюю борьбу.

Ему ведь было, что там ни говори, тридцать пять лет. Но при этом он отрекомендовался зрелым человеком. А зрелый тридцатипятилетний мужчина — это ведь не какой-нибудь мальчишка с сигаретой в зубах, едва успевший закончить колледж. А зрелому мужчине тридцати пяти лет как раз и нужна женщина, способная понять его. А не может ли это означать, что ему как раз и требуется женщина чуточку постарше его, женщина, которая… которая смогла бы стать ему немного и матерью? Что-то примерно такое, правда? А кроме того, нужна, по-видимому, полная правдивость с самого начала этих отношений, неужели не так? А особенно, в отношениях с человеком, который чужд всех этих романтических ухищрений. Но, с другой стороны, тридцать семь — это уже почти что сорок.

Кому нужна сорокалетняя дева? (А может, все-таки сказать ему, что и я кое-что знаю о том, как все делается в нормальной жизни?)

А с другой стороны, тридцать три года как-то уж очень смахивают на такую домашнюю хозяйку из пригорода — блузка с юбкой, нейлон, туфли на высоченных каблуках, — которая дожидается твоего прихода в десять минут седьмого. Неужели ему нужно именно это?

А может, он мечтает об изысканно тощей манекенщице? Выкрашенные в серебряный цвет волосы, красавица в роскошной спортивной машине, мчащаяся по живописной сельской дороге. Она жмет обутой в специальные туфельки ногой на педаль газа, алый шарф развевается на ветру за её спиной, она небрежно болтает с ним по телефону прямо из машины. “Дорогой мой, мы жутко опаздываем на званый вечер к Самуэльсонам. И не забудь, пожалуйста, повязать галстук”.

Нет, тут нужна полная искренность.

“Мне тридцать шесть лет”, — написала она.

Но и это — только наполовину правда. Она решительно зачеркнула написанное. Этот человек явно заслуживает самой настоящей правды. Она разорвала и пятый вариант письма, потом снова взялась за ручку и четким аккуратным почерком принялась писать все заново.

“Дорогой сэр!

Мне тридцать семь лет. Письмо свое я начинаю именно с этого факта, потому что мне вовсе не хочется зря отнимать у Вас время. Ваше обращение показалось мне достаточно честным и откровенным, поэтому и я буду полностью откровенна с Вами. Мне тридцать семь лет. Вот в этом-то все и дело. И если Вы сейчас сразу же порвете это письмо и выбросите его в корзину для бумаг, то тут уж ничего не поделаешь.

Вы пишете, что Вам хотелось бы найти понимающую женщину. Я же хочу найти понимающего мужчину. Мне нелегко писать это письмо. Поэтому я понимаю и то, как Вам было нелегко поместить свое объявление, и я могу понять, что заставило Вас это сделать. И единственное, о чем я прошу, так это, чтобы и вы так же поняли меня.

Меня преследует ощущение, как будто я нанимаюсь на какую-то работу, и чувство это мне крайне неприятно, но я просто не вижу иного способа известить Вас о том, какова я, и я хотела бы (если только Вы решите ответить на мое письмо), чтобы и Вы поступили примерно так же. Я хочу описать Вам все так, чтобы у Вас составилось некоторое представление о том, что я собой представляю и как выгляжу.

Сначала о чисто физических данных: рост у меня пять футов и четыре дюйма. Вес — сто десять фунтов, не прибегая при этом ни к каким диетам. Я упоминаю об этом для того, чтобы Вы поняли, что я не отношусь к числу тех женщин, которые должны пристально следить за каждым съеденным куском. Я постоянно остаюсь довольно стройной и сохраняю этот вес с отклонениями в несколько фунтов в ту или иную сторону уже с очень давних пор. На меня до сих пор налезают юбки, которые я покупала, начиная с двадцати одного года.

Волосы у меня каштановые, а глаза карие. Я ношу очки. Я начала носить их с двенадцати лет, потому что испортила тогда себе зрение, много читая. Теперь я не слишком увлекаюсь чтением. Я, можно сказать, разочаровалась в художественной литературе, а что касается научно-популярной, то там вечно пишут либо о научных подвигах, либо об альпинизме, а меня как-то не тянет совершать научные подвиги, не собираюсь я также и штурмовать Эверест. Некоторое время мне казалось, что в зарубежных романах я смогу найти что-нибудь такое, чего не смогла найти в американских, но в наши дни все они всучивают один и тот же товар, а кроме того, в переводе наверняка многое теряется. Может быть. Вам удалось наткнуться на такие книги, которые не попадались мне и которые могли бы доставить то же удовольствие, которое я испытала, читая книги ещё девочкой. Если это так, то мне очень хотелось бы узнать об этом.

Одеваюсь я, стараясь избегать крикливых тонов. Мое самое яркое платье — желтое, и я не надевала его уже Бог знает сколько времени. Обычно я предпочитаю костюмы. Работаю я в солидном офисе, и это требует строгого стиля. Тряпок у меня сейчас довольно много, но скопились они у меня за последние годы.

Нельзя сказать также, что я сижу совершенно без средств. Работаю я секретарем, и это приносит мне около девяноста долларов в неделю, и так длится уже много лет. Двадцать из них я посылаю родителям, однако остающихся семидесяти долларов мне вполне хватает на жизнь. Может быть, это звучит странно, но у меня к настоящему времени накопилось на банковском счету почти пять тысяч долларов и, честно говоря, мне хотелось бы иметь какое-нибудь представление о Вашем финансовом положении.

У меня довольно простые вкусы. Я люблю хорошую музыку. Под этим я не подразумеваю все эти новые течения — рок-н-ролл и прочее — и вообще, засаленные джинсы и хождение босиком мне кажутся мальчишеством. Я люблю Брамса и, конечно, Вагнера, особенно, Вагнера. Музыка его насыщена какой-то дикой силой и именно этим, она мне и нравится. Люблю я и поп-музыку, но, так сказать, сентиментального толка, а не эти современные хит-парады. Предпочитаю вещи вроде:

“Соринка в глазу”, “Звездная пыль” или “Моя любовь”. Ну, надеюсь, вы понимаете, о чем я говорю. Очень люблю Фрэнка Синатру — он мне всегда нравился и мне совсем неинтересно, что там у него было с Эвой Гарднер. Я часто слушаю пластинки. Когда живешь одна, трудно бывает выносить тишину. По вечерам я ставлю свои любимые пластинки, и это помогает мне убить время.

Слушая музыку, я обычно шью. Я довольно приличная портниха и многие свои платья сшила сама. Но я ненавижу штопать носки и полагаю, что должна честно предупредить Вас об этом заранее. Наверное, мне также нужно сразу же сказать Вам, что мои домашние занятия отнюдь не сводятся к прослушиванию пластинок в полном одиночестве…”

Тут она приостановилась и задумалась. Не слишком ли она разболталась и разоткровенничалась. Способен ли он понять, почему она обо всем этом так откровенно рассказывает? Вдовцу, наверное, совсем не захочется иметь дело с перезрелой девицей, лишенной всякого опыта совместной жизни! Ну что ж, пускай…

“…Я сама делаю почти все по дому. Люблю, например, готовить, как, впрочем, и многое другое. Можно сказать, что я — хороший повар. Я знаю рецепты приготовления сорока двух различных блюд из одного только картофеля. И, поверьте, я ничуть не преувеличиваю, но моим фирменным блюдом является курица, зажаренная “по-южному”, хотя я никогда не бывала на Юге. Я все собираюсь пуститься когда-нибудь в путешествие по всем Соединенным Штатам. В глубине души я подозреваю, что именно с этой целью я и коплю деньги с какой-то просто религиозной настойчивостью.

Да, кстати, о религии. По вероисповеданию я протестантка. Надеюсь, что Вы тоже протестантского вероисповедания, хотя для меня это не так-то уж и важно. Надеюсь также, что белой расы, потому что я белая и для меня это может иметь значение — и дело здесь вовсе не в том, что у меня какие-то расовые предрассудки. Честно говоря, у меня их нет. Просто я уже слишком взрослая для того, чтобы совершать вызывающие поступки и таким образом бороться за демократию, что для меня, пожалуй, уже поздновато. Надеюсь, что Вы поймете, что дело тут не в ханжестве. Скорее, здесь имеет место простая осторожность, страх, даже, возможно, желание оставаться в своем кругу — можете назвать это как угодно. Но все-таки ханжества здесь нет.

Я немного езжу верхом, обычно весной и осенью. Я вообще люблю упражнения на свежем воздухе, хотя и не могу считать себя спортсменкой. Плаваю я вполне прилично, особенно кролем. Однажды я даже работала инструктором по плаванию в детском лагере и с того лета недолюбливаю детей. Естественно, своих детей у меня не было, поэтому мне трудно судить, как получилось бы в этом случае. Полагаю, что у вас все не так. О Вас я знаю, что Вы вдовец. Значит ли это, что у Вас есть дети?

Пока что Вы для меня просто номер почтового ящика в одном из почтовых отделений, а я тут выложила Вам буквально все о себе и не знаю, что ещё могло бы Вас интересовать. Я ещё люблю кино. Мой любимый актер Джон Уэйн. Он не слишком-то красив, но у него мужественная внешность, а это, по-моему, самое главное.

Вот, собственно, и все. Надеюсь, что Вы ответите мне на это письмо. Если Вы захотите, я пошлю Вам свою карточку, но только после того, как снова услышу о Вас.

Я пишу здесь “снова”, потому что у меня такое чувство, будто читая Ваше объявление, я слушала Вас. И если говорить откровенно, то мне кажется, что я “услышала” Вас. Надеюсь, что Вы поймете это правильно.

С искренним уважением Приссила Эймс.

41, Ла-Месса-стрит, Феникс, Аризона”.

Приссила Эймс перечитала письмо.

На этот раз она сочла его честным и вполне искренним. Ей не хотелось, чтобы в этом письме она выглядела более привлекательно, чем в жизни. Не стоит начинать отношения со лжи, в которой потом легко будет запутаться. Нет, пусть все будет так, как есть.

Приссила Эймс сложила вчетверо свое послание, а заняло оно целых шесть страниц, и аккуратно вложила в конверт. Потом она переписала на конверт адрес, указанный в журнальном объявлении, заклеила его и вышла из дома, чтобы отправить его заказным с ближайшей почты.

Приссила Эймс и не подозревала, во что она впутывается этим поступком.

Глава 7

Человека всегда подводят мелочи.

Почему-то всегда получается так, что легче всего решаются именно большие проблемы. Большие проблемы решают многое и, может быть, именно поэтому их и решают в первую очередь. А вот что касается мелочей, то они проявляют тенденцию как-то незаметно накапливаться. Например, стоит ли побриться сегодня вечером перед встречей с Очаровательной Блондинкой или лучше будет отложить это дело до завтра, чтобы посвежее выглядеть на собрании акционеров “Элюминием Эмалгамейтэд”? Господи, решая эти мелкие проблемы, можно просто сойти с ума!

Большой проблемой 87-го участка была в настоящее время проблема утопленницы. Ведь не так-то часто вылавливают из реки трупы.

А вот проблема поимки мошенника, действовавшего на территории 87-го участка, считалась почему-то мелочью.

Но вот именно эта мелочь и сводила с ума детектива Артура Брауна.

Браун и сам терпеть не мог, когда его обжуливали, но он не любил также, когда обжуливали и других людей. Человек этот, а вернее, люди, потому что так будет точнее, которые всяческими ухищрениями выманивают деньги из карманов честных граждан честного города, на службе у которого состоял Браун, доводили его до бешенства. Они не давали ему спокойно спать по ночам. Это даже некоторым образом отражалось на, его семейной жизни, потому что из-за этого он стал мрачным и раздражительным. С ним даже работать стало труднее. Правда, дело тут ещё и в том, что люди, которые работали с ним рука об руку, как правило, довольно приятные в общении, внимательные и даже чуткие полицейские, казалось, делали все от них зависящее, чтобы испортить ему настроение. Буквально и минуты не проходило без того, чтобы кто-либо из них, появившись на работе в 87-м участке, так просто мимоходом не подшутил над Брауном и над теми трудностями, которые возникли у него в связи с попытками изловить этих мошенников.

— Ну как, Арти, ты уже наконец поймал его? — спрашивал один.

— Послушай-ка, вчера какой-то малый выманил у моей бабки её вставную челюсть, — говорил другой. — Как ты думаешь, Браун, это случайно не твой подопечный?

И все эти милые шуточки Браун воспринимал на редкость болезненно, проявляя при этом удивительное отсутствие вежливости и сдержанности при наличии при этом крайней горячности. Обычно он отвечал на такие вопросы весьма кратко, всего лишь несколькими словами, причем каждое второе из них было явно нецензурным.

У Брауна не было сейчас времени на шутки. Все свое время он посвящал работе с картотекой.

Он знал, что в какой-то из этих многочисленных карточек должно быть имя человека, которого он разыскивает.

* * *

Берт Клинг тем временем был занят совсем иными материалами.

Берт Клинг стоял в настоящий момент перед доской объявлений, помещенной на стене дежурной комнаты детективов. За окном снова моросил мелкий дождик. Капли дождя медленно стекали по оконным стеклам, и поэтому все помещение казалось каким-то расплывчатым и растекающимся.

На доске объявлений был вывешен график отпусков. Клинг внимательно изучал его. Рядом с ним стояли два детектива и тоже внимательно изучали график. Одним из этих детективов был Мейер Мейер. Вторым был Роджер Хэвиленд.

— Ну, и что ты тут высмотрел, сынок? — спросил Хэвиленд.

— С десятого июня, — ответил Клинг.

— Десятое июня? Так, так, так, да это же просто великолепное время для отпуска, правда? — сказал Хэвиленд, подмигивая Мейеру.

— Да уж, куда как прекрасное, — мрачно ответил Клинг.

Честно говоря, он и не рассчитывал на что-нибудь приличное. Он в отделе детективов был новичком, произведенным совсем недавно из обычных патрульных полицейских, и поэтому даже не надеялся на то, что самое удобное время для отпуска может достаться ему в обход детективов с более серьезным стажем. И все-таки он был явно разочарован. Надо же — десятое июня! Это даже нельзя назвать летом!

— А мне нравятся отпуска в первой декаде июня, — продолжал свое Хэвиленд. — Прекрасное время для отпуска. Я, правда, всегда, стараюсь сбежать отсюда в конце апреля. Но это потому, что я более предпочитаю прохладу. Я, например, ни за что не согласился бы покинуть эти уютные и гостеприимные стены нашего участка на период удушающей жары в июле и августе. Я просто обожаю жару, а ты как, Мейер?

Голубые глаза Мейера лукаво заблестели. Он всегда готов был поддержать дружескую шутку или розыгрыш, даже если шутка эта исходила от человека вроде Хэвиленда, которого Мейер вообще-то недолюбливал.

— Да, жара, это прекрасно, — сказал Мейер. — Прошлый год был просто великолепен в этом смысле. Можно сказать, незабываемый выдался год. Какой-то тип носится по улицам, стреляя в полицейских, а тут ещё термометр не падает ниже тридцати пяти градусов. Да, такое лето не скоро забудется.

— Нет, ты только, сам подумай, сынок, — сказал Хэвиленд. — Ведь не исключено, что и это лето будет таким же жарким. И ты тогда будешь себе сидеть здесь, у окна, и наслаждаться прохладным ветерком, дующим из парка. И как тогда тебе будет приятно вспоминать о своем отпуске, который ты провел в прохладе июня.

— Не трави душу, Хэвиленд, — сказал Клинг.

Он отвернулся от доски и хотел направиться на свое место, но Хэвиленд удержал его, опустив свою мясистую лапу ему на плечо.

У Хэвиленда были очень сильные пальцы. И сам он был огромным полицейским с ангельским лицом. На лице этом сейчас блуждала нехорошая ухмылка. Клингу не нравился Хэвиленд. Он не нравился ему ещё тогда, когда Клинг работал патрульным полицейским и достаточно наслышался о тех методах допроса, которые позволяет себе Хэвиленд. А с тех пор, как он и сам стал детективом третьего класса, ему не раз предоставлялась возможность наблюдать Хэвиленда в действии. И надо сказать, что неприязнь эта возрастала пропорционально количеству случаев, когда он видел, как Хэвиленд пускает у ход свои огромные кулаки, расправляясь с беззащитными задержанными.

Дело в том, что если вообще детективов на уличном жаргоне называют “быками”, то Хэвиленд как никто другой соответствовал этому прозвищу — был он самым настоящим быком. Честно говоря, когда-то он был весьма мягким полицейским. Но потом он как-то вмешался в уличную драку, пытаясь разнять дерущихся, однако те, оставив на время свои счеты, общими силами напали на него, отобрали его служебный револьвер, а потом перебили ему руку свинцовой дубинкой. Сложный этот перелом измучил его вконец, когда в больнице его не раз снова ломали и заново сращивали. Рука заживала долго и мучительно. Именно за это время успела выработаться главная, жизненная теория Хэвиленда: сразу бей, поговорить успеешь потом.

Однако, с точки зрения Клинга, сломанная рука не может служить Хэвиленду ни оправданием, ни отпущением грехов. Все равно он не мог его понять. Когда он впервые услышал эту историю, это, конечно, помогло как-то разгадать его натуру, но и тогда он пришел к заключению, что по сути своей Хэвиленд всегда был порядочным подонком.

Клинг был далек от разных там психологических выкладок. Вот и сейчас он просто знал, что ему не нравится эта ухмылка на роже Хэвиленда, да и руку, которая совсем не была дружеской, ему не мешало бы снять с плеча.

— И куда же ты собираешься поехать в отпуск, сынок? — спросил Хэвиленд. — Ведь тебе обязательно следует воспользоваться прохладой июньских деньков, не так ли? И помни, что примерно двадцать первого июня официально наступит лето. Так где же ты собираешься его провести?

— Мы ещё пока не решили, — сказал Клинг.

— Мы? Ты сказал “мы”? Значит, ты собираешься провести его вместе с кем-то?

— Я собираюсь поехать куда-нибудь вместе с моей невестой, — сухо ответил Клинг.

— Значит с девушкой, да? — сказал Хэвиленд. Он заговорщически подмигнул Мейеру, как бы давая тому возможность присоединиться к дружескому розыгрышу, хотя сам Мейер предпочел бы на этот раз воздержаться.

— Да, — ответил Клинг. — Я поеду вместе со своей девушкой.

— Но смотри, что бы вы там ни делали, — сказал Хэвиленд, на этот раз подмигивая уже самому Клингу, — ни в коем случае не пересекай с ней границ штата.

— Почему это? — спросил утративший на мгновение бдительность Клинг.

Спросил и тут же пожалел, об этом, не успел ещё Хэвиленд раскрыть рот для ответа.

— Ну, что ты, не забывай о законе Манна, сынок! — сказал Хэвиленд. — Старайся не пересекать границ своего штата. Помнишь? “Пересечение границ штата с целью вступления во внебрачные связи, предпринятое совместно…”

Клинг яростно уставился на Хэвиленда.

— А не хотелось бы тебе схлопотать по морде, Хэвиленд? — выдавил он из себя.

— О Господи! — заржал Хэвиленд. — Этот мальчишка решил совсем уморить меня. Что ты, дорогой, я ведь совсем не против твоего приобщения к сексуальной жизни. Валяй себе на здоровье, давно пора. Просто я предупреждаю тебя, чтобы ты не пересекал для этого границу штата!

— Отстань от него, Род, — сказал Мейер.

— А в чем дело? — спросил Хэвиленд. — Да я просто завидую мальчишке. Ему и отпуск в июне, и хорошенькая бабенка, с которой…

— Отстань от него! — сказал на этот раз довольно резко Мейер.

Он успел заметить, как сердито сверкнули глаза Клинга и как сжались его кулаки.

Хэвиленд был значительно выше и тяжелее Клинга, а кроме того, в драках Хэвиленд отнюдь не отличался честностью и чистотой приемов. И Мейеру совсем не хотелось пролития крови в помещении участка. И уж во всяком случае ему не хотелось, чтобы это была кровь Клинга.

— Нет, в этой дыре уже ни у кого не сохранилось ни капельки чувства юмора, — мрачно изрек Хэвиленд. — Здесь просто необходимо чувство юмора, иначе мы тут все передохнем.

— Сходи-ка ты лучше в картотеку и помоги Брауну с работой. Он там разбирает карточки мошенников, — сказал Мейер.

— А у вашего Брауна тоже отсутствует чувство юмора, просто начисто отсутствует, — сказал Хэвиленд и направился к выходу.

— Ну что за дубина, — сказал Клинг. — Он когда-нибудь…

— Ну что же — заговорил Мейер, а глаза его при этом подозрительно поблескивали, — в известном смысле он не так-то уж и не прав. Нарушение закона Манна считается серьезным преступлением. И даже очень серьезным.

Клинг внимательно посмотрел на него. Мейер говорил сейчас о том же самом и почти теми же самыми словами, что и Хэвиленд, но звучало это у него как-то совсем по-другому.

— Я понимаю, что это очень серьезно, — сказал он. — И я буду соблюдать предельную осторожность, Мейер.

— Осторожность — это для вас ключевое слово, — сказал, улыбаясь, Мейер.

— Да, собственно, если говорить по правде, — сказал Клинг, — так этот чертов срок — с десятого июня — может вообще все испортить. Клер, как вы, конечно, знаете, учится в колледже. И может оказаться, что на эти дни придется самый разгар её выпускных экзаменов.

— А вы, небось, уже давно планировали эту поездку? — спросил Мейер.

— Да-а, — неуверенно протянул Клинг, все ещё обдумывая эту чертову дату — десятое июня, которая может войти в столкновение с расписанием Клер, и пытался найти хоть какой-нибудь выход, учитывая при этом и тот случай, если такого столкновения не произойдет.

Мейер с сочувствием покивал головой.

— Наверное, для вас это будет целое событие? — спросил он. — Это первая совместная поездка, я так понимаю.

Погруженный в свои размышления и связанные с этим расчеты, Клинг совершенно машинально ответил, правду, снова не думая о том, что разговаривает сейчас с одним из своих коллег — с полицейским.

— Да, — сказал он. — Мы ведь влюблены друг в друга.

* * *

— Самое паршивое в тебе — это то, — сказал Хэвиленд, наблюдая, как Браун сосредоточенно изучает карточки, — так это то, что ты просто влюблен в свою работу.

— Если не считать сна, то большую часть своей жизни я провожу в этом помещении, — сказал Браун. — Черт возьми, было бы, по-видимому, просто ужасно, если бы при этом я не любил того дела, которым занимаюсь.

— Ничего подобного, ничего страшного не было бы, — сказал Хэвиленд. — Я, например, просто ненавижу работу полицейского.

— Так почему же ты в таком случае не уходишь с этой — работы? — прямо спросил Браун.

— Просто я им необходим, — сказал Хэвиленд.

— Это уж точно.

— Конечно, точно. Да ведь наш отдел и недели бы не просуществовал, если бы я не вел его за руку.

— В таком случае не отпускай эту руку, — сказал Браун.

— Преступность сразу же расцвела бы пышным цветом, — невозмутимо продолжал Хэвиленд. — Город целиком оказался бы во власти мелких жуликов и всякого ворья.

— Роджер Хэвиленд — Защитник Народа, — сказал торжественно Браун.

— Да, я таков, — скромно признался Хэвиленд.

— Послушай-ка, Защитник Народа, — сказал Браун. — Погляди-ка вот на эту анкету.

— А что это?

— Карточка жителя района с уголовным прошлым. — Перед ним на столе лежала картонная карточка, на лицевой стороне которой значилось:

ИМЯ: Фредерик Дойч (клички: Фритци, Датч, Голландец).

АДРЕС: д. 67, 4-я Саут-стрит.

ЭТАЖ: 2-й.

КВАРТИРА: 1”С”.

ИЗМЕНЕНИЕ АДРЕСА: Переехал в отель “Картер”, угол Калвер и 11-й Саут-стрит.

СПЕЦИАЛИЗИРУЕТСЯ: В мошенничестве.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ УЧАСТОК: 87-й.

НАЗВАНИЕ ТЮРЬМЫ: Находится на свободе.

— Ну, как ты смотришь на такого кандидата?

— А что тут смотреть? — спросил Хэвиленд.

— Это профессиональный мошенник, — сказал Браун.

Он подал Хэвиленду картонный квадратик. По старой полицейской привычке тот тщательно осмотрел карточку.

— Она мне ни о чем не говорит, — изрек он наконец.

— А ты переверни и посмотри с обратной стороны.

На оборотной стороне была приклеена фотография довольно молодого сухощавого мужчины, кроме того, был указан его возраст (тридцать один год), рост, вес и особые приметы. В графе “Примечания” было впечатано:

“Молод, но довольно искусен в азартных играх и шулерстве. Приемы меняются в зависимости от обстановки. Работает в одиночку или с напарником, однако, напарника ни разу не удалось задержать. Отсидел по приговору суда 18 месяцев. По отбытии срока выпущен и в настоящее время находится на свободе”.

— Подходит, — сказал Хэвиленд.

— Почему он меня особенно заинтересовал — дело в том, что он, так сказать, мастер на все руки, — сказал Браун. — Вот, возьми, например, обычного мошенника, так тот чаще всего придерживается какого-то одного, хорошо отработанного приема. А этот парень меняет и приемы, и игры. Точно так же, как тот, которым занимается сейчас наш восемьдесят седьмой участок. И должно быть, он очень осторожен — промышляет этим чуть ли не с детства, а влип только один раз. Браун ещё раз внимательно оглядел карточку. — И какой только болван составляет их? Ведь тут нужно было бы по крайней мере указать, где он “ломал” свой срок и на чем именно попался.

— А какая тебе разница? — безразлично поинтересовался Хэвиленд.

— Так должен же я знать, с кем имею дело, — сказал Браун.

— Зачем?

— А затем, что я сейчас собираюсь в отель “Картер”, где, надеюсь, и заберу его.

Глава 8

Отель “Картер” оказался на поверку довольно грязной дырой.

Однако, с другой стороны, для тех его обитателей, которые только недавно перебрались сюда со Скид-Роу, он наверняка казался величавым и роскошным, не уступая в блеске “Уолдорф-Астории”.

Все зависит от того, с какой позиции вы его рассматриваете.

То есть, если вы стоите на тротуаре перекрестка Калвер-авеню и 11-й Южной и, если к тому же идет дождь, а вы к тому же полицейский, которому предстоит произвести арест преступника, то отель “Картер” вполне может показаться вам грязной дырой.

Браун тяжело вздохнул, поднял воротник своего плаща, заметив про себя, что сейчас он наверняка смахивает на частного детектива, и только после этого всего вошел в вестибюль отеля.

Там сидел какой-то старик в потертом и засаленном кресле, отрешенно глядя на идущий за окном дождь и, наверное, вспоминая, как целовался он когда-то с какой-нибудь Марджори Морнигстар под кустом сирени. В вестибюле стоял тяжелый неприятный запах и Браун подозревал, что и этот старик внес немалый вклад в атмосферу вестибюля.

* * *

Он постарался не замечать этого запаха, как он уже давно перестал ощущать скрытую под пиджаком кобуру своего револьвера, и направился к дежурному.

Дежурный смерил его равнодушным взглядом и следил теперь за тем, как к нему приближается посетитель, пересекая вестибюль по диагонали. Ранняя апрельская муха, не вполне оправившись от зимней спячки, делала нерешительные круги над столом. Рядом со столом на полу стояла медная плевательница, сплошь покрытая неловкими плевками. Запах, стоявший в вестибюле, был запахом хронической неряшливости и общего разложения. Браун подошел к столу, и уже раскрыл было рот.

— Я прямо скажу тебе, парень, — не дал заговорить ему дежурный. — Черномазых мы тут у себя не принимаем.

Браун и бровью не повел.

— Значит, нельзя, да? — переспросил он.

— Не допускаем.

Дежурный этот был довольно молодым человеком, но явно уже начинал лысеть, несмотря на свои двадцать с чем-то лет. Лицо у него было прыщавым.

— Нет, не подумайте, лично против вас я ничего не имею, — сказал он. — Просто я работаю здесь, и таковы у нас правила.

— Очень приятно, что вы лично против меня ничего не имеете, — сказал с улыбкой Браун. — Да все дело в том, что я и не прошу ни о чем.

— Что? — сказал дежурный.

— Нет, конечно же, вы и сами должны понять, что я мог бы только мечтать о том, чтобы снять комнату в вашем отеле. Я ведь только что прибыл с хлопковых плантаций Юга, где мы там удобряем поля человеческим дерьмом. А жил я там в протекающей фанерной конуре, и сами понимаете, каким дворцом должен показаться этот ваш великолепный отель такому человеку, как я. Думаю, что я просто не перенес бы такой роскоши, разреши вы мне поселиться в одном из ваших апартаментов. Да что там — даже просто постоять тут в вашем холле для меня все равно что побывать чуть ли не в раю.

— Ладно, ладно, — сказал дежурный, — знаю я ваши шуточки. Все равно никакого номера ты тут не получишь. И скажи ещё спасибо, что я так тебе открыто говорю.

— Конечно, спасибо, — сказал Браун. — Примите покорнейшую благодарность, идущую из самой глубины сердца жалкого сборщика хлопка. У вас живет человек по имени Фредерик Дойч?

— А кому это нужно знать? — спросил дежурный.

— Мне это нужно знать. Мне, жалкому сборщику хлопка, — сказал самым униженным тоном Браун, заискивающе улыбаясь.

Потом он достал из внутреннего кармана пиджака бумажник, раскрыл его и предъявил жетон детектива.

Дежурный растерянно замигал. Браун продолжал улыбаться.

— Я просто пошутил насчет снятия номера, — сказал дежурный. — У нас тут сколько угодно негров.

— Да, я готов держать пари, что их тут у вас просто битком набито, — сказал Браун. — Так числится здесь у вас в журнале человек по имени Дойч или нет?

— Что-то не припоминаю такого, — сказал дежурный. — Он здесь проездом?

— Он постоянный жилец, — сказал Браун.

— Среди наших постоянных жильцов нет никаких Дойчей.

— Покажи-ка мне список жильцов.

— С удовольствием, но там нет никого с фамилией Дойч, Своих постоянных жильцов я всех помню.

— Все равно покажи список, ладно? — сказал Браун. Дежурный вздохнул и достал из-под полки журнал регистрации постояльцев. Он повернул его так, чтобы Брауну было удобнее читать фамилии. Браун бегло провел пальцем по списку.

— А кто такой Фрэнк Даррен? — опросил он.

— Что?

— Фрэнк Даррен, — Браун ткнул пальцем в заинтересовавшую его фамилию. — Вот этот.

— Этот, — дежурный пожал плечами. — Нормальный парень. Один из наших постояльцев.

— И давно он тут у вас?

— Уже года два, пожалуй. Даже, наверное, немного побольше.

— И он, снимая тут номер, записался как Даррен?

— Конечно.

— А как он выглядит?

— Довольно высокий парень, немного сухощавый. Голубые глаза, длинные волосы. А в чем дело?

— Он сейчас у себя?

— Думаю, что да. А в чем дело?

— В каком номере?

— В триста двенадцатом, — сказал дежурный. — А разве вы не спрашивали о человеке по фамилии Дойч?

— Спрашивал, — сказал Браун. — Дайте-ка мне ключ от триста двенадцатого.

— Зачем это? Для того чтобы ворваться в номер, вам сначала нужно будет получить ордер на…

— Если вы вынудите меня тащиться сейчас к себе за этим ордером, — очень мягко сказал Браун, — то по пути туда я прихвачу с собой ещё кое-кого, задержанного мной за нарушение статьи 514 Закона штата, которая гласит, что “воспрепятствование гражданину равноправно пользоваться услугами любых учреждений и предприятий сферы обслуживания по расовым мотивам, то есть из-за различия в цвете кожи…”

Не дослушав до конца, дежурный поспешно выложил перед Брауном ключ.

Браун кивнул, взял ключ и направился к лифту. Там он нажал на кнопку вызова и принялся ждать, пока кабина его доползет до первого этажа. Когда, наконец, её двери раскрылись, из кабинки выпорхнула горничная, которая, обернувшись, игриво подмигнула лифтеру.

— Третий, — сказал Браун.

Лифтер молча уставился на него.

— А вы уже видели дежурного?

— Да, я уже видел дежурного и дежурный видел меня. А теперь кончай трепаться и запускай свою колымагу.

Лифтер сделал шаг в сторону, пропуская в кабину Брауна.

“Конечно, Даррен может вполне спокойно оказаться именно Дарреном, а никаким не Дойчем”, — думал он. Но элементарная логика полицейского подсказала, что если человек регистрируется в гостинице под чужим именем, то чаще всего он выбирает себе имя и фамилию с инициалами, которые соответствовали бы настоящим, особенно, если белье, чемодан или носовые платки могут быть с монограммами.

Фредерик Дойч, Фрэнк Даррен — попытка не пытка, стоит проверить. А кроме того, и в карточке у него указан этот адрес. Конечно, может оказаться, что в карточке что-то напутано. А если внесенные в неё данные верные то почему бы этому гению, который придумал все эти карточки, а потом и заполнял их, не упомянуть о таком мелком факте, как-то, что зарегистрирован он там под чужим именем и под каким именно?

Браун терпеть не мог небрежной работы, а особенно небрежной полицейской работы. Небрежность всегда крайне раздражали его. Раздражали его и медленно ползущие лифты.

Когда они добрались кое-как до третьего этажа, он не сдержался.

— А это не отражается вредно на ваших барабанных перепонках? — спросил он лифтера.

— А что должно вредно отражаться на моих барабанных перепонках, — переспросил тот.

— То, что вам тут так часто приходится преодолевать звуковой барьер, — сказал Браун и вышел из лифта.

Он выждал, пока двери лифта снова закроются за ним. Глянув на две ближайшие к лифту двери, он сориентировался, в какую сторону ему нужно идти к нужному номеру.

302, 304, 306, 308, 310…

Он остановился перед дверью под номером триста двенадцать и сунул руку за отворот плаща. Вынул он её оттуда уже вооруженную служебным револьвером. Потом он левой рукой достал из кармана полученный у клерка ключ и осторожно вставил его в замочную скважину.

За дверью он уловил какое-то движение. Тогда он быстро повернул ключ и резко толкнул дверь. В номере на постели лежал мужчина, и рука этого мужчины как раз тянулась к револьверу на ночном столике.

— Советую оставить его в покое, — сказал Браун.

— А в чем дело? — спросил мужчина. Он выглядел несколько приятнее, чем на фотографии, но изменения были незначительными. Выглядел он чуть старше, скорее всего потому, что фотографировали его несколько лет назад перед отправкой в тюрьму. На нем была белая рубашка со слегка закатанными рукавами, так что были видны не снятые им запонки. Маленькая монограмма виднелась над нагрудным карманом, и можно было разглядеть, что составляли её буквы “Ф” и “Д”.

— Одевайтесь, — сказал Браун. — Нам с вами предстоит разговор в участке.

— И о чем же это нам предстоит разговаривать?

— О мошенничестве, — сказал Браун.

— Об этом вы можете забыть, — сказал мужчина.

— Вы так считаете?

— Именно так! Сейчас я чист, как сама Пресвятая дева Мария.

— И именно поэтому вы таскаете за собой револьвер? — спросил Браун.

— У меня имеется разрешение на него, — сказал мужчина.

— Вот это мы, кстати, проверим там, в участке.

— Вам для этого понадобится ордер на арест, — оказал мужчина.

— Не нужно мне никаких дурацких ордеров! — резко бросил Браун. — А теперь подымайся с этой чертовой кровати и одевайся. Да поживее, иначе я сам помогу тебе одеться. И поверь, тебе эта помощь не понравится.

— Послушайте, да какого черта…

— Подымайся, Фритци, — сказал Браун.

Мужчина испуганно посмотрел на него.

— Ведь ты Фритци, так ведь? — спросил Браун. — Или ты считаешь, что кличка “Датч” тебе больше подходит?

— Меня зовут Фрэнк Даррен, — сказал мужчина.

— А меня — Джордж Вашингтон. Ладно, надевай свое пальто.

— Послушайте, вы, приятель, совершаете ошибку, — сказал мужчина. — У меня найдутся друзья.

— И кто же они — судьи? — спросил Браун. — Или сенаторы? Кто?

— Неважно кто, — сказал мужчина.

— У меня тоже есть друзья, — сказал Браун. — Один из моих хороших друзей даже держит мясную лавку на Даймондбек. Но что из этого, даже он не сможет помочь тебе. А теперь пошли, не стоит зря терять время.

Мужчина слез с постели.

— Мне нечего скрывать, — сказал он. — Вы ни в чем не можете меня обвинять.

— Надеюсь, что это так, — сказал Браун. — Надеюсь, что ты чист перед законом, надеюсь, что у тебя и в самом деле есть разрешение на этот револьвер, и надеюсь, что на прошлой неделе ты ходил на исповедь. Но, несмотря на все это, мы сейчас отправимся с тобой в участок.

— Господи, неужели нельзя тут поговорить? — спросил мужчина.

— Нет, — сказал Браун. Он усмехнулся: — Видишь ли, они не принимают черномазых в этом отеле.

Разрешение на ношение оружия у него и в самом деле было, но выписано оно было на имя Фредерика Дойча.

Браун внимательно изучил его.

— Ну ладно, а почему ты тогда зарегистрировался здесь под чужим именем?

— Вам этого не понять, — сказал Дойч.

— А ты все-таки попробуй, вдруг пойму.

— А на кой черт? Я ведь все равно считаюсь ни в чем не виноватым, пока вы не доказали обратного. Разве есть какой-нибудь закон, который запрещает регистрироваться в отеле под чужим именем?

— Ну, если уж на то пошло, — сказал Браун, — то это можно рассматривать и как правонарушение. Согласно статье девятьсот шестьдесят четвертой использование чужого имени или адреса с целью введения в заблуждение…

— Я никого не собирался вводить в заблуждение, — сказал Дойч.

— Но я без представления каких-либо доказательств, что ты вводил в заблуждение кого угодно, могу получить вердикт…

— Ну, вот и получите, — сказал Дойч.

— А зачем? Мне, например, абсолютно наплевать на то, что ты будешь проживать под чужим именем хоть до конца жизни. Мне просто хотелось бы выяснить, почему это ты решил, что тебе следует скрываться под чужим именем.

— Вот тут-то вы и попали в самую точку, — сказал Дойч.

— Может, и попал, да только сам я как-то не заметил этого, — ответил Браун. — Так что давай, выкладывай.

— Я решил вести честную жизнь, — сказал Дойч.

— Погоди-ка минутку, — сказал Браун. — Мне, пожалуй, следует пригласить скрипичный квартет. Такие задушевные излияния требуют лирического аккомпанемента.

— Я же говорил, что вам этого не понять, — сказал Дойч, сокрушенно качая головой.

Браун вполне серьезно пригляделся к нему.

— Ладно, продолжай, — сказал он. — Я тебя слушаю.

— Я засыпался один-единственный раз, — сказал Дойч, — и было мне к тому времени двадцать четыре года. А занимался я самыми различными играми лет с шестнадцати. И тут я вдруг попался. Я отделался тогда восемнадцатью месяцами. И сидел я на Уокер-Айленде. — Дойч пожал плечами и замолчал.

— Ну и…

— Ну и мне там совсем не понравилось. Неужели это так трудно понять? Мне не понравилось сидеть в тюрьме. Провести восемнадцать месяцев среди всех этих подонков — педерасты, алкаши, наркоманы, типы, которым ничего не стоит зарубить топором собственную мать. И целых восемнадцать месяцев просидеть рядом с ними. Когда я вышел на свободу, то сразу же твердо решил, что с меня достаточно. Я сыт этим по горло и не хочу повторения всего этого.

— Ну и?

— Ну и я решил окончательно завязать. Я понимал, что если попадусь вторично, то восемнадцатью месяцами мне уже не отделаться. А третий раз — кто знает? Очень может быть, что за мной запрут дверь камеры и попросту выбросят ключи. Может, они не без основания решат, что Фритци Дойч решительно ничем не отличается от всех этих педерастов, алкашей и наркоманов.

— А ты отличаешься от них, да? — сказал Браун, и чуть заметная усмешка тронула его губы.

— Да, отличаюсь. Я с помощью жульничества обыграл очень многих, но вел себя как джентльмен, и если вы не верите этому, то и черт с вами. Занимаясь своим делом, я “передергивал” и все такое прочее, но на игру я смотрел как на самую обычную работу. И именно поэтому в игре я достиг немалых результатов.

— Наверное, и доход эта работа приносила немалый, — сказал Браун.

— Я до сих пор ношу вещи, купленные в то время, когда дела у меня шли хорошо, — сказал Дойч. — Но прикинем все остальное, и станет понятно, что это не окупается. Может, мне и удалось бы богато прожить несколько лет, но стоит ли это того, чтобы всю остальную жизнь провести среди подонков? Неужели я так хотел бы устроить свою жизнь? Вот какой вопрос я задал сам себе. Вот тогда-то я и решил завязать.

— Я тебя внимательно слушаю.

— Оказалось, что все не так-то просто, — сказал Дойч со вздохом. — Люди не очень-то любят принимать на работу выпущенных из тюрьмы парней. Вроде бы тут и удивляться нечему. Я уже достаточно насмотрелся фильмов на эту тему. Там все выглядит оптимистически, особенно, если роль этого бедолаги, который не может устроиться на работу, играет Роберт Тейлор или кто-то там еще. Он не может найти работу, потому что он только что вышел из тюрьмы на свободу. Да только у него всегда как-то так получается, что и в тюрьму-то он попал по ошибке. Преступление совершил кто-то другой, а он просто влип или даже взял чью-то вину на себя. А правда тут состоит лишь в том, что если у тебя имеется судимость, то работу найти очень трудно. Вот приходишь ты к ним, а они позвонят в одно-другое место, а там им любезно сообщают, что Фритци Дойч отбывал свое. Тут-то они и говорят тебе, мол, привет, Фритци, очень мило было с тобой познакомиться.

— И поэтому ты решил взять себе имя Фрэнка Даррена, так?

— Так, — сказал Дойч.

— И в результате этого тебе удалось найти работу?

— Я сейчас работаю в банке.

— И кем же ты там работаешь?

— Работаю охранником, — Дойч вскинул голову, чтобы увидеть, смеется ли Браун.

Браун не смеялся.

— Вот поэтому-то у меня и имеется разрешение на револьвер, — сказал Дойч. — И это никакой не треп. Уж это вы можете очень легко проверить.

— Проверить мы можем многое, — сказал Браун. — И в каком же банке ты работаешь?

— Вы что, собираетесь сообщить им мое настоящее имя? — спросил Дойч. На его лице впервые появилось выражение страха.

— Нет, — сказал Браун.

— В Первом национальном. В их филиале на Мэйзон-авеню.

— Я обязательно проверю это и проверю также разрешение на право ношения оружия, — сказал Браун. — Но тут есть ещё одна вещь.

— Что именно?

— Я хочу, чтобы кое-кто все же повидал тебя.

— Зачем это? Я ведь не обжулил ни одного человека с тех пор…

— Но кое-кто может считать иначе. Если ты и в самом деле чист, то ничего страшного не будет в том, что кто-то посмотрит на тебя.

— И это что — вы собираетесь выставлять меня где-то, для опознания? Господи, неужели мне снова придется переносить это?

— Нет, я просто попрошу потерпевших приехать сюда или ещё куда-нибудь.

— Я чист, — сказал Дойч. — Бояться мне нечего. Просто мне не хочется снова иметь дело с полицией.

— Почему?

Дойч очень внимательно пригляделся к выражению лица Брауна.

— Там всегда полно всяких подонков. — Он помолчал и с тяжелым вздохом добавил: — А я уже давно решил перестать быть подонком.

* * *

Убийство проявляет склонность вырываться на свободу, а сегодняшний день был очень хорош для убийства.

Писатели, которые пишут детективные истории, обязательно приурочили бы убийство именно к такому дню, когда с самого утра льет нудный дождь, небо окрашено в самые мрачные краски. Буксиры на реке Харб издавали какие-то особенно заунывные вопли, а обычно веселые детские площадки на противоположном берегу реки были пусты и неприветливы, да и сама река в обрамлении черного от дождя асфальта выглядела достаточно мрачно.

Драматурги, которые сочиняют сценарии детективных фильмов, обязательно удержали бы камеру на этих пустых детских площадках, на набережных, на мокрых ступеньках, спускающихся к самой воде. А нас звуковых дорожках пленки обязательно запечатлелись бы долгие гудки буксиров, шум дождя и монотонный звук ударов волн о прогнившие сваи набережных.

Камера не удержалась бы и от крупных планов и уж обязательно в одном из этих крупных планов внезапно появилась бы рука с растопыренными пальцами, внезапно возникающая из глубины.

А вслед за рукой появилось бы и все тело, а вода тихонько колыхала бы его, пока оно безжизненно не замерло бы на мелководье вместе с другим городским мусором. Набившие руку писатели описывали бы все это или снимали с размахом и всякими стилистическими ухищрениями; а день сегодня выдался просто как специально созданный для людей их профессии.

Люди из 87-го полицейского участка писателями не были. Просто они поняли, что у них на руках ещё одно дело о всплывшем утопленнике.

Глава 9

Татуировка была явной ошибкой.

Мэри-Луиза Прошек имела почти точно такую, же татуировку. И она тоже размещалась на тыльной стороне ладони, между большим и указательным пальцами. В тот раз татуировка представляла собой сердечко, внутри которого было вытатуировано “МИК”.

“МИК” и сердце. Мужчина и любовь.

Дело в том, что ещё одна категория писателей на протяжении веков создавала легенду о, сердце, легенду, превратившую этот добропорядочный насос, перегоняющий кровь, в некое средоточие эмоций, отделив таким образом любовь от ума и приписав массу благороднейших качеств этому комку мышц.

Правда, могло бы получиться и кое-что похуже. Они, например, вполне могли сосредоточить свои усилия и на печени. В конце концов, с таким же успехом они могли бы превратить в цитадель любви любой другой внутренний орган. Писатели ведь отлично знают свое дело.

Форма сердца легко изображается графически, символ этот легко узнаваем, и его легко навязать в качестве предмета восхищения. Глаза, уши, нос и, наконец, мозг — все эти органы и части тела, с помощью которых мы видим, слышим, принюхиваемся и познаем другого человека, то есть все органы, с помощью которых другой человек становится неотъемлемой частью вашей личности, такой же важной, как, например, сама ваша способность мыслить, — все это отбрасывается в сторону и не принимается во внимание. Да, у святого Валентина совсем неплохой специалист по рекламе.

Второй утопленник также оказался лицом женского пола.

У неё также была обнаружена татуировка на коже руки между большим и указательным пальцами. Татуировка эта изображала сердечко. И внутри этого сердечка было вытатуировано слово. И слово это тоже состояло из трех букв “НИК”.

Да, совершенно очевидно, что татуировка эта была ошибкой. Несомненно, что тот мужчина или женщина, которому было уплачено за это украшение на коже, допустил ошибку. Наверняка, ему было поручено выколоть внутри сердечка слово “МИК” и таким образом как бы впечатать мужское имя в саму плоть девушки. А он напортачил. Наверное, он был в тот-момент пьян, а может быть, устал, а скорее всего, просто наплевательски отнесся к своей работе — вы ведь и сами знаете, что бывают такие люди — они не гордятся своим трудом.

Но как бы там ни было, а имя получилось не то. На этот раз вышло не “МИК”, а “НИК”. Должно быть, мужчина, который бросил после этого девушку в реку, был просто вне себя от злости.

Да и кому может нравиться, если знак его фирмы пишут с ошибкой.

* * *

По замыслу это было соединение приятного с полезным.

Сама идея не очень-то нравилась Ставу Карелле. Он уже успел пообещать Тедди встретить её в центре ровно в восемь часов вечера, а звонок из ателье, в котором делали татуировки, раздался за пятнадцать минут до назначенного часа свидания, и не оставалось никакой возможности, чтобы предупредить её. Позвонить он ей, естественно, не мог, потому что телефоном жена Кареллы никогда не пользовалась. В таких случаях он обычно, вопреки существующим правилам, нередко направлял к дому патрульную машину, поддерживающую радиосвязь с участком, только для того, чтобы вручить Тедди записочку.

Комиссар полиции, хотя и считал Кареллу очень хорошим полицейским, наверняка не одобрил бы эту сверхплановую деятельность патрульных машин. И поэтому Карелла, несмотря на всю свою открытость, никогда о ней не говорил.

Сейчас он стоял на углу под часами на здании банка, стараясь укрыться от дождя под парусиновым тентом над входом в банк.

Он надеялся, что на этот раз дело обойдется без попыток ограбления банка. Уж чего ему меньше всего хотелось на свете, так это заниматься предотвращением попытки ограбления банка во внерабочее время, да ещё в тот момент, когда он ждет свидания с самой прекрасной женщиной в мире.

Естественно, свободным от службы он мог считать себя чисто условно. Полицейский — и он прекрасно знал это — считается занятым на службе все двадцать четыре часа в сутки всех трехсот шестидесяти пяти дней обычного года и трехсот шестидесяти шести високосного.

Именно поэтому ему и предстояло навестить сейчас ателье татуировщика и, следовательно, он не мог считать свой рабочий день завершенным, пока он не сходит туда, а потом ещё предстояло сообщить по телефону дежурному в участок о результатах своего визита.

Итак, он надеялся на то, что в эти минуты не будет предпринята попытка ограбить банк, а также на то, что дождь, в конце концов, прекратится, потому что эта промозглая сырость пронизывала до костей и вызывала боль в давно заживших ранах. Подумать только, у него уже есть старые раны.

Мысли о боли в ранах он попытался отодвинуть подальше и сосредоточиться на чем-нибудь приятном. А самое приятное для Кареллы было думать о своей жене. Он понимал, что в этом было что-то безнадежно мальчишеское. Но он любил, любил её всегда, и это было раз и навсегда установленным фактом, и он совсем не собирался что-нибудь предпринимать с целью изменения существующего положения. Вполне возможно, что были где-то на свете женщины красивее её, но такие женщины что-то не попадались ему на жизненном пути. Возможно, что они могли быть нежнее, утонченней, а возможно, и более страстными. Но, честно говоря, он сомневался в этом. А простая истина заключалась в том, что она была приятна ему во всех отношениях. Черт побери, до чего же ему бывает приятно с ней! Он никогда не уставал любоваться её лицом, которое умело превращаться в тысячи самых различных лиц, и каждое из них при этом было по-своему прекрасно.

При полном параде, сияя великолепными карими глазами, с удлиненными и накрашенными ресницами, с этими полными губами, четкие линии которых подчеркивались помадой, она была одним существом — и он любил эту старательно подчеркнутую красоту, тщательно уложенные волосы и чуть тронутое пудрой лицо.

* * *

А по утрам она могла быть совершенно иной. Теплая ото сна, она открывала вдруг глаза и улыбалась ему. Лицо её, лишенное всякой косметики, было в этот момент таким доверчивым, губы её были чуть припухшими, а пряди иссиня-черных волос черными змеями растекались по подушке, а тело было желанным и податливым. Он любил её и в этом состоянии, любил её легкую улыбку, блуждающую на губах, любил и внезапную настороженность во взгляде.

Да, лицо её было тысячей самых различных лиц. Спокойное и задумчивое, когда они шли вдвоем по пустынному берегу босиком, когда только мерный гул разбивающихся, о дальние рифы океанских волн доносился со стороны моря — звук, который она не могла услышать, погруженная в свой безмолвный мир. В приливе гнева её лицо могло моментально перемениться. Черные брови хмурились, глаза становились матовыми, губы обнажали ровные белые ряды зубов, а тело напрягалось подобно туго натянутой струне, как бы красноречиво повествуя о тех гневных тирадах, которые она не могла швырнуть в лицо собеседнику, поскольку не могла говорить, кулаки судорожно сжимались. Или взять, например, слезы, которые тоже совершенно изменяли её лицо. Плакала она не часто, но если уж плакала, то всегда самозабвенно. Казалось, что будучи уверенной в своей красоте, она не боялась того, что лицо её вдруг окажется искаженным горем.

Многие мужчины мечтают о том дне, когда корабль их причалит в родной гавани.

Корабль Кареллы уже оказался в такой гавани — и гавань эта сияла тысячей различных лиц.

Случались, конечно, моменты, как, например, сейчас, когда он подумывал о том, что крейсерская скорость его корабля заметно упала и неплохо, если бы она была побольше на пару узлов. На часах уже было двадцать минут девятого, а она пообещала прийти ровно в восемь и, хотя ему никогда не надоедало мысленно любоваться её образом, он все-таки предпочел бы материальное его воплощение…

* * *

Он заметил её сразу же. И на этот раз он ничуть не удивился тому, что с ним способно сделать одно только её появление. Он уже успел привыкнуть к тому, что сердце начинало биться в учащенном ритме, а на лице совершенно автоматически появлялась улыбка. Она его ещё не успела разглядеть и он следил за ней из своего укрытия и даже испытывал некоторую неловкость от того, что наблюдает за ней как бы исподтишка. Надо же!

На ней была черная юбка с красным свитером, поверх которого было накинуто вязаное полупальто, черное с красной оторочкой. Полупальто это было распахнуто и едва достигало колен. У неё была очень женственная походка, в которой не было ничего наигранного. Она шагала очень быстро, потому что опаздывала и до него доносился стук каблуков её черных лакированных туфель. С некоторым чувством затаенного превосходства он наблюдал за тем, как даже под дождем мужчины приостанавливались и провожали взглядами его жену.

Заметив его, она сразу же перешла на бег. Он никак не мог понять, почему у них получалось так, что даже самая короткая разлука казалась им страшнее долгих лет в какой-нибудь строгой тюрьме. Как тут ни поворачивай, отрицать этого было нельзя. Она бросилась в его распахнутые объятья и он не смог удержаться, чтобы не поцеловать её, и плевать ему на всех прохожих. Пусть снимают с них сейчас какую-нибудь трогательную сцену для фильма под названием “Любовь в джунглях”.

— Ты опоздала, — сказал он. — Но только не нужно оправдываться. Выглядишь ты так великолепно, что и говорить не о чем. Нам только придется ещё заглянуть в одно местечко на несколько минут, надеюсь, ты не против?

Она вопросительно глянула на него.

— Мы зайдем тут в одно ателье, где людям делают татуировки. Парень, работающий там, говорит, будто к нему заходила женщина, похожая на Мэри-Луизу Прошек. Поскольку это можно считать служебным заданием, мы сможем поехать туда на служебной машине. А заодно это означает, что сегодня вечером тебе не придется доставлять меня домой. Умеет устраиваться твой муженек, согласись.

Тедди улыбнулась и теснее прижалась к нему.

— Машина стоит здесь прямо за углом. Нет, выглядишь ты просто великолепно. Да и пахнешь очень приятно. Что это у тебя за духи сегодня?

Тедди в ответ потерла ладонью о ладонь, как бы изображая мытье рук.

— Неужели только вода да мыло? Нет, просто невероятно! Подумать только: ты и мыло — и эта комбинация заставляет источать такой аромат. Понимаешь, дорогая, я должен забежать туда минут на пять. У меня тут в машине есть несколько фотографий этой Прошек и, может быть, этот парень узнает на них свою клиентку. А уж после этого мы наказываем в каком-нибудь уютном кабачке всякой всячины по твоему выбору. Я мог бы себе позволить и выпить чего-нибудь, а как ты на этот счет?

Тедди согласно кивнула.

— И почему это люди говорят: “Позволить себе выпить”? Если человек свободен и хочет выпить, то, что же тут позволять или не позволять? — он ещё раз пригляделся к ней. — Что-то я сегодня разболтался. Наверное потому, что безумно рад. Мы ведь уже Бог знает сколько времени не выбирались вот так куда-нибудь. Да и выглядишь ты сегодня особенно хорошо. Ты ещё не устала от этих моих восторгов?

Тедди отрицательно покачала головой и даже в этом движении таилась какая-то скрытая нежность. Он уже успел привыкнуть к её глазам и, может быть, поэтому не замечал, как этими глазами она все время посылает какой-то сигнал.

Они подошли к машине, он открыл для неё дверцу, а потом зашел с другой стороны, уселся и запустил мотор. Тут же замелькал красный огонек полицейской рации и мужской голос заполнил все тесное пространство в машине.

“Двадцать первая, двадцать первая. Сигнал номер один. На углу Силвермайн и Сороковой Северной…”

— Я проявляю сознательность и не стану его отключать, — сказал Карелла, указывая на рацию. — Может быть, какая-нибудь рыженькая красавица пытается сейчас выйти на связь со мной.

Тедди притворно нахмурилась, изображая гнев.

— По поводу расследуемого мной дела, — пояснил он.

Разумеется, подтвердила глазами она.

— Господи, до чего же я люблю тебя, — сказал он, на минутку опустив руку на её колено. Он чуть сжал пальцы, а потом снова взялся за руль.

Они медленно продвигались в потоке городского транспорта. При одной из остановок постовой наорал на Кареллу, когда тот тронулся с места, не дождавшись переключения с красного света на зеленый. Дождевик полицейского оплывал водой. Сидевший в полицейской машине Карелла внезапно почувствовал себя обманщиком.

“Дворники” на переднем ветровом стекле, поскрипывая, стирали капли дождя. Покрышки мягко шелестели по асфальту городских улиц. Весь город был затянут плотной пеленой дождя. Люди неуверенно ёжились, выходя из парадных, и торопились раскрыть зонтики. Город погрузился в какую-то серую апатию, как будто дождь вдруг положил конец всякой активности и отменил все назначенные игры жизни.

Постепенно дома с престижными квартирами оставались позади вместе с дорогими модными магазинами и возвышающимися башнями рекламных агентств, редакциями влиятельных газет и шумным весельем района, развлечений. Они въезжали сейчас в запутанный лабиринт узеньких улочек, забитых уставленными вдоль тротуаров тележками мелких маленьких торговцев, полными фруктов и овощей, а в витринах маленьких лавочек за ними виднелись связки колбас и острая итальянская снедь.

Глава 10

Ателье, в котором делали желающим татуировки, расположилось на одной из таких боковых улочек на самой границе китайского квартала, зажатое между баром и прачечной. Такая комбинация заведений выглядела довольно абсурдной. Район этот уже давно пережил период своего расцвета и если он и знавал дни славы, то они явно остались в далеком прошлом. В очень далеком. Подобно старику, больному раком, район этот привычно терпел боль и дожидался неизбежного конца — этим его неизбежным концом был проект архитектурной реконструкции города. А пока что все как-то забывали сменить ему вовремя грязные простыни. Да и чего тут особенно беспокоиться, если он все равно умрет?

Хозяином ателье оказался китаец. На вывеске значилось: “Чарли Чжен”.

— Все меня зовут тут Чарли Ченом, — пояснил он. — Знаете, знаменитый детектив Чарли Чен, как Шелока Хомса. А Чжен, Чжен. Кто такая Чжен? Вы знаете Чарли Чена, да?

— Знаю, — сказал, улыбаясь, Карелла.

— Я читай Чарли Чена. Большая детектива, — сказал Чжен. — Сам умный, а сыновья глупые. — Чжен расхохотался. — Моя сыновья тоже глупые, но я не детектива.

Это был кругленький толстый человек и, когда он смеялся, все его тело сотрясалось от смеха. У него были маленькие усики на верхней губе, толстые подвижные пальцы. Кольцо с овальным нефритом украшало указательный палец на левой руке.

— Вы детектива, да? — спросил он.

— Да, — сказал Карелла.

— Эта леди тоже полицейская детектива? — спросил Чжен.

— Нет. Эта леди — моя жена.

— О! Это очень хорошо. Очень хорошо, — сказал Чжен. — Очень красивая. А может, она хочет татуировку? Я ей на плече сделаю очень красивую бабочку. Очень красиво, когда открытая платья. Очень красивая. Очень украшает.

Тедди отрицательно покачала головой, улыбаясь.

— Очень красивая леди. Вы очень счастливый детектив, — сказал Чжен. И он снова обратился к Тедди: — Можно и желтую бабочку. Очень красиво. — Он широко раскрыл свои глаза и застыл перед ней с миной искусителя. — Каждый будет говорить: “Очень красиво”.

Но Тедди снова покачала головой.

— А может, леди нравится красная бабочка? Красное вам хорошо, да? Красивая красная бабочка, да?

Тедди не могла удержаться от улыбки.

Она продолжала, улыбаясь, отрицательно качать головой, чувствуя себя приобщенной к работе мужа, радуясь случаю, позволившему ей вместе в ним нанести визит сюда. Странно, но она совсем не представляла себе его в роли полицейского. Вся его работа, связанная с осуществлением полицейских функций, проходила как-то помимо нее, хотя он и говорил дома о своих служебных делах. Она знала, что ему там приходится сталкиваться с преступлениями и с теми, кто совершает преступления, и она часто задумывалась над тем, как он держится при исполнении этих своих служебных обязанностей. Какой он? Равнодушный? Нет, она не могла себе представить своего мужа в роли равнодушного человека. Жестокий? Нет, и этого не может быть. Строгий, суровый? Это возможно.

— Так вот — насчет той девушки? — заговорил Карелла, обращаясь к Чжену. — Когда она обратилась к вам, чтобы вы сделали ей эту татуировку?

— О, очень давно, — сказал Чжен. — Может, пять, может, шесть месяцев назад. Хорошая леди. Не такая красивая, как ваша леди, но очень хорошая.

— Она пришла одна?

— Нет. Она пришла с высоким мужчиной. — Чжен внимательно оглядел Кареллу. — Мужчина красивее вас, детектив.

Карелла улыбнулся.

— А как этот мужчина выглядел?

— Высокий. Кинозвезда. Очень красивый. Много мускулов.

— Какого цвета у него волосы?

— Желтые, — ответил Чжен.

— Глаза?

Чжен пожал печами.

— Еще что-нибудь вы запомнили?

— Все время улыбаться, — сказал Чжен. — Очень красивые зубы. Очень красивый мужчина. Кинозвезда.

— Расскажите, как это было?

— Они приходить вместе. Она держать его под руку. Она смотрела на него и у неё в глазах — звезды. — Чжен помолчал. — Совсем как ваша леди. Только не такая красивая.

— Они женаты? — Чжен пожал плечами. — А не было у неё обручального кольца на пальце?

— Я не видеть, — сказал Чжен и улыбнулся Тедди. Тедди улыбнулась в ответ. — Леди любит бабочки? Красивые черные крылья. Идемте, я покажу вам.

Он ввел их внутрь. Занавеска из разноцветных бусинок закрывала вход в заднюю комнату. Все стены были увешаны образцами татуировок. Настенный календарь с изображением голой девицы висел на стене рядом с занавешанной дверью. Кто-то из посетителей в шутку разукрасил все её тело татуировками. Чжен показал на изображение бабочки, висящее на одной из стен.

— Вот бабочка. Нравится? Выберите цвет. Любой цвет. Чжен все сделает. Я сделаю её вам на плече. Очень красиво.

— Расскажите мне все-таки, как было с этой девушкой, — сказал с мягкой настойчивостью Карелла.

Тедди с любопытством глянула на него. Ее мужу явно нравился тот шутливый разговор, который происходил между ней и Чженом, но он не забывал при этом о цели их прихода сюда. Он пришел сюда с намерением отыскать след, который мог бы навести его впоследствии на человека, который убил Мэри-Луизу Прошек. И она вдруг поняла, что если этот шумливый диалог станет уводить его в сторону от цели, муж её способен в довольно резкой форме положить ему конец.

— Они пришли сюда вместе. Он сказал, что девушка хочет татуировку. Я показал им образцы на стенах. Я хотел продать им бабочку. Но они не захотели. Бабочку я сам нарисовал. Очень красивая. Я сделал бабочку одной леди. Но на спине, у самого копчика. Очень красиво. Но никто не видит. А на плече хорошо. Я предлагал им бабочку, но мужчина сказал, что он хочет сердце. Она сразу сказала, что хочет сердце тоже. Звезды в глазах, понимаете? Большая любовь — великое дело, в комнате светлеет. Я показал им оольшое сердце. У меня есть очень красивые сердца, очень сложные, разные цвета.

— Но большого сердца они не захотели?

— Мужчина хотел маленькое сердце. И показал где. — Чжен развел большой и указательный пальцы. — Здесь. Очень трудно. Кожа трудная. Иголка может попасть глубже, чем нужно. И очень болезненно. Чувствительное место. Он сказал, что хочет здесь. Она сказала, что если он хочет здесь, то и она тоже хочет здесь. Глупо.

— А кто сказал, какие буквы нужно вытатуировать внутри?

— Мужчина. Он сказал вытатуировать внутри сердца буквы МИК.

— Он попросил написать внутри имя Мик?

— Он не сказал имя Мик. Он сказал буквы М, И и К.

— А что она сказала?

— Она сказала: “Да, хочу буквы М, И и К”.

— Так, продолжайте.

— Я сделал. Очень больно. Девушка стонала, он держать её за плечи. Очень больно. Чувствительное место, — Чжен пожал плечами. — Бабочка на плече хорошо, не больно.

— Называла она его по имени, пока они здесь были?

— Нет.

— А называла она его Миком?

— Она никак не называла его, — Чжен на какое-то время задумался. — Да, она говорить ему “милый”, “дорогой”… Это слова любви. Это не имя.

Карелла вздохнул. Он раскрыл плотный конверт и вытащил из него несколько блестящих фотографических карточек.

— Это та девушка? — спросил он у Чжена.

Тот внимательно пригляделся к фотографиям.

— Это она, — сказал он. — Она умерла, да?

— Да, она умерла.

— Он убил ее?

— Этого мы не знаем.

— Она любила его, — сказал Чжен, кивая головой. — Любовь — это очень хорошо. Никто не должен убивать любовь.

Тедди посмотрела на маленького круглого китайца и внезапно ей очень захотелось разрешить ему вытатуировать у неё на плече его любимую бабочку.

Карелла собрал фотографии и снова уложил их в конверт.

— А заходил ли этот мужчина ещё когда-нибудь в ваше ателье? — спросил Карелла. — Может быть, с какой-нибудь другой женщиной?

— Нет, никогда, — сказал Чжен.

— Ну, что ж, — сказал Карелла, — огромное вам спасибо, мистер Чжен. Если вам удастся ещё припомнить что-нибудь об этом деле, обязательно позвоните мне, хорошо? — Он раскрыл бумажник. — Вот вам моя визитная карточка. Просто спросите детектива Кареллу.

— Приходите ещё раз, — сказал Чжен, — спросите Чарли Чена — великого детектива с глупыми сыновьями. И приводите жену. Я ей сделаю очень красивую бабочку на плече. — Он приветливо протянул руку на прощанье, и Карелла пожал её. На какое-то мгновение глаза Чжена стали серьезными. — Вы очень счастливый, — сказал он. — Вы не очень красивый, а леди очень красивая. Любовь — это очень хорошо, — и он обернулся к Тедди. — Однажды вы захотите бабочку и придете ко мне. Я сделаю очень красиво. — Он подмигнул. — Муж-детектив будет очень рад. Обещаю. Любой цвет. Спросите Чарли Чена. Это я.

Он усмехнулся и склонил в прощальном поклоне голову. Карелла с Тедди вышли из ателье и направились к служебной машине, стоявшей у обочины тротуара.

— Приятный человек, правда? — спросил Карелла. Тедди кивнула. — Хотелось бы, чтобы все вели себя так. Но многие ведут себя совсем иначе. Очень многие в присутствии полицейского сразу же чувствуют себя как бы виноватыми в чем-то. Честное слово, это так, Тедди. Они сразу же начинают считать, будто их в чем-то подозревают, и поэтому они немедленно переходят к обороне. По-видимому, это происходит потому, что у каждого из них есть что-нибудь на совести. Ты проголодалась?

Тедди тут же изобразила на лице выражение умирающего от голода.

— Поищем что-нибудь здесь рядом или ты предпочла бы добраться до центра?

Тедди указала на землю под ногами.

— Значит, здесь?

Она кивнула.

— Китайский ресторанчик?

“Нет”.

— Итальянский?

“Да”.

— Не следовало бы тебе выходить замуж на парня итальянского происхождения, — изрек философски Карелла, — каждый раз, когда такой парень есть что-нибудь в итальянском ресторане, он никак не может удержаться от того, чтобы не сравнивать подаваемые ему спагетти с теми, которые готовила ему его мамаша. И ему тут же начинает не нравиться то, что он ест в данный момент, а потом недовольство это автоматически распространяется и на его собственную жену. А там, и оглянуться не успеешь, как он уже возбуждает дело о разводе.

Тедди пальцами растянула глаза так, что они превратились в узенькие щелочки.

— Совершенно верно, — сказал Карелла. — Тебе следовало бы выйти замуж за китайца. Правда, в этом случае тебе пришлось бы воздерживаться от посещения китайских ресторанов. — Он улыбнулся. — Все эти разговоры о еде только разжигают во мне аппетит. Что ты скажешь об этом местечке, которое мы только что прошли?

Они быстрым шагом вернулись назад, и Карелла заглянул внутрь сквозь стекло витрины.

— Народу вроде немного, — сказал он, — да и выглядит довольно чисто. Ну как, решимся?

Тедди взяла его под руку и они торжественно вошли в ресторанчик.

Что касается чистоты, то это, может, и не было самым ухоженным местом на всем белом свете. Несмотря на свой наметанный взгляд, Карелле трудно было, заглянув в запотевшее оконное стекло, сразу определить, насколько чисто в помещении. И очень может быть, что народу здесь было маловато как раз потому, что кормили здесь не очень-то изысканно. Но для них сейчас это уже не играло особой роли, потому что к этому моменту и Карелла, и Тедди проголодались до такой степени, что, пожалуй, съели бы даже и саранчу, если бы только им её подали.

Столики здесь были застелены приятными клетчатыми скатертями и на них горели свечи, вставленные вместо подсвечников в старые винные бутылки, на которых образовались живописные подтеки из стеарина. В зале имелся длинный бар, расположенный вдоль одной из стен зала. Зеркальная стена за ним была заставлена разнообразными бутылками с янтарной жидкостью.

В ресторане имелась телефонная будка и Карелла, которому предстояло ещё позвонить в участок и сообщить о результатах посещения ателье, сразу заметил это.

Официант, который подошел к их столику, казалось, был искренне рад их приходу.

— Выпьете что-нибудь перед тем, как сделать заказ? — спросил он.

— Два мартини, — сказал Карелла. — С маслинами.

— Хотите сейчас ознакомиться с меню или позже, сэр?

— Пожалуй, можно и сразу посмотреть, — сказал Карелла.

Официант подал каждому по меню. Карелла бегло просмотрел его и отложил в сторону.

— Боюсь, что я делаю первый шаг на пути к разводу, — сказал он. — Я выбираю спагетти.

Пока Тедди рассматривала меню, Карелла оглядел зал. Какая-то пожилая пара спокойно обедала за столиком подле телефонной будки. В обеденном зале больше никого не было. У бара сидел мужчина в кожаном пиджаке. Перед ним стояла наполненная до краев рюмка и стакан воды. Мужчина этот смотрел, не отрываясь, на зеркальную стену бара. Взгляд его был прикован к Тедди. Бармен за стойкой смешивал заказанные Кареллой мартини.

— Я так голоден, черт побери, что готов сожрать даже бармена, — сказал Карелла.

Когда официант вернулся и поставил перед ними стаканы, Карелла заказал себе спагетти и спросил Тедди, что она выбрала. Та показала пальцем на строчку в меню и это оказались тоже спагетти. Карелла заказал две порции спагетти. Когда официант скрылся, они подняли стаканы, с улыбкой глядя друг на друга.

— Пью за корабли, причаливающие к нашей гавани, — сказал Карелла.

Тедди удивленно вскинула брови.

— За корабли, груженные всеми богатствами Востока, — продолжал он, — пахнущие восточными пряностями и плывущие под шелковыми парусами, расшитыми золотом.

Она продолжала следить за ним с выражением изумления на лице.

— Это означает, что я пью за тебя, дорогая, — пояснил наконец он и лицо её моментально просияло улыбкой. — Честно говоря, если уж от чего и мог бы отказаться этот город без всякого для себя ущерба, так это от романтически настроенных полицейских, — проговорил он и, отпив немного мартини, поставил стакан на стол. — Мне, дорогая, нужно срочно позвонить в участок. Это займет, буквально одну минуту. — Он нежно прикоснулся к её руке и направился к телефонной будке, шаря на ходу в кармане в поисках мелочи.

Она глядела ему вслед.

Она любовалась его походкой, этими широкими и легкими шагами, любовалась его атлетической фигурой, с удовольствием следила за тем, как он нетерпеливо шарит в кармане, ищя мелочь, любовалась гордой посадкой его головы. Она вдруг с изумлением поняла, что даже при их первой встрече самым привлекательным в нем показалось ей именно эта его манера передвигаться. У него была удивительная четкость движений, экономная и целенаправленная. Создавалось впечатление, что он никогда не делает ненужных, лишних жестов. Он всегда точно знал, куда он движется и зачем, поэтому пребывание рядом с ним всегда вызывало в ней чувство уверенности и защищенности.

Тедди понемногу потягивала мартини, а потом вдруг сделала большой глоток.

Она не ела с самого полудня и поэтому вовсе не удивилась тому, как быстро начинает оказывать на неё свое воздействие алкоголь. Она наблюдала за тем, как муж её вошел в телефонную будку и тут же принялся быстро набирать номер. Она подумала о том, как воспримут его сообщение сначала дежурный сержант, а потом и детектив, принимающий звонки в дежурной части. Догадаются ли они, что всего несколько мгновений назад он говорил здесь о кораблях, нагруженных сокровищами? Интересно, каков он в роли полицейского? Что думают о нем другие полицейские? Она вдруг ощутила себя как бы изолированной от этой его жизни. Столкнувшись с непроницаемой стеной, окружающей, пожалуй, любую мужскую работу, она вдруг почувствовала себя одинокой и покинутой. Под нахлынувшим на неё чувством она осушила стакан.

На стол её упала чья-то тень.

Сначала она подумала, что это просто ей показалось, но, подняв глаза, она увидела, что перед ней стоит мужчина в кожаном пиджаке, тот, что ранее сидел у стойки бара. Мужчина, склонившись к ней, ухмылялся.

— Приветик, — сказал он.

Она бросила быстрый взгляд в сторону телефонной будки. Карелла стоял в ней спиной к залу.

— Чего тебе делать с этим занудой? — спросил мужчина.

Тедди отвела он него глаза и принялась рассматривать лежащую на коленях салфетку.

— Ты самая хорошенькая бабенка из всех, которые когда-либо заглядывали в эту дыру, — сказал мужчина в кожаном пиджаке. — Послушай, сплавь поскорее куда-нибудь этого своего зануду, а потом поскорее возвращайся сюда ко мне. Ну, что ты на это скажешь?

Она чувствовала, что от него несет виски. Было что-то пугающее в выражении его глаз, что-то оскорбительное в том, каким жадным взглядом oбшаривал он её тело, нисколько не скрывая этого. Она пожалела, что на ней такой облегающий свитер. Машинально она попыталась поплотнее запахнуть воротник полупальто.

— Ладно, ладно, — сказал мужчина, — тебе незачем их прикрывать.

Она снова посмотрела на него и отрицательно покачала головой, взглядом умоляя его, чтобы он ушел. Она снова глянула в сторону телефонной будки. Карелла продолжал оживленно разговаривать с кем-то.

— Меня зовут Дейвом, — сказал мужчина. — Приятное имя, не так ли? Дейв. А как тебя зовут?

Она не могла ответить ему. Но она и не стала бы отвечать, даже если бы и могла.

— Ну ладно, расслабься немного, — сказал Дейв. Он посмотрел на неё пристальней, и выражение его глаз переменилось. — Господи, до чего же ты хороша, ты хоть сама понимаешь это? Так что давай, сплавь его куда-нибудь. Избавься от него и живее возвращайся ко мне.

Тедди могла только молча покачать головой.

— Ну чего ты и словечка не выдавишь, — сказал Дейв.

Она снова покачала головой, умоляюще глядя на него.

— Я хочу услышать твой голос. Наверняка и голосок у тебя соблазнительный. Ну-ка, послушаем.

Тедди плотно зажмурила глаза. Руки её заметно дрожали. Она хотела всей душой, чтобы человек этот ушел, чтобы он оставил её в покое, чтобы он ушел до того, как Стив выйдет из телефонной будки и вернется к столу. Выпитое мартини путало её мысли и она в состоянии была думать только о том, что Стиву это не понравится, что он может подумать, будто она сама виновата в происходящем.

— Послушай, нечего корчить из себя недотрогу, можно подумать, будто ты ледышка какая-то. Уверен, что ты совсем не ледышка. Готов поспорить, что бабенка ты горячая. Так скажешь ты мне хоть что-нибудь или нет?

Она снова в отчаянии покачала толковой и тут она увидела, что Карелла повесил рубку и распахивает дверцу кабины. По лицу его блуждала улыбка, но тут он посмотрел в направлении стола, и улыбка моментально исчезла с его лица, а Тедди вдруг ощутила под ложечкой холодок страха. Карелла быстрым шагом направился к ним. Глаза его были прикованы к человеку, в кожаном пиджаке.

— Ну, не ломайся, — сказал Дейв, — чего это ты играешь в молчанку? Я ведь только…

— В чем дело, мистер? — внезапно раздался голос Кареллы.

Тедди не сводила глаз с мужа, пытаясь взглядом сказать ему, что она совсем не виновата, и надеясь, что он поймет это по выражению её лица. Но Карелла не смотрел в её сторону. Его глаза пристально следили за Дейвом.

— В чем дело? А ни в чем, — сказал Дейв, поворачиваясь к Карелле с наглой ухмылкой.

— Вы надоедаете моей жене, — сказал Карелла. — Проваливайте.

— Да? Значит, я надоедаю ей? Значит, эта маленькая леди приходится вам женой? — Он расставил шире ноги, а руки расслабленно спустил вдоль тела.

Карелла сразу понял, что человек этот нарывается на скандал и теперь не успокоится, пока не затеет его.

— Да, надоедаете, и это так же верно, как и то, что она моя жена. А теперь уползайте-ка поживей на свое место. Приятно было познакомиться.

Дейв продолжал улыбаться.

— Никуда я отсюда не уползу, — сказал он. — У нас свободная страна и я желаю остаться здесь.

Карелла пожал плечами и, отодвинув стул, сел за стол.

Дейв продолжал возвышаться над столом. Карелла положил руку на руку Тедди.

— С тобой все в порядке? — спросил он. Тедди кивнула.

— Нет, вы только полюбуйтесь на эту картинку, — сказал Дейв. — Большой, сильный и красивый муженек возвращается к…

Карелла отпустил руку Тедди и резко поднялся. На другом конце зала пожилая супружеская пара оставила свои тарелки и испуганно уставилась на них.

— Мистер, — четко выговаривая каждый слог, заговорил Карелла, — теперь вы уже начинаете чертовски надоедать и мне. Так что уж лучше…

— Я надоедаю? — сказал Дейв. — А в чем дело, я всего только стою тут и любуюсь кусочком. — И тут Карелла его ударил.

Удар получился резкий и довольно тяжелый, поскольку Карелла вложил в него всю тяжесть корпуса. Он пришелся по губам и Дейв, отлетев, попал на соседний столик. Благодаря этому он не грохнулся на пол, но бутылка со вставленной в неё свечой опрокинулась и скатилась со стола. Какое-то мгновение он приходил в себя, придерживаясь рукой на стол. Когда он выпрямился, разбитые губы у него кровоточили, но тем не менее он улыбался.

— Я очень рассчитывал, что ты именно это и сделаешь, дружок, — сказал он.

Он некоторое время молча рассматривал Кареллу, а потом резко бросился на него.

Тедди сидела, судорожно сжав на коленях руки и без кровинки в лице. Она смотрела сейчас на лицо своего мужа, и лицо это совсем не было похоже на лицо человека, которого она знала и любила. Лицо Кареллы сейчас не отражало никаких человеческих чувств, рот его превратился в горизонтальную, как бы прорезанную ножом полоску, а глаза сузились до того, что невозможно было в них разглядеть зрачки, раздутые ноздри мерно пропускали воздух в легкие. Он твердо стоял на слегка расставленных ногах. Она взглянула на его руки и они ей показались намного больше тех, к которым она так привыкла, теперь это были солидные и мощные орудия смерти, казалось, только и ждавшие своего часа. Да и все тело его изготовилось в ожидании. Она чувствовала это напряжение туго натянутой пружины. В ожидании атаки Дейва Карелла словно превратился в великолепно отлаженную и заблаговременно смазанную машину, которая только в том и нуждается, чтобы включили нужную кнопку или перевели нужный рычаг. Казалось, что все человеческие чувства покинули Стива Кареллу с того самого момента, как кулак его метнулся в сторону Дейва. Сейчас перед Тедди был отлично обученный специалист высочайшей квалификации, прекрасно знающий, что ему предстоит делать, и только ждущий того момента, когда сработает одному ему ведомый сигнал включения.

Однако Дейв не подозревал, что он будет иметь дело с машиной, и в неведении своем принялся нажимать на кнопки.

Левый кулак Кареллы попал ему в солнечное сплетение, и как только он согнулся от боли, правая рука Кареллы сокрушительным апперкотом в челюсть отбросила его на тот же стол.

С необычайной легкостью, подобно опытному бильярдисту, который только что послал шар в лузу и изготавливается для нового удара, Карелла сблизился с ним и, едва Дейв поднялся со стола, то был уже рядом с ним в выжидающей позиции.

Когда Тедди увидела, как, подымаясь с пола, Дейв схватил валявшуюся там винную бутылку, рот её беззвучно раскрылся от ужаса. Но каким-то внутренним чутьем она понимала, что это отнюдь не явилось неожиданностью для её мужа. Лицо его не изменилось ни на йоту. Он спокойно смотрел на то, как Дейв ударил бутылкой об стол. Бутылка разлетелась.

Когда Тедди увидела, что в руках у Дейва осталось горлышко с торчащими острыми осколками стекла, это напугало её до такой степени, что ей захотелось закричать, ей впервые захотелось иметь голос только для того, чтобы кричать от ужаса. Ей казалось, что муж её теперь наверняка будет изрезан, изуродован этим кошмарным оружием, она была уверена, что Дейв настолько пьян, что пойдет на все. Оцепенев от ужаса, она следила за тем, как Дейв пошел на её мужа, держа бутылочное горлышко наготове.

Однако Карелла не отступил ни на дюйм, но продолжал стоять совершенно неподвижно, выставив вперед правую руку с, растопыренными пальцами, а левая, согнутая в локте, прикрывала его бок. Дейв бросился на него, орудуя рукой, вооруженной бутылочным горлышком. На этот раз он действовал пригнувшись, метя Карелле куда-то ниже пояса. На какой-то момент на лице его отразилось крайнее изумление, когда он почувствовал, как правая рука Кареллы сжалась у него на запястье. Потом он почувствовал, что проваливается куда-то вперед и вниз.

Карелла же, рванув его на себя, одновременно уклонился от удара, перенеся корпус на правую, чуть согнутую в колене ногу и занеся над ним левую руку.

И тут левая рука Кареллы опустилась как топор. Лезвием этого топора было твердое как доска ребро ладони. Удар обрушился на плечо у самого основания шеи. Дейв взревел от боли, но Карелла снова занес руку и рубанул по другую сторону шеи. Дейв рухнул на пол ничком, руки его оказались парализованными и сам он не мог и даже не испытывал желания пошевелиться. Карелла невозмутимо стоял над ним, выжидая.

— От… отвали от меня, — с трудом проговорил Дейв. У входа в зал замер официант с вытаращенными от страха глазами.

— Позовите патрульного полицейского, — сказал ему Карелла каким-то удивительно бесцветным голосом.

— Но… — начал было официант.

— Я являюсь полицейским детективом, — сказал Карелла. — Вызовите полицейского, который патрулирует ваш район. И побыстрее.

— Хорошо, — сказал официант. — Как прикажете, сэр.

Карелла не тронулся с места, где он стоял над Дейвом. На Тедди он даже не глянул ни разу.

Когда пришел патрульный, он предъявил ему свой жетон полицейского детектива и приказал арестовать Дейва за неприличное поведение в общественном месте, не упоминая об имевшем место хулиганском нападении на полицейского детектива. Он изложил патрульному всю необходимую тому информацию и вместе с ним вышел к полицейской машине, где пробыл примерно пять минут. Когда он вернулся, пожилая супружеская пара уже успела уйти из ресторана. Тедди безмолвно поджидала его, теребя лежащую на коленях салфетку.

— Ну, как ты? — сказал он и улыбнулся.

Она все ещё испуганно поглядела на него через стол.

— Прости, пожалуйста, — сказал он. — Ей-богу, я не хотел этой заварушки.

Она понимающе кивнула.

— Да и для него самого будет лучше, если эту ночь он проведет взаперти. В противном случае он обязательно заведет драку ещё с кем-нибудь. Видишь ли, дорогая, он явно нарывался на драку. — Он немного помолчал. — А кто-то, другой мог бы оказаться изрезанным этой бутылкой.

Тедди кивнула с тяжелым вздохом.

Только что она как бы побывала на работе своего мужа и увидела его в деле. Она ещё слишком хорошо помнила эти пугающие точные движения его рук, рук, которые она до сих пор знала как очень нежные и ласковые руки.

И может быть, этот её тяжелый вздох объясняется тем, что перед ней впервые приоткрылся иной мир — мир, населенный отнюдь не милыми и воспитанными молодыми людьми, которые играют в спокойные, и приятные игры. И тогда она потянулась через стол, взяла его правую руку и поднесла её к губам. Она стала покрывать мелкими поцелуями сначала костяшки пальцев, а потом и ладонь, и Карелла вдруг с удивлением ощутил, как на руку ему капают теплые слезы.

Глава 11

Так неудачно все сложилось только потому, что Артур Браун вкладывал слишком уж немало усердия и дотошности в дело поимки своего мошенника. Не будь он таким старательным, то наверняка не напросился бы на то, чтобы подменить Кареллу, когда тот должен был присутствовать на перекличке на этой неделе.

Перекличка означала для него поездку в центр, в Главное управление полиции на Хай-стрит, а потом ещё сидение в зале с целой кучей других детективов, собранных сюда со всех полицейских участков города с тем только, чтобы смотреть на парад задержанных прохвостов всех мастей, которым предъявляются самые различные обвинения. Перекличка не представляет собой ничего интересного и обычно присутствие на ней считается нудным и бесполезным делом.

Браун же умудрился кроме того провести и свою собственную перекличку в дежурной комнате 87-го участка, куда он вызвал маленькую негритяночку по имени Бетти Прескотт и довольно громоздкого бизнесмена по имени Эллиот Джемисон. Он поочередно предъявлял им для обозрения Фредерика (“Фритци”) Дойча. Обе жертвы мошенничества с ходу сняли с Дойча все подозрения. Он не был тем человеком (а в случае с Джемисоном не был одним из тех людей), который жульническим путем выманил у них деньги. В глубине души Браун только порадовался этому. Он вежливо поблагодарил мисс Прескотт и мистера Джемисона, а потом дружески похлопал Дойча по спине и ворчливо сказал:

— Держись и дальше того же курса.

И после этого он вдруг предложил Карелле подменить его на перекличке, куда Карелла должен был ехать на следующий день.

Карелла, который относился к перекличкам как к неизбежному злу, примерно, как к той многим знакомой ситуации, когда теща вдруг объявляет, что намерена проживать вместе с вами, с превеликим удовольствием уступил ему эту честь. Так вот, если бы Карелла оказался полицейским, который любит ездить на переклички, если бы Карелла проявил большую сознательность и старание или дотошность, если бы Карелла хоть капельку верил в то, что его появление в Главном управлении полиции в эту среду может помочь делу у возможно, всё сложилось бы совсем по-иному.

Собственно говоря, Карелла на самом-то деле был вполне сознательным и весьма дотошным полицейским, но он к этому времени по уши увяз в материалах об этих всплывших трупах, а на перекличках очень редко представляют людей, разыскиваемых по обвинению в убийстве. Поэтому-то он и решил, что время его будет потрачено куда с большей пользой, если он в среду объедет побольше ателье, где делают татуировки, и поищет там человека, который поможет ему выйти на след того или тех, кто причастен к появлению этой злосчастной татуировки “НИК” на руке второго выловленного в реке трупа.

Исходя именно из этих причин, он и позволил Брау занять свое место, и это было достойно сожаления.

Это было достойно сожаления уже потому, что в среду на перекличке полицейским были представлены два высоких и очень красивых блондина.

И один из этих блондинов был как раз убийцей Мэри-Луизы Прошек и второй, пока ещё не опознанной девушки.

Однако Брауна в тот момент интересовали мошенники, а никак не убийцы.

Кареллу же привлекали ателье, где делают татуировки. Что касается Клинга, то он считался новичком среди детективов. Поэтому-то он и поехал в управление в среду вместе с Брауном.

Город снова был затянут мелким моросящим дождем и это не располагало к разговорам. Поэтому полицейские почти всю дорогу промолчали. Клинг, в основном, раздумывал о том, как бы половчее поставить в известность Клер о времени своего отпуска, а также о том, как Клер воспримет это известие. Браун же размышлял о своем мошеннике, который в одном случае работал в одиночестве, а во втором прибегнул к помощи соообщника. При этом Браун пытался предугадать, не удастся ли что-нибудь выяснить на предстоящей перекличке. Браун не гнал машину из-за мокрого скользкого асфальта и к Главному управлению они добрались только к пяти минутам десятого, поэтому к тому времени, когда лифт доставил их на девятый этаж, перекличка шла уже минут десять. Они пришпилили свои жетоны к пиджакам и беспрепятственно прошли мимо дежурного, сидевшего за маленьким столиком у входа. Дежурный ничего им не сказал. Он просто с осуждающим видом глянул на свои часы.

Когда они вошли в огромный, похожий на гимнастический, зал, где проводилась перекличка он был весь погружен в темноту. Единственным освещенным местом была возвышающаяся у дальнего конца зала эстрада.

— …третье ограбление было совершено в 1949 году, — говорил с эстрады начальник детективной службы города, поворачиваясь к теряющимся в темноте рядам стульев, на которых сидели детективы из всех участков города. — А я уж думал, что на этот раз нам удалось вылечить тебя. Альфонс, но, видимо, ты не воспринимаешь уроков жизни, — продолжал он, обращаясь на этот раз к стоявшему рядом с ним. — Так что же все-таки произошло там, на бензозаправочной станции прошлой ночью?

Мужчина, стоявший на подиуме перед микрофоном, хранил молчание. Микрофон этот был подвешен прямо перед его лицом на толстом металлическом шнуре, а полоски с отметками роста в футах и дюймах были нанесены на белой стене за его спиной. И они свидетельствовали о том, что ростом он был пяти футов и восьми дюймов.

Клинг и Браун попытались незаметно пробраться на свои места мимо возвышение с микрофоном, стараясь сделать это как можно быстрее и тише.

— Я обращаюсь к тебе. Альфонс, — сказал начальник службы. — И не обращай, пожалуйста, внимания на этих опоздавших, — добавил он саркастическим тоном, от которого Клинг занялся румянцем стыда.

— Я прекрасно слышу, — сказал Альфонс.

— Ну, так в чем же дело?

— Я не обязан отвечать вам на этих перекличках и вы прекрасно это знаете.

— Ты побывал уже на многих таких перекличках, да?

— Пару раз бывал.

— По поводу других своих ограблений?

— Ага.

— И уж наверняка надеялся, что не попадешь сюда снова из-за ограбления, так ведь?

— Мне нечего вам сказать, — сказал Альфонс. — И вам ещё предстоит доказать, что имело место ограбление и то, что совершено оно было именно мной.

— Ну, у нас с этим особых трудностей не предвидится, — сказал начальник службы. — А вот ты мог бы несколько облегчить свою участь, если бы ответил на интересующие нас вопросы.

— Без чего я всегда легко обхожусь по утрам, так это без бессмысленной болтовни, — сказал Альфонс. — Я отлично знаю свои права, так что можете воздержаться от своих вопросов, потому что я на них отвечать не собираюсь.

— Ну что ж, ладно, — уступил, наконец, шеф детективов. — Следующее дело.

Альфонс неторопливо сошел с возвышения под пристальным взглядом всех присутствующих.

Дело в том, что главная цель, которую преследовали переклички, устраиваемые в Главном управлении ежедневно с понедельника по четверг, состояла в том, чтобы дать возможность каждому детективу города хотя бы внешне ознакомиться с теми, кто совершает преступления в этом городе. Иногда на такие переклички приглашались и потерпевшие в надежде, что им удастся опознать среди задержанных того, от кого они пострадали. Однако такие удачи случались редко и чаще всего приглашения не давали никаких результатов. Бывали они редкими прежде всего потому, что пострадавший находил обычно тысячи причин, чтобы отказаться от участия в перекличке, а также и потому, что у пострадавшего находились тысячи причин не желать опознавать подозреваемого. Наименее уважаемой из этих причин, но буквально всеми признанной достаточно основательной, был страх перед местью. В общем, как бы там ни было, не очень то многие из подозреваемых оказывались здесь опознанными. Но если бы переклички проводились единственно с этой целью, то вся эта затея уже давно выдохлась бы сама собой. Но, с другой стороны, сюда собирались детективы из всех полицейских участков города, а делалось это каждое утро с понедельника по четверг включительно, следовательно, они, несмотря на крайне отрицательное отношение к этому мероприятию, получали возможность лично ознакомиться со всеми теми, кто совершил преступление всего лишь накануне. И очень многие из собравшихся внимательно приглядывались к ним. Во-первых, никогда нельзя с полной определенностью сказать, когда тебе удастся выйти на ниточку, способную привести к распутыванию дела, которым ты в настоящий момент занят. А, во-вторых, трудно заранее сказать, когда тебе может понадобиться с ходу распознать на улице преступника. А ведь такое узнавание в известных случаях может спасти тебе жизнь.

И поэтому шеф детективной службы невозмутимо продолжал свое дело, а собранные в зале детективы внимательно вслушивались в показания и ещё более внимательно приглядывались к задержанным.

— Риверхед, первое, — сказал шеф детективов, называя район города, в котором был произведен арест задержанного, и номер дела по этому району. — Риверхед, первое. Хантер Карл, тридцати пяти лет. В состоянии сильного опьянения находился в баре на Шелтер-Плейс. Вступил в ссору с барменом и швырнул стулом в зеркало. Никаких заявлений в оправдание своего поступка при задержании не сделал. Так что же там произошло. Карл?

Хантера ввели по боковым ступенькам сцены в сопровождении офицера, производившего задержание, довольно плотного и мрачного полицейского. Собственно, для того, чтобы задержать Хантера, и требовалось быть достаточно плотным, поскольку Хантер ростом превышал шесть футов и весил наверняка никак не меньше двухсот фунтов. У него были могучие широкие плечи и узкая талия. Он решительным шагом подошел к тому месту, где болтался на проводе микрофон. У него были белокурые волосы, небрежно отброшенные назад с высокого лба, резко очерченный прямой нос и глаза серо-стального цвета. Казалось, что он вышел на сцену с тем, чтобы выслушать замечания режиссера, а не каверзные вопросы офицера полиции.

— А что такого могло произойти? — ответил он вопросом на вопрос.

— Из-за чего вы поссорились? — спросил шеф.

Хантер примерился к микрофону.

— Эта тюрьма, куда мы меня прошлой ночью посадили, самый настоящий свинарник, — заявил он. — Там кто-то весь пол заблевал.

— Мы собрались здесь не для того, чтобы обсуждать…

— А я, черт побери, вам не какой-нибудь преступник, — выкрикнул Хантер. — Ну, поддал немного и погорячился, все верно. Но это ещё не дает вам права заталкивать меня в камеру, которая воняет чьей-то блевотиной!

— Об этом тебе следовало бы подумать до того, как совершить правонарушение, — заметил шеф детективов.

— Правонарушение? — выкрикнул Хантер. — С каких это пор выпивка считается правонарушением?

— Выпивка не считается, а вот нападение на гражданина считается таковым. Ты же ведь нанес удар бармену, так ведь?

— Ну, ладно, я и в самом деле врезал ему, — сказал Хантер.

— Это уже и есть правонарушение.

— Так я же ударил его просто кулаком, голой рукой!

— Это и есть нанесение побоев.

— Да ведь кругом сколько угодно парней, которые лупят друг друга на каждом шагу, — сказал Хантер. — И никакого преступления я тут не вижу.

— Это у тебя первый привод, так ведь? — спросил шеф детективов.

— Первый, первый, — сказал Хантер.

— Ну, значит, ничего страшного, ты скорее всего отделаешься просто штрафом. Ну, а теперь расскажи-ка нам, что там между вами произошло.

— Этот бармен назвал меня красавчиком, — сказал Хантер.

— И ты ударил его?

— Нет, тогда ещё не ударил. Ударил я позже.

— А почему?

— Он сказал что-то насчет того, что мол мы, такие рослые красавчики, обычно слабы бываем с женщинами. Он ещё сказал, что о книге нельзя судить по обложке. Вот тогда я и врезал ему.

— А зачем это тебе понадобилось швырять стул в зеркало?

— Ну, когда я ударил его, так он потом ещё и обругал меня.

— Как обругал?

— Обругал и все тут.

— Ну, нечего стесняться, мы тут наслушались всяких ругательств, — сказал шеф. — Выкладывай.

— То, чем он меня назвал, может относиться только к мужчинам с отклонениями, — пояснил Хантер. — Вот тогда-то я и бросил в него стул. Но я совсем не старался попасть в зеркало. Я хотел в него попасть. Вот сволочь! Да я могу иметь любую бабу, какую только захочу!

— И ты всегда так быстро выходишь из себя? — спросил шеф детективов.

— Обычно нет, — сказал Хантер.

— При аресте у вас была обнаружена в кармане тысяча долларов мелкими купюрами: Что вы на это скажете?

— А что вы сами на это скажете? — выкрикнул Хантер. — И когда вы собираетесь их мне вернуть? Я ударил какого-то подонка и тут же на меня набросились, ограбили, да ещё бросили в заблеванную кем-то камеру.

— А где вы взяли эту тысячу долларов? В каком банке?

— В моем банке. В том, в котором у меня открыт счет.

— И когда вы сняли их со счета?

— Вчера вечером.

— А зачем?

Хантер не торопился с ответом.

— Ну?

— Я решил предпринять небольшое путешествие, — сказал он.

Сейчас он говорил довольно тихо. Прищурившись от яркого света, Хантер пытался разглядеть лицо спрашивающего.

— И что же это за путешествие?

— Решил поразвлечься.

— Где?

— В центре.

— В одиночку?

Хантер снова задумчиво замолчал.

— Так как же. Карл? Ты собирался совершить эту вылазку один или с кем-нибудь?

— Вместе с одним человеком, — тихо сказал Хантер.

— С кем?

— С девушкой.

— И кто эта девушка?

— Ну, это уж мое дело.

— Скорее не дело, а удовольствие, — поправил его шеф детективов и все присутствующие в зале, включая Брауна с Клингом, захохотали. — И произошло что-нибудь такое, что нарушило ваши планы?

— Ничего не произошло, — сказал Хантер, раздраженный этим хохотом, недоверчиво ожидая подвоха в следующем вопросе.

— Значит вчера вечером ты снял со своего счета в банке тысячу долларов, это так?

— Да.

— И сделал ты это потому, что решил совершить небольшую прогулку со своей девушкой. И тем не менее ты вчера вечером выпивал в одиночестве в баре с тысячей долларов в кармане. А тут ещё бармен стал прохаживаться насчет того, что ты не способен удовлетворить женщину, и тогда ты сорвался и решил набить ему морду. Правильно?

— Да, совершенно верно.

— Ну, ладно. Так что же все-таки произошло? Девушка дала тебе отставку?

— Это уж мое личное дело, — сердито сказал Хантер.

— Тебе девушки нравятся? — спросил шеф детективов.

Хантер вновь прищурился и изучающе посмотрел в лицо полицейскому сквозь потоки падающего на него света.

— А вам? — спросил он.

— Я-то люблю их, но сейчас спрашиваю я.

— Я тоже люблю их, — сказал Хантер.

— А та девушка, с которой ты собирался предпринять эту свою вылазку… Вы с ней дружите?

— Она красотка, — сказал Хантер с ничего не выражающим лицом.

— Но вы дружите?

— Она красотка, — повторил Хантер, и шеф детективов понял, что больше он ничего от него не добьется. Красивый высокий блондин терпеливо ждал. Клинг глядел на него и ему даже в голову не приходило связать этого человека с тем блондином, который привел Мэри-Луизу Прошек в ателье Чарли Чжена. Клинг читал отчет об этом деле, написанный Кареллой, но ум его просто не связал эти два факта.

— Следующее дело, — сказал шеф детективов и Хантер отошел от микрофона.

Уже подходя к ступенькам, ведущим со сцены, он обернулся.

— Город должен услышать об этих ваших заблеванных камерах! — выкрикнул он и спустился по ступенькам.

— Риверхед, второе, — объявил шеф детективов. — Дональдсон Крис, тридцати “пяти лет. Задержан полицейским случайно на месте преступления. При задержании Дональдсон заявил, что имеет место ошибка. Ну, как было дело, Крис?

Крис Дональдсон мог бы сойти за двойника Карла Хантера.

Когда он поднялся на сцену, даже шеф детективов изумленно пробормотал: “Да что это? Неужели близнецы?”

Дональдсон тоже был высоким белокурым красавцем. Если бы среди сидящих в зале детективов был бы кто-нибудь, страдающий комплексом неполноценности по поводу своей внешности, такая комбинация Хантера с Дональдсоном способна была бы довести его до нервного срыва. Вряд ли кто-нибудь мог припомнить, чтобы за все время перекличек, с самого момента возникновения этих мероприятий, хотя бы раз перед аудиторией демонстрировали себя два таких красавца, да ещё один за другим.

Дональдсон казался внешне таким же невозмутимым и уверенным в своей правоте, как и Хантер. Он сразу же направился к микрофону. По шкале роста за его спиной можно было определить, что рост его достигает шести футов и трех дюймов.

— Произошла ошибка, — сказал Дональдсон.

— В самом деле?

— Да, — спокойно ответил он. — Ни в чей карман я не залезал и даже не пытался этого сделать. Я являюсь честно зарабатывающим на жизнь гражданином. Человек, у которого был вытащен кошелек, явно указал не на виновника случившегося.

— Тогда каким же образом бумажник его оказался в кармане твоего пиджака?

— Не имею ни малейшего понятия, — сказал Дональдсон. — Разве что настоящий вор засунул его туда, когда понял, что ему угрожает раскрытие.

— Расскажи нам, что произошло, — сказал шеф детективов и добавил в сторону собравшихся: — У этого человека до сих пор приводов не имелось.

— Я ехал в метро с работы домой, — сказал Дональдсон. — Работаю я в Айсоле, а живу в Риверхеде. Я стоял, читал газету, как это делаю обычно. Человек, стоявший до этого впереди меня, вдруг неожиданно обернулся и сказал: “Где мой кошелек? Кто-то вытащил мой кошелек!”

— И что тогда?

— Вагон был набит битком. Какой-то человек, стоявший рядом с нами, сказал, что он является полицейским, и прежде чем я сообразил, что к чему, он вцепился в меня и ещё в одного мужчину. Потом он обыскал нас и нашел кошелек в моем кармане.

— А куда делся второй задержанный?

— Понятия не имею. Когда этот наш попутчик-полицейский нашел у меня кошелек, он сразу же утратил всякий интерес ко второму пассажиру.

— А ты утверждаешь, что именно второй и был карманным вором?

— Я не знаю, кто вытащил этот кошелек и кто был карманным вором. Единственное, что я знаю, так это то, что я не карманный вор. Как я уже сказал вам, я честно зарабатываю себе на жизнь.

— И кем ты работаешь?

— Я работаю бухгалтером-экспертом.

— И где?

— В фирме “Бинкс и Ледерле”. Это одна из старейших фирм в нашем городе, специализирующихся на бухгалтерской экспертизе. Я проработал в ней уже много лет.

— Ну что ж, Крис, — сказал шеф, — рассказ твой звучит довольно убедительно. Но последнее слово в этом деле остается за судьей.

— А знаете, есть на свете люди, — сказал Дональдсон, — которые не прочь возбудить дело о возмещении ущерба, причиненного неоправданным арестом.

— Но мы ведь пока не знаем, так ли уж неоправдан был твой арест, не так ли?

— Для меня это было ясно с самого начала, — сказал Дональдсон. — Я честно работаю и совершенно не желаю связываться с полицией.

— Никто не хочет с ней связываться, — философски заметил шеф детективов. — Следующее дело.

Дональдсон спустился со сцены.

Клинг смотрел на него и раздумывал над тем, можно ли верить его словам, но он опять-таки не увидел никакой связи между белокурым спутником Мэри-Луизы Прошек и человеком, который утверждал, что его ложно обвинили в карманной краже.

— Даймондбек, первое, — объявил шеф детективов. — Перейра Дженевьева, сорока семи лет, обвиняется в нанесении резаной раны своему мужу ножом для резки хлеба. Никаких заявлений при задержании не сделано. Так что же случилось, Дженни?

Дженевьева Перейра оказалась женщиной маленького роста с хитрыми голубыми глазками. Стояла она, поджав губы и сложив руки на животе. Одета она была очень аккуратно и без крикливости, единственное, что нарушало стиль её одежды, было довольно большое кровавое пятно на платье спереди.

— Я обнаружила ошибку в приводимых вами сведениях, — сказала она.

— В самом деле?

— Вы ошиблись в определении моих хронологических данных на два года. Возраст мой составляет всего сорок пять лет.

— В таком случае, простите меня, Дженни, — сказал шеф.

— А кроме того, у меня создается впечатление, что подобная фамильярность с вашей стороны в данных условиях является неуместной. Только самые близкие мои знакомые называют меня Дженни. Вам же я предложила бы пользоваться моим полным именем Дженевьева.

— Благодарю вас, — сказал шеф детективов со смешком в голосе. — Следовательно, именно так мне и следует вас именовать?

— Да, в случае необходимости обращения ко мне, — сказала Дженевьева.

— Так почему же это вы пырнули своего супруга ножом, Дженевьева?

— Я его не пыряла, — ответила Дженевьева. — Если ему причинено какое-либо ранение, то в любом случае это всего лишь небольшой поверхностный порез. Я уверена, что он очень скоро полностью восстановит свое здоровье.

— А вы отлично говорите по-английски, — сказал шеф.

— Ваша похвала, возможно, и не вполне обоснованная, — сказала Дженевьева, — воспринимается мною с благодарностью. Я всегда стараюсь избегать в разговорах заезженных клише и вульгарных выражений.

— Должен сказать, что получается это у вас отлично.

Клинг уловил и здесь нотку сарказма.

— Любой человек, проявив должную настойчивость, способен овладеть английской разговорной речью, — сказала Дженевьева. — Единственное, что для этого нужно, это прилежание. И, естественно, высокий уровень природного ума, а также ненависть к тривиальности.

— Это, например, к какой?

— Я не уверена, что так сразу смогла бы подыскать примеры. — Она помолчала. — Мне необходимо бы поразмышлять над этим некоторое время. Но взамен могу порекомендовать целый ряд популярных изданий по проблемам лингвистики, которыми я пользовалась в свое время с большой пользой для себя.

— И что же это за книги? — спросил шеф, и на этот раз не скрывая насмешки в голосе. — Английский для марсиан? Или, может, английский язык как смертоносное оружие?

— Мужчин с потугами на сарказм я нахожу вульгарными.

— А ударить собственного мужа ножом вы вульгарным не считаете?

— Я не наносила ему удара ножом. Я его всего лишь оцарапала. И я просто не понимаю, почему вы решили придать этому делу федеральные масштабы.

— А за что вы все-таки пырнули его?

— А также я не вижу, — невозмутимо продолжала Дженевьева, — достаточно основательных причин, чтобы обсуждать свои семейные дела перед сборищем необразованных варваров. — Она замолчала и потом, откашлявшись, продолжила. — И если вы соблаговолите прекратить копаться в наших семенных проблемах, я с удовольствием покину эту…

— Да, да, конечно, — сказал шеф. — Следующее дело…

Так это и продолжалось.

Когда перекличка наконец-то закончилась, Клинг с Брауном спустились вниз и закурили.

— Так тут и не оказалось нашего жулика, — сказал Браун.

— Эти переклички — вообще пустая трата времени, — изрек Клинг. Он выпустил длинную струю дыма. — А как тебе понравилась эта пара красивых подонков?

Браун пожал плечами.

— Давай побыстрее сматываться отсюда, — сказал он, — нам же ещё нужно попасть в участок.

А двое красивых подонков отделались на этот раз довольно легко, если учесть то обстоятельство, что один из них был убийцей.

Карл Хантер был признан виновным в предъявленном ему обвинении с уплатой штрафа в пятьсот долларов плюс возмещение убытков.

Крис Дональдсон был оправдан. И оба снова были выпущены на улицы города.

Глава 12

Берт Клинг ожидал неприятностей и получив их. Обычно у них с Клер Таунсенд дела шли как надо. Правда, и у них бывали ссоры, но кто посмеет утверждать, что пути настоящей любви, должны быть всегда гладкими? Фактически, особенно, если учесть нескладное начало их романа, можно просто удивляться, что любовь у них развивалась так спокойно. Самое трудное время пришлось на самый первый период, когда Клинг пытался вырвать светоч, который она держала в своих удивительно сильных пальцах. Это ему удалось. Как-то благополучно они прошли стадию спорадических встреч первого периода и быстро перешли к той стадии, которая у жуликов от литературы, занятых описанием таких вещей, называется устойчивой и прочной связью, а потом пошли ещё дальше, к так называемой стадии обручения, и теперь, если они не опомнятся, то в скором времени перейдут к супружеской жизни, а значит, и к тому кошмарному итогу, который у упомянутых выше писателей определен словами: “А потом они завели детей”.

И все это ставилось в зависимости от того, удастся ли им преодолеть тот сложный барьер, который поставил на их пути сегодняшний вечер.

И нужно сказать, что барьер этот оказался очень высоким.

Клинг постепенно познавал, может, и с некоторым запозданием, которое мешало ему хоть как-то предварительно обезопасить себя, что женский гнев страшнее адского огня.

Следует отметить, что разгневанная женщина в данном случае была ещё и довольно высока по американским стандартам. Если она и не была слишком высока для Клинга, то прочих молодых американцев не наделенных столь героической внешностью, она приводила в немалое смущение, пока в один прекрасный день не догадалась приходить хотя бы на первое свидание в туфлях на низком каблуке. Разгневанная эта женщина носила коротко подстриженные черные волосы, у неё были карие глаза, пылающие в настоящий момент от гнева, а её очень красивые, яркие губы в этот драматический момент были искривлены саркастической усмешкой. К этому следует добавить, что разгневанная женщина была обладательницей стройной, хотя отнюдь не костлявой фигуры и, честно говоря, была чертовски хорошенькой, даже несмотря на её гнев.

— Ты же знаешь, — говорила она, — что это означает, что никакого твоего обещанного отпуска у нас просто не будет и, значит, никуда мы не поедем, так ведь?

— Ничего этого я не знаю, — ответил Клинг. — И более того, я в это не верю.

— Послушай, позволь тебе заметить, что с таким безразличным видом можно разве что выписывать штраф за превышение скорости. Мы же говорим всерьез.

— Я совсем не хотел бы, чтобы все получилось именно так, как ты говоришь, — сказал Клинг, несколько удивленный тем, что спор их становится таким горячим, и одновременно думая о том, что Клер умудряется выглядеть так здорово даже в гневе, при этом он даже был бы не прочь запечатать этот прекрасный рот, чтобы у неё исчезла эта саркастическая усмешка с губ.

— Я, конечно, понимаю, что ваш восемьдесят седьмой участок просто кишмя кишит всякими там гениями, которые к тому же и по выслуге имеют превосходство над глупеньким полицейским, который только что был произведен в детективы. Но ради всего святого, Берт… Ведь ты все-таки действительно раскрыл дело об убийстве, это уж ты никак не можешь отрицать! И комиссар полиции лично выразил тебе благодарность за это, а потом своим личным приказом произвел тебя в детективы! Так что же ещё должен ты совершить только ради того, чтобы отпуск твой не совпал с экзаменационной сессией твоей невесты? Прекратить какую-нибудь братоубийственную войну? Излечить эпидемию гриппа?

— Клер, ведь вопрос не в том, что…

— Все, что ты должен был совершить, ты уже совершил, — резко бросила Клер. — Из всех идиотских дат для начала отпуска ты умудрился выбрать самую идиотскую! Из всех самых нелепых…

— Но, Клер, поверь, я тут никак уж не виноват. Понимаешь, Клер, график отпусков у нас составляет лейтенант и…

— …дату для отпуска ты выбираешь десятое июня, да это же все равно, что выбрать ванну на меху!

— Ну, хорошо, — сказал Клинг.

— Хорошо, — повторила она. — А что, интересно, ты видишь тут хорошего? Это просто безобразие! Это бюрократический произвол! Это тоталитаризм!

— Ну, хорошо, действительно, получилось чертовски неудобно, — согласился с ней Клинг. — Ну, чего ты сейчас хочешь, чтобы я бросил работу? Может, мне и в самом деле найти себе местечко где-нибудь, где заведены более демократические порядки: я мог бы стать сапожником или, например, мясником, или…

— О, да прекрати ты…

— Будь я каким-нибудь карликом, — сказал Клинг, — я мог бы, например, устроиться на работу, начиняя венские сосиски. Все дело в том…

— Прекрати, — снова сказала она, но на этот раз она уже улыбалась.

— Ну, чувствуешь себя немножечко получше? — спросил он с надеждой в голосе.

— Да меня просто тошнит, — ответила она.

— Приятная новость.

— Давай чего-нибудь выпьем.

— Предлагаю чистого рома, — сказал он. Клер внимательно посмотрела на него.

— Я вижу, ты разнервничался, шеф, — сказала Клер. — Успокойся. В конце концов, это ещё не конец света. Если уж все пойдет наперекосяк, ты, в крайнем случае, сможешь отправиться в отпуск с другой девушкой.

— Звучит очень заманчиво, — сказал Клинг, прищелкнув пальцами.

— Но в этом случае я переломаю тебе ноги, — сказала Клер.

Она наполнила два низеньких стаканчика ромом и поставила один из них перед Клингом.

— Выпьем за благополучное разрешение нашей проблемы.

— А ты уже нашла самое удачное решение проблемы, — сказал Клинг, поднося стаканчик к губам. — Другая девушка.

— Ты и думать об этом не смей! — сказала Клер.

— Скажи, пожалуйста, это верно, что экзаменационная сессия начнется не раньше семнадцатого июня?

— Это совершенно точно.

— А нельзя как-нибудь сдвинуть что-либо?

— Что, например?

— Не знаю.

Клинг вперился в донышко стакана.

— О, черт, — сказал он. — Ну что ж, выпьем за удачное решение, — и он залпом допил остатки.

Клер тоже допила ром и глазом не моргнув.

— Нам нужно хорошенько обдумать все, — сказала она.

— Сколько тебе предстоит сдать экзаменов? — спросил Клинг.

— Пять.

— И когда кончаются занятия?

— Аудиторные кончаются седьмого июня. Потом у нас будет неделя на подготовку. И только после этого, семнадцатого июня, начнутся экзамены.

— И когда же они закончатся?

— Ровно через две недели. Это будет официальным завершением семестра.

— Значит, двадцать восьмого июня?

— Да.

— Да уж, действительно, ничего не скажешь. Я, пожалуй, выпью еще.

— Выпивку пока прекратим. Нам нужны трезвые головы.

— А что, если тебе сдать экзамены в ходе последней недели аудиторных занятий?

— Это невозможно.

— Почему?

— Просто потому, что у нас это не принято.

— Но бывали в прошлом году такие случаи?

— Очень сомневаюсь.

— Черт побери, но у тебя же особые обстоятельства.

— Ты так считаешь? Берт, Женский университет означает, что это — чисто женское высшее учебное заведение. И ты считаешь, что в этом заведении можно запросто явиться в деканат и объявить им, что я прошу разрешения сдавать экзамены, начиная с третьего июня, потому что парень, который ухаживает за мной, уходит в отпуск на следующей неделе и хочет, чтобы я провела этот отпуск с ним?

— А почему бы и нет?

— Да они просто выгонят меня. У нас исключали девчонок и за меньшее нахальство.

— А я, черт побери, ничего плохого здесь не вижу. Клинг задумался, взвешивая все “за” и “против”, а затем решительно заговорил.

— Ничего не может быть плохого в том, что ты собираешься провести отпуск вместе со своим женихом, — учти, что не просто с парнем, который ухаживает за тобой, а именно с женихом, — особенно, если ты и впрямь собираешься выйти за него замуж в самое ближайшее время.

— У тебя это звучит ещё более подозрительно, чем у меня.

— В таком случае это означает только то, что у тебя на уме ещё более грязные мысли, чем у этого твоего деканата.

— Можно подумать, что твои мысли просто сверкают белизной и непорочностью.

Клинг рассмеялся.

— Это бесспорно, — сказал он.

— Все равно это не сработает.

— В таком случае налей-ка мне ещё стаканчик и мы потом погрузимся в обдумывание всяких военных хитростей.

Клер снова наполнила стаканчики.

— Итак, за военные хитрости, — произнесла она краткий тост.

Оба они опрокинули стаканчики и она снова наполнила их.

— Само собой разумеется, мы могли бы сказать им, что ты ждешь ребенка.

— В самом деле?

— Конечно. И что тебе во время сессии придется лечь в. больницу на обследование и поэтому ты вынуждена попросить у них разрешения сдать экзамены досрочно. Ну как, убедительно?

— Да уж, ничего не скажешь, — сказала Клер. — Деканат будет просто в восторге от такого известия. — Она залпом выпила содержимое стаканчика и тут же наполнила его снова.

— Не очень-то нажимай на спиртное, — посоветовал ей Клинг.

Он выпил свою порцию и знаком попросил наполнить стакан снова.

— Нам нужна сейчас ясная голова. Вернее, головы.

— А что если… — начала задумчиво Клер.

— Да?

— Нет, это тоже не годится.

— Да ты хоть скажи, а потом вместе решим.

— Нет, нет, это не сработает.

— А что именно?

— Ну, просто мне пришло в голову — а что, если бы нам и в самом деле пожениться, а потом сказать им, что мне придется пропустить экзамены, потому что я уезжаю в свадебное путешествие. Ну, как ты думаешь?

— Если ты говоришь это с целью напугать меня, — сказал Клинг, — то ничего у тебя не выйдет.

— Но я все время считала, что ты хотел дать мне возможность закончить образование.

— Именно этого я и хочу. Так что не искушай меня другими возможностями.

— О’кей, — согласилась Клер, — Ух ты, я чувствую, что ром уже ударил мне в голову.

— Покрепче держи себя в руках, — сказал Клинг.

Он некоторое время молча обдумывал что-то, потом изрек:

— Принеси-ка мне ручку и листок бумаги.

— Зачем?

— Будем составлять письмо к декану, — сказал Клинг.

— Ну, хорошо, — согласилась Клер и направилась через комнату к стоявшему у стены секретеру. Клинг проводил её взглядом.

— И, пожалуйста, не верти так задницей, — сказал он.

— А ты старайся сосредоточиться на предстоящем труде и не отвлекайся на постороннее, — сказала Клер.

— Ты не посторонняя. А кроме того, ты — труд всей моей жизни.

Клер рассмеялась и снова вернулась к нему. Она опустила ему руки на плечи, а потом неожиданно поцеловала в губы.

— Нет, знаешь, ты лучше принеси все-таки бумагу а и ручку — на всякий случай, — сказал он.

— Ладно, принесу, на всякий случай, — ответила она.

Она снова направилась к секретеру и он снова проводил её взглядом.

На этот раз она возвратилась с двумя листками почтовой бумаги и авторучкой.

Клинг положил листки на кофейный столик и задумался, вертя ручку в руках.

— А как зовут вашего декана? — спросил он.

— Какого? У нас их несколько.

— Ну того, который ведает каникулами.

— Такого у нас нет.

— А всякими разрешениями, касающимися ваших занятий?

— Энн Кейл.

— Она мисс или миссис?

— Мисс, конечно, — сказала Клер, — замужних деканов не существует в природе.

– “Дорогая мисс Кейл”, — проговорил вслух Клинг, начиная писмо. — Ну, как тебе нравится такое начало?

— Начало просто блестящее, — подтвердила Клер.

– “Дорогая мисс Кейл! Я пишу Вам по поводу моей дочери и Вашей студентки Клер Таунсенд. Мы обращаемся к Вам с просьбой разрешить ей начать сдачу экзаменов не в предусмотренное экзаменационной сессией время, а досрочно. Она могла бы приступить к сдаче экзаменов уже третьего июня и в течение недели завершить их”.

— Тебе нужно было сделаться писателем, — сказала Клер. — У тебя просто врожденный талант. Кстати, а какое у вас там предусмотрено наказание за подделку?

— Не будем сейчас об этом, — сказал Клинг и продолжил свое сочинительство. — “Как Вам, несомненно, известно, Клер — добросовестная и старательная студентка…” — Он приостановился — Это и в самом деле так?

— Да, я с первого же курса участвовала в самых различных конкурсах, причем не только спортивных, и почти всегда занимала призовые места, — сказала Клер.

— Надо же, не разглядел такого гения, — сказал Клинг и вернулся к письму. — Так, значит, “…Клер — добросовестная и старательная студентка и я полагаю, что на неё можно положиться в том смысле, что она не станет передавать содержание экзаменационных билетов другим студенткам, если получит к ним доступ досрочно. — Я никогда не посмел бы обращаться к Вам с подобной просьбой, если бы не стечение обстоятельств. Дело в том, что моя сестра собралась в турне по Западу с познавательными целями и турне это должно начаться с десятого июня…”

Турне по Западу! — восхитилась Клер.

“…десятого июня, — продолжал Клинг, — и она предложила взять с собой и племянницу. Полагаю, что подобную возможность упускать не следовало бы, поскольку тут представляется случай значительно расширить — я глубоко уверен в этом — культурный и общеобразовательный — диапазон девушки, и именно это соображение позволяет мне обратиться к Вам с просьбой несколько изменить сроки сдачи экзаменов. Надеюсь, что Вы согласитесь с тем, что полученные в этом путешествии знания, причем полученные под руководством старшей особы, могут оказаться для девочки очень полезными. Надеюсь также, что Вы не наложите запрет на это путешествие, которое так обогатит знания Вашей студентки. Глубоко уверен в том, что Вы решите вопрос положительно. Искренне уважающий Вас, Ральф Таунсенд”.

Клинг отвел руку с письмом в сторону, любуясь своим шедевром.

— Ну, что ты на это скажешь? — обратился он к Клер.

— Уверена, что ты занял бы с ним первое место в штате, — сказала Клер.

— Плевать мне на штат, — сказал Клинг. — Письмо тебе понравилось или нет?

— У моего отца нет, сестер, — сказала Клер.

— Подумаешь — легкое преувеличение, — небрежно бросил Клинг. — Но просьба изложена достаточно драматично? Берет за душу?

— Сработано просто отлично, — сказала Клер.

— Как думаешь, она попадется на крючок?

— А что нам терять?

— Терять нам нечего. Мне ещё нужен конверт.

Клер встала и снова направилась к секретеру.

— Сказано же тебе — не виляй, — крикнул он ей вслед.

— Так я же не нарочно, — сказала она, оправдываясь.

— В том-то и дело, что получается это у тебя более чем естественно, — сказал Клинг. — В том-то и вся беда.

Он принялся выводить какие-то узоры на чистом листе бумаги. Клер тем временем разыскала конверт и, возвращаясь к нему, изо всех сил старалась держать тело прямо, особенно следя за тем, чтобы не качать бедрами.

— Вот, так-то лучше, — одобрил Клинг.

— Но я чувствую себя как робот. — Она подала ему конверт, он быстро надписал на нем “Мисс Энн Кейл”. Потом он сложил письмо, вложил его в конверт, заклеил его и подал Клер.

— Ты должна вручить его завтра же, — сказал он. — И не напутай там чего-нибудь. Помни, что судьбы родины зависят от успеха твоей миссии.

— Меня сейчас больше интересует то, что ты тут намалевал, — сказала Клер, рассматривая рисунок, сделанный Клингом на чистом листке бумаги.

— Ах, это? — сказал Клинг и выпятил грудь колесом. — Я мог бы спокойно выставить это на любой художественной выставке.

На листке бумаги он нарисовал сердечко я сделал внутри него весьма незамысловатую надпись. В сердечке было написано: “КЛЕР И БЕРТ”.

— А пока будем считать, что ты заслужил поцелуй, — сказала Клер.

Награда была вручена безотлагательно. Скорее всего она поцеловала бы его и безо всякого рисунка. Однако Клинг был одновременно и обрадован, и приятно польщен. Он горячо ответил на поцелуй, и поцелуй этот окончательно лишил его возможности хоть как-то связать свои художественные упражнения с татуировкой, обнаруженной на утопленницах, выловленных из реки Харб.

Он так никогда и не понял, насколько близок он был тогда к разрешению их загадки или — по крайней мере — существенной составной части её.

Глава 13

Оказалось, что всплывший труп второй утопленницы принадлежал девушке по имени Нэнси Мортимер.

Тело её было опознано её родителями, которые по приглашению полиции приехали с этой целью из Огайо. Она была довольно простенькой девушкой тридцати трех лет, с простыми вкусами и привычками. Дом она покинула два месяца назад, уехав жить в город. При отъезде у неё было с собой две тысячи долларов наличными. Родителям она при прощании сказала, что уезжает, чтобы встретиться с другом. Если встреча эта приведет к благополучному исходу, она обязательно привезет этого друга к ним и познакомит.

Однако было совершенно очевидно, что к благополучному исходу эта встреча не привела.

Судя по заключению судебио-медицинской экспертизы, тело девушки пробыло в воде реки Харб не менее месяца.

И согласно показаниям той же экспертизы, причиной смерти девушки явилось отравление мышьяком.

В древности у арабов была такая поговорка: “Покажи и смерть и они примирятся с лихорадкой”. Собственно, и в наше время она имеет довольно широкое хождение среди арабов. Поговорка эта подходит ко множеству жизненных ситуаций и, наверное, поэтому она оказалась особенно живучей.

Приссиле Эймс доводилось видеть смерть, поэтому она, безусловно, была готова примириться с лихорадкой. В своем родном Фениксе Приссила Эймс имела удовольствие встречаться со многими мужчинами и эти встречи заставили её весьма снизить свои представления об этой половине человечества. Да, она уже повидала смерть и теперь, после довольно длительной переписки с мужчиной, адрес которого она нашла в журнальном объявлений, она чувствовала себя достаточно подготовленной к встрече с лихорадкой. И здесь её ожидал приятный сюрприз — лихорадка оказалась сладостным головокружением.

Ведь свидание с человеком, знакомым только по переписке, естественно, и должно настраивать на некоторую сдержанность и осторожность. И если вы решаетесь бросить, наконец, к чертовой матери, свой родной Феникс ради того, чтобы встретиться с мужчиной — и неважно, что вы уже видели его фотографию и что фотография эта выглядела довольно привлекательно, впрочем, она тоже выслала ему свою фотографию, сознавая, что та несколько льстит её внешности, — трудно рассчитывать на то, что вам встретится рыцарь в сияющих доспехах. Нет, к такой встрече вы просто обязаны подходить с определенной осторожностью.

А особенно это верно, если вы обладаете опытом Приссилы Эймс, которая давно уже убедилась в том, что все рыцари — ни что иное, как пустая игра романтического воображения.

И тут, Бог свидетель, пред ней предстал самый настоящий рыцарь в сияющих доспехах.

Пред ней в полном блеске предстал великолепнейший представитель мужской половины рода человеческого, добродушный белокурый гигант с широкой и открытой улыбкой, веселыми глазами и приятным голосом и при этом — сложенный как Аполлон!

В нем она встретила живое воплощение девических грез, предмет самых сокровенных своих мечтаний!

Одним словом, это был Мужчина — мужчина с большой буквы! Впечатление было такое, будто Приссилу сшибло налетевшим неизвестно откуда грузовиком.

Она спускалась по трапу самолета и тут он предстал перед ней. Он шел навстречу, широко улыбаясь, и она сразу же почувствовала, как учащенно забилось сердце, однако, в голове промелькнула мысль: “Нет, тут какая-то ошибка, это совсем не он”, хотя почти сразу же поняла, что это — он, тот самый мужчина, которого она, возможно, дожидалась всю свою жизнь.

Первый день прошел как песня — песня души. Пребывание в этом волшебном и прекрасном городе, знакомство с его улицами, непрерывным их шумом, заставило вновь ощутить необыкновенный прилив жизненных сил. Но главным образом было то, что она постоянно ощущала его близость, нежное прикосновение его пальцев к руке осторожное, но властное. Он пригласил её на ленч, а потом они пошли в её отель. А дальше он уже не выпускал её из своего поля зрения. И вот, прошло уже две недели с того первого дня, а она все ещё не могла освоиться с этой воплощенной мечтой, с магической прелестью его постоянного присутствия. Переполненная чувствами, она иногда задумывалась о том, неужели и всегда будет так, неужели всегда она будет чувствовать это легкое головокружение. Господи, да ведь она просто пьяна им!

Она стояла сейчас перед зеркалом в своем гостиничном номере, поджидая его прихода. Она сознавала, что явно похорошела за эти два дня. Волосы как будто немного потемнели, а глаза приобрели несвойственный им прежде блеск, грудь стала полней и выше, а губы приобрели более женственные очертания — и все это, благодаря ему, благодаря тому, что он сделал с ней. Она несла его любовь как доспехи, как щит с выставленным напоказ гербом.

Услышав его деликатный стук, она сразу же бросилась к двери.

Он стоял перед ней в своем темно-синем плаще, намокшая под дождем прядь волос по-мальчишески свисала ему на лоб. Она тесно прижалась к нему, и губы её потянулись для поцелуя.

— Милый, милый, — говорила она, а он нежно прижимал её к себе.

Она с восторгом ощущала запах его табака, крема для бритья и все это смешивалось с запахами промокшей под дождем одежды.

— Присс, — проговорил он, и само это слово прозвучало как ласка.

Нет, ни один человек на всем белом свете не умел произнести её имя так, как это делал он. Никто ещё никогда не произносил имя так, чтобы сразу было понятно, что это её и только её имя. Сейчас он отодвинул её на длину вытянутых рук и любовался ею.

— Ты просто восхитительна, — сказал он. — И за что только мне привалила такая удача?

Она так и не знала, как отвечать на его комплименты. Поначалу она считала, что он просто льстит ей. Но в этом мужчине чувствовалась какая-то поразительная искренность и честность, она просто по глазам его видела, что он говорит правду, и какие бы ни были у неё недостатки, она чувствовала, что мужчина этот совершенно искренне убежден в том, что она красива, умна и весьма привлекательна.

— Я, пожалуй, прихвачу с собой зонтик, — сказала она.

— Не нужно нам никакого зонтика, — отозвался он. — Такой приятный дождик, Прис, теплый дождик. Ты не против? Люблю бродить под дождем. А тем более мне будет приятно побродить под дождем с тобой.

— Как тебе угодно, — тут же ответила она, с любовью глядя на него. “Наверное, я выгляжу полной идиоткой, — подумалось ей. — Он наверняка видит это бездумное восхищение в моих глазах и, наверное, считает меня маленькой дурочкой, а не взрослой женщиной…”

— А куда… куда мы сегодня пойдем? — спросила она вслух.

— Мы отправимся в одно местечко, где можно от лично пообедать, — сказал он. — Нам предстоит сегодня длинный разговор.

— Разговор?

— Да, — подтвердил он. И, заметив, как настороженно напряглось её лицо, чуть заметно улыбнулся. Пальцы его нежно коснулись её лба и настороженность сразу же улетучилась. — И не воспринимай, пожалуйста, это чересчур серьезно, — с мягкой улыбкой сказал он. — Неужели ты не знаешь, как я люблю тебя?

— Правда? — спросила она, и в глазах её промелькнул испуг, но он тут же притянул её к себе.

— Конечно, я люблю тебя. Прис, милая Прис, если бы ты знала, как я люблю тебя! — Страх её немедленно пропал и она уткнулась лицом ему в плечо, может быть, только для того, чтобы он не разглядел блаженную улыбку счастья на её лице.

А потом они бродили под дождем. Дождь действительно оказался теплым. Он как-то мягко и незаметно завладел городом. Вода легонько всхлипывала у бетонных обочин тротуаров как девица, оплакивающая так и не появившегося любовника. Он тихо струился по стенам домов и стеклам окон, мягко прикасаясь к тротуарам, к скамейкам в парке, сейчас таким одиноким и покинутым, к едва пробившейся нежной листве деревьев, поливая живительной влагой все то, что прорастало из теплой и темной земли и с непреодолимой силой рвалось вверх, к небу. Казалось, сама природа разговаривала с Приссилой и её мужчиной на языке, древнем как само время. Дождь нашептывал что-то двум возлюбленным, которые наперекор всему шагали по улицам города, убаюканные его теплой ласковой песней.

Когда они вошли в ресторан, он снял свой плащ и стряхнул с него дождевые капли. К ним уже спешила очень хорошенькая рыжеволосая гардеробщица, и, когда он подал ей свой плащ, она приветливо улыбнулась, по-видимому, ослепленная его внешностью. Он, однако, отвернулся от неё без ответной улыбки и помог Приссиле снять пальто, а потом, перекинув его через руку, принялся озираться в поисках метрдотеля.

Метрдотель провел их в угол ресторана, где было несколько свободных столиков.

Пол зала представлял собой огромную шахматную доску из белых и черных квадратов. Стены были покрыты богатой итальянской мозаикой, через узкие высокие окна проникал слабый свет вечерних сумерек. В самом центре мраморного столика горела яркая свеча. Откуда-то со стороны бара до Приссилы доносился резкий крик попугая. Она напрягала шею, пытаясь заглянуть за огромные, тускло мерцающие сферы, похожие на аптекарские стеклянные шары, наполненные разноцветной жидкостью — пурпурной, красной, оранжевой, желтой и ярко-зеленой.

— Вам угодно будет заказать сразу, сэр? — деликатно осведомился официант.

— Принесите нам сначала чего-нибудь выпить, — ответил он. — Мне, пожалуйста, реми-мартин. А тебе, Прис? — осведомился он, обращаясь к ней.

Она была настолько поражена тем, как он небрежно, на истинно французский манер, произнес название вина, что не сразу сообразила, что он обращается и к ней.

— Что? — спросила она.

— Выпьешь что-нибудь? — повторил он с улыбкой.

— А мне просто виски, — сказала она.

— Слушаюсь, мисс, — сказал официант, — Виски для леди, и как вы сказали, что для вас, сэр?

Он глянул на официанта и она заметила, что во взгляде его промелькнуло неприкрытое раздражение. И с каким-то близким к жестокости выражением он проговорил, растягивая слова по слогам: “Р-е-м-и м-а-р-тин”, как произнес бы это человек с перехваченным горлом.

— Слушаюсь, сэр. Само собой разумеется, сэр, — поспешно проговорил официант и с поклоном попятился от стола.

Приссила не могла налюбоваться на своего мужчину, восхищаясь его смелостью, быстротой и уверенностью в себе.

— Так о чем же ты хотел, чтобы мы поговорили? — спросила она наконец.

— Сначала мы выпьем, — ответил он с улыбкой. — Нравится тебе здесь?

— Да, здесь просто великолепно. Все так непривычно. В Фениксе наверняка нет ничего и похожего.

— Это — самый замечательный город в мире, — сказал он, наклоняясь к ней. — Это — единственный город, где можно жить по-настоящему. А если ты к тому же ещё и влюблен, то никакие остальные города недостойны с ним и рядом стоять. Даже Париж. Париж всеми признан как самый подходящий город для влюбленных, но он все равно уступает этому городу.

— А ты бывал в Париже?

— Я был там во время войны, — сказал он. — Меня тогда забросили к немцам в тыл.

— Но это было, наверное, очень опасно, — проговорила она, чувствуя глупый прилив страха и одновременно понимая, что пугаться задним числом — полный идиотизм.

Он равнодушно пожал плечами.

— А вот и наше пойло, — сказал он. Официант принес заказанное ими спиртное и осторожно поставил перед каждым из них.

— Угодно вам сейчас ознакомиться с меню? — спросил он.

— Да, пожалуйста.

Официант оставил меню и на цыпочках удалился. Приссила подняла свой стакан, он — свой.

— За нас с тобой, — сказал он.

— И только?

— А это, собственно, и все, Прис, — сказал он, и снова она встретилась с его прямым и искренним взглядом. — Мы — это все, что мне нужно. — Он выпил. — Отлично.

Она выпила одновременно с ним, чувствуя, что просто по-идиотски пялится на него.

— А о чем, о чем ты хотел поговорить?

— О дате, — просто ответил он.

— О… о дате?

— Ты же знаешь, что я хочу, чтобы мы поженились, — сказал он и, внезапно потянувшись над столом, прикрыл своей рукой её руку. — Прис, ты слышала мой крик о помощи и ты откликнулась на этот зов. О, Прис, поверь мне, были буквально десятки писем, адресованных мне после этого объявления. Честное слово, я никогда раньше и не предполагал, что на свете столько одиноких жен… одиноких людей. Но из всех этих писем, да будь их даже не десятки, а тысячи, миллионы, я выбрал одно-единственное. И вот мы с тобой нашли друг друга. Да, это было нечто вроде столкновения в космосе. Прис, представь, летели себе в окружающей пустоте и мраке — и вдруг, на тебе, — столкнулись. — Он неожиданно снял свою руку с её руки и резко ударил кулаком в раскрытую ладонь левой. Этот резкий звук заставил её вздрогнуть, но — одновременно как бы и заворожил её. Он динамичен и непредсказуем, и кроме того он, несомненно, склонен к драматизации. — Вот так вот, — продолжал он, — и сразу словно что-то взорвалось, во все стороны полетели брызги огня, а потом в одно мгновение ты вдруг стала неотъемлемой частью моей жизни, и как-то сразу мне стало даже трудно представить себе, что мы можем существовать раздельно, как-то сразу мне захотелось, чтобы ты стала моей, причем сразу же и навечно. У меня есть приличная работа и ты прекрасно знаешь об этом. Можно даже сказать — хорошая работа. Может, я и не самый приятный человек в мире, но…

— Прошу тебя, — сказала она, — пожалуйста…

— …но работаю я хорошо и я смогу позаботиться о тебе и обеспечить тебе безбедное существование. Прис, ты ведь и приехала сюда, в этот город, лишь ради того, чтобы отыскать меня. И благодаря этому мы нашли друг друга, Прис. И я не хочу мучиться ожиданием дальше. Просто не желаю ждать ни минуты.

— К чему… к чему ты клонишь? — спросила она.

— Я хочу прямо сейчас же услышать собственными ушами, что ты согласна выйти за меня замуж.

— Ты же и сам знаешь, что я согласна, — ответила она и, потянувшись через стол, взяла его руку.

— Значит, завтра же, — сказал он.

— Что…

— Завтра. — Она пристально вгляделась в его глаза.

Глаза у него сияли. Рот его казался сейчас нежным и ласковым.

— Хорошо, — тихо сказала она.

— Вот и прекрасно. — Он радостно усмехнулся. — Черт побери, — сказал он, — я чувствую, что просто должен сейчас же расцеловать тебя. — Он рывком поднялся со своего места, обошел вокруг стола и поцеловал её как раз в тот момент, когда к столу направлялся официант, чтобы принять у них заказ. Официант не решился даже предупредительно кашлянуть. Он просто стоял и глядел на то, как они целуются. Как только они перестали целоваться, он задал свой вопрос.

— Угодно ли… э-э-э… угодно ли вам ещё чего-нибудь? — спросил он.

Они дружелюбно рассмеялись и сделали заказ.

— Я чувствую себя просто великолепно, — сказала она.

— А я — на верху блаженства, — признался он. — Мне кажется, что я сейчас справился бы со всем городом голыми руками. Знаешь, Прис, когда ты рядом, у меня такое чувство, будто мне все подвластно. Все на свете!

— Мне… мне очень приятно, что ты именно так чувствуешь.

— И знаешь почему это так? Потому что ты любишь меня, и эта любовь придает мне силы.

— Я… я тоже чувствую себя сильнее, — сказала она.

— А сильно ты меня любишь? — спросил он.

— Неужели ты этого не видишь?

— А как сильно? — настаивал он.

— Кроме тебя… ты… кроме тебя для меня ничто не существует, — сказала она.

— Прис, — сказал он с сияющими от счастья глазами. — У меня накопилось что-то там вроде десяти тысяч долларов в банке. Я намерен сразу же попроситься в отпуск, клянусь Богом! Я попрошу месячный отпуск и мы с тобой махнем на Бермуды или ещё куда-нибудь, что ты на это скажешь? А может, махнем и в Европу. Ну как, Прис?

— Мне не следовало бы тебе позволять такое, — ответила она.

— А почему?

— Мне не следовало бы разрешать тебе так глупо тратить твои деньги.

— Мои деньги? — спросил он. Недоуменное выражение появилось на его лице. — Мои деньги? Мои? Прис, дорогая, но ведь как только мы поженимся, так сразу же все мое автоматически станет твоим. Все, буквально все.

— Ну, и все-таки…

— А разве ты смотришь на это как-то иначе? Неужели ты не считаешь все, что у нас есть, нашим общим достоянием?

— Нет, естественно, это так. Но…

— Тогда ни слова об этом. Вопрос решен. Мы отправляемся на Бермуды.

— Но я предпочла бы… Я в самом деле больше хотела бы, чтобы мы начали сразу подыскивать какую-нибудь квартиру… а потом… понемногу стали бы обставлять её. Мы могли бы, например, поехать в небольшое свадебное путешествие, дорогой, но не следовало бы нам…

— О Господи, какой же я идиот! Конечно же, нам нужно найти какое-нибудь подходящее жилье в этом городе. Моя квартира для этого слишком мала, особенно, если мы планируем дальнейшее увеличение семьи, — он глянул на неё так, как будто сказал какую-то бестактность — Я… я помню содержание твоего письма… твоего первого письма. Ты ведь не любишь детей.

— Ну что ты? Я обожаю детей, если они твои, — сказала она.

Он звонко расхохотался.

— Ну, видишь ли… я просто не был уверен. Я… — и он качнул головой как бы от переполнявших его чувств, как будто охватившие его эмоции обрушились на него так, как бьет приливная волна, заставляя прыгать буек. — Во всяком случае, у нас есть эти мои десять тысяч. А этого должно хватить и на квартиру, и на мебель.

— У нас есть ещё и мои деньги, — тихо вставила она.

— Что у тебя есть?

— Я говорю о тех деньгах, которые я привезла с собой, — сказала она.

— Ах, да. Я совсем как-то забыл о них. — Он покровительственно улыбнулся. — Так сколько же их там у тебя, дорогая, по-моему, что-то около пятисот долларов?

Она широко раскрыла глаза от изумления. — Разве ты не помнишь, я ведь говорила, кажется, что их у меня около пяти тысяч, — сказала она.

— Ты шутишь!

— Ничуть не шучу, я говорю совершенно серьезно, — она усмехнулась, радуясь чисто мальчишескому чувству изумления, которое появилось у него на лице, и тому, что она как бы преподнесла ему сюрприз.

— Ты взяла… и ты носишь такую сумму денег при себе?

— Конечно, нет. Неужели ты забыл это, дорогой? В одном из моих писем я писала тебе, что сниму деньги и закрою счет в банке, а ты посоветовал мне перевести их в чеки для путешественников.

— Да, припоминаю, но я и понятия не имел… пять тысяч долларов.

— Ну, честно говоря, их примерно четыре тысячи семьсот, — сказала она.

— И все-таки, дорогая… тебе нужно будет их сразу же положить в банк.

— А зачем?

— Как зачем? Чтобы на них сразу же стали копиться проценты. Ну, скажи, ради всего святого, зачем тебе таскать за собой около пяти тысяч долларов в чеках?

— Да, ты прав, — сказала она.

— Завтра прямо с утра, — сказал он, — прямо перед тем, как мы отправимся в мэрию. Мы откроем для тебя отдельный счет в моем банке.

— Ты хочешь сказать, что у меня будет отдельный счет? — спросила она.

— Естественно. Это же твои деньги, разве не так?

— Несколько минут назад ты говорил… ты сказал, что как только мы поженимся, все, что у тебя есть, сразу же станет моим.

— Правильно. И ты прекрасно понимаешь, что это именно так.

— А тебе не кажется, что это будет нечестно? — спросила она.

— Нечестно? Что именно? — он был явно озабочен. — Прости, Прис, но в чем моя вина? Может, я что-нибудь не так сказал?

— Ты сказал “отдельный счет”.

— Нет, я все-таки не понимаю. — Она перегнулась через стол и, положив руку на его руку, строгим взглядом заглянула в его глаза.

— Завтра, — сказала она, — мы станем мужем и женой. И я пойду за тобой, куда бы ты ни пошел, и я буду делать все, что ты пожелаешь. Я стану твоей навеки. И это значит, что я принадлежу тебе целиком. И это серьезно, без шуток. Навеки. Я ждала тебя очень долго, милый, и я считаю, что это навсегда. Завтра утром мы пойдем в твой банк. Я обменяю там эти чеки и положу четыре тысячи семьсот долларов на твой счет.

Он уже давно начал отрицательно качать головой.

— Да, — сказала она. — Да.

— Я не могу позволить тебе это сделать, — сказал он. — Прости, Прис, но это так. Я ведь хочу тебя, а не твое приданое.

— А это вовсе и не приданое, — сказала она. — Это просто ставка на наше совместное будущее. Неужели ты считаешь, что я не могу поставить на наше общее будущее?

— Ну, видишь ли…

— И ты, пожалуйста, не упрямься в этом вопросе, милый, прошу тебя. А кроме того, у меня такое чувство, что все эти долгие годы, когда я тяжело работала и копила, эти деньги были бы вроде и ни к чему. Должны же они как-то быть оправданы, будем считать, что они копились в предвидении твоего и моего счастья.

— Мы успеем поговорить на эту тему завтра утром, — сказал он.

— Что касается меня, то вопрос решен. Это и будет то дело, которым мы займемся прежде, чем перейдем к другим.

Он казался очень обеспокоенным чем-то. Она снова положила свою руку на его.

— Что с тобой, милый? — спросила она.

— Я чувствую себя сейчас… как самый настоящий, не знаю… ростовщик что ли? — раздраженно сказал он.

— Какой же ты у меня глупенький, — мягко укорила она его.

— Нет, честное слово, идти с тобой в банк, стоять рядом, пока ты обмениваешь эти чеки, а потом ещё и дожидаться, как бы следить за тем, как ты кладешь их тут же на мой счет. — Он покачал головой. — Да я себя буду чувствовать как… как сутенёр. Нет! Нет, я не могу пойти на это, Прис.

— Ты будешь чувствовать себя неловко?

— Конечно.

— Ну, тогда я обменяю их на наличные прямо у себя в гостинице.

— Я вообще не хотел бы, чтобы ты обменивала их, — сказал он. — Но во всяком случае мне было бы намного легче, если бы ты действительно обменяла их в гостинице.

— Вот и прекрасно, я обменяю их прямо там. И когда ты заедешь за мной, у меня уже будут лежать в кармане нормальные и законные американские доллары. С ними мы и отправимся в мэрию.

Он улыбнулся.

— Наверное, я веду себя глупо, затевая эту бурю в стакане воды. Ну, хорошо, обменяй их в гостинице. А потом мы пойдем в банк, положим деньги на счет и покончим с этим делом. И сразу же едем в мэрию.

— Но в этом штате установлен какой-то срок между подачей заявления и оформлением брака, правда? — спросила она.

— Да. Но мы поедем в другой штат. Послушай, давай окончательно договоримся. Я заеду за тобой примерно в десять утра. К этому времени ты уже успеешь обратить чеки в наличные?

— Безусловно.

— Прекрасно. Значит, мы заезжаем в банк, ты там положишь их на мой счет, если ты уж так на этом настаиваешь, а потом весь день будет принадлежать нам. Сначала мы сходим на ленч куда-нибудь в центре города — я там знаю множество отличных местечек, а потом мы сразу же направимся куда-нибудь за границу штата. Это, по существу, и будет началом нашего свадебного путешествия, правда? Мы будем останавливаться в тех местах, где нам заблагорассудится, правда?

— Великолепный план, — сказала она.

— Вот и прекрасно! А теперь давай выпьем за успех нашего предприятия!

Щелчком пальцев он подозвал официанта, сделал заказ и, когда тот ушел, она наклонилась над столом и произнесла три самых великолепных слова во всем человеческом языке:

— Я люблю тебя.

Он поглядел на неё затуманившимися от нежности глазами и произнес в ответ три самых расхожих слова в человеческом языке:

— Я люблю тебя.

* * *

Тедди Кареллу постоянно преследовал страх, что она недостаточно хороша для своего мужа. Происходило это, вероятно, потому, что она лишена была возможности разговаривать. Она не способна была нашептывать ему на ухо слова, ни самые интимные, ни самые обыденные, она вообще не могла произнести вслух ни одного слова. Она могла изъясняться только знаками и успела придумать тысячу и один способ показать ему, что целиком принадлежит ему. И все же она испытывала чувство, что ему, может, скучно с ней. Она все время боялась, что ему может недоставать женщины, которая сумеет сказать ему те слова, которые он, несомненно, хотел бы услышать. Однако она ошиблась здесь самым жестоким образом. Ее лицо говорило ему буквально все, что он мог бы или хотел от неё услышать.

Тем более, что её изобретательность помогла ей стать великолепной женой, женой, которая полна сюрпризов, женой, которая постоянно умеет порадовать мужа, отвлечь его от мрачных мыслей. Этим она превращала его жизнь в сплошной праздник, в сплошной день рождения. Честно говоря, Тедди Карелла была бы точно такой же женой и в том случае, если бы она могла говорить. Просто такова была её натура. По происхождению она была частично ирландкой, а частично шотландкой, но в ней проявились какие-то чисто восточные элементы, когда дело касалось её отношения к мужу. Ей хотелось любой ценой доставить ему удовольствие. И если что-то было ему приятно, это автоматически означало, что именно это приятно и ей. И ей не требовалось читать какие-то там книжки, чтобы понять истину, что любовь многогранна.

А поскольку её мировоззрение носило явный налет Востока, не было ничего удивительного в том, что мыслями она постоянно возвращалась к милому Чарли Чжену и к прелестному изображению бабочки, которое она видела у него на стене.

Интересно, какова была бы реакция Стива, если бы однажды, вернувшись ночью с работы и посмотрев на неё в её полупрозрачной ночной рубашке, он сдвинул бы как обычно в сторону воротничок её рубашки, чтобы поцеловать её в плечо, и обнаружил бы вдруг там великолепную черную бабочку? Такая перспектива показалась ей весьма заманчивой. И чем больше она думала на эту тему, тем более соблазнительной казалось ей эта-затея. Она была уверена, что Стив будет приятно удивлен. А кроме того, она была уверена и в том, что это очень обрадует Чарли Чжена. И уж, что вне всяких сомнений, это доставит и ей немалую радость. Но было все-таки что-то весьма рискованное и сомнительное в тому что стоит вот просто так взять да и вытатуировать бабочку на плече. Рискованно, но тем не менее очень приятно. Даже мысли об этом доставляли ей радость.

А что, если ей будет очень больно? Да, почти наверняка будет очень больно. Но с другой стороны Чжен казался ей таким человеком, на слово которого можно положиться. Нет, не похоже на то, что Чжен способен причинить ей боль. А кроме того, Чжен понял, как сильно она любит своего мужа. Это обстоятельство почему-то казалось ей особенно важным. Бабочка эта задумана как подарок Стиву и ей казалось, что вытатуировать её должен человек, который очень хорошо понимает, что означает любовь женщины к её мужу.

“И черт с ней, с болью, — подумала она, — я просто должна это сделать!”

Сейчас же. Она бросила взгляд на часы.

“Нет, сейчас же не получится. Став скоро приедет обедать, значит, придется повременить”. Она подошла к настольному календарю и перелистала несколько страниц. На послезавтра у неё назначен визит к зубному врачу, но завтрашний день она имеет полностью в своем распоряжении.

А действительно ли это будет красиво выглядеть, когда на ней будет открытое платье?

Наверняка, если Чжен и в самом деле очень аккуратно посадит ей на плечо маленькую черную бабочку, изготовившуюся к полету.

Мысленно она определила срок — завтра, сразу же после ленча, она отправится в ателье Чарли Чжена.

После этого она, как самая настоящая черная бабочка, запорхала по квартире, полная радостного ожидания.

Глава 14

У молодого человека явно были свои проблемы. Он шагал сейчас по улицам города, обдумывая эти проблемы, и считал, что все случившееся было результатом удивительно удачно сложившихся для него обстоятельств.

Молодой человек был одет очень прилично, даже с некоторым налетом консервативности. Похоже было, что у него наверняка имеется солидный счет в банке. При этом он не производил впечатление человека, перегруженного знаниями. Он просто расхаживал себе по улицам города и сейчас, когда дождь, наконец, прекратился, занятие это он явно находил приятным. На улицах стали появляться люди, подобно жителям осажденного города, пытающимся воспользоваться перерывом в бомбардировке. Небо по-прежнему оставалось серым, но в тучах возникли светлые разрывы, сквозь которые прорвались первые, ещё робкие солнечные лучи.

Мимо проехал мальчишка на велосипеде. Шины его с легким шипением рассекали воду, скопившуюся у обочин тротуаров.

Молодой человек поглядел вслед мальчишке и тяжело вздохнул. Двое мужчин стояли на тротуаре у перекрестка. Один из них был рыжеволосым. Второй мужчина, высокий и темноволосый, был одет в темно-синий костюм.

Молодой человек окинул их беглым взглядом. Когда он подошел к ним достаточно близко, человек в синем костюме шагнул ему навстречу.

— Извините, пожалуйста, — сказал он.

Молодой человек поднял голову и поглядел на него.

— Разрешите обратиться — Чарли Парсонс. Я хотел бы попросить вас о небольшой услуге.

— А в чем дело? — спросил молодой человек.

— Вот этот парень, — сказал Парсонс, указывая на рыжеволосого, — имеет золотую монету, и я, пожалуй, был бы не прочь купить её у него. Но я, к сожалению, оставил свои очки дома и никак не могу разглядеть дату её выпуска. Вот я и подумал, не согласитесь ли вы помочь мне?

Молодой человек пожал плечами.

— Видите ли, я, собственно, тороплюсь по делу, — сказал он. — Это займет у вас не более минуты и, право, вы очень обяжете меня этим.

— Ну ладно, — согласился молодой человек, — где же эта ваша монета?

Рыжий подал ему довольно крупную золотую монету.

— Я купил её в Японии, — пояснил он. — Я только что оттуда. Служил в армии вплоть до прошлой недели. Только что демобилизовался, — рыжий улыбнулся обезоруживающей улыбкой. Он имел вид простого провинциального парня. — Зовут меня Фрэнк О’Нейл.

Молодой человек только кивнул в ответ и взял монету.

— А на что я должен тут смотреть? — спросил он.

— Дату, — сказал ему Парсонс. — Она должна находиться внизу или же вдоль ободка.

— Обод?.. А, верно, вот она. 1801 год.

— Тысяча восемьсот первый? — сказал Парсонс. — Вы уверены в этом?

— Вот тут стоит цифра 1801.

— Так это значит… — Парсонс оборвал себя. О’Нейл пристально следил за выражением его лица.

— Это значит, что монета, можно сказать, древняя? — с самым невинным видом осведомился О’Нейл.

Парсонс откашлялся. Было совершенно очевидно, что он наткнулся на нечто весьма ценное и не хочет показать этого.

— Нет, древней её считать нельзя. Фактически я бы даже сказал, что это довольно часто встречающийся экземпляр. Единственное, что меня удивляет в ней, так это то, что на русскую монету вы наткнулись в Японии.

Молодой человек посмотрел сначала на Парсонса, а потом перевел взгляд на О’Нейла.

— Россия, кажется, воевала когда-то с Японией, — сказал он.

— Да, совершенно верно, — сказал О’Нейл. — Тогда, видимо, она и попала туда. Господа там можно найти самые разные ценности, особенно, во внутренних районах.

— Пожалуй, я по-прежнему не прочь купить у вас эту монету, — осторожно проговорил Парсонс. — Просто как забавную вещицу, понимаете? Любопытно все-таки — русская монета и вдруг в Японии.

— А что, я тоже не прочь, — сказал О’Нейл. — Она мне досталась там за пачку сигарет. — Он все-таки был наивен до крайности. — Вот и все мои траты на нее.

— Но больше десяти долларов я не могу вам предложить за нее, — сказал осторожно Парсонс. Он исподтишка подмигнул молодому человеку. Молодой человек молча глядел на него, удивляясь странному выражению его лица.

— В таком случае можете себя считать владельцем золотой монеты, — сказал О’Нейл, широко улыбаясь.

Парсонс полез за бумажником, стараясь ни чем не выдать своей торопливости. Он вытащил из бумажника двадцатидолларовую купюру и подал её О’Нейлу.

— Сдача у вас найдется? — спросил он.

— Нет, у меня ничего нет, — сказал О’Нейл. — Давайте-ка сюда вашу бумажку и я тут же разменяю её в табачной лавке.

Парсонс подал ему двадцать долларов и О’Нейл пошел к табачной лавке, рядом на углу. Как только он исчез, Парсонс сразу же повернулся в сторону молодого человека.

— Господи, — сказал он, — вы знаете, сколько стоит эта монета?

— Нет, — сказал молодой человек.

— По меньшей мере двести долларов! А он отдает мне её за десятку!

— Да, вам здорово повезло, — сказал молодой человек.

— Да при чем тут везение! Я понял, что его можно выдоить, как — только глянул на него. А сейчас я прикидываю, что там у него может быть ещё на продажу.

— Сомневаюсь, чтобы у него ещё что-нибудь было, — сказал молодой человек.

— А я ни капельки не сомневаюсь. Он же ведь только что вернулся из Японии. Кто знает, что он мог ещё оттуда привезти? Я намерен выудить у него все, как только он вернется из лавки.

— Ну, я, пожалуй, пошел, — сказал молодой человек.

— Нет, постойте немного, хорошо? Может быть, мне снова понадобятся ваши глаза. Надо же так случиться, что именно сегодня я оставил очки дома, вот ведь незадача!

О’Нейл уже выходил из табачной лавки. В руках у него было две десятки, одну из которых он отдал Парсонсу вместе с золотой монетой, а вторую тут же опустил в карман.

— Ну вот, — сказал он, — премного вам благода рен. — Он повернулся и собрался было уходить, но Парсонс, положив руку ему на плечо, удержал его.

— Вы вот тут говорили… гм… что там можно приобрести множество всяких вещиц во внутренних областях. Что… что вы подразумевали под этим?

— Да разные там побрякушки, — ответил О’Нейл.

— Например, какие?

— Ну, я, например, купил там немного жемчуга, — сказал О’Нейл. — И, кстати, очень жалею, что сделал это.

— Почему?

— Да потому, что мне пришлось выложить за него огромную сумму, которая очень пригодилась бы мне сейчас.

— И во что же вам обошлась покупка? — спросил Парсонс.

— В пятьсот долларов. — О’Нейл проговорил это так, будто речь шла о золотом запасе страны.

— А жемчуг настоящий?

— Конечно. И притом черный.

— Черный жемчуг? — спросил Парсонс.

— Ага. Вот, пожалуйста, можете посмотреть. — Он сунул руку в карман и вытащил оттуда небольшой кожаный мешочек. Он развязал стягивавшую его тесемку и вытряхнул часть содержимого на ладонь. Собственно, жемчужины не были черными. Они только отсвечивали дымчатым цветом.

— Вот, пожалуйста, — сказал О’Нейл.

— И что — у вас их целый мешочек? — спросил Парсонс, взяв одну жемчужину и внимательно разглядывая её.

— Ага. Их там около сотни. Парень, у которого я купил их, был старым японцем, совсем старым.

— А вы уверены, дто они настоящие?

— О, ещё бы, — сказал О’Нейл.

— Не искусственные?

— Разве я похож на человека, который выложил бы пять сотен за искусственные?

— Нет, конечно. Я полагаю, что вы не сделали бы этого, — Парсонс бросил торопливый взгляд на молодого человека, а потом снова обернулся к О’Нейлу. — И вы… вы хотите… Вы хотели бы продать и их?

— Так я же уже рассказывал вам, — сказал О’Нейл, — что из армии меня демобилизовали прямо здесь, а живу я на Юге. Все свои денежки я спустил в карты, ещё тогда, когда нас везли сюда из Японии на пароходе, и теперь черт побери, я просто понятия не имею, как мне добираться домой.

— Ну я… я с удовольствием готов уплатить вам за них пятьсот долларов, — сказал Парсонс. Он торопливо облизал губы. Казалось, что у него внезапно пересохло во рту. — Естественно, при условии, что они окажутся настоящими.

— В том, что они настоящие, можете не сомневаться. Но за пятьсот долларов я их не отдам.

— Но они обошлись вам именно в пятьсот, — заметил Парсонс.

— Правильно, но их же там нужно было найти, торговаться с этим старым японцем, а потом ещё везти сюда, в Штаты. Нет, меньше чем за тысячу я их не отдам.

— Ну, знаете, это дороговато, — сказал Парсонс. — Мы ведь к тому же не знаем; настоящие они или нет. Они ведь могут оказаться и искусственными. Кое-кому удавалось всучить мне и не такое, — сказал Парсонс. — В конце концов я же вас совершенно не знаю.

— Верно, — сказал О’Нейл, — но, надеюсь, что вы не думаете, что я возьму у вас деньги, не дав вам возможности осведомиться у ювелира.

Парсонс уставился на него подозрительным взглядом.

— А откуда мне знать, что ювелир этот не окажется вашим другом?

— А вы можете выбрать любого ювелира, который только понравится вам. Я даже не буду вместе с вами входить в ювелирную лавку. Я дам вам этот жемчуг, а сам останусь на улице. Послушайте, уверяю вас, это самые настоящие жемчужины. И единственная причина, побуждающая меня продать их, в том, что мне уже порядком надоело болтаться здесь. Я хочу, наконец, поскорее добраться до дома.

— Ну, как вы думаете? — спросил Парсонс, обращаясь к молодому человеку.

— Не знаю, — сказал молодой человек.

— Вы согласитесь зайти со мной к ювелиру?

— А зачем?

— Зайдемте со мной, — сказал Парсонс. — Я вас очень прошу.

Молодой человек пожал плечами.

— Ну что ж, ладно, — сказал он.

Они все вместе двинулись по улице и скоро подошли к ювелирной лавке. На вывеске значилось: “ПОЧИНКА, ОЦЕНКА”.

— Давайте-ка заглянем в эту, — сказал Парсонс. — Давайте ваши жемчужины.

О’Нейл протянул ему мешочек.

— Ну, вы идете? — спросил Парсонс молодого человека.

— Иду, иду, — сказал молодой человек.

— Вот вы сейчас сами увидите, — сказал О’Нейл. — Вам там наверняка скажут, что они стоят не меньше тысячи.

Парсонс вместе с молодым человеком вошел в ювелирную лавку. О’Нейл остался подождать их на улице.

Ювелиром оказался сухонький старичок, который сидел, склонившись над часовым механизмом. На них он даже не глянул. Голову его опоясывал полуобруч с прикрепленным к нему окуляром из черной пластмассы и он что-то извлекал из часов со старанием человека, вытаскивающего мясо из клешни омара. Парсонс откашлялся, чтобы привлечь его внимание. Но ювелир не оторвался от своей работы. Они молча ждали. Часы с кукушкой пробили два часа пополудни.

Наконец ювелир соизволил заметить их.

— Да? — спросил он.

— Я хотел бы, чтобы вы оценили несколько жемчужин, — сказал Парсонс.

— Где они?

— Они у нас с собой, — ответил Парсонс, протягивая ему мешочек.

Ювелир развязал и растянул тесемки. Потом он вытряхнул несколько сияющих дымчатым светом серых шариков на ладонь.

— Форма хорошая, — сказал он. — Приличный размер, достаточно мягкие. Так что бы вам хотелось узнать?

— Они настоящие?

— То, что они не искусственные, я могу вам сказать прямо сейчас. — Он удовлетворенно кивнул. — Но вот выращенные они или естественно выросшие жемчужины с Востока без рентгена сказать трудно. Для этого мне пришлось бы отправить их в специальную лабораторию.

— А сколько они могли бы стоить? — спросил Парсонс. Ювелир пожал плечами. — Если они выращены на плантации, вы смогли бы получить от десяти до двадцати пяти долларов за каждую. Но если это настоящий восточный жемчуг, то цена будет намного выше.

— А насколько выше?

— Судя вот по этим, я сказал бы, что за них можно заплатить от ста до двухсот долларов за штуку. Но никак не меньше сотни. — Он помолчал. — А сколько вы хотите за них?

— Тысячу, — сказал Парсонс.

— Беру, — сказал ювелир.

— Но дело в том, что я не продаю их, — сказал Парсонс. — Я их как раз покупаю.

— А сколько жемчужин там? — спросил ювелир. — Штук семьдесят пять?

— Сотня, — ответил Парсонс.

— Ну, в таком случае промахнуться вы не можете. Если они выращены, вы получите за них не менее десяти долларов за штуку и, следовательно, вернете свою тысячу. А если же это натуральный жемчуг, то вы получаете феноменальный доход. Если они натуральные, вы получите за них минимум в десять раз больше. На вашем месте я сразу же отправил бы их на рентген.

Парсонс улыбнулся.

— Спасибо, — сказал он. — Огромное вам спасибо.

— Не за что, — отозвался ювелир и снова взялся за лупу.

Парсонс взял молодого человека под локоть и отвел его в угол лавки.

— Ну и что вы думаете обо всем этом? — спросил он.

— Похоже, что вам подворачивается очень выгодная сделка.

— Я и сам вижу. Послушайте, мне никак не хотелось бы выпускать из рук этого лопуха.

— Так он же сам хочет продать. Так что же заставляет вас думать, что он вдруг передумает?

— Вот в том-то и заковырка. Ведь если эти жемчужины окажутся натуральными — это настоящее сокровище. Мне следует срочно покупать их, пока он не проверил их под рентгеном.

— Это понятно, — сказал молодой человек.

— Но все дело в том, что я живу по ту сторону реки, в другом штате. И к тому времени, когда я доберусь из кармана кожаный мешочек и вручая его молодому человеку. — А знаете, ребята, вы меня здорово выручили. Благодаря вам я сумею добраться домой, — добавил он, укладывая деньги в бумажник.

— Ну, домой-то вы попадете ещё не скоро, — сказал молодой человек.

О’Нейл поднял голову — в глаза ему смотрел ствол револьвера тридцать восьмого калибра, весьма распространенного среди полицейских.

— Что такое? — только и мог сказать он.

Молодой человек рассмеялся.

— Старый как мир трюк с подменой бриллиантов, — сказал он. — Только на этот раз вы решили проделать его с жемчугом. Вы уже получили у меня тысячу долларов, а жемчуг, который находится в мешочке, наверняка фальшивый. Только куда же делись настоящие жемчужины, которые вы давали ювелиру для оценки?

— Послушайте, — начал Парсонс, — вы совершаете ужасную ошибку. Вы…

— Вы так думаете? — молодой человек уже умело обыскивал О’Нейла. Вскоре он обнаружил и мешочек с настоящим жемчугом. — Завтра утром мне предстояло сидеть в своей квартире и терпеливо дожидаться своего напарничка с полтысячей долларов. Да только партнер этот никогда не появился бы. Он был бы слишком занят мыслями о том, на что ему употребить свою долю в пятьсот долларов, которые он обманным путем выманил у меня.

— Мы впервые в жизни решились на такую вещь, — проговорил О’Нейл, который заметно струхнул и переменился в лице.

— Неужели? А у меня имеется несколько желающих опознать вас, — сказал молодой человек. — Ну ладно, хватит нам тут болтать, нам предстоит небольшая прогулка.

— Какая прогулка? Куда? — спросил Парсонс.

— В восемьдесят седьмой участок полиции, — ответил молодой человек.

Молодого человека звали Артур Браун.

Глава 15

Ателье татуировщика было расположено рядом с причалом военно-морского флота и поэтому “фирменным блюдом” здесь являлись якоря, русалки и рыбы. Имелись также в немалом количестве изображения кинжалов, военных кораблей и сердец с надписью “Мама” в них.

Хозяином этого заведения был человек, известный под прозвищем “Кривой”. Кличку эту он заработал после того, как в один прекрасный день пьяный матрос ткнул его в левый глаз иглой для татуировок. Судя по его теперешнему состоянию, вполне могло случиться так, что в тот день, когда в результате ссоры он лишился глаза, хозяин заведения был ничуть не менее пьян, чем и его клиент-матрос. В данный момент он был явно навеселе. Карелла подумал, что при такой профессии следовало бы быть более воздержанным и что он, например, не доверил бы Кривому даже вытащить прокаленной на огне иголкой мелкую занозу, а не то что украшение собственного тела различными узорами.

— Приходят сюда, а потом уходят, приходят и уходят, — говорил тем временем Кривой. — И так все время. То приходят, то уходят. Они сюда со всего белого света съезжаются. А я даю им красоту. Я. Я украшаю — их тела.

Кареллу не интересовали пришельцы со всего белого света. Его интересовало то, что Кривой успел сообщить ему всего несколько минут назад.

— Так как насчет этой пары? — спросил он. — Расскажите мне о них поподробней.

— Красавец мужик, — сказал Кривой. — Очень красивый — ничего не скажешь. Рослый белокурый парень. И ходит как король. Богатый. Богатого сразу узнаешь. Да, деньжата у него водятся, у этого парня.

— А татуировку вы делали девушке?

— Да, Нэнси. Так её звали — Нэнси.

— А это вы откуда знаете?

— Он называл её так. Я сам слышал.

— Расскажите, пожалуйста, как это было?

— А у неё неприятности? У Нэнси этой?

— Да, неприятности у неё самые серьезные, какие только могут быть, — сказал Карелла. — Она мертва.

— Ух ты, — Кривой поднял к нему лицо с одним уцелевшим пока глазом. — Какая жалость, — сказал он. — Значит, бежняжка Нэнси умерла. Попала под машину?

— Нет, — ответил Карелла. — Умерла от дозы мышьяка.

— А что это такое? — спросил Кривой. — Сильный яд.

— Да, не повезло. Девушки не должны травиться. А знаете, она тут у меня плакала. Это когда я делал ей наколку. Плакала как ребенок. А этот подонок, красавчик этот, стоял себе в сторонке и посмеивался. Можно было подумать, что она скотина, на которую я ставлю клеймо. Можно было подумать, что я ставлю на неё товарный знак или ещё там что-то. И мутило её как проклятую, эту Нэнси.

— Как это мутило?

— Ну, мутило.

— Каким образом?

— Блевала она, — сказал Кривой.

— Девушку рвало? — спросил Карелла.

— Она облевалась прямо здесь, — сказал Кривой. — А потом мне пришлось давать ей ведро.

— А в какое время, это происходило?

— Они пришли ко мне сразу после ленча, — сказал Кривой. — Она как раз говорила о ленче, когда они входили в ателье. Она ещё сказала, что у неё в городе нет китайских ресторанов.

— А есть тут где-нибудь поблизости китайский ресторан?

— Да тут, прямо за углом. Выглядит он, правда, как грязная дыра, но кормят там вполне прилично. Кантонская кухня. Понимаете, что значит кантонская?

— А что она говорила?

— Говорила, что там явно перекладывают специй. Это кое-что значит, не так ли?

— Продолжайте.

— Этот красавчик сказал, что он хочет сделать ей татуировку на руке. Маленькое сердечко, а внутри него буквы Н, И и К.

— Это он так сказал?

— Да.

— А почему именно эти буквы? — Кривой склонил голову набок таким образом, что пустой глазницей глядел теперь прямо в лицо Карелле.

— Да потому, что это же их имена.

— Как это?

— Ну, инициалы, я хочу сказать. “Н” — её инициал. “Н” — это Нэнси. — Карелла слушал как громом пораженный. — “И” просто значит “и”. Нэнси и Крис. Крисом его звали. Крис. А все вместе получается “НИК”.

— Черт побери! — воскликнул Карелла. — Значит, в случае с Прошек “МИК” означало Мэри и Крис. Надо же, так влипнуть.

— Что? — спросил Кривой.

— А откуда вы знаете, что его звали Крисом? — спросил Карелла.

— Она говорила. Это когда он сказал, что хочет “НИК”, она и говорит ему, а почему бы нам не поставить наши имена полностью — “Нэнси и Крис”? Вот как я узнал его имя.

— А что он на это ответил?

— Он сказал, что внутри сердечка не хватит места. Сказал, что это будет просто маленькое сердечко. Господи, да эта девочка была послушна как овечка. Захоти он сердце побольше, она наверняка тут же в лавке спустила бы штаны и разрешила колоть прямо на заднице.

— Вы говорили, что она плакала, когда вы работали?

— Да. Ревела белугой. Это очень больно.

— Вы были тогда пьяны?

— Я? Пьян? Нет, конечно, черт побери. А почему вы решили, что я мог быть пьян?

— Нет, ничего, это я просто так сказал. И что же было после этого?

— Ну я был занят своей работой, а она плакала, а потом вдруг ни с того, ни с сего её стало тошнить. Красавчик даже встревожился. Он все пытался поскорее увести её отсюда, но девчонке, видимо, нужно было проблеваться, понимаете? Поэтому я сводил её в заднее помещение. Там она навалила почти полное ведро.

— А потом?

— Он хотел сразу же увести её. Все уговаривал её пойти к нему на квартиру. Но она не хотела уходить. Она хотела, чтобы я закончил эту татуировку. Отчаянная девчонка, правда?

— И вы закончили свою работу?

— Да, хотя и мутило её непрерывно. Видно было, что она изо всех сил старается сдерживаться. — Кривой задумался, припоминая. — Ну, одним словом, работу свою я все же закончил. Отлично получилось. Красавчик расплатился со мной и они ушли.

— Они потом сели в машину?

— Ага.

— Какой модели?

— Я не заметил, — сказал Кривой.

— Вот черт, — сказал Карелла.

— Ну, что поделаешь, — сказал Кривой. — Марку машины я как-то не заметил.

— А фамилии его она не упоминала? Фамилии этого Криса?

Кривой задумался.

— Кажется, упоминала, — сказал он. — Она точно называла какую-то фамилию. Она что-то говорила о том, что скоро будет называться “миссис такая-то”.

— Постарайтесь припомнить фамилию, — попросил Карелла.

— Забыл.

— Черт побери, — снова не сдержался Карелла. Он раздраженно фыркнул, но тут же прикусил нижнюю губу. — А не можете ли вы поподробней описать его внешность? — снова попросил он, стараясь говорить как можно мягче.

— Ну, конечно, опишу все, что помню, — сказал Кривой.

— Волосы белокурые, — сказал Карелла. — Так?

— Ага.

— Прическа длинная или короткая?

— Средняя.

— Никакой особой стрижки, какие сейчас в моде?

— Нет.

— Ну, ладно, а как насчет глаз? Какого они у него цвета?

— Голубые, кажись. А может быть, и серые. Что-то вроде этого.

— А нос какой формы?

— Нормальный нос. Не слишком длинный и не курносый. Красивый нос. Он вообще очень красивый парень.

— А рот?

— Рот тоже нормальный.

— Он курил здесь?

— Нет.

— Не заметили у него каких-нибудь шрамов или родимых пятен на лице?

— Нет:

— А на теле?

— Я его не раздевал, — сказал Кривой.

— Я имел в виду заметные пятна. Может, на руках. Татуировки. У него были какие-нибудь татуировки на руках?

— Не было.

— А в чем он был одет?

— Он пришел в пальто. Дело-то происходило в феврале, сами понимаете. На нем было черное пальто. А подкладка у пальто была вроде бы красная. Да, красная и шелковая.

— А что за костюм был на нем?

— Костюм? Костюм был твидовый. Из серого твида.

— Рубашка?

— Белая.

— Галстук?

— Галстук был черным. Я ещё спросил у него, не носит ли он по кому-нибудь траур. Но в ответ он только лыбился.

— Ладно, ему было чему улыбаться, скотине. Послушайте, а вы и в самом деле не можете припомнить модель его машины? Это нам очень помогло бы.

— Я вообще плохо разбираюсь в машинах.

— А вы случайно не обратили внимание на номер?

— Нет.

— Но готов держать пари, что вы запомнили заколку на его галстуке, — сказал Карелла, тяжело вздыхая.

— Верно. Серебряная такая палочка, а на ней конская голова. Я решил даже, что тип этот наверняка играет на скачках.

— А что вы ещё о нем запомнили?

— Да я, пожалуй, уже все рассказал.

— А не говорили они, куда собираются направиться после вас?

— Говорили. Они собирались поехать к нему. Он сказал, что даст ей там полежать и положит что-нибудь холодное ей на голову.

— А куда? Они говорили, где это?

— Нет. Он просто уговаривал её поехать к нему. А это могло быть в любом из районов города.

— Да уж, могли поехать куда угодно. Только где его искать теперь? — спросил Карелла.

— А мне-то к чему все это было знать? — сказал Кривой. — Парень хочет чем-то помочь девчонке, у которой разболелся живот, пусть себе помогает. Хочет он приложить ей что-нибудь к голове или ещё к чему, пускай себе кладет, что хочет, мне-то какое может быть до этого дело?

— Вот он и приложил кое-что, вернее, привязал, только не к голове, а к ногам, — сказал Карелла.

— Что?

— Я говорю, что он привязал ей к ногам груз весом фунтов в сто, чтобы она подольше не всплывала на поверхность.

— Он утопил ее? — спросил Кривой. — Вы хотите сказать, что он утопил эту девушку?

— Нет, он…

— Такая смелая девчонка. Как она здесь держалась. Даже матросы и те у меня дергаются. Она, правда, ревела, а потом и заблевала тут все, но все-таки дотерпела до конца. Это же надо, её мутит от страха, а она все равно возвращается. Нет, для этого нужна смелость.

— Вы даже и не представляете себе, какая смелость нужна для этого, — сказал Карелла.

— А он потом взял да и утопил её, ну, как вам это нравится? Подумать только!

— Я не сказал, что он ее…

— Ужасная смерть, — сказал Кривой, покачивая головой. Нос у него был красный и набрякший. На лбу вздулись вены. Единственный глаз тоже налился кровью, От него несло дешевым вином. — Надо же. Утонуть. Ужасная смерть, — повторил он. — Утонуть.

Глава 16

Крис Дональдсон уже успел накормить её мышьяком. Он добавил мышьяк в полдюжину самых различных блюд — в чай, в отварной рис, в закуски, словом, в каждое из блюд, которые стояли на столе. Он проделал это когда она была в дамской комнате. Как только им подали заказ, он просто сказал ей: “Пойдем помоем руки”. Он взял Приссилу под руку и увел от столика. Потом он сразу же вернулся и проделал все необходимое. Она принялась за еду с явным аппетитом, так и не заметив подсыпанного в пищу мышьяка, не обладающего запахом и почти безвкусного.

Они отправились в этот китайский ресторанчик сразу после того, как вышли из банка. Там они положили деньги Приссилы на его счет, а теперь, когда она уже успела наглотаться мышьяка, завершение дела было вопросом времени.

Он следил теперь за ней взглядом удава, предвкушающего легкую добычу. Улыбка блуждала по его лицу. Он надеялся, что она не слишком скоро почувствует тошноту и что с ними не произойдет повторения прошлого раза. Да, тогда получилось довольно неприятно. Даже внешне красивые женщины утрачивают свою привлекательность при приступах рвоты, а женщины, которых он убивал раньше, и та, которую он убивал сейчас, особой привлекательностью не отличались и в нормальном состоянии.

— Здорово-то как, — сказала Приссила.

— Еще чаю, дорогая? — осведомился он.

— Да, пожалуйста. — И он налил ей из маленького пузатого чайника. — А ты что, не любишь разве чай? — спросила она. — Ты к нему даже не прикоснулся.

— Нет, недолюбливаю его, — сказал он. — Я поклонник кофе.

Она приняла у него налитую чашку.

— Ты уже положил сахар? — спросила она.

— Да, — сказал он. — Я уже все в него положил. — И он улыбнулся своей мрачной шутке.

— Из тебя получится просто великолепный муж, — она плотно наелась, теплота её убаюкивала, её даже чуть клонило ко сну. Сегодня они будут мужем и женой. У неё было ленивое и благодушное настроение, она чувствовала полную гармонию с миром и с собой. — Да, ты будешь просто великолепным мужем.

— Да уж, постараюсь, — сказал он. — Мне хотелось бы сделать тебя самой счастливой женщиной в мире.

— А я уже самая счастливая женщина в мире.

— Я хотел бы, чтобы все знали, что ты моя, — сказал Дональдсон. — Чтобы каждый, увидев тебя, знал это. Мне хочется кричать об этом каждому встречному, писать на стенах метровыми буквами.

Приссила улыбнулась. Глядя на эту её улыбку, он думал: “Ну, знаешь ли ты, дорогая, что ты уже отравлена? Ты хоть понимаешь, что это такое — отравление мышьяком?” Он пристально наблюдал за ней и не было в нем ни жалости, ни сочувствия. Теперь уже недолго осталось. Всего каких-то несколько часов в крайнем случае. Сегодня же ночью он избавится от неё точно таким же образом, каким он избавлялся от остальных. Теперь ему оставалась одна-единственная задача — некая уступка его эгоистической фантазии. Подобно великому художнику, он должен поставить свою подпись на своей работе. И ему сейчас предстояло подвести её к тому, чтобы она сама помогла ему поставить эту подпись.

— Мне иногда приходят в голову совершенно безумные идеи, — сказал он.

— Ах, вот как! — отозвалась она со смехом. — Теперь самое время признаться, наконец, в том, что в семье дурная наследственность. И это всего только за несколько часов до венчания. Интересно, какие ещё секреты имеются у нас?

— Нет, у меня и в самом деле возникают безумные идеи, — настаивал он, повторяя эти хорошо отрепетированные слова, слова, которые безошибочно срабатывали ранее, и которые, он был уверен в этом, должны сработать и в данном случае. Говорил он с некоторым оттенком раздражения из-за того, что она прервала его гладко отрепетированную речь своими глупыми замечаниями с потугами на остроумие. — Мне хотелось бы, мне хотелось бы поставить на тебе свое клеймо. Мне хотелось бы поставить на тебе свое имя, впечатать его навечно, чтобы люди видели, что ты принадлежишь мне и только мне.

— Люди все равно это поймут. Они увидят это по моим глазам.

— Да, но… нет, это, конечно, глупость чистейшей воды, я и сам признаю это. Разве я не сказал тебе, что это безумная идея? Разве я не предупредил тебя заранее?

— Будь я коровой, милый, я была бы не прочь носить твое клеймо, — сказала она.

— Но ведь должен же найтись какой-нибудь иной способ, — сказал он, как бы мучительно подыскивая выход из положения. Он повернулся к её руке через стол и принялся нежно перебирать её пальцы. — О, нет, я совсем не думаю о клеймении раскаленным железом. Одна мысль об этом наверное убила бы меня, Прис. Но… — Он вдруг прервал себя, задумчиво глядя на её руку. — Послушай, — сказал он. — Послушай-ка, а что…

— Что?

— Татуировка. Что ты на это скажешь?

Приссила улыбнулась:

— Что?

— Татуировка.

— Ну… — Приссила замолчала с выражением крайнего изумления на лице. — А причем тут татуировка?

— Не хотелось бы тебе вытатуировать что-нибудь?

— Нет, не хотелось бы, — твердо ответила она.

— Ox, — проговорил он упавшим голосом.

— А с какой стати мне вдруг захотелось бы делать татуировку?

— Да нет, я просто так, — сказал он. — Забудем про это.

Она посмотрела на него совершенно сбитая с толку.

— В чем дело, милый?

— Нет, ничего.

— Ты рассердился?

— Нет.

— Рассердился, это же видно. Неужели тебе… тебе хотелось бы, чтобы я и впрямь сделала себе… татуировку?

— Хотелось бы, — тихо признался он.

— Я не совсем понимаю тебя.

— Маленькую татуировку. Символическую. Где-нибудь на руке. — Он взял её руку в свою. — Вот, может быть, на этом месте, между большим и указательным пальцами.

— Я… я так боюсь уколов и вообще иголок, — сказала Приссила.

— Ну, тогда забудем об этом, — он уставился взглядом в покрытую скатертью поверхность стола. — Ты уже выпила чай? Допивай его, пожалуйста, — сказал он и улыбнулся грустной улыбкой мальчишки, признавшего собственное поражение.

— Если бы я… — она не договорила и задумалась. — Дело в том, что я ужасно боюсь иголок.

— А знаешь, это же совсем не больно, — сказал он. — А я уже придумал: это может быть крохотное сердечко. А внутри него наши инициалы. Приссила и Крис. “ПИК”. И тогда все смогут увидеть. Все будут сразу знать, что эта женщина моя.

— Я боюсь иголок, — сказала она.

— Это совсем не больно, — заверил он её.

— Крис, я… я готова сделать все, чего ты только пожелаешь. Честное слово. Дело тут просто в том, что я всегда испытывала панический ужас перед иголками. Даже когда школьный доктор делал нам уколы или прививки.

— Значит, забудем об этом, — сказал он ласково.

Она посмотрела ему в глаза.

— Ты рассердился, правда?

— Нет, что ты, я совсем не сержусь.

— Сердишься.

— Прис, я не сержусь. Честно. Просто я… я вроде бы немного разочарован, что ли.

— Ты разочаровался во мне?

— Нет, что ты, конечно, не в тебе. Да и как я мог бы разочароваться в тебе?

— А в чем же тогда?

— Ну, просто мне подумалось, что эта идея тебе тоже понравится.

— Да она мне и понравилась, Крис. Мне тоже хотелось бы, чтобы люди знали, что я принадлежу тебе. Но…

— Да, я уже слышал.

— Ей-богу, я веду себя как девчонка, совсем по-детски.

— Да нет, ты совершенно права. Раз ты испытываешь такой страх перед…

— Прошу тебя, Крис, не нужно… Я чувствую, что это глупо. И скорее всего, это будет… — она прикусила губу, — это будет совсем не больно.

— Это совсем не больно, — сказал он.

— Нет, на самом деле… я веду себя по-детски.

— Не будем больше об этом говорить, — сказал он. Но в нем оставалась какая-то напряженность, которая пугала её. В отчаянии она потянулась было к его руке, ей хотелось, чтобы вернулось это чувство полной защищенности и надежности, чтобы он снова относился к ней с теплом и любовью.

— Я… я сделаю все, что ты пожелаешь, — сказала она.

— Нет, не стоит, это выглядит смешно, — сказал он. Щелкнув пальцами, он крикнул: — Официант! — и тут же добавил, обращаясь к ней: — Пойдем отсюда.

— Крис, я сделаю это… я сделаю татуировку и вообще все, чего ты только пожелаешь.

Он с нежностью поглядел на неё и взял обе её руки в свои.

— В самом деле, Прис? Ей-богу, я буду чувствовать себя на вершине счастья.

— А я только и стремлюсь к тому, чтобы ты чувствовал себя счастливым, — проговорила она.

— Я верю тебе, милая. Тут на самом въезде в китайскую часть города есть, мне помнится, маленькое ателье, где делают татуировки. Это совсем не больно, Прис. Это я тебе твердо обещаю.

Она кивнула.

— И все равно я жутко боюсь, — сказала она.

— Не бойся, милая. Я буду рядом с тобой.

Она прикрыла рот рукой и сделала глотательное движение.

— Еда здесь какая-то очень тяжелая, — сказала она и тут же виновато улыбнулась. — Очень вкусная, но тяжелая. Должно быть, с непривычки. Меня даже слегка подташнивает.

Он пристально глянул на нее, и во взгляде этом она уловила тревогу за её здоровье. В это время к столику приблизился официант и быстро положил на стол счет лицом вниз. Дональдсон взял чек, бегло глянул на него, оставил чаевые на столе и, поднявшись, взял Приссилу под руку. Быстро направившись к кассе, он уплатил по счету.

Когда они вышли из ресторана, он спросил у нее, слышала ли она анекдот о мужчине, который пришел в китайский бордель.

Приссила рассмеялась, но тут же лицо её приняло серьезное выражение.

— Знаешь, меня все ещё подташнивает, — сказала она.

Он крепче прижал к себе её локоть и окинул её быстрым оценивающим взглядом.

— Нам лучше поторопиться, — заботливо заметил он и ускорил шаг.

* * *

Сказать, что Чарли Чжен был удивлен, увидев Тедди Кареллу в своем ателье, значит не сказать ничего.

Дверь в его заведение была плотно прикрыта и он услышал звук маленького колокольчика, звонившего каждый раз, когда она открывалась. Он глянул в сторону, тут же поднял свое грузное тело со стула, на котором он предавался размышлениям, и живо устремился навстречу клиенту.

— О! — только и мог он сказать, и тут лицо его озарилось радостной улыбкой. — Красивая леди детектив вернулась, — сказал он. — Чарли Чжен большая честь. Чарли Чжен польщен. Входите, входите и садитесь, миссис… — Он приостановился. — Чарли Чжен забыл имя.

Тедди прикоснулась кончиками своих пальцев к своим губам и покачала головой. Чжен сморел на нее, явно не понимая. Она повторила свой жест.

— Вы наверное не можете говорить? Да? — спросил он. — Ларингит?

Тедди улыбнулась, покачала головой, а потом её пальцы соскользнули с губ и показали на уши, и тут только Чжену все стало ясно.

— О! — сказал он. — О! — улыбка исчезла с его лица, — Очень сожалею, очень сожалею.

Тедди чуть заметно качнула головой, слегка приподняла плечи и чуть развела руками, как бы давая понять Чжену, что сожалеть тут особенно не о чем.

— Но меня вы понимаете? — спросил он. — Знаете, что я говорить?

“Да”, — подтвердила она кивком.

— Хорошо. Вы — самая красивая женщина из всех, кто приходил в жалкую лавку Чарли Чжена. Я говорить это от сердца. Красоты не очень много в этом мире. Красоты мало. Видеть настоящую красоту радует Чарли. Делает его счастливым, очень счастливым. Я не очень быстро для вас говорю?

“Нет”, — Тедди покачала головой.

— Вы читаете мои губы? — Он восхищенно покивал головой. — Это очень умно. И зачем вы пришли к Чарли Чжену?

Тедди сцепила большие пальцы рук, а ладонями изобразила движения крыльев бабочки.

— Бабочка, да? — спросил пораженный Чжен. — Вы хотите бабочку?

“Да”, — кивнула она, радуясь его восторженной реакции.

— Ох, — сказал он. — О-о-о-х, — это прозвучало та будто выраженное ею желание явилось для него во лощением самой сокровенной мечты. — Я делать очень красиво. Я делать очень красиво большую бабочку.

Тедди отрицательно покачала головой.

— Небольшую бабочку? Маленькую бабочку?

“Да”.

— Ох, умная, очень умная. Маленькая красивая бабочка для красивой леди. Большая бабочка не хорошо. Маленькая красивая бабочка очень хорошо. Вы очень умная. Вы очень красивая и очень умная. Идемте. Идемте внутрь, входите.

Он раздвинул занавеску в проходе, ведущем в заднее помещение, и с галантным поклоном пропустил Тедди вперед. Она направилась сразу же к вывешенному на стене образцу с изображением бабочки. Чжен улыбнулся и вдруг, может быть, впервые, обратил внимание на настенный календарь с изображением голой женщины, висевший на противоположной стене.

— Не сердитесь на другую красивую леди, пожалуйста, — сказал он. — Это все мои глупые сыновья.

Тедди мельком глянула на настенный календарь и улыбнулась.

— А цвет вы решили? — спросил Чжен.

Она кивнула.

— Какой цвет?

Тедди прикоснулась к своим волосам.

— Черный? Ох, это хорошо. Черный очень хорошо. Маленькая чёрная бабочка. Идемте, садитесь Я делать. Не больно. Чжен будет работать очень осторожно.

Он усадил её и она следила за его действиями, чувствуя, что страх понемногу возвращается к ней. Решить сделать себе татуировку на плече это было одно, а вот привести в исполнение это желание было совсем другое. Она следила за его передвижениями, а он ходил себе по комнате, подготавливая все необходимое. Расширенными от ужаса глазами она наблюдала за ним, следя, как перебирает он свои инструменты.

— Вы боитесь? — спросил он.

Она чуть заметно кивнула.

— Не надо. Все будет очень хорошо. Я обещаю. Очень чисто, очень гигиенично, невредно, — он улыбнулся. — И очень небольно.

Тедди все равно следила за ним, затаив дыхание.

— Я беру очень сильное черное. Черное плохо, если оно не совсем черное. Тогда только серое. Вся жизнь полна серого, вот ведь как, красивая леди. Нет белого, нет черного. Все серое. Очень печально. — Чжен положил бумагу и карандаш на стол. Он начертил несколько кружочков. Какой размер вы хотите для бабочки? — спросил он.

Тедди молча рассматривала кружки.

— Самый большой есть слишком большой, да? — сказал Чжен.

Тедди кивнула.

— Хорошо. Большой не будем. — Он перечеркнул самый большой кружок.

— А самый маленький — слишком маленький, да? — спросил он.

И снова Тедди кивнула.

— Вот! — сказал Чжен и зачеркнул самый маленький кружок.

Остались два кружка.

— А какой здесь? — спросил он.

Тедди пожала плечами.

— Я думаю, тот, что больше, да? Тогда Чарли сможет сделать красиво на крыльях. Маленький очень трудно. Можно, но трудно. Большой прекрасно. Очень красиво. — Он задумчиво склонил голову набок. — Очень большой не хорошо. Не надо слишком большой. — Он покивал головой. — Все вещи в жизни слишком большие вещи. Серые и слишком большие. Люди забывают черное и белое, люди забывают маленькие вещи. Я расскажу вам.

Тедди следила за ним и пыталась определить, а не затем ли он разговаривает с ней, чтобы просто успокоить её немного, и вдруг сообразила, что это ему в определенной степени удается. То паническое состояние, в которое она чуть было не впала всего несколько мгновений назад, постепенно рассеялось.

— Хотите слушать? — спросил Чжен.

Тедди кивнула.

— Я был женат на очень красивой леди. В Шанхае. Вы знаете Шанхай?

Тедди снова кивнула.

— Очень красивый город — Шанхай. Я и там делать татуировки. Татуировки — очень большое искусство в Китае. Я делать татуировки многим людям. А потом я женился на очень красивой леди. Самой красивой леди в Шанхае. Самой красивой в Китае! Она дала мне три сына. Она делать меня счастливый. Жизнь с ней была — черное и белое. Контрасты — это резко, это хорошо. Все ясно и ярко. Все чисто. Серого не было. Очень много думать о маленьких вещах. Очень весело, много счастья. — Чжен слегка покачивал головой, погрузившись в воспоминания. Глаза его были устремлены вдаль и Тедди, внимательно наблюдавшая за ним, ощутила глубокую печаль, поселившуюся в этом человеке. — Она умерла, — снова заговорил он. — Жизнь — странная вещь. Хорошее умирает рано, плохое никогда не умирает. Она умерла и жизнь опять серая. Есть три сына, а веселья нет. И в Шанхае нет ярких красок. Люди не разговаривают. Счастья нет. Есть только пустой Чжен. Пустой.

Он умолк, и ей захотелось погладить его по руке и утешить его.

— Я приехал в Америка. Очень хорошая страна. У меня есть профессия — татуировки. — Он склонил голову набок. — Я работать, зарабатывать на жизнь. Старший сын ходит в колледж. Он совсем не глупый, как я говорю. Младшие учатся в школе тоже. Я научился жить. Но одного нет. Красоты. Очень трудно найти красивое. — Чжен улыбнулся. — Вы принесли красоту в ателье. Я очень вам благодарен за это. Я сделаю вам красивую бабочку. У меня пальцы скрючатся и отсохнут, если я не сделаю красивую бабочку. Это обещание. И ещё обещание — не будет боли. Это тоже обещание. Больше не боишься, да? Теперь расстегни блузку и открой плечо. Какое плечо? Левое или правое? Это очень важное решение.

Тедди указала на левое плечо.

— Ох, нет, бабочка на левом плече — дурной знак. Мы сделаем на правом, хорошо? Нe возражаете? Мы посадим маленькую черную кружевную бабочку на правое плечо, хорошо?

Тедди кивнула. Она расстегнула верхнюю пуговицу блузки и спустила блузку с плеча.

Внезапно Чжен поднял голову от своих иголок. Колокольчик над дверью легонько звякнул. Кто-то вошел в его ателье.

Глава 17

Чжен, возможно, просто не узнал бы этого высокого блондина, если бы не то обстоятельство, что в задней комнате сидела Тедди Карелла, дожидаясь, когда он примется за работу.

Потому что как бы ни была привлекательна внешность этого блондина, Чжен видел его один-единственный раз, да и было это довольно давно. Однако в данной обстановке, когда Тедди сидела у него в задней комнате, он сразу же припомнил, что она была женой полицейского. Именно это обстоятельство и привело к тому, что он сразу же узнал стоявшего на пороге блондина, как только глянул на него, раздвинув занавеску.

— Да? — спросил он. Едва разглядев лицо этого человека, он сразу стал думать по-китайски. “Это тот самый человек, которого разыскивал детектив, — думал он. — Детектив, который является мужем этой красавицы, которая сидит у меня в задней комнате и дожидается, пока я освобожусь и сделаю ей татуировку. Да, это именно тот человек”.

— Привет, — сказал Дональдсон. — А мы тут решили подбросить вам небольшую работенку.

Чжен перевел взгляд на спутницу Дональдсона. Она отнюдь не была красивой. Волосы её были какого-то мышинного оттенка, глаза блеклые, а кроме того, она носила очки. Нет, красивой её никак не назовешь. Да и чувствовалось, что она явно нездорова.

— Какую работу вы хотите, пожалуйста? — спросил Чжен.

— Татуировку, — сказал, улыбаясь, Дональдсон.

Чжен покивал головой.

— Слушаюсь, сэр, татуировку джентльмену, сэр, — сказал он.

— Нет, — поправил его Дональдсон, — татуировка нужна леди.

И тут у Чжена окончательно рассеялись последние сомнения.

Это был именно тот мужчина. Та девушка умерла, видимо, по вине этого мужчины. Чжен внимательно пригляделся к нему. Человек этот явно опасен.

— Садитесь, пожалуйста, неугодно ли вам немножко подождать? — спросил он. — Я буду свободен через минуту.

— Только поторапливайтесь, ладно? — сказал Дональдсон. — У нас не очень-то много времени.

— Я приду через пару минут, — сказал Чжен и, раздвинув занавеску проскользнул в заднее помещение. Там он подошел прямо к Тедди.

Она сразу же заметила тревогу на его лице и тут же стала внимательно глядеть на его губы. Что-то явно произошло, и Чжен был очень встревожен.

— Пришел мужчина, — беззвучно прошептал, шевеля одними только губами, Чжен. — Тот мужчина, которого хочет видеть ваш муж. Вы поняли?

Какое-то мгновение она с недоумением смотрела на него. Пришел какой-то мужчина, который нужен моему мужу… И вдруг ей все стало ясно. Внезапно она почувствовала под ложечкой неприятный холодок страха.

— Он тут с девушкой, — беззвучно продолжал Чжен. — Он хочет ей татуировку, понимаете?

Тедди с трудом проглотила набежавшую в рот слюну, потом кивнула, давая знать, что поняла.

— Что я должен делать? — спросил Чжен.

— Я… я чувствую себя очень неважно, — сказала Приссила Эймс.

— Мы здесь ненадолго задержимся, — заверил её Дональдсон.

— Крис, я в самом деле чувствую себя нехорошо. В желудке у меня… — она покачала головой. — Как ты думаешь, не могло ли быть чего-нибудь с нашей едой?

— Уверен, что с едой все было в порядке, дорогая. Послушай, как только сделаем эту татуировку, так сразу же возьмем тебе какие-нибудь порошки или ещё что-нибудь, ладно? Нам ведь ещё предстоит долгая поездка и я не хотел бы, чтобы ты окончательно расклеилась в пути.

— Крис, а мы… а мы обязательно должны делать именно сейчас эту татуировку? Я чувствую себя просто ужасно. В жизни со мной не бывало ничего подобного.

— Пройдет, дорогая. По-видимому, пища и в самом деле тяжеловата для тебя, это с непривычки.

— Да, а может, она к тому же и не совсем свежая. Крис, я не могу понять, что со мной творится, но чувствую я себя просто ужасно.

* * *

Карелла повернул ключ и распахнул дверь своей квартиры.

— Тедди?! — окликнул он и тут же понял, что окликать её бессмысленно, раз она не может видеть его губ.

Он закрыл за собой дверь и прошел в гостиную. Там он снял пиджак и повесил его на спинку стула, а затем направился на кухню. В кухне тоже никого не было.

Он пожал плечами, вернулся в гостиную и оттуда заглянул в спальню. Тедди не было и там.

Он постоял немного у двери, вздохнул, затем снова вернулся в гостиную и распахнул окно. Потом он взял газету, сбросил ботинки, немного распустил галстук и поудобнее уселся в кресло, намереваясь терпеливо дожидаться свою внезапно исчезнувшую жену, коротая время за чтением газеты.

Устал он просто чертовски. Десять минут спустя он уже мирно спал в: удобном кресле.

* * *

Берт Клинг разговаривал по служебному телефону за счет управления полиции.

— Ну как — прошло? — спросил он Клер.

— Пока ещё рано судить, — сказала она.

— Но она прочла его?

— Я полагаю, что прочла.

— Ну и?

— Никакого выражения на лице.

— Неужели?

— Никакого. Она прочла его и сказала, что известит отца о принятом решении. И все. Точка.

— А что ты сама думаешь?

— Я думаю о том, что люблю тебя, — сказала Клер.

— Не увиливай, — сказал ей Клинг. — Как ты думаешь, письмо сработает?

— Время покажет, — ответила Клер. — Я тебя просто обожаю.

— Я обожаю тебя, Крис, — сказала Приссила, — и я сделаю это ради тебя, но сейчас… сейчас я… я чувствую себя отвратительно.

— Уверяю тебя, скоро ты почувствуешь себя лучше, — сказал Дональдсон. Он минутку помолчал. — Послушай, а не поможет ли тебе жевательная резинка? — с милой улыбкой осведомился он.

— Позови его, пожалуйста, Крис, хорошо? Прошу тебя, позови его. Давай побыстрее покончим с этим!

* * *

“Позвоните…” — написала Тедди на листке бумаги, на котором Чжен рисовал кружочки. — “Позвоните моему мужу — детективу Карелле. Позвоните по телефону Ф 7-8024. Скажите ему…”

— А как? — беззвучно спросил Чжен.

Но Тедди только настойчиво кивала головой. Взяв бумагу, она написала: “Вы должны задержать здесь этого человека. Не дайте ему уйти отсюда”.

— Телефон, — прошептал Чжен. — Телефон в передней комнате. Как я смогу позвонить?

— Эй, хозяин! — позвал Дональдсон, — Вы куда пропали?

Занавеска раздвинулась, и в просвете появился Чжен.

— Извините, сэр, — сказал он. — Маленькая неприятность. Сидите, пожалуйста. Одну минутку. Должен позвонить другу.

— А нельзя с этим подождать? — нетерпеливо спросил Дональдсон. — Мы очень торопимся.

— Нельзя, нельзя подождать, сэр, извините. Одну минутку. Обещал дорогому другу позвонить. Я должен, — Он быстро подошел к телефону и набрал номер. В трубке послышались протяжные гудки. А потом…

— Восемьдесят седьмой участок полиции, сержант Марчисон.

— Я говорить мистер Карелла, пожалуйста? — сказал Чжен в трубку.

Дональдсон стоял в каком-нибудь метре от него и нетерпеливо постукивал носком ботинка по полу. Девушка сидела в кресле у противоположной стороны, опустив голову на руки.

— Одну секунду, — сказал дежурный сержант. — Я соединяю вас с отделом детективов.

В трубке раздался легкий щелчок и Чжен услышал мужской голос.

— Восемьдесят седьмой. Хэвиленд слушает.

— Мистер Карелла, пожалуйста, — сказал. Чжен.

— Кареллы нет сейчас здесь, — сказал Хэвиленд. — А что вам угодно?

Чжен глянул на Дональдсона. Дональдсон выразительно глянул на часы.

— Моя… татуировка… у меня есть сейчас образец, который он хотел, — сказал Чжен. — Сейчас у меня в ателье.

— Минуточку, — сказал Хэвиленд. — Записываю. “Образец татуировки, который он хотел, сейчас у вас в ателье”. Порядок. А как сказать — кто звонил?

— Чарли Чжен.

— Чарли Чен? Это что — детектив из книжки? Это что — хохма?

— Нет. Нет. Скажите мистер Карелла. Скажите ему звонить мне, когда придет сразу. Скажите ему, я буду держать образец.

— Да кто его знает, может, он вообще не вернется в участок, — сказал Хэвиленд. — Он ведь…

— Скажите ему, — сказал Чжен. — Пожалуйста!

— Ладно, — сказал Хэвиленд. — Скажу.

— Спасибо, — сказал Чжен и повесил трубку.

* * *

Берт Клинг подошел к столу Хэвиленда.

— Кто это звонил? — спросил он.

— Чарли Чен, — ответил тот. — Остряк-самоучка.

— А-а-а, — огорченно протянул Клинг. В глубине души он надеялся, что звонила Клер, хотя он говорил с ней всего пять минут назад.

— Нечего людям делать, как только звонить по телефонам в полицию, — сказал Хэвиленд. — Нужно издать закон, по которому можно было бы привлекать к суду за такие звонки.

* * *

— Не застали своего друга? — спросил Дональдсон.

— Да. Он мне звонить… Какую татуировку вы хотите?

— Маленькое сердечко и внутри него инициалы, — сказал Дональдсон.

— Какие инициалы?

— Буквы П, И и К.

— А где сердечко?

— На руке у этой молодой леди, — с улыбкой сказал Дональдсон. — Прямо вот здесь — между большим и указательным пальцами.

— Очень трудно делать, — сказал Чжен. — Больно для леди.

Приссила Эймс подняла голову.

— Крис, — сказала она. — Я… я очень плохо себя чувствую. Честное слово, Крис. Нельзя ли было бы… Нельзя ли с этим подождать?

Дональдсон быстро глянул на нее, и лицо его внезапно приняло суровое выражение.

— Да, — сказал он, — с этим и в самом деле придется подождать. До следующего раза. Пойдем-ка, Прис. — Он подхватил её под локоть и помог ей подняться на ноги, потом он обернулся к Чжену. — Извините за беспокойство и спасибо, — сказал он. — Мы должны идти.

— Можно делать, — с отчаянием в голосе проговорил Чжен. — Пусть леди сидит, я делать татуировку. Делать маленькое красивое сердечко с инициалами. Очень красивое.

— Нет, — сказал Дональдсон. — Как-нибудь в другой раз.

Чжен вцепился ему в рукав:

— Очень быстро. Очень хорошо делать.

— Убери-ка руку, — сказал Дональдсон и распахнул дверь.

Нежный звон наполнил комнату. Дверь захлопнулась, и Чжен бросился за перегородку.

— Они уходить! — воскликнул он. — Не мог задержать. Они идут.

Тедди уже застегивала блузку. Она взяла карандаш и бумагу и быстро сунула их в сумочку.

— Его зовут Крис, — сказал Чжен. — Она говорила ему — Крис.

Тедди кивнула и направилась к двери.

— Куда вы идете? — крикнул Чжен. — Куда вы идете?

Она обернулась и с улыбкой кивнула ему. А потом хлопнула дверь, мелодично звякнул звонок, и она исчезла. Чжен стоял посреди комнаты, вслушиваясь в затихающий звон колокольчика.

— Что я делай, что? — проговорил он вслух.

Тедди старалась двигаться за ними буквально вплотную. Впрочем, потерять их на улице было почти невозможно, учитывая гигантский его рост и белокурую гриву волос, ярко блестевшую на солнце. Женщина шла нетвердой походкой, поддерживаемая его рукой, обвившейся вокруг талии. Тедди шла прямо за ними, чувствуя, как судорожно колотится у неё сердце.

“Что же мне теперь делать?” — думала она. Решение не приходило, но она продолжала следовать за ними, потому что перед ней сейчас шагал человек, которого разыскивал её муж.

Когда она увидела, что они остановились рядом с автомобилем, сердце у неё упало. Все её старания, видимо, пошли насмарку. Он открыл дверцу и помог ей забраться внутрь. Тедди безнадежно смотрела на то, как он обходит машину с другой стороны, и в этот момент на улице появилось такси. Тедди тут же поняла, что слежка не кончилась, а только начинается. Она махнула рукой и такси остановилось у обочины тротуара. Шофер перегнулся через спинку сиденья и открыл для неё заднюю дверцу.

Тедди скользнула на сиденье. Он снова обернулся к ней и она быстрым жестом указала на свои уши и губы, и каким-то непонятным образом он сразу все понял. Она сделала знак в сторону лобового стекла, за которым было видно, как Дональдсон садится за руль своей машины. Одновременно она пристально всматривалась в багажник его машины, в то место, где виднелся номер.

— Куда вам, леди? — спросил таксист.

И снова она ответила жестом.

— Вы хотели бы, чтобы я следовал за ними? — Таксист дождался утвердительного кивка Тедди, подождал, пока дверца машины Дональдсона захлопнется за ним, и дал его машине тронуться с места. Таксист не смог удержаться от шутки. — В чем дело, леди? — спросил он. — Что, этот парень украл ваш голос?

Он газанул прямо с ходу, следуя за Дональдсоном, а потом бросил взгляд на нее, надеясь увидеть, достаточно ли она оценила его шутку.

Но Тедди даже взгляда на него не перевела. Она достала из сумочки карандаш и бумагу, взятые ею со стола Чжена, и что-то там торопливо писала.

* * *

Он надеялся, что она все-таки не умрет у него в машине. Правда, похоже было, что она все-таки дотянет, ведь он так тщательно все спланировал и любая неожиданность не должна была застать его врасплох… Трудно будет только высадить её из машины. Такого с ним ещё не случалось и руки его, сжимавшие руль, непроизвольно напряглись. Только не поддаваться панике. Пока все шло как нельзя лучше. И что бы теперь ни случилось, он не должен поддаваться панике. Паника могла испортить все. Что бы ни произошло, он должен сохранить, ясную голову. Что бы ни случилось, но игра сейчас шла у него по-крупному, и теперь ему было, что терять. Все нужно обдумать на свежую голову и спокойно. Все возникающие проблемы он должен решать по мере их возникновения. Он должен достойно встретить их и найти правильное решение.

— Меня тошнит, Крис, — сказала Приссила. — Боюсь, что я серьезно заболела.

“Ты даже и не подозреваешь, насколько серьезно”, — подумал он.

Дональдсон не отрывал глаз от дороги, а руки не снимал с баранки. Вслух он ничего не сказал.

— Крис, я… меня сейчас вырвет.

— А не могла бы ты…

— Прошу тебя, немедленно останови машину, Крис. Меня сейчас вырвет.

— Я не могу остановить машину, — сказал он. Он быстро глянул на неё и успел только заметить смертельную бледность и полные слез глаза. Он резким движением вытащил из кармана аккуратно сложенный белоснежный платок и бросил его ей. — Воспользуйся вот этим, — сказал он.

— Крис, неужели нельзя остановиться? Господи, прошу тебя…

— Воспользуйся платком, — сказал он.

Что-то странное и новое было в его голосе и это её как-то сразу перепугало. Но она не смела и не могла раздумывать сейчас над своими страхами. В следующую секунду она уже сотрясалась от судорожных приступов рвоты.

* * *

— Ваш парень направляется в Риверхед, — сказал таксист, поворачиваясь к Тедди. — Видите? Он направляется на мост. Вы и в самом деле хотите, чтобы я ехал за ним?

Тедди кивнула.

Риверхед. Она тоже живет в Риверхеде. Они со Стивом живут в Риверхеде, но Риверхед — довольно большой район города и ещё неизвестно, в какую часть Риверхеда везет этот мужчина женщину. И где может сейчас быть Стив? Сидит ли он сейчас у себя в участке? А может, дома? А может быть, он по-прежнему обходит все ателье, где делают татуировки? Может ли так случиться, что он сегодня снова заглянет к Чарли Чжену? Она оторвала кусочек бумаги и положила его на сиденье рядом с собой на уже набравшуюся там пачечку таких же исписанных листков. И тут же вновь принялась писать что-то.

А потом, как бы желая убедиться в своем предыдущем наблюдении, снова поглядела на номер идущей впереди них машины Дональдсона.

— Вы что там, стихи какие-то пишете, что ли? — спросил таксист.

* * *

И все-таки что-то беспокоило Клинга. Он поднялся со своего места и подошел к Хэвиленду, который, положив ноги на стол, пытался читать детективный журнал.

— Как ты сказал, как звали того парня?

— Что? — спросил Хэвиленд, глядя на него поверх журнала. — Тут у меня рассказ об одном парне, который расчленял тела своих жертв, а потом укладывал их в чемоданы.

— Я говорю о том, который, звонил Стиву, — сказал Клинг. — Как, ты сказал, его звали?

— Это какой-то остряк-самоучка. Черная рука или ещё как-то.

— А случайно, не Чарли Чен?

— Во-во, Чарли Чен. Надо же, псих.

— И что он сказал тебе?

— Он сказал, что образец татуировки для Кареллы есть у него в ателье. Сказал, что он попробует удержать его там.

— Чарли Чен, — задумчиво повторил Клинг. — Карелла допрашивал как-то его. Это тот самый парень, который сделал татуировку Мэри Прошек. — Он опять задумался, а потом сказал: — Какой у него номер телефона?

— Он не оставил своего номера, — сказал Хэвиленд.

— Наверное, он есть в каком-нибудь нашем справочнике, — сказал Клинг и направился к своему столу.

— А самое интересное, что тут в рассказе полицейские три года не могли до него добраться, — сказал Хэвиленд, качая головой. — Он три года разрезал женщин на куски, а они так все и не могли выйти на него. — Он снова покачал головой. — Господи, и как только этих дураков держали на службе!

* * *

— Похоже, что он собирается припарковаться, — сказал таксист. — Хотите, чтобы я остановился сразу за ним?

Тедди отрицательно покачала головой. Таксист вздохнул.

— Так где же? Прямо здесь, ладно?

Тедди кивнула.

Таксист притормозил и выключил счетчик. Впереди Дональдсон тоже остановился и теперь помогал Приссиле выбраться из машины. Не сводя с них глаз, Тедди шарила в сумке, чтобы расплатиться. Вручив деньги таксисту, она быстро взяла с сиденья стопочку исписанных ранее листков. Сунув один из этих листков в руки таксисту, она выскочила из машины и сразу же перешла на бег, потому что Дональдсон с Приссилой уже успели завернуть за угол.

— Что это?.. — выкрикнул ей вслед таксист, но его пассажирка уже исчезла.

Он поглядел на узенькую полоску бумаги. На ней рукой Тедди было торопливо написано:

“Позвоните детективу Стиву, Карелле. Телефон Ф 7-8024. Скажите ему, что номерной знак ДН 1556. Пожалуйста, поторопитесь!”

Таксист недоуменно глядел на записку какое-то время. Потом он тяжело вздохнул.

— Ох, уж эти бабские штучки. Тоже мне — писательница! — сказал он наконец, решительно смял бумажку и выбросил её в окошко.

После этого он включил скорость и отъехал.

Глава 18

Клинг разыскал наконец нужный номер в телефонном справочнике. Он попросил дежурного сержанта соединить его с городом и набрал нужный номер. Он слышал протяжные гудки на линии. Трубку не снимали, и он даже принялся считать эти гудки.

Третий… четвертый… пятый… Клинг ждал. Шестой-седьмой… восьмой… “Ну, Чжен, — думал он. — Возьми же наконец эту трубку”. А потом ему припомнилось то, что Чжен велел передать Карелле. “Он попытается удержать образец татуировки у себя в ателье”. Господи, не случилось ли чего и с самим Чженом?

Он повесил трубку на десятом гудке.

— Я возьму машину, — крикнул он Хэвиленду. — Скоро вернусь.

Хэвиленд оторвался от своего журнала.

— Что ты сказал? — спросил он. Но Клинг уже выскочил за перегородку и, перепрыгивая через ступеньки, бежал вниз по лестнице к выходу. К тому же на столе Хэвиленда резко зазвонил телефон.

* * *

Чжен уже успел отойти от своего ателье, когда до него донесся телефонный звонок изнутри. Из ателье он вышел охваченный стремлением добраться как можно скорее до 87-го участка, разыскать там Кареллу и рассказать ему все, что произошло. Он запер за собой дверь и шел уже по направлению к своему автомобилю, когда в ателье зазвонил телефон.

Досадно, что телефонные звонки не отличаются друг от друга. Телефон совершенно одинаково звонит и когда на другом конце провода влюбленный, и когда хотят сообщить неприятное известие, точно так же он будет звучать и при завершении крупной сделки.

Чжен очень торопился, ему нужно было срочно повидать Кареллу и поговорить с ним. Может быть, ему особенно неуместным показался этот звонок, прозвучавший за уже запертой дверью. Он хотел было даже отмахнуться от него. В конце концов, это просто обычный телефонный звонок. И все-таки Чжен вернулся и отпер дверь. Все это время телефон звонил. А вот когда он вошел и снял трубку, телефон перестал звонить и в трубке послышался унылый протяжный гудок.

Вот тогда-то он и набрал номер Ф 7-8024:

— Восемьдесят седьмой полицейский участок. Сержант Марчисон у телефона, — услышал он голос в трубке.

— Детектив Карелла, пожалуйста, — сказал Чжен.

— Секундочку, — ответил дежурный. Чжен ждал. Значит, он был прав. Карелла вернулся в участок. Он вслушивался в пощелкивание в трубке.

— Восемьдесят седьмой, детектив Хэвиленд.

— Я говорить детектив Карелла, пожалуйста.

— Его нет здесь, — сказал Хэвиленд. — А кто говорит? — Краешком глаза он видел, как Клинг спускался по лестнице, ведущей на первый этаж.

— Чарли Чжен. Когда он будет обратно тут?

— Погодите минутку, — сказал Хэвиленд. Он прикрыл рукой трубку. — Эй, Берт! — крикнул он. — Берт! — Но Клинга уже не было на лестнице. Тогда Хэвиленд проговорил в трубку: — Я тоже полицейский, мистер. Чего вы хотите?

— Человек, который делал татуировку девушке, — сказал Чжен. — Он был тут, в ателье. Вместе с миссис Карелла.

— Погодите, не так быстро, — сказал Хэвиленд. — Какой человек? Какая девушка?

— Карелла знает, — сказал Чжен. — Скажите ему, человека имя Крис. Большой мужчина, блондин. Скажите ему, жена пошла за ним. Когда он обратно будет?

— Послушайте, — начал было Хэвиленд, но Чжен не дал ему договорить.

— Я приходить. Я приходить и говорить с ним. Вы скажите ему ждать.

— Но он, может, даже… — проговорил Хэвиленд, но на другом конце провода повесили трубку.

* * *

Девушка прижимала платок ко рту и сгибалась чуть ли не вдвое. Высокий светловолосый мужчина продолжал поддерживать её, обнимая рукой за талию, и трудно было сказать, вел он её или тащил за собой по улице.

Тедди Карелла упорно следовала за ними. Тедди очень мало знала о мошенниках или брачных авантюристах.

Но она прекрасно знала, что можно часами стоять на перекрестке улиц, предлагая купить золотые пятидолларовые монеты по десяти центов каждая, и за целый день не найти ни одного желающего совершить подобную сделку. Она отлично знала, что недоверие впитано здесь с молоком матери. В этом городе на улицах не заговаривают с незнакомыми, знала она и то, что не-знакомые не разговаривают здесь даже в ресторанах, и все это потому, что люди в этом городе не доверяют друг другу.

Поэтому ей необходимо было подстраховаться. Если бы она могла говорить, все было бы значительно проще. Но говорить она не могла, поэтому-то она и пыталась подстраховать себя, написав примерно дюжину записок следующего содержания: “Позвоните детективу Карелле по телефону Ф 7-8024. Скажите ему, что номер машины ДН 1556. Пожалуйста, поторопитесь”

И сейчас, следуя за Дональдсоном и девушкой, она сделала единственное, что было ей доступно, — она принялась раздавать эти записки прохожим. Она не могла надолго задерживаться возле них, чтобы попытаться что-то объяснить им знаками, потому что ей нельзя было выпускать из виду идущую впереди пару. Она могла только прикоснуться к рукаву какого-нибудь старика и, вручив ему обрывок бумаги, идти дальше. Она могла лишь мягко и настойчиво вложить его в руку какой-нибудь седоволосой дамы, спокойно идущей по своим делам, а потом повторить ту же операцию с подростком, уставившимся на неё восхищенным взглядом. Она оставляла за собой множество людей с обрывками бумаги в руках. Она могла только надеяться на то, что хоть кто-нибудь из них позвонит в 87-й участок полиции. Она надеялась, что регистрационный номер машины окажется, наконец, в руках её мужа. А пока что она шла по следу убийцы и его жертвы, боясь даже думать о том, что произойдет, если её муж не придет ей на помощь.

* * *

— Мне… мне плохо, — Приссила Эймс уже почти не в состоянии была и говорить.

Она изо всех сил цеплялась за эту спасительную руку, которая обвивала её талию, и тащилась по улице, с трудом переставляя ноги, думая только о том, куда он ведет её, и почему это она вдруг так серьезно заболела.

— Слушай меня внимательно, — сказал он. Голос его звучал сурово. Он тоже тяжело дышал, и она почти не узнавала его голос. У неё горело и першило в горле, но самая мучительная боль сосредоточилась в желудке. — Я с тобой разговариваю, ты слышишь?

Нет, ничего подобного с ней никогда не случалось, она вообще никогда серьезно не болела.

— Черт побери! — донесся откуда-то издалека его голос. — Ты будешь слушать или нет? Если ты опять начнешь блевать, то, клянусь Богом, я просто брошу тебя здесь в канаве!

— Извини… я…

Она пыталась сдерживаться, изо всех сил. Ей было стыдно за себя. Должно быть, еда была не в порядке, а тут ещё её страх перед иголками. Не следовало ему просить её сделать татуировку, ведь она так боится игл…

— Это в следующем доме, — сказал он. — Видишь, такой большой жилой дом. Я проведу тебя с черного хода. Мы воспользуемся грузовым лифтом. Мне не хочется, чтобы тебя кто-нибудь видел в таком состоянии. Ты слушаешь меня? Понимаешь, что я тебе говорю?

Она ответила слабым кивком и судорожно сглотнула. “Господи, что же это со мной? — лихорадочно думала она. — Зачем он мне все это говорит?” — Она плотно зажмурилась, чувствуя мучительную боль, чувствуя непреодолимую слабость. “Сумочка — я уронила сумочку…Крис…”

Она остановилась и слабым жестом повела рукой назад.

— Что еще? — злобно спросил он. — Что?.. — Глаза его проследили направление её жеста. Он увидел лежащую на тротуаре сумочку. — А, черт, — выругался он и остановился, пытаясь одновременно поддерживать её и дотянуться до сумки. Ему пришлось для этого обернуться.

И тут он увидел хорошенькую брюнетку. Она находилась не более чем в пятнадцати метрах от них, а когда он остановился, чтобы поднять сумочку, брюнетка тоже остановилась, какое-то мгновение вглядывалась в него, а потом быстро отвернулась и принялась рассматривать витрину.

Он медленно поднял сумочку, явно обдумывая что-то. А потом они пошли дальше.

Позади явственно раздавался четкий стук каблуков брюнетки по плитам тротуара.

* * *

— Восемьдесят седьмой участок полиции. Сержант Марчисон слушает.

— Попросите, пожалуйста, детектива Кареллу, — произнес, юный голос.

— Его сейчас нет в участке, — сказал Марчисон. — Хотите поговорить с кем-нибудь другим?

— Но в записке назван Карелла, — сказал этот мальчишеский голос.

— В какой записке, сынок?

— Да это, наверное, кто-то подшутил, — сказал парнишка. — Не стоит беспокоиться.

— Ну, а все-таки…

В трубке послышались короткие гудки.

* * *

Назойливая муха жужжала прямо над самым носом Стива Кареллы. Сонный Карелла отмахнулся от нее. Муха взлетела к самому потолку, а потом снова спикировала на него. С жужжанием она уселась ему на ухо.

По-прежнему не просыпаясь, Карелла смахнул её.

— Восемьдесят седьмой участок полиции. Сержант Марчисон слушает.

— У вас там есть детектив Карелла? — спросил голос.

— Одну минутую-сказал Марчисон и соединился с отделом детективов.

— Восемьдесят седьмой. Детектив Хэвиленд у телефона.

— Род, это Дейв Марчисон, — сказал сержант. — Карелла там не вернулся у вас?

— Нет, — сказал Хэвиленд.

— Тут снова ему дозваниваются. Может, ты поговоришь вместо него?

— Я занят.

— Чем же это ты занят? Ковыряешь в носу?

— Ладно, давай поговорю, — милостиво согласился Хэвиленд, откладывая в сторону рассказ об убийце с чемоданами.

— Соединяю с отделом детективной службы, — услышал он голос Марчисона.

— У телефона детектив Хэвиленд, — сказали в трубку. — Что вам угодно?

— Какая-то дама вручила мне записку, — сказал мужской голос.

— Да?

— В ней сказано, что следует позвонить детективу Карелле и сказать ему, что номер машины ДН 1556. Вы что-нибудь понимаете в этом? И вообще, служит у вас такой детектив Карелла?

— Да, — сказал Хэвиленд. — Погодите, как, вы сказали, номер машины?

— Что?

— Ну, номерной знак машины?

— А, номер ДН 1556. Вы что-нибудь понимаете?

— Мистер, — сказал Хэвиленд. — А сами вы что-нибудь понимаете? Тут можно только гадать. Вы ведь знаете то же, что и я.

* * *

Клинг уселся на сиденье служебной машины рядом с водителем.

— Постарайтесь как можно быстрее добраться до китайского района, — сказал он сидевшему за рулем патрульному.

— Простите, сэр, — патрульный произнес это “сэр” с нескрываемым сарказмом, как бы давая этим понять, что он прекрасно знает, что детективом Клинга сделали совсем недавно, а до этого он был простым патрульным. — Я не хотел бы, чтобы меня из-за вас оштрафовали за превышение скорости.

Клинг окинул его холодным взглядом.

— Ну-ка, включай сирену и жми на газ, — не терпящим возражения голосом рявкнул он. — Не ищи неприятностей на собственную задницу.

Патрульный растерянно замигал глазами. Потом он включил сирену и машина рванулась с места.

Пригнувшись к лобовому стеклу, Клинг внимательно следил за дорогой.

* * *

Чарли Чжен вел машину как всегда осторожно, старательно пригибаясь к лобовому стеклу. Он вообще не любил ездить по городу в такое время.

И все-таки он упорно пробирался в потоке транспорта по направлению к центру.

Услышав сирену, он подумал, что едет пожарная машина, и, принял вправо, но потом разглядел, что это мчится полицейская машина и при этом в обратную от него сторону. Патрульная машина пронеслась мимо, сирена её не умолкала ни на минуту.

Этот эпизод прибавил Чжену уверенности. Он поплотнее сжал зубы, пригнулся ещё ближе к рулю и решительно нажал на педаль газа.

Карелла прихлопнул надоедливую муху, а потом приподнялся в кресле, как-то сразу проснувшись. Он недовольно поморщился.

В квартире по-прежнему царила абсолютная тишина. Он встал с кресла, потянулся и зевнул. Который, интересно, сейчас час все-таки? И куда, черт возьми, подевалась Тедди? Он глянул на часы. Обычно к этому времени она всегда бывала дома и занималась приготовлением обеда. Неужели она и записки не оставила? Он снова зевнул и стал осматриваться кругом в поисках оставленной на видном месте записки.

Записки явно не было. Он снова посмотрел на часы, а потом подошел к висевшему на спинке стула пиджаку в надежде найти там сигареты. Нашарив в кармане пачку, он убедился, что она пуста. Он безнадежно провел пальцем по её внутренней поверхности, но сигарет, конечно, не обнаружил. С усталым вздохом он опустился в кресло и надел ботинки. Вытащив из внутреннего кармана блокнот, он взял карандаш и написал: “Дорогая Тедди! Я спустился вниз за сигаретами. Сейчас же вернусь. Стив”.

Записку эту он положил на кухонном столике. После этого он зашел в ванную, чтобы сполоснуть лицо.

* * *

— Восемьдесят седьмой участок, детектив Хэвиленд.

— Нельзя ли попросить к телефону Кареллу, — проговорил женский голос.

— Его сейчас нет здесь, — сказал Хэвиленд.

— Видите ли, какая-то молодая леди остановила меня на улице и подала мне записку, — сказала женщина. — Я даже не знаю, серьезно это или нет, но считаю, что просто должна позвонить вам. Позвольте, я зачитаю эту записку?

— Да, пожалуйста, — сказал Хэвиленд.

— В ней говорится: “Позвоните детективу Карелле по телефону Ф 78024. Скажите ему, что регистрационный номер машины ДН 1556. Пожалуйста, поторопитесь”. Как вы считаете, это имеет какой-то смысл?

— И вы говорите, что записку эту вручила вам молодая женщина? — спросил Хэвиленд.

— Да, и при этом очень красивая юная леди. Темные волосы, темные глаза. Причем было видно, что она явно куда-то торопилась.

Впервые за этот день Хэвиленд забыл про детективную повесть и про убийцу с пристрастием к чемоданам, На память ему немедленно пришел китаец, который звонил ему и что-то там говорил о мужчине, который хотел, чтобы сделали татуировку, девушке. Да, он говорил, что тот находится в его ателье и что там почему-то находится миссис Карелла.

А теперь какая-то женщина, внешность которой, по описанию, соответствует жене Стива, вручает на улице записки. И это тоже похоже было на правду, потому что жена Кареллы глухонемая.

— Я сейчас же займусь этим делом, — сказал Хэвиленд. — Огромное спасибо за содействие.

Повесив трубку, он разыскал отдел автомобильного транспорта городской полиции и, позвонив туда, попросил подготовить данные по машине с регистрационным номером ДН 1556. Едва закончив разговор, он сразу же принялся искать другой номер. Он как раз набирал номер телефона квартиры Стива Кареллы, когда Чарли Чжен появился перед разделяющей комнату перегородкой и, тяжело отдуваясь, остановился, не смея без приглашения зайти внутрь.

* * *

Стив Карелла натянул пиджак. Он снова направился на кухню, чтобы убедиться, что написанная им записка лежит на видном месте, а кроме того, чтобы проверить, выключен ли газ.

Из кухни через гостиную он направился к выходу. Он уже запирал за собой дверь, когда услышал звонок телефона. Ругнувшись про себя, он вернулся и снял телефонную трубку.

— Алло?

— Став?

— Ага.

— Это я, Род Хэвиленд.

— Что там у тебя, Род?

— Здесь у меня человек, который называет себя Чарли Чженом. Он тут говорит, что твой убийца заходил сегодня в его ателье. Тедди как раз была там у него и…

— Что?!.

— Тедди. Твоя жена. Она пошла выслеживать этого типа, когда тот вышел из ателье. Чжен говорит, что девушка была явно не в себе, её тошнило. Мне тут было уже с полдюжины звонков за последние полчаса. Девушка, похожая по описанию на твою Тедди, дает прохожим записки, в которых просит сообщить тебе регистрационный номер машины. Я позвонил в транспортный отдел и сейчас там выясняют данные по этому регистрационному номеру. Что ты думаешь обо всем этом?

— Тедди! — только и мог сказать Карелла. Ни о ком другом он в этот момент не в состоянии был думать. Он услышал, как в дежурном помещении зазвонил другой телефонный аппарат и голос Хэвиленда зазвучал в трубке: “Сейчас сюда звонят по другой линии. Может быть, они уже отыскали нужные сведения. Не вешай трубку, Стив”.

Трубка замолчала, а он продолжал стоять, плотно прижимая сразу же запотевшую эбонитовую трубку к уху. В голове его металось одно: “Тедди. Тедди, Тедди”.

Через несколько секунд Хэвиленд снова взял трубку.

— Это черный “кадиллак” выпуска 1955 года, — сказал Хэвиленд, — Зарегистрирован на владельца по имени Крис Дональдсон.

— Это явно тот самый, — сказал Карелла, как бы приходя в чувство. — А адрес его тебе сказали?

— Ранье, 41–18. Это в Риверхеде.

— Да это же примерно в десяти минутах от меня, — сказал Карелла. — Я сейчас же выезжаю туда. Позвони обязательно в участок, в который входит эта улица. Пусть сразу же высылают туда ещё и “Скорую помощь”. Если эту девушку тошнит, то очень может быть, что она отравлена мышьяком.

— Хорошо, — сказал Хэвиленд. — Могу ли я тебе чем-нибудь помочь, Стив?

— Можешь — моли Бога, чтобы с Тедди ничего не случилось!

Он повесил трубку, хлопнул себя по боку, чтобы убедиться, что револьвер на месте, и бросился бегом из квартиры, не захлопнув даже дверь за собой.

Глава 19

Стоя в выбеленном, бетонном помещении подвала дома, Тедди Карелла следила за тем, как загораются огоньки на индикаторе этажей грузового лифта. Лифт остановился на четвертом этаже. Цифра потухла, и Тедди нажала кнопку вызова.

Она видела, как Дональдсон вместе с девушкой вошли в здание с черного входа, вошли в грузовой лифт, а теперь она знала, что вышли они на четвертом этаже. Пока лифт спускался к ней, она раздумывала над тем, что же ей делать дальше в том случае, если ей удастся выяснить, в какой именно квартире они находятся. Кроме того, она думала о том, в каком ужасном состоянии эта девушка и сколько ещё ей осталось времени. Лифт наконец опустился и двери его раздвинулись.

Тедди вошла в лифт и нажала кнопку четвертого этажа. Двери лифта сдвинулись и он стал подниматься. Странно, но она совсем не испытывала страха, не было даже тревоги. Ей только очень хотелось, чтобы Стив сейчас был рядом с ней, уж он-то знал бы, что следует предпринять. Кабинка лифта, подрагивая, медленно ползла, потом остановилась. Дверцы её снова бесстрастно раздвинулись, и Тедди спокойно шагнула к выходу. И сразу же перед ней возник Дональдсон.

Он стоял прямо перед лифтом, по-видимому, ожидая, когда его дверцы раскроются. Он явно поджидал её. В панике она попыталась нажать кнопку подвала, но пальцы Дональдсона уже успели сомкнуться на её запястье, и он рывком выдернул её из кабины.

— Почему ты следишь за мной? — спросил он. Она только бессмысленно покачала головой. Дональдсон оттащил её подальше от лифта, а потом поволок по коридору. Скоро они остановились у квартиры “40”.

Он открыл дверь и протолкнул её внутрь. Приссила Эймс лежала на кушетке лицом вниз. В квартире явно стоял запах рвоты.

— Вот, пожалуйста, любуйся ею, — сказал Дональдсон. — Ты ведь её разыскивала?

Он вырвал из рук Тедди её сумочку и принялся обшаривать содержимое её. На пол полетели губная помада, монетки, тушь для ресниц, записная книжка. Когда он наткнулся на кошелек, то тут же раскрыл его и просмотрел содержимое.

— Так, миссис Стивен Карелла, — читал он вытащенное из кошелька удостоверение. — Проживает в Риверхеде… Оказывается, мы ещё и соседи, да? Можете заодно познакомиться с мисс Эймс, миссис Карелла. Или вы уже знакомы? — Он снова заглянул в удостоверение. — В случае срочной необходимости позвоните… — тут он замолчал. А когда вновь заговорил, игривое выражение исчезло с его лица. — …Позвоните детективу Стиву Карелле в восемьдесят седьмой участок полиции по телефону Ф 7-8024… — Он снова внимательно поглядел на Тедди. — Значит, твой муж — полицейский, так?

Тедди кивнула.

— Что это с тобой? Перепугалась так, что и говорить не можешь? — Он снова пристально вгляделся в нее. — Я же сказал… — Он снова замолчал. — У тебя что-нибудь не в порядке с голосом?

Тедди кивнула.

— А в чем дело? Ты что, не можешь говорить?

Тедди снова кивнула. Ее глаза были прикованы к его губам, и по этому взгляду он внезапно понял все.

— Глухонемая, да? — спросил, он.

Тедди подтвердила это кивком.

— Вот и хорошо, — объявил Дональдсон. Он помолчал некоторое время, не сводя с неё глаз. — Это твой муж поручил тебе следить за мной?

Тедди стояла совершенно неподвижно.

— Он знает обо мне?

И снова никакого ответа.

— Зачем ты следила за мной? — спросил Дональдсон, подходя к ней вплотную. — Кто навел тебя на меня? Где я допустил ошибку? — Он взял её за руку. — Да отвечай же ты, черт побери!

Пальцы его просто впились в её руку. Лежавшая на кушетке Приссила Эймс слабо застонала. Он резко обернулся в её сторону.

— Она отравлена и ты об этом знаешь, так или не так? — сказал он, снова, повернувшись к Тедди. — Это я отравил её. Она скоро умрет и этой же ночью окажется в реке. — Он почувствовал, как вздрогнула невольно Тедди. — В чем дело? Тебя пугает это? Не нужно пугаться. Сейчас ей очень больно, но она уже не соображает, что с ней происходит. Единственное, о чем она сейчас способна думать, так это о том, почему это её все время выворачивает наизнанку. Видишь, какая вонь тут стоит. А ты-то как её выносишь? — Он хохотнул. Но тут же снова помрачнел. Он явно не склонен был идти на какие-то компромиссы. — Что именно известно твоему мужу? — спросил он. — Что знает об этом твой муж?

Тедди стояла совершенно неподвижно. Лицо её оставалось непроницаемым. Дональдсон пристально вглядывался в него.

— Ну, ладно, — сказал он. — Будем исходить из самого худшего. Предположим, что в данный момент он мчится сюда во главе целого батальона полицейских. Так?

И опять на лице Тедди не дрогнул ни один мускул.

— Но он ничего не найдет, когда заявится сюда. Ни меня, ни мисс Эймс, ни тебя. Он застанет здесь одни голые стены. Пойдем-ка со мной, — сказал он и, подталкивая впереди себя Тедди, вошел в спальню. — Садись, — приказал он. — Сюда, на кровать. Ну, пошевеливайся.

Тедди села. Дональдсон выдвинул верхний ящик комода и принялся складывать вещи в чемодан.

— А ты хорошенькая, — сказал он. — Попадись мне кто-нибудь вроде тебя, то… — он не договорил. — Вся беда в таком деле, как мое, это то, что тут невозможно получать удовольствие, — сказал он с ноткой обиды в голосе. — Дурнушки чем хороши? Тем, что они идут на любую приманку. А стоит только связаться с красивой и сразу же все окажется под угрозой. А убийство — это такая вещь, которая не терпит огласки, правильно я говорю? Правда, и оплачивается оно неплохо. И не верь болтовне о том, что преступление не окупается. Окупается и ещё как. Если, конечно, ты не попадешься. — Он усмехнулся. — Но я не дам себя поймать. — Он снова посмотрел на нее. — Ты вот — очень хорошенькая. А кроме того, ты и говорить не можешь. Поэтому перед тобой и можно говорить о любых секретах. — Он сокрушенно покачал головой. — Жаль только, что у нас с тобой не так-то много времени в запасе. — Он снова качнул головой. — А ты все-таки очень хорошенькая, — повторил он.

Тедди продолжала неподвижно сидеть на постели.

— Ты наверняка знаешь, что это значит, — сказал он. — Я говорю сейчас о том, каково приходится тем, у кого красивая внешность. Иногда бывает очень обидно, правда ведь? Мужчины терпеть тебя не могут, не доверяют тебе. Это я сейчас себя имею в виду. Не любят они мужиков со слишком приятной внешностью. В их присутствии они сами испытывают неловкость. Они считают, что уж больно ты привлекателен. Это как бы напоминает им обо всех мелких неладах с миром и с собой. Одним словом, комплексу ют. — Он сделал паузу, а потом продолжил. — Да я могу обработать в два счета любую девчонку, веришь? Любую. Стоит мне только поглядеть на неё чуть повнимательней — и она просто помирает от счастья. — Он хихикнул. — Помирает. Забавно. Улавливаешь? Да ты наверняка и сама это знаешь, я думаю. Мужчины тоже увиваются вокруг тебя, так ведь? — Он вопросительно посмотрел на нее. — Ладно, можешь себе сидеть так, упрятавшись в свою раковину. Ты ведь тоже поедешь сейчас со мной, ты же сама знаешь, так ведь? Ты для меня что-то вроде гарантии. — Он снова хохотнул. — Из нас с тобой вышла бы великолепная пара. Да, было бы на что любоваться. Мы бы работали на контрасте. Блондин и брюнетка. Очень хорошо смотрится. А к тому же для разнообразия и мне неплохо бы показаться рядом с красивой девушкой. Мне до смерти надоели все эти образины. Но доход они приносят совсем неплохой. У меня уже набежал приличный счет в банке.

В соседней комнате застонала лежавшая на кушетке Приссила Эймс. Дональдсон подошел к двери и заглянул туда.

— Успокойся, милая, — крикнул он. — Еще немного и ты освежишься, поплавав в речной воде. — Он снова со смехом обернулся в сторону Тедди. — Очень милая девушка, — сказал он. — Но страшна как смертный грех. Но хорошая. — И он снова принялся за укладку вещей, действуя молча и быстро. Тедди следила за ним. Она не заметила среди вещей пистолета, значит, возможно, что у него его просто нет.

— Ты должна будешь помочь мне спустить её вниз, — внезапно объявил он. — Мы снова воспользуемся грузовым лифтом. Быстренько прошмыгнем коридором, спустимся и уже на улице. Тебе придется некоторое время побыть со мной. Ты не можешь говорить и это прекрасно. Значит, мне нечего опасаться телефонных разговоров, не станешь ты болтать и с сотрудниками гостиниц. Все сложилось как нельзя лучше. Мне просто придется держать от тебя подальше карандаши и бумагу, я правильно говорю? — Он поглядел на нее, и выражение его глаз внезапно изменилось. — Можно будет и неплохо поразвлечься между делом, — сказал он. — Мне чертовски надоели все эти страшилища, но, с другой стороны, на красавиц нельзя полагаться. Вокруг одни сплошной жулики. Но мы все-таки прекрасно проведем время. — Он бросил внимательный взгляд на её лицо. — Тебе не улыбается эта идея, так что ли? Ничего не поделаешь. Ты даже можешь считать, что тебе ещё здорово повезло. Ведь ты могла бы отправиться в совместное плавание с мисс Эймс, не так ли? Так что считай, что тебе повезло. Большинство женщин теряют голову, как только я появляюсь в комнате. Да, тебе повезло. Я парень компанейский и очень хорошо знаю самые приятные заведения в этом городе. Я же их должен просто профессионально хорошо знать. Здесь я следую своему служебному долгу, призванию, можно сказать. Собственно по профессии я счетовод, бухгалтер. И бухгалтерия, по существу, и является моим призванием. А поскольку к убийству у меня тоже профессиональный подход, к и тут я веду строгий, учет. Преимущественно одиноким дурнушками, махнувшими на себя рукой. А ты свалилась на меня как неожиданный подарок судьбы. Честно говоря, я даже рад, что ты решила выследить меня. — Он совсем по-мальчишески улыбнулся. — Приятно, знаешь, иметь кого-нибудь, с кем можно откровенно поговорить, зная при этом, что сам-то он говорить не может. В этом-то и заключается тайна и смысл католического вероисповедания, а заодно — и психоанализа. Ты спокойно можешь с полной откровенностью рассказать о себе все, и самое страшное, что тебе может грозить, так это то, что тебе придется раз двенадцать прочитать на память “Отче наш”, или вдруг тебе скажут на все твои излияния, что все объясняется тем, что ты не любил свою мамашу. Вот и с тобой меня не ждет никакая кара, Я могу говорить о чем угодно, ты можешь это слушать, я мне при этом не придется плести всякие идиотские басенки о бессмертной любви. А кроме того, ты наверняка отлично выглядишь в постели. В тихом омуте черти водятся, так ведь?

Неожиданно до него донесся щелчок замка. Он тут же развернулся и выбежал в гостиную.

Карелла увидел, как в дверном проеме возник белокурый гигант. Глаза его были расширены, кулаки сжаты. Этот гигант, безусловно, сразу же разглядел револьвер в руках Кареллы, но в его широко распахнутых глазах не было и тени страха. Он бросился к нему через гостиную.

Карелла моментально оценил ситуацию. Этот громила способен был разорвать его пополам.

Он спокойно направил на гиганта свой револьвер и хладнокровно выстрелил.

Глава 20

Апрель явно сходил на нет. Весенние дожди пришли и прошли, а потом самый неприятный по погодным условиям месяц постепенно совсем угомонился. Скоро и май придет и разукрасит все своими яркими, многоцветными красками весенних цветов.

Приссила Эймс сидела в дежурной комнате детективов в восемьдесят седьмом участке. Напротив неё сидел Стив Карелла.

— Он будет жить? — спросила она.

— Да, — сказал Карелла.

— Очень жаль, — отозвалась она.

— Ну, видите ли, это как смотреть на данную проблему, — сказал Карелла, — Его будут судить и вынесут приговор. В любом случае его ждет смерть.

— Наверное, я была абсолютной дурой. Пора бы уже научиться понимать, как все происходит в нашей реальной жизни. Пора бы уже знать, что никакой любви не существует.

— А вот если вы поверите в это, то вы ив самом деле можете считать себя дурой, — сказал Карелла.

— Нет, мне следовало бы знать об этом, — сказала Приссила, упрямо кивая. — Так нет же. Понадобилось многократное промывание желудка, чтобы помочь мне понять эту простую истину.

— Любовь — это детские сказки, так вы теперь считаете? — спросил Карелла.

— Да, — ответила она и гордо вскинула голову. Глаза её вызывающе сверкнули из-за стекол очков. Но кроме вызова в них таилась и какая-то скрытая мольба.

— Я очень люблю свою жену, — просто сказал он. — Может, все это и детские сказки, но они, право, прекрасно подходят и для взрослых. Не дайте Дональдсону ещё раз обвести себя вокруг пальца. Любовь, поверьте, самое процветающее предприятие Америки. Уж я-то знаю это. — Он улыбнулся. — Я ведь один из держателей акций этой фирмы.

— А я считаю… — глубоко вздохнув, Приссила не договорила. — Во всяком случае, огромное вам спасибо за все. Собственно, именно ради этого я и пришла сюда. Огромное вам спасибо.

— А куда теперь? — спросил Карелла.

— Вернусь домой, — сказала Приссила. — В родной Феникс. — Она немного помолчала, а потом вдруг впервые улыбнулась за все время своего визита. — Там очень много детей, которые продолжают упрямо верить сказкам.

* * *

Артур Браун подводил итоги.

— Я просто никак не могу понять, почему столь квалифицированный мошенник, который, работая в паре со своим дружком, за одну операцию добывает от двухсот до тысячи долларов, решил вдруг ни с того ни с сего попробовать свои силы на молоденькой негритянке. Ведь он надул-то её всего на пять жалких долларов. Причем работал он в одиночку, без партнера, рисковал, а выманил у неё всего-то пять долларов!

— Ну? — сказал Хэвиленд.

— Ну это просто выводит меня из себя. Черт побери, даже полицейский имеет право рассчитывать на то, что должна же быть во всем этом хоть какая-то логика, правда? Я прямо так и спросил у Парсонса. Я спросил его, какого черта ему понадобилось обжуливать эту девочку и отбирать у неё её несчастную пятерку. И знаете, что он мне на это сказал?

— Не знаю. И что же он тебе сказал? — спросил Хэвиленд.

— Он сказал, что просто должен был преподать ей урок. Ну, как вам нравится такая скотина? Он, видите ли, счел необходимым дать ей урок!

— Значит, мы теряем в нем великого педагога, — сказал Хэвиленд. — Человечество теряет великого педагога.

— Ну, на это можно смотреть, и по-иному, — сказал Браун. — Я предпочитаю надеяться на то, что тюрьма штата в данный момент приобретает в его лице великого педагога.

* * *

— Ну и как? — спросил Клинг в телефонную трубку. — Сработало!

— Да что ты!

— Сработало. Она клюнула на это. Она отпускает меня в образовательный тур вместе с тетушкой, — сказала Клер.

— Шутишь!

— Я говорю совершенно серьезно.

— Значит, мы выезжаем десятого июня.

— Конечно, — сказала Клер.

— У-р-р-а-а! — завопил Клинг.

Хэвиленд резко повернулся в его сторону:

— Да заткнись ты, ради всего святого! Неужели ты не видишь, что человек работает!

* * *

Рабочий день, наконец, кончился. Воздух был наполнен смешанным ароматом мая и апреля. Он легонько ласкал щеки, скользил по губам. Карелла шагал по ночному городу, жадно глотая этот веселый опьяняющий напиток.

Когда он отпер дверь своей квартиры, его встретила полная тишина. Он включил свет в гостиной и прямиком направился в спальню.

Тедди уже спала. Он потихоньку разделся и улегся в постель рядом с ней. На ней была пышная рубашка и он, отодвинув в сторону плечико её, мягко коснулся губами теплой кожи. В этот момент луна за окном вышла из облаков и залила всю комнату мягким желтоватым светом. Карелла чуть отодвинулся от жены и недоуменно заморгал глазами. А потом он снова уставился на плечо, все так же недоуменно моргая.

— Черт побери! — пробормотал он. Лунный свет высветил на плече Тедди крохотную черную бабочку.

— Черт побери! — снова прошептал Карелла и крепко поцеловал её, заставив, наконец, проснуться.

Здесь следует заметить, что этот знаменитый детектив так ни на секунду и не заподозрил, что она и не думала спать.

Эд Макбейн

Выбор убийцы

Глава 1

В винном магазине запах стоял — будь здоров.

Весь пол был усыпан бутылочными осколками, сверкавшими весело, словно трубы духового оркестра. Под ногами, напоминая тонкий прозрачный ледок, позвякивали стекляшки помельче и покрупней, круглые плоские донышки и бутылочные горла с зазубренными краями. Казалось, что по витринам и полкам пронесся разрушительный ураган. Восьмидолларовое виски и дешевое красное вино по двадцать пять центов за бутылку соединились на полу в демократическом коктейле. На того, кто решался переступить порог, обрушивался крепкий запах спиртного, растекавшегося по деревянному полу ручейками; они замедляли свой бег, наталкиваясь на запруды из битого стекла, и разливались в маленькие пахучие озерца.

Среди бутылочных осколков и луж из вина и виски лежала девушка с полуоткрытым ртом. У неё были рыжие волосы и огромные, расширенные смертью глаза. В неё выстрелили четыре раза, и кровь все ещё текла на пол, смешиваясь с вином. Ее длинные мокрые волосы разметались по полу. Тело и одежда как будто пропитались алкоголем.

Находиться в магазине было не так-то просто. Прибывшие на место происшествия полицейские в иных обстоятельствах не отказались бы опрокинуть стаканчик-другой, но сейчас алкогольные пары били в нос, обжигали горло и легкие, кружили голову, несмотря на то, что входная дверь была распахнута, а на улице дул легкий июньский ветерок.

Стив Карелла с облегчением выскочил на улицу. Он любил посидеть за бутылкой виски с приятелями, но терпеть не мог, когда ему в лицо дышали перегаром, а в магазине воняло так, словно компания алкоголиков, гогоча и перебивая друг друга, рассказывала скверный анекдот.

Скверный анекдот заключался в том, что на полу лежала убитая рыжеволосая девушка. Это скверно в любое время года, но сейчас особенно — в июне, в этом месяце свадеб, когда все пробуждается к жизни и когда весенняя свежесть встречается с летним теплом. Стиву Карелле очень нравилось жить на белом свете, и он, как человек великодушный, был готов делить эту радость с другими людьми. По роду занятий ему часто приходилось иметь дело со смертью, чаще всего внезапной, но он так и не научился, в отличие от многих своих товарищей по работе, относиться к ней с холодным равнодушием. Карелла ценил в человеке достоинство. Люди дрались, напивались, блевали и сквернословили, но все же оставались людьми, пока держались на ногах.

Из давно забытого курса антропологии, прослушанного когда-то в колледже, в голове у Кареллы вдруг всплыла фраза: «Человек стоит особняком, ибо только он стоит на двух ногах». Наверное, у этой сентенции могут быть разные толкования, но Карелле было важно одно: человек тогда человек, когда он на своих двоих. Смерть сбивает его с ног и лишает чувства собственного достоинства. Мертвецу наплевать, в каком виде у него пробор. Мертвую девушку в магазине не волновало, что у неё из-под юбки торчит комбинация. Смерть превращает человека в бесформенную груду плоти. Еще недавно это была женщина, которая смеялась, целовала любимого, поправляла сбившийся чулок и красила губы с той сосредоточенностью, которая присуща только женщинам. Глядя на то, чем она стала, Карелла чувствовал, как его охватывают печаль и ощущение какой-то трагедии, смысла которой он ещё не осознал.

Он был рад снова оказаться на улице.

Тем временем у входа в магазин полиция проводила симпозиум. Нечто вроде приема для блюстителей порядка. Правда, здесь не подавали напитков, и собирались эти джентльмены не для того, чтобы обсудить последний роман 12-летней девочки-француженки; зато каждый ощущал тут удивительное чувство товарищества, ту непринужденность в отношениях, которая возникает между собратьями по ремеслу.

Двух верзил из отдела по расследованию убийств Главного управления звали Моноган и Монро. Оба были одеты в серые фланелевые брюки и твидовые пиджаки спортивного покроя.

— Обычно мы такими делами не занимаемся, — сообщил Карелле Моноган.

— Только в виде исключения, — сказал Монро.

— Шеф приберегает нас для дел посерьезнее, — продолжал Моноган.

— Для трудных случаев, — добавил Монро.

— Нас не волнуют преступления на любовной почве.

— Месть, ревность и все такое прочее, — объяснил Монро.

— Нам подавай предумышленные убийства.

— Спланированные заранее, — уточнил Монро.

— Мы профессионалы экстра-класса, — скромно заметил Моноган.

— С нами шутки плохи, — сказал Монро.

— Это большая честь для восемьдесят седьмого участка, — с усмешкой сказал Карелла. С самоуверенными здоровяками из Главного управления он говорил спокойно; чувствовалось, что Карелла прекрасно владеет собой. Одет он был в синий шерстяной костюм с белым платочком в нагрудном кармане и в белую рубашку с синим в золотую полоску галстуком. В его чисто выбритом лице с заметными скулами было что-то восточное, и это стало особенно заметным, когда он прищурил карие глаза, глядя на Монро и Моногана. Он явно получал удовольствие от пикировки.

— Ваш восемьдесят седьмой участок должен быть польщен, — сказал Моноган.

— В высшей степени, — добавил Монро.

— Мы в восторге, — признал Карелла.

— Все хотят примазаться, — сказал Моноган.

— Не сочтите за лесть, — сказал Карелла, — но мы действительно рады, что к нам прибыли лучшие представители отдела по расследованию убийств.

— Валяет дурака, — заметил Моноган.

— Издевается, — согласился Монро.

— Считает, будто их участок сможет обойтись без нашей помощи.

— Ему кажется, что мы им не нужны.

— А кому-нибудь мы нужны?

— Не больше чем дырка в черепе.

— Он намекает, что нам лучше, убираться подобру-поздорову.

— Он вежливо советует нам отправляться к чертовой бабушке.

— Ну и пес с ним, — сказал Моноган. Карелла снова улыбнулся, но затем принял серьезный вид и заглянул в магазин.

— Что вы на это скажете? — осведомился он. Моноган и Монро как по команде повернулись к двери и заглянули в магазин. Полицейский фотограф склонился над убитой, распростертой на стеклянном крошеве. Сверкнула вспышка.

— У меня такое впечатление, — задумчиво сказал Моноган, — что кто-то тут слетел с катушек.

Глава 2

Мейер Мейер явно не успевал на бар-мицву[1]. Это было как дважды два.

Жаловаться было не на кого. Он давно уже договорился с лейтенантом, что в день бар-мицвы его не поставят на дежурство, но лейтенант не мог знать, что накануне произойдет убийство. Впрочем, на территории 87-го полицейского участка убийство может случиться в любой день и час, а потому планировать бар-мицвы надо так, чтобы они не совпадали по времени с убийствами.

Сам Мейер Мейер не особенно печалился по этому поводу. Праздновалось тринадцатилетие маленького разбойника Билли, которого родные любовно называли Билли-Колотилли. К несчастью, он был сыном родной сестры Мейера Мейера, и дяде следовало бы испытывать теплые родственные чувства по отношению к прелестному крошке. Кроме того, его собственна? супруга успела прожужжать ему все уши о грядущем великом событии. Теперь же она будет целую неделю плакать и рыдать. Не попала на бар-мицву! И всю эту неделю он будет питаться консервами, и в супружеской спальне долго не будет раздаваться скрипа пружин. Такие вот дела…

Человек, сидевший напротив Мейера Мейера в дежурной комнате 87-го участка, и не подозревал, что его собеседник может не попасть на праздник в честь очаровательного Билли-Колотилли. Ему было на это плевать. В его винном магазин произошло убийство, и теперь только одно занимало все его мысли и чувства.

— Погибло товару на четыре тысячи! — выкрикивал он. — Кто мне заплатит за это? Я сам? Кто возместит мне убытки?

— Вы полагаете, мистер Фелпс, что это должен сделать восемьдесят седьмой участок? — осведомился Мейер. Вопрос он задал спокойным, ровным голосом, простодушно глядя на своего собеседника голубыми глазами. Мейер Мейер был очень спокойным человеком. В свое время его отец, считавший себя неоцененным юмористом, решил, что сыграет отменную шутку, если даст своему сыну имя, в точности совпадающее с фамилией. Мейер Мейер, шедевр остроумия, образец благозвучия…

Случилось так, что семья Мейеров, ортодоксальных евреев жила в квартале, где, кроме них, евреев было раз-два и обчелся. И если уличные мальчишки не могли найти никакого другого предлога, чтобы отлупить Мейера Мейера, им достаточно было упомянуть вслух его двуствольное имя. Узнав, благодаря отцовской причуде, почем фунт лиха, Мейер обрел и сверхъестественное терпение. Оно не оставило никаких физических следов — если не считать ранней лысины. К тридцати годам голова Мейера стала голой, как бильярдный шар. Теперь ему шел тридцать восьмой год, и он был вынужден пропустить семейное торжество, и вот сейчас, облокотившись на стол, Мейер с присущим ему терпением ждал, что же ответит ему мистер Фелпс.

— Ну, а кто, по-вашему, должен за все это платить? — гнул свое Фелпс. — Я? Хватит с меня того, что из моих денег в этом городе полиции платят жалованье. А что я имею взамен? Меня защищают от бандитов? Погибло товару на четыре тысячи долларов, а тем временем…

— Погибла девушка, — спокойно поправил его Мейер.

— Все это так, конечно, — отозвался Фелпс. — Но известно ли вам, сколько времени мне понадобилось, чтобы поставить заведение на ноги? Магазин, между прочим, не на главной улице, не где-нибудь в самом центре, в огнях рекламы. Но люди идут сюда, потому что у магазина есть репутация — вот в чем дело. В этом районе, да будет вам известно, есть и другие магазины, однако…

— Когда вы ушли из магазина вчера вечером, мистер Фелпс? — спросил Мейер.

— Не все ли равно когда? Вы видели, что там творится? Вы видели перебитые бутылки? Уничтожено почти все, что было в наличии! Где же был ваш патруль? Перебить столько стекла и не привлечь внимания…

— И ещё четыре раза выстрелить, мистер Фелпс. Тот, кто бил бутылки, выстрелил четырежды.

— Да, я знаю. Ну, хорошо, поблизости не так много жилых домов, люди могли не услышать звон и выстрелы. Но полицейский — он что, оглох? Куда он вообще подевался? Небось зашел в бар и надрался как свинья!

— В тот момент он пошел на другой вызов.

— Так что важнее — мой товар или какой-то дурацкий другой вызов?

— Ваш товар, вне всякого сомнения, очень важен, мистер Фелпс, — сказал Мейер. — Без него жители нашего участка просто поумирали бы от жажды. Мы, полицейские, никогда не преуменьшали важности винных магазинов. Но в это время за несколько кварталов от вашего заведения одного человека пытались ограбить. Патрульный не в состоянии заниматься двумя преступлениями одновременно.

— А разве мой магазин не ограбили?

— Судя по всему, нет. Насколько я понимаю, деньги из кассы не пропали.

— Слава Богу, я оставил Анни только пятьдесят долларов, чтобы ей хватило до закрытия.

— Анни работала у вас давно?

— Около года.

— А что бы вы могли рассказать про…

— Господи, весь мой товар! Сколько же это надо денег, чтобы все восстановить!

— Так что бы вы могли рассказать про Анни? — продолжал свое Мейер. Его терпение, казалось, вот-вот лопнет.

— Про Анни?

— Да. Про убитую. Про ту самую девушку, которую мы нашли мертвой на полу магазина в лужах вашего бесценного товара.

— Ах, Анни…

— Давайте немного поговорим о ней. Если, конечно, вы ничего не имеете против, мистер Фелпс.

— Нет, пожалуйста.

— Итак, Анни Бун. Вы знали её под этим именем?

— Да.

— Она работала у вас около года, верно?

— Да, около года.

— Она была замужем?

— Да.

— Вы уверены?

— Да.

— По нашим сведениям, она в разводе.

— Ах да. Конечно, в разводе.

— У неё один ребенок, так? Когда она работала, ребенок оставался с её матерью?

— Да, вроде так. Кажется, у неё мальчик.

— Нет, — сказал Мейер. — Девочка.

— Девочка? Да, действительно, — девочка.

— Анни было тридцать два года, не так ли, мистер Фелпс?

— Да. Тридцать два или тридцать три.

— А вы женаты, мистер Фелпс.

— Я?

— Вы.

— Я думал, мы говорим об Анни.

— Сначала мы говорили об Анни. Теперь говорим о вас.

— Да, женат.

— И давно?

— Четырнадцать лет.

— Дети есть?

— Нет.

— Сколько вам лет, мистер Фелпс?

— Сорок один.

— Ладите?

— Не понял.

— Я говорю, с женой ладите? — повторил Мейер.

— Разумеется. Что за вопрос!

— Не надо так раздражаться, мистер Фелпс. Далеко не все мужья ладят со своими женами.

— Лично у меня с женой прекрасные отношения. И я не понимаю, зачем вам это надо знать? Какое отношение это все имеет к погрому?

— В первую очередь нас интересует убийца, мистер Фелпс.

— В таком случае я должен быть на седьмом небе от счастья, что Анни погибла. Иначе полиция вообще не обратила бы внимания на разгромленный магазин — мол, совершенные пустяки, стечение обстоятельств.

— Не следует так упрощать, мистер Фелпс, — сказал Мейер. И вдруг спросил: — У вас есть револьвер?

— Что?

— Револьвер. Пистолет. Оружие.

— Нет.

— Вы уверены в этом?

— Конечно.

— Учтите, мы можем проверить.

— Я понимаю, что вы можете проверить… — Фелпс вдруг осекся, как человек, внезапно осознавший, что угодил впросак. Он ошалело уставился на Мейера и скривил лицо, отчего брови его поползли вверх. — Что вы сказали?

Мейер только хмыкнул в ответ.

— Вы случайно не меня подозреваете? По-вашему, я мог совершить убийство?

Мейер грустно кивнул головой.

— Вы попали в точку, мистер Фелпс.

* * *

В кабинете лейтенанта Бирнса стоял человек ростом под метр девяносто и весом около девяносто килограммов. У него были голубые глаза, тяжелый квадратный подбородок с ямочкой посередине и рыжие волосы, только над левым виском, куда его однажды ударили ножом, виднелась седая прядь — она появилась после того, как рана зарубцевалась. Нос абсолютно прямой, рот красиво очерчен. Была в его облике какая-то надменность, словно он не одобрял ни лейтенанта Бирнса, ни его кабинета, ни Стива Кареллу, стоявшего рядом.

— Стив, — начал Бирнс, — это… это… — Лейтенант загляну в листок, который он держал в правой руке. — Это Коттон Хейз. — Он вопросительно взглянул на рыжеволосого. — Я не ошибся, Коттон Хейз?

— Да, сэр, Коттон.

Бирнс откашлялся.

— Коттон Хейз, — ещё раз повторил он и украдкой взглянул на Кареллу, после чего замолчал, может быть, для того, чтобы имя и фамилия запомнились получше. — Детектив второго класса, — произнес наконец Бирнс. — Будет работать вместе с вами. Переведен из тридцатого участка.

Карелла кивнул.

— Это Стив Карелла, — представил его лейтенант Бирнс.

— Рад познакомиться, — сказал Карелла и шагнул навстречу рыжему.

— Карелла, — повторил Хейз и крепко пожал протянутую ему руку. Руки у него были большие, на тыльной стороне курчавились рыжие волосы. Карелла заметил, что Хейз не пытался стиснуть ему ладонь, как это порой делают крупные мужчины, чтобы произвести впечатление. Он коротко и крепко пожал руку Карелле и тотчас отпустил её.

— Я думаю, Стив покажет вам наше хозяйство, — сказал лейтенант Бирнс.

— В каком смысле? — не понял Хейз.

— А?

— В каком смысле хозяйство, сэр?

— В обыкновенном, — сказал Бирнс. — Следственный отдел, участок, улицы. Полезно знать, где у нас что.

— Ясно, сэр.

— Ну, а пока, Коттон… — Бирнс запнулся. — Я правильно говорю — Коттон?

— Да, сэр, Коттон.

— Значит… в общем, Хейз, мы рады, что вы будете работать у нас. Конечно, после тридцатого участка наш восемьдесят седьмой вряд ли покажется вам райским уголком, но это и не помойка.

— Хорошего мало, — сказал Стив Карелла.

— Чего там говорить, хорошего действительно мало, но вы к нашему участку привыкнете. Или он к вам привыкнет. Трудно сказать, кто у нас к кому привыкает.

— Думаю, я разберусь, что к чему, сэр, — отозвался Хейз.

— Ну, если больше вопросов нет, то… — Бирнс снова замолчал. В присутствии Хейза ой чувствовал себя на удивление неуютно, однако не мог взять в толк, в чем тут дело. — Ты покажешь ему все, Стив! — наконец произнес он.

— Да, сэр, — ответил Стив и подвел Коттона Хейза к двери, ведущей в комнату следственного отдела. — Вообще-то у нас тут все, как и в других участках, — сказал он, когда они вышли из кабинета Бирнса.

— Более или менее, — отозвался Коттон Хейз.

— Коттон — редкое имя, — сказал Карелла.

— Мой отец был без ума от одного пуританского проповедника. — Интересно, кто бы это мог быть…

— Коттон Мэзер. Отец считал его одним из величайших людей Америки. Но могло случиться и хуже.

— В каком смысле?

— С него бы стало назвать меня Инкризом[2].

— Запросто, — согласился Карелла и улыбнулся. — Вот наш отдел. Столы, окна, доска объявлений — кто в розыске, всякие гам приказы и инструкции, которые больше некуда девать. Справа картотека со всеми нашими делами. Досье на местную шпану, списки разыскиваемых преступников, сведения о задержаниях и кражах. Черт побери, да у вас в тридцатом участке наверняка все то же самое.

— Конечно, — сказал Хейз.

— У нас есть ещё картотека пропавших велосипедов, — сообщил Карелла. — Может быть, хоть этого у вас нет?

— Этого нет.

— Может пригодиться. В нашем районе полным-полно подростков.

— Угу.

— Единственный свободный стол — у окна. Мы на него сваливаем всякий хлам. Там ты найдешь все, кроме разве что собственной тещи.

— Я не женат, — сказал Хейз.

— Понятно. Мы сейчас все уберем, и можешь считать его своим. И не горюй, что не женат!

Карелла улыбнулся, но Хейз не ответил на его улыбку. Карелла замолчал в раздумье, и тут его взгляд упал на Мейера Мейера.

— Мейер! — окликнул его Карелла, и тот оторвался от пишущей машинки. — Мейер, познакомься с Коттоном Хейзом. Его перевели в наш участок. Коттон, это Мейер Мейер.

Мейер протянул руку и начал было: «Рад позна…» — потом осекся и переспросил:

— Как вас звать?

— Коттон Хейз.

— Рад познакомиться, — и пожал руку Коттона.

— Мейер — единственный человек на свете, у которого целых два имени, — пояснил Карелла. — Или целых две фамилии, в зависимости от того, как на это смотреть.

— Не считая Генри Джеймса, — сказал Хейз.

— Почему Генри Джеймса? А, тоже два имени. Это точно, — согласился Карелла и откашлялся. — А над чем ты трудишься, Генри… тьфу, Мейер?

— Убийство в винном магазине, — сказал Мейер. — Только что закончил допрос владельца. Похоже, я не попаду на бар-мицву.

— Почему?

— Никак не управлюсь с отчетом, — ответил Мейер и поглядел на часы.

— Что это ты так расписался? — удивился Карелла. — Закругляйся поскорее.

— Не торопи меня. А вдруг мне не так уж хочется на эту паршивую бар-мицву?

— Теперь ты будешь часто видеть Коттона, — сказал Карелла. — Надеюсь, вы сработаетесь.

— А то как же, — равнодушно отозвался Мейер и вернулся к своей пишущей машинке.

— Там, за перегородкой, коридор. Он ведет в раздевалку. Слева канцелярия, справа сортир… Ты в армии служил?

— Во флоте, — отозвался Хейз.

— Понятно. Там вас учили дзюдо?

— Немножко.

— С нами работает великий дзюдоист, Хэл Уиллис. Он творит чудеса. Тебе с ним будет интересно пообщаться. Главное — не здороваться с ним за руку. Сразу бросит тебя через плечо.

— Правда? — сухо произнес Хейз.

— Хэл — лихой малый… — Карелла снова откашлялся. — Дальше по коридору комната для допросов. Можешь ею пользоваться, если тебе понадобится уединение. Вообще-то мы допрашиваем в отделе. Шеф не любит грубого обращения.

— В тридцатом участке с задержанными грубо не обращались, — сказал Хейз.

— У вас там приличный район, — заметил Карелла.

— Но преступления тоже случаются, — сказал Хейз.

— Я и не сомневаюсь, что… — начал было Карелла, но не окончил фразы. — Справа, в конце коридора, раздевалка, вниз по ступенькам — дежурный пост, а с той стороны — гостиница «Уолдорф-Астория».

— Что?

— Камеры предварительного заключения.

— А-а!

— Пошли, познакомлю тебя с дежурным сержантом. Потом можно прогуляться по району, если есть охота.

— Как скажешь.

— Буду счастлив составить компанию. — Впервые в голосе Кареллы прозвучала ирония, но Хейз пропустил это мимо ушей. В молчании они спустились по металлической лестнице на первый этаж.

Глава 3

Женщине в маленькой гостиной было пятьдесят четыре года. Когда-то у неё были такие же огненно-рыжие волосы, её дочери, но теперь в них проступила седина, причем, казалось, что не рыжие волосы поседели, а в седине появилась ржавчина.

Женщина сидела с заплаканным лицом. Слезы портил макияж, краска текла по щекам, размазывая румяна. Женщина выглядела уродливо: горе сначала затопило глаза, а потом выплеснулось на лицо, смывая маску красоты, которую она носила на людях.

Напротив неё сидел детектив Берт Клинг и молчал. Он терпеть не мог допрашивать женщин, особенно плачущих. А когда дело касалось убийств и самоубийств, они всегда лили слезы. В присутствии плачущей женщины Клингу становилось не по себе. Он был молод и среди детективов считался новичком; выдержке и сноровке таких профессионалов, как Стив Карелла, он мог пока только завидовать. Слезы женщины смыли не только её макияж — они растворили непроницаемую маску на лице Берта Клинга, и он сидел теперь, как смущенный школьник, не в силах произнести ни слова.

Гостиная была обставлена удобно и со вкусом. Не особенно дорогая мебель радовала глаз простотой совершенных линий, что нечасто увидишь в небольших квартирах, где обстановка кажется порой слишком громоздкой. Обивка мебели выглядела очень весело, чего никак нельзя было сказать о хозяйке, сидевшей на тахте и промокавшей платочком глаза и щеки. На стене над тахтой висела огромная фотография улыбающейся рыжеволосой девушки. Она была снята на фоне поля с пшеницы, голова запрокинута, рыжие волосы рассыпаны по плечам. Ее лицо светилось таким безудержным ликованием, что детектив Клинг невольно вспомнил, как эта же девушка лежала на полу винного магазина, прижавшись к доскам щекой, и задумался о бренности земного существования, о скоротечной радости и неминуемой смерти.

— Это Анни, — произнесла женщина, поймав его взгляд.

— Понятно, — отозвался Клинг.

— Эта фотография сделана несколько лет назад. Во время их медового месяца. Они поехали в Индиану, на ферму его отца. Провели там месяц. Она была на седьмом небе от счастья.

— Ее бывшего мужа зовут, если не ошибаюсь, Тед Бун? — спросил Клинг.

— Да, Теодор Бун. Я всегда называла его Теодором. Симпатичный юноша. Фотограф. Это его работа. Увеличил маленький снимок. Талантливый парень.

— Вы знаете, почему они разошлись?

— Да.

— Почему же?

— Он перерос мою дочь. — Женщина сказала это просто, без надрыва, словно констатировала факт.

— Как вас понимать, миссис Травайл?

— Так, как я сказала. Анни не отличалась большим интеллектом. Она… да, она моя дочь, но надо признать, что умом она не блистала. Всегда веселая, жизнерадостная, задорная… Вы знаете такой тип девушек? Любила смеяться, танцевать… Теодору она сразу приглянулась. Она вообще нравилась молодым людям. Только потом вот…

Миссис Травайл замолчала, и хотя её лицо оставалось печальным, она, похоже, не думала уже о смерти. Она пыталась выразить то, о чем, возможно, никогда никому не говорила. О чем мать не говорит даже родной дочери, но потом вторгается смерть, и не остается больше ни секретов, ни чувств, которые боязно задеть, ни самолюбия, которое надо щадить.

— А Теодор рос, — продолжала она. — Не только в своей профессии. С профессией все было ясно с самого начала. Совершенствовался он вот здесь. — Она постучала пальцем по виску. — Ему хотелось достичь большего, чем он имел. Новый опыт, знания, стимулы — вот чего он искал. Анни не могла дать ему всего этого. И он решил с ней развестись.

— Она согласилась на развод?

— Да. Хотя и не пришла от этого в восторг. К тому времени у них уже родилась Моника — дочь, моя внучка, — а в подобных ситуациях, мистер Клинг, женщине становится страшно. Она перестает понимать… как бы это сказать… правила игры. А новых правил, где каждый играет сам за себя, она не знает. — Миссис Травайл вздохнула. — И все же она отпустила его на все четыре стороны. Если ты синица, тебе не удержать орла, мистер Клинг. Как бы сильно этого не хотелось.

— Они расстались мирно?

— А разве бывает так, что расстаются мирно?

— Не знаю…

— Нет, нет, они, конечно, современные люди. Остались, как говорится, друзьями. Разумеется, он навещал Монику. Но, верьте, мистер Клинг, если два человека долгое время жили вместе, понимали друг друга с полуслова, каждый знал, что хочет другой и о чем мечтает, им не просто вот так взять и сделаться чужими. Вы… вы начинаете испытывать неприязнь к тому, кто так хорошо знал вас. Вы говорите: между нами все кончено, но вам не уйти от того, что когда-то этот человек знал о вас все.

— Наверное, вы правы. Вы не замечали, потом, после развода, когда он приходил к своей дочери, они с Анни не спорили, не ссорились?

— Теодор не убивал, — коротко сказала миссис Травайл.

— Мы обязаны изучить все варианты, миссис Травайл.

— Я понимаю. Убили мою дочь, мистер Клинг. Она, быть может, и не отличалась интеллектом, но не думайте, будто я не любила её всем сердцем. Я обожала Анни. И я очень хочу, чтобы полиция, как вы выражаетесь, мистер Клинг, изучи все варианты. Но Теодор не убивал. Он творческий человек. Такие люди не убивают.

— Понятно, — вздохнул Клинг. Кто бы ни был этот Бун — творческая личность, убийца или то и другое вместе, — придется допрашивать и его. Технику уголовного расследования, как уже заметил Клинг, людям несведущим можно объяснить только в общих чертах, да и то, если ты в ударе. А лучше всего об этой самой технике просто помалкивать. Задача сыщика — слушать, наблюдать, запоминать, строить предположения. А затем делать то, что положено.

— Когда они развелись?

— Два года назад.

— В этом городе?

— Нет. Здесь бы их не развели, ведь супружеской неверности не было. Теодор вел себя как примерный муж, во всяком случае, пока они жили вместе.

— Ясно… Значит, ваша дочь отправилась в Рино?

— Нет, в Лас-Вегас. — Миссис Травайл помолчала и добавила: — Платил за все Теодор.

— А ребенок?

— Когда Анни уехала, Моника жила со мной.

— У вас есть ещё дети, миссис Травайл?

— Сын…

— Я хотел бы с ним поговорить, миссис Травайл.

— Он умер.

— Прошу прощения…

— Он погиб во вторую мировую войну. Служил в морской авиации стрелком.

— Извините меня…

— Когда он погиб, ему было девятнадцать. Сначала я потеряла мужа, затем сына. Ну, а потом… Потом у меня осталась только Анни. Позже, правда, появился Теодор. Но Теодор нас покинул, а теперь я осталась совсем одна. С ребенком. С моей внучкой.

— Понимаю, — произнес Клинг.

— Женщине трудно, когда рядом нет мужчины, мистер Клинг. Женщине нельзя без мужчины.

— Конечно.

— Теодор хороший человек…

— Я хотел спросить ещё кое-что о вашей дочери, миссис Травайл, — сказал Клинг.

— Слушаю вас.

— После развода она встречалась с мужчинами?

— Встречалась.

— С кем?

— Их было несколько.

— Вы бы не могли их назвать?

— Да, конечно. Одного из них звали Артур Кордис. Они встречались… так… примерно раз в две недели.

— Он заходил сюда?

— Да.

— Вы не знаете, где он живет?

— Где-то в Айсоле. Точного адреса не знаю. Он работает в банке кассиром.

— Кто еще?

— Фрэнк Абельсон.

— Ас ним она часто встречалась?

— Когда как. Никто из них ничего особенного для неё не значил. Они были просто… Знакомые. Кажется, теперь это называется так.

— Где живет Абельсон?

— Тоже в Айсоле.

— Кто еще?

— Молодой человек по имени Джейми.

— А фамилия?

— Не знаю. Я говорила с ним только по телефону. Почему-то он никогда здесь не появлялся.

— Но ваша дочь с ним виделась?

— Да, они где-то встречались. Не знаю, почему он сюда не заглядывал.

— Вы уверены, что он здесь не бывал?

— Уверена. Но он ей часто звонил. Она не раз упоминала о нем. Говорила, что он очень симпатичный.

— А что бы вы могли сказать о её подругах?

— У Анни их было много. Хотите, чтобы я назвала их всех? Проще было бы посмотреть её записную книжку.

— Она здесь?

— Да.

— Захвачу с собой, когда буду уходить.

— Хорошо.

— Значит, так, — сказал Клинг, просматривая свои записи. — В этом винном магазине она проработала около года, верно?

— Да. Сразу после развода она устроилась на работу, не на эту, на другую, но потом ушла оттуда и нанялась к мистеру Фелпсу.

— С мистером Фелпсом у неё были хорошие отношения?

— Да, мистер Фелпс проявлял такт.

— В каком смысле?

— Как хозяин он был очень тактичен.

— М-да, — отозвался Клинг, вспомнив, какую характеристику Мейер дал Фелпсу. — И все-таки, как он к ней относился?

— Она всегда тепло говорила о нем. А однажды, когда она болела гриппом, он прислал ей цветы.

— Правда?

— Да. Дюжину алых роз.

— Это несколько необычно, не так ли?

— Женщины любят цветы, — сказала миссис Травайл. — Анни была хорошим работником.

— А где она работала до винного магазина?

— В мебельном салоне «Герман Додсон».

— Вы случайно не знаете, что она там делала?

— Работала продавщицей.

— Почему она оттуда ушла?

— Не знаю. Мы никогда об этом не говорили. Думаю, что ей там мало платили.

— Как она оказалась в винном магазине?

— Не знаю, кажется, где-то прочитала объявление.

— Ясно.

— Как, по-вашему, мистер Клинг, кто мог это сделать?

— Пока не представляю себе. Мы ведь только-только начали расследование, миссис Травайл. Иногда на это уходит довольно много времени.

— Да, я понимаю.

— Не могли бы вы дать мне её записную книжку?

— Конечно. Анни держала её у себя в комнате, на письменном столе. Сейчас принесу.

Миссис Травайл ещё раз промокнула свои разрисованные щеки и вышла из комнаты. Клинг сидел и ждал. Когда отворилась входная дверь, он машинально повернулся к ней, а рука его потянулась к револьверу 38-го калибра — детективы обычно носят оружие на ремне под мышкой. Увидев, кто вошел, он тут же опустил руку.

— Здрасьте, — сказала девочка с рыжими косичками.

— Здравствуй, Моника, — с улыбкой ответил Клинг.

Девочка явно смутилась, она была славная: стройные прямые ножки, ровные зубки, одета в клетчатую юбочку и белую кофточку. Уставившись на Клинга с наивным любопытством, она спросила:

— Откуда вы знаете, как меня зовут?

— Это тайна, — сказал Клинг.

— А бабуля дома?

— Да, она пошла взять кое-что для меня из мамочкиной комнаты.

— Я не зову её мамочкой, — поправила его девочка. — Бабуле это не нравится. Я зову её мамой.

— А почему тогда ты не зовешь бабулю бабушкой?

— Зову, но только при ней. — Девочка хихикнула, прикрыла рот ладошкой и спросила: — А вас как зовут?

— Берт.

— Вы мамин знакомый?

— Нет, — сказал Клинг.

— А кто вы?

— Полицейский.

— Как в кино?

— Гораздо лучше, — скромно ответил Клинг.

— А оружие у вас есть?

— Еще бы.

— Можно посмотреть?

Клинг вытащил револьвер и проверил, поставлен ли он на предохранитель. Моника подошла к нему поближе.

— Настоящий?

— А то нет!

— А где вы его взяли?

— Нашел в коробке с конфетами.

— Неправда!

— Я пошутил. Сколько тебе лет, Моника?

— Пять. А скоро будет шесть.

Клинг спрятал револьвер.

— Ты пришла из школы?

— Да. Я хожу в школу на полдня, а вообще-то я ещё в садике. Но на следующий год пойду в первый класс. Тогда я буду ходить уже на целый день, и у меня будут книжки. Я в первый раз познакомилась с полицейским.

— А я в первый раз познакомился с молодой особой, которая ходит в детский сад.

— Во мне нет ничего особенного.

— В каждом из нас, Моника, есть что-то особенное.

— А зачем вы пришли?

— Делаю обход. Проверка.

— В фильме тоже так говорили. А кого вы проверяете?

— Пятилетних малышек, которые ходят в детский сад.

— Зачем? — серьезно осведомилась Моника. — Кто-то плохо себя ведет?

Клинг расхохотался.

— Нет, милая, — сказал он. — Я просто пошутил.

— Тогда зачем вы пришли?

— Так надо, — сказал он.

Нет, это совершенно не входило в его обязанности. Не для того он пошел в детективы, чтобы сообщать пятилетним девочкам, что их мать застрелил неизвестный. Поступая в полицию, он принял присягу, он служил честно и вроде бы неплохо, но такое он делать не обязан. Может быть, Стив Карелла посадил бы малышку к себе на колени и мягко объяснил ей, что кто-то выстрелил четыре раза в её маму. Клинг знал, что ему это не под силу. Не исключено, что когда-нибудь в другой раз, через несколько лет. Но только не сейчас!

— А почему так надо? — продолжала допрос Моника. Клинг несказанно обрадовался, когда увидел, что в комнату входит миссис Травайл.

— Вот вам её записная… — Она увидела Монику и тревожно взглянула на Клинга. — Девочка ещё не…

— Нет, нет, — поспешил успокоить её Клинг.

— Чего «еще не»? — заинтересовалась Моника.

— Ничего, дорогая. Ты иознакомилась с детективом Клингом?

— Его зовут Берт.

— Значит, вы уже подружились?

— Да, он совершает обход. Проверка.

— Разумеется, — подтвердила миссис Травайл. — А что было в школе?

— Бредятина.

— Моника!

Клинг с трудом подавил улыбку.

— Почему бы тебе не пойти в свою комнату, Моника? — предложила миссис Травайл. — Нам с мистером Клингом необходимо кое-что обсудить.

— Ладно, — сказала Моника. И, повернувшись к Берту Клингу, спросила: — А где Фрэнк Смит?

— В квадрате триста шестьдесят пять, — ответил он, и Моника залилась смехом.

— Ты мне скажешь, когда вы закончите, бабушка? — вежливо поинтересовалась девочка.

— Конечно, моя хорошая.

— Тогда до свидания, мистер Клинг. Надеюсь, что вы его найдете.

— Я тоже надеюсь.

Моника вышла из комнаты. Миссис Травайл подождала, пока за ней закроется дверь, и тревожно спросила:

— Полагаю, она не имела в виду…

— Нет, нет. Это такая шутка. Она видела фильм про полицию.

— Как, по-вашему, какая-нибудь женщина могла убить мою дочь?

— Вполне возможно.

— Вот записная книжка. Здесь все её подруги. — Она передала блокнотик Клингу.

— Спасибо, миссис Травайл, — сказал он. — Я вам очень благодарен за содействие.

Когда Клинг был уже в дверях, миссис Травайл спросила:

— Вы собираетесь говорить с Теодором?

— Обязательно.

— Он не мог этого сделать, — ровным голосом проговорила женщина. — Всего доброго, мистер Клинг.

Глава 4

Компания «ГЕРМАН ДОДСОН» Мебель высшего качества

12 июня 1957 г. Детективу Бертраму Клингу 87-й полицейский участок 457 Парк-сайд

Уважаемый детектив Клинг!

Получив от вас запрос по телефону, я попросил нашего начальника отдела кадров подобрать документы, связанные с работой у нас Анни Каролины Бун. Он подготовил для меня полный отчет, каковой я переправляю вам в надежде, что он окажется для вас полезным.

Миссис Бун откликнулась на объявление, напечатанное в Цветной ежедневной газете в воскресенье 13 марта 1955 года. Привожу текст объявления:

Требуется опытная продавщица для работы в мебельном салоне.

Оплата труда: жалованье плюс премиальные.

Телефон: Патрик 3-7021.

Миссис Бун позвонила нам и была приглашена на собеседование. Как оказалось, до этого она никогда не работала в мебельных магазинах, и наш начальник отдела кадров выразил сомнение, следует ли нам нанимать её. Однако, как вы, вероятно, знаете, незадолго до этого миссис Бун развелась с мужем и ей нужно было зарабатывать на жизнь. Кроме того, её привлекательная наружность, открытый общительный характер и приятная манера держаться говорили в её пользу. Поэтому мы предложили ей работу в отделе современной мебели, где она отработала шестимесячный испытательный срок. Ее начальное жалованье составляло 45 долларов в неделю, не считая, естественно, премиальных. Мы дали ей понять, что если её отношение к работе нас устроит, то к концу испытательного срока она получит прибавку — 5 долларов в неделю.

Как оказалось, мы не ошиблись в отношении миссис Бун. Она зарекомендовала себя с наилучшей стороны и вполне освоила специфику нашей работы. У неё установились хорошие отношения с сотрудниками отдела современной мебели и электротоваров на шестом этаже, она получила самые лестные характеристики от заведующего отделом.

Когда в прошлом году она приняла решение уйти из нашей фирмы, мы были в высшей степени огорчены. Понимая, однако, что ей предложили работу, более оплачиваемую, мы не препятствовали её выбору.

Могу уверить вас, мистер Клинг, что известие о её смерти было воспринято сотрудниками компании «Герман Додсон» с глубочайшим прискорбием. Миссис Бун была замечательной женщиной, работа с которой доставляла нам удовольствие. На её долю выпало суровое испытание в семейной жизни, но она никогда не позволяла личным переживаниям отражаться на взаимоотношениях как с товарищами по работе, так и с клиентами.

Желаю успеха в вашем расследовании. Если в дальнейшем я могу быть вам полезен, дайте мне знать.

С наилучшими пожеланиями

Искренне ваш

Ральф Додсон.

Прочитав послание Ральфа Додсона, Клинг удивленно подумал: кому же понадобилось убивать Анни Каролину Бун и вдобавок учинять дебош в винном магазине? Какой во всем этом смысл? Пожав плечами, Клинг пододвинул к себе телефонный справочник Айсолы и начал проглядывать фамилии на букву "Б". Теодор Бун, фотограф, Холл-авеню, 495. Он попросил дежурного сержанта соединить его с городом и набрал номер. Тотчас же на том конце провода взяли трубку.

— Доброе утро, это студия Теодора Буна, — услышал Клинг жизнерадостное чириканье.

— Позовите, пожалуйста, мистера Буна, — попросил Клинг.

— Кто его спрашивает?

— Детектив Берт Клинг из восемьдесят седьмого полицейского участка.

Голос прощебетал что-то неопределенное.

— Он у себя?

— Не знаю, сэр. Минуточку.

Клинг погрузился в ожидание. Потянулось время, он нарисовал на листочке бородатого человека, затем пририсовал ему очки и спортивную рубашку в горошек. Он уже собирался нажать на рычаг и ещё раз набрать номер, когда в трубке снова раздался голос — на сей раз глубокий, приятный, настоящий.

— Я слушаю.

— Мистер Бун?

— Да.

— Говорит детектив Клинг из восемьдесят седьмого полицейского участка.

— Я ждал вашего звонка, — сказал Бун. — Вы насчет Анни?

— Именно так.

— Чем могу помочь? — осведомился Бун.

— Я бы хотел поговорить с вами, мистер Бун. Могли бы мы увидеться сегодня днем?

— Минуточку, я посмотрю свое расписание. В три часа вас устроит?

— Вполне.

— Надеюсь, мы уложимся в полчаса, мистер Клинг? Вы только правильно меня поймите: у меня на три тридцать назначена съемка.

— Не беспокойтесь, — заверил его Клинг. — Я приду ровно в три.

— Отлично. Буду рад вас видеть, — сказал Бун, и на этом разговор окончился.

Некоторое время Клинг задумчиво держал трубку в руках, затем положил её на рычаг. Он посмотрел на часы, подошел к столу, где стучал на машинке Мейер, и сказал:

— Послушай, не пора ли обедать?

— Уже? — удивился Мейер и взглянул на стенные часы. — Господи! — заворчал он. — Мы только и знаем, что лопать, лопать, лопать!

Тем не менее он надел пиджак и в одной из забегаловок в соседнем переулке наголову разгромил Клинга в соревновании обжор — а это нелегко было сделать.

* * *

Как и Коттон Хейз, Питер Крониг тоже недавно был переведен в управление, но в отличие от Хейза не из другого участка. Когда-то Питер был полицейским фотографом, а потом он перешел под начало Сэма Гроссмана, который возглавлял, пожалуй, одну из лучших лабораторий криминалистики во всей Америке. Впрочем, и раньше, работая фотографом, Питер Крониг проявлял интерес к криминалистике — из-за этого, собственно, его и перевели в лабораторию. Хорошие лаборанты на дороге не валяются, и, когда Сэм Гроссман понял, что Питера Кронига и впрямь интересует эта работа, он, не долго думая, взял его к ceбe.

Угодив в лапы Сэма Гроссмана, Питер Крониг быстро понял, что криминалистика — это не совсем то же, что проявлять пленки и печатать фотокарточки. В сияющем белизной огромном помещении, занимающем первый этаж здания Главного управления на Хай-стрит, Крониг не раз встречал детективов, которые расследуют особо тяжкие преступления. С Кареллой он познакомился раньше, когда в его обязанности входило фотографировать покойников. Детектив Карелла нравился Питеру — всегда готов посмеяться, хорошо знал свое дело, не задавал дурацких вопросов и умел осадить когда надо очередного высокомерного олуха. Но с этим Коттоном Хейзом — надо же проидумать такое имя! — судя по всему, не так-то просто поладить. Крониг не любил состязаний в интеллекте, да к тому же тепла в Хейзе было примерно столько же, сколько внутри холодильника.

Этот ледяной холод выводил Кронига из себя. Хоть он и был детективом третьего класса, ему не хотелось бы встретиться с Хейзом в темном переулке.

— Вам, надо полагать, известно, что по пуле можно определить марку и калибр оружия? — спросил Крониг.

— За этим мы и пришли, — сухо отозвался Хейз.

— Разумеется, — согласился Крониг. — Прежде всего надо изучить бороздки на пуле — их количество, ширину, направление и шаг спирали. Этим мы и занимаемся.

— Из какого же оружия убита Анни Бун? — спросил Хейз.

— Я как раз и собирался перейти к этому.

— Мы вас внимательно слушаем, — буркнул Хейз.

Карелла удивленно посмотрел на него, но тот и бровью не повел.

— Поле нареза, — говорил между тем слегка уязвленный Крониг, — это гладкая поверхность между нарезами в стволе оружия. В большинстве пистолетов четное число спиралей. Существует только восемь видов автоматического оружия…

— С пятью нарезами, — продолжил за него Хейз. — Из какого оружия стрелял убийца?

— Сейчас я к этому перейду, — произнес Крониг. — У большинства пистолетов двадцать пятого калибра — шесть нарезов. Два пистолета с одинаковым числом полей можно различить по направлению нареза. Вправо или влево. Вы меня понимаете?

— Вполне, — сказал Хейз.

— У автоматических пистолетов практически не бывает правосторонней нарезки…

— Бывает, — сказал Хейз. — Например, у испанских пистолетов «каморе» двадцать пятого и тридцать второго калибров левосторонняя нарезка.

— Да, вы правы. А также у «баярда» и кольта двадцать пятого калибра.

— Почему ты все время упоминаешь этот калибр? — заинтересовался Карелла.

— Потому что у исследованной нами пули шесть полей, шаг спирали шестнадцать дюймов влево, диаметр двадцать пять сотых дюйма.

— Вот, вот, оно самое, — сказал Хейз.

— Мы просмотрели таблицы, — продолжал Крониг, — изучили бороздки, направление нареза, шаг спирали, диаметр и определили калибр и марку оружия, которым пользовался убийца.

— А именно?

— Кольт 25-го калибра.

— Давай немного подробнее. Пит, — попросил Карелла.

— Тут мало что можно добавить. Вы сами знаете, что это за штука. Пистолет-малютка, весит всего триста семьдесят граммов, длина около десяти сантиметров. Шесть патронов в обойме. Вороненая сталь или никелировка. Рукоятка перламутровая, слоновой кости или орехового дерева. Но бьет наповал. Отправить из него на тот свет можно не хуже, чем из сорокапятки.

— Пистолет-малютка, — повторил Карелла.

— Легкий, как пушинка, — добавил Хейз. — Можно носить в кармане пиджака. Или в дамской сумочке.

— Разве это не женский пистолет, Пит? — спросил Карелла.

— Совсем не обязательно, Стив, — отозвался Крониг. — Конечно, женщины им пользуются. Но и мужчины тоже. Примерно пятьдесят на пятьдесят. Зато уж кольт сорок пятого калибра точно не для женщин.

— Значит, либо женщина, либо мужчина? — мрачно произнес Карелла.

— М-да, — протянул Крониг и, взглянув на Кареллу, добавил с улыбкой: — Другие варианты мы решительно отметаем.

Когда детективы вышли из Главного управления, Карелла обратился к напарнику:

— Тебе раньше приходилось иметь дело с криминалистами?

— Случалось, — сказал Хейз.

— Тогда почему ты был так суров с Питом?

— Разве? Я и не заметил.

— И все-таки тебя что-то рассердило.

— Ученая лекция о баллистике, — сказал Хейз.

— Это его работа.

— Его работа — сообщить нам марку и калибр оружия, из которого застрелили Анни Бун. Меня не интересует, каким образом он пришел к своим выводам. А наша работа — искать убийцу, а не слушать, развесив уши, лекции о том, как работают криминалисты.

— Иногда и лекции бывает полезно послушать, — сказал Карелла.

— Ты собираешься податься в криминалисты?

— Нет, но если ты точно представляешь себе, что делает профессионал, ты не станешь требовать от него невозможного.

— Благородная позиция, — сказал Хейз. — Но я не люблю тратить время попусту.

— Иногда, чтобы раскрыть убийство, приходится тратить время. Теперь мы знаем, что стреляли из кольта двадцать пятого калибра. Не самый распространенный калибр. А воры и грабители, с которыми мы имеем дело, предпочитают тридцать второй или тридцать восьмой. У вас в тридцатом участке было по-другому?

— Да нет, примерно то же самое.

— Стало быть, надо покопаться в картотеке оружия. Пит прочитал нам лекцию, но я не в претензии, слушал с удовольствием.

— Каждому свое, — обронил Хейз.

— Правильно. Там, в тридцатом, тебе часто приходилось расследовать убийства?

— Не очень.

— Не очень?

— Там вообще редко случались убийства.

— Серьезно?

— Серьезно.

— И все-таки как часто?

— Ну что ты пристал, Карелла?

— Мне просто интересно.

— По части убийств я вам в подметки не гожусь.

— Почему?

— Ты не хуже моего знаешь, что такое тридцатый участок. Там живут богачи. Большие шикарные дома со швейцарами. Типичное преступление — квартирная кража. Ну, и уличное ограбление. Бывают попытки самоубийства, иногда удачные, проституция — на высоком уровне. Но с убийствами туговато.

— Сколько их через тебя прошло?

— Вряд ли можно считать те случаи, когда грабитель запсиховал и убил хозяина квартиры, а мы его застукали на месте преступления. Если же говорить о настоящих убийствах…

— Конечно, о настоящих. И сколько их было?

— Шесть.

— В неделю?

— Нет.

— В месяц, что ли?

— Да нет же. Я проработал в тридцатом участке четыре года. За это время у нас было шесть таких убийств.

— Ты шутишь?

— Нет.

— И сколько из них ты расследовал?

— Ни одного.

— Ясно, — сказал Карелла и улыбнулся.

— Ты доволен?

— Чем?

— Тем, что доказал.

— Что доказал?

— То, что я в этом ни черта не смыслю.

— Ничего я не собирался доказывать.

— Насчет убийств у меня опыта маловато, это верно. Почему-то мне всегда казалось, что убивают только в северном и южном районах.

— Если бы мы все убийства, что происходят в нашем восемьдесят седьмом участке, подарили ребятам из Главного управления, им пришлось бы объявлять дополнительный набор.

— Ладно. В убийствах я профан. Договорились?

— Договорились. Чего ещё ты не знаешь?

— Восемьдесят седьмого участка.

— Понятно.

— И тебя тоже.

— Стивен Луис Карелла. Детектив второго класса, тридцать четыре года, работаю в полиции тринадцать лет. Женат на Тедди, она глухонемая. Мы очень счастливы. Я люблю свою работу. Принимал участие в расследовании сорока одного убийства и прочих преступлений, которые совершаются в этом городе. За свою жизнь я совершил две грубейшие ошибки: наступил на гранату в Италии и позволил подстрелить себя в прошлое Рождество. Оба раза я выжил, но впредь таких глупостей не совершу. Рапорт окончен.

— Да ты молодец!

— Среди овец.

— Учился в колледже?

— Два с половиной года. Но Шекспир с Чосером меня доконали.

— Из армии тебя уволили по состоянию здоровья?

— Да. А как ты догадался?

— Если человек работает в полиции тринадцать лет и два с половиной года он проучился в колледже, на армию у него остается немного времени. В семнадцать ты окончил школу, год проучился в колледже, был призван в армию, получил ранение, был комиссован, затем ещё полтора года в колледже, потом поступил в полицию. Верно?

— Ты прямо читаешь мою анкету, — не без удивления сказал Карелла.

— Ну что ж, теперь я знаю, кто такой детектив Стив Карелла.

— Пожалуй. А кто такой детектив Коттон Хейз?

— Интересного мало, — сказал Хейз.

— Но все-таки?

— Скучно рассказывать.

— Так же скучно, как и слушать Пита Кронига?

— Примерно.

— Я хочу дать тебе один совет, Хейз.

— Какой совет?

— Я, наверное, не самый лучший полицейский в мире, — сказал Карелла. — Просто я стараюсь делать свое дело, вот и все. Но мне доводилось расследовать убийства, и Сэм Гроссман с лаборантами очень часто мне помогали, хотя иногда их помощь ни к чему. Случается, что все зависит от твоих ног, от осведомителей, от своих арифметических способностей. Но бывает и так, что все делают криминалисты, а тебе только остается пойти и арестовать убийцу. Поэтому, когда говорит специалист, я слушаю и слушаю внимательно.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил Хейз.

— То, что уши есть и у тебя. А теперь не выпить ли нам по чашке кофе?

Глава 5

Дом 495 по Холл-авеню представлял собой роскошное здание с огромным вестибюлем и четырнадцатью лифтами. Он расположился в самом сердце издательского мира, между двумя огромными универмагами.

У Клинга было такое ощущение, будто он умер и вознесся на небеса.

Он был счастлив выбраться из 87-го участка. Оказавшись в центре Айсолы, он испытывал почти забытое радостное чувство. Правда, перед Рождеством он приезжал сюда за покупками со своей невестой Клер; но сейчас стоял июнь, и казалось, что Рождество было сто лет назад. Приятно было вновь оказаться на Холл-авеню, смотреть на деловых мужчин с портфелями, на спешащих в конторы симпатичных аккуратных мс лодых женщин в хорошо сшитых костюмах. Это была прек раснейшая часть города, и каждый, оказавшись здесь, понимал, что находится в центре огромного совершенного города.

Погода стояла идеальная. Лето ещё толком не началось, и воздух был по-весеннему свеж. Так и хотелось снять туфли и пошлепать босиком по мокрой траве. Клинг с сожалением вспомнил, что пришел сюда по делу. Но так или иначе он был рад оказаться на Холл-авеню.

Он вошел в дом под номером 495 и подошел к указателю Теодор Бун, комната 1804. Клинг взглянул на часы. Было два часа пятьдесят минут. Он двинулся к лифту. Клинг совершенно не был похож на полицейского. Одетый в серые брюки И легкий пиджак в полоску, светловолосый и широкоплечий, с уверенной и размашистой походкой, он напоминал скорее молодого скандинава, приехавшего в Америку изучать банковское дело.

Он подошел к лифтам. Миновав те, которые везли до 12-го этажа, он подошел к скоростной секции, откуда можно было добраться на этажи с 14-го по 22-й. Клинг усмехнулся: в современном деловом здании в центре современного города суеверно отсутствует тринадцатый этаж.

Он вошел в ближайший лифт и сказал:

— Восемнадцатый, пожалуйста.

Лифтер нажал кнопку и спросил:

— Как там погодка?

— Просто блеск.

— Я никогда не бываю на свежем воздухе. Сижу день-деньской взаперти. С восьми утра до пяти вечера. Как в тюрьме: света белого не вижу. Я и обедаю здесь же. Приношу еду с собой и съедаю в нашей каморке. Я крот.

Клинг сочувственно покивал головой.

— Это город кротов, да будет вам известно. Я знаю людей, которые приезжают на работу подземкой и через подземный переход попадают к себе. Я-то по меньшей мере дважды в день, утром и вечером, прохожу два квартала. А они вообще никогда не ходят. В любую погоду — хоть тебе солнце, хоть дождь — идут подземным переходом, потому что так быстрее. Обедают в кафе под землей, а потом кончают работу и опять шагают подземным переходом к поезду. Они вообще не бывают в городе. Я хоть прохожу два квартала. Ну, как там на улице?

— Отлично, — сказал Клинг.

— Значит, на восемнадцатый?

— Именно.

— И вот так день-деньской, — сказал лифтер. — Вверх-вниз, вверх-вниз. Только вверх и вниз и больше никуда. Я крот. Вертикальный крот. Лучше уж быть кондуктором на подземке. Тогда бы я стал горизонтальным кротом. Они хоть изредка видят белый свет. В Калм-Пойнте или в Риверхеде поезд выходит на поверхность. Я же только и знаю, что катаюсь вверх и вниз. Значит, на улице хорошо?

— Очень хорошо, — сказал Клинг.

— Когда я шел на работу, тоже было неплохо. Вы работаете на свежем воздухе?

— Время от времени.

— Это здорово, — сказал лифтер. — Непременно подыщу себе такую работу, чтоб не взаперти. Например, дворником. Все на свежем воздухе.

— Зимой холодновато, — сказал Клинг. Это прозвучало для лифтера откровением.

— Вообще-то верно, ничего не скажешь. — Лифт плавно остановился. — Восемнадцатый этаж! — возвестил лифтер. Дверь распахнулась.

— Благодарю вас, — сказал Клинг и вышел из лифта.

— Не за что, — крикнул ему вдогонку лифтер. Дверь снова закрылась, и лифт двинулся вниз.

Клинг улыбнулся и отправился на поиски комнаты 1804. Он прошел по коридору и остановился перед двустворчатой застекленной дверью. Открыв одну из створок, он вошел в приемную, маленькую, но изысканно обставленную. За столом в углу сидела секретарша.

— Мне к мистеру Буну, — сказал ей Клинг.

— Как доложить?

— Скажите, что пришел детектив Клинг. Девушка вскинула на него глаза:

— Вы действительно детектив?

— Да.

— Одну минутку.

Нажимая на кнопку на переговорном устройстве, она по-прежнему не спускала с Клинга глаз.

— Я слушаю, — раздался голос, по которому Клинг сразу узнал Теодора Буна.

— К вам детектив Клинг, сэр, — сообщила секретарша, по-прежнему поедая его взглядом.

— Скажите, что я жду его в студии.

— Слушаю, сэр. — Она выключила переговорное устройство и сказала: — Пожалуйста, мистер Клинг. Вот сюда и прямо по коридору, последняя дверь.

— Благодарю вас, — отозвался Клинг. — Направо или налево?

— Что?

— Я говорю: направо или налево по коридору?

— А! — улыбнулась девушка. — По коридору налево.

— Благодарю, — ещё раз повторил Клинг.

Он вышел из приемной, повернул налево и прошел по коридору до самого конца. Там он открыл дверь и оказался в большой комнате. У дальней её стены было возвышение, задрапированное черным бархатом. На бархате возлежала девушка в леопардовой шкуре. На неё были направлены шесть прожекторов и камера. С камерой возился человек. Другой человек расдравлял? бархатные складки. Слева от камеры, скрестив руки на груди, стоял третий.

— Хорошо бы снять её снизу, Тед, — сказал тот, что стоял скрестив руки.

— Я сделаю так, как ты мне скажешь, — ответил Тед. — Это же твоя реклама.

— Да, снизу будет лучше. Пусть у читателя создастся впечатление, будто она глядит на него сверху.

— Зачем?

— Мне так больше нравится.

— Но в рекламе сказано: "Смотрит с обожанием на тех, кто после бритья пользуется лосьоном «Леопард», — сказал Бун. — Стало быть, надо снимать сверху.

— Пожалуй, ты прав, — согласился человек со скрещенными руками.

— А почему бы мне не смотреть снизу вверх? — подала голос девица в леопардовой шкуре. — Я так лучше получаюсь.

— А я хочу, чтобы ты смотрела сверху вниз.

— Но это же глупо! — возразила девица.

— Прелесть моя, — сказал человек со скрещенными руками. — Тебе платят сорок долларов в час, чтобы ты позировала, а не занималась художественным руководством. Когда я сочту, что тебе лучше смотреть снизу вверх, я тебе об этом скажу, а пока я хочу, чтобы ты смотрела сверху вниз на того, кто откроет журнал, и мой друг мистер Бун снимает тебя снизу, чтобы подчеркнуть это впечатление.

— Для меня это какая-то загадка, — не унималась девица. — В рекламе же ясно сказано: «Смотрит с обожанием». Значит, снизу вверх.

Клинг кашлянул.

Бун повернул голову.

Никто не назвал бы его красавцем, но все же лицо у него было привлекательным. Ростом он, скорей всего, не вышел, волосы слишком темные и густые, а черты лица неправильные, как у боксера. Но повернулся он с такой удивительной легкостью, что Клинг понял: у этого гибкого и широкоплечего человека отличная координация движений и, надо полагать, хорошо тренированное тело десантника. Глядя прямо на Клинга блестящими карими глазами, Бун быстро направился к нему, протягивая руку.

— Детектив Клинг? — осведомился он.

— Да, — сказал Клинг. — Надеюсь, я не помешал?

— Ни в коем случае! — сказал Бун и, обернувшись, спросил: — Карл, ты не против, если мы сделаем маленький перерыв?

— Я плачу королеве джунглей всего-навсего сорок долларов в час, — заметил тот, что стоял, скрестив руки на груди.

— А я бы с удовольствием сделала перерыв, — откликнулась девица. — Это очень утомительно — все время таращиться в пол.

— Давайте, валяйте, — сказал Карл, опуская руки. — Делайте перерывы. Учитесь смотреть сверху вниз. Учитесь смотреть сверху вниз, создавая впечатление, будто вы смотрите снизу вверх.

— Для этого надо быть циркачом, — вставила девица.

— Порой мне кажется, что я и есть циркач, — сказал Карл. Клинг с Буном отошли в сторону. Бун вытащил из кармана пачку сигарет и протянул Клингу.

— Хотите?

— Спасибо, нет.

Бун вытряс из пачки сигарету и закурил. Он выпустил кольцо дыма, вздохнул и сказал:

— Кто её убил?

— Мы не знаем? — признался Клинг.

— Чем я могу помочь?

— Вы можете помочь, ответив на кое-какие вопросы, если, конечно, ничего не имеете против.

— Нет, отчего же, — сказал Бун и затянулся. — Начинайте.

— Сколько времени вы были женаты?

Бун не стал долго подсчитывать и тотчас ответил:

— Пять лет, два месяца и одиннадцать дней.

— Вы все так точно помните?

— Это было самое счастливое время в моей ждзни.

— Правда?

Лицо Клинга оставалось непроницаемым. Он вспомнил, что говорила ему миссис Травайл, но и бровью не повел.

— Совершенная правда, — сказал Бун.

— Почему же вы развелись?

— Я ей надоел.

— Разрешите уточнить, — сказал Клинг. — Это она попросила развод?

— Да.

— Почему?

— Не знаю. Я очень удивился. Мне казалось, что мы прекрасно ладим. Я любил её, видит Бог!

— Начнем-ка сначала, — предложил Клинг.

— Ладно. С какого места?

— Где вы познакомились?

— В библиотеке.

— Когда?

— Восемь лет назад, в сорок девятом году.

— Ясно. В каком месяце?

— В июне.

— Что вы делали в библиотеке?

— В то время я был на вольных хлебах. Как раз тогда мне предложили постоянную работу в одной промышленной фирме, и мне понадобились образцы моих работ. Кое-что было напечатано в журнале по фотографии, вот я и пришел в библиотеку, чтобы найти нужный номер.

— Нашли?

— Да. И заодно познакомился с Анни.

— Как это случилось?

— Довольно странно. Я вообще-то человек нервный. Сидел и барабанил пальцами по столу. Я взял… как это у них называется… журнальный указатель, потому что не мог вспомнить, в каком номере были мои фотографии, сидел за столом, листал его и барабанил пальцами по столу. Так уж я устроен. Много нервной энергии. Я всегда либо постукиваю пальцами, либо притопываю ногой. Вот…

— Пожалуйста, продолжайте.

— Анни сидела рядом и читала. Она попросила меня прекратить барабанить. Мы даже слегка поцапались из-за этого. Но я не сердился. Она была чертовски привлекательна, и я, признаться, затеял перепалку только для того, чтобы потом извиниться.

— Вам это удалось?

— Да. Я принес извинения и пригласил её пообедать. Она согласилась. С этого все и началось.

— Какая она была — Анни?

— Анни? — В глазах Буна появилась печальная задумчивость. — Это самая удивительная девушка из всех, что я когда-либо встречал. Она была сама жизнь, мистер Клинг. Сама жизнь! Есть немало людей с огненными волосами, но это их единственный огонь. Все остальное — тускло и безжизненно. Вы обращали внимание, что у большинства рыжих очень бледная кожа? Когда они оказываются на солнце, то сразу краснеют, как омары. Анни не из их числа. Она была полна огня. Пламенные волосы только подчеркивали её огненную натуру. Она не любила сидеть сложа руки, обожала плавать, ходить на лыжах, ездить верхом. Это был праздник, честное слово. На солнце она не обгорала, а бронзовела. Она была красавицей. Я её просто обожал и отдал ей все, что у меня было. Я любил ее!

— Что же между вами произошло?

— Понятия не имею.

— Но у вас есть какие-то догадки? Бун беспомощно пожал плечами.

— У нас родилась Моника, — сказал он. — Вы её видели?

— Да.

— Правда, прелесть?

— Правда.

— И с каргой тоже виделись?

— Простите, не понял.

— С моей бывшей тещей, миссис Травайл.

— Да, я её видел.

— Стерва! — выругался Бун. — Я подаю на неё в суд, вы об этом слышали?

— Нет.

— Потому что она не отдает мне дочь.

— У меня создалось впечатление, что она к вам хорошо относится, — сказал Клинг.

— Серьезно? Она великая актриса. Боюсь, что из-за нее-то и развалился наш брак.

— Почему вы так думаете?

— Она ненавидела Анни. Карга потеряла всех своих мужиков. И ей не нравилось, что у её дочери есть муж. И ещё карга потеряла свою красоту, а Анни была красавицей. Карга — дура, Анни — умница.

— Вы сказали — умница?

— Да, очень сообразительная. И что бы она ни делала, все у неё получалось. Схватывала все на лету, мистер Клинг. Моментально. Мне с ней было нелегко тягаться.

— Она… Значит, она не из тех, кого считают тупицами?

— Анни — тупица? Что вы! Напротив, в ней было редкое сочетание быстрого ума и красоты. И она не любила этим бравировать. Не старалась показать тебе, какой ты олух. О Господи, мистер Клинг, как бы мне вам объяснить, что такое Анни! Встреча с ней — лучшее, что было в моей жизни. Если бы не она, я не стал бы тем, кто есть. Когда мы познакомились, я был туповатым малым с фотоаппаратом в руках. Теперь я понимаю, чего хочу от жизни, соображаю, что в жизни важно, а что нет. И все благодаря ей. День, когда мы расстались, — самый черный в моей жизни!

— Вы пытались объяснить, почему вы все-таки развелись…

— Ах да. Так вот, у нас родилась Моника. Разумеется, когда у вас ребенок, приходится многим поступаться. Жизнь перестает быть сплошным праздником. Как бы вы ни любили ребенка, он вас связывает. Но Анни и слышать не хотела, чтобы с Моникой сидел кто-то, кроме неё и карги. Она вообще хотела, чтобы карга переехала к нам, а я был решительно против. Я не мог взять в толк, почему бы нам не пригласить няню. Так делают многие молодые пары, но Анни этого не хотела. Ни за что! Она любила Монику, как… В общем, очень любила и в то же время в глубине души ненавидела — за то, что она нам мешала. В выходные дни, например, мы уже не могли отправиться в поход. Не могли взять и поехать на недельку к морю…

— Что еще? — спросил Клинг.

— Мне не хотелось бы говорить об этом…

— И все же?

— Она, что называется, начала меня перерастать, — объяснил Бун.

— В каком смысле?

— В интеллектуальном. Я ведь кто? Человек-фотоаппарат! Фотография — моя профессия. Я смотрю на мир, словно в видоискатель. Так я воспринимаю окружающую жизнь. Я умею чувствовать, мистер Клинг, но я не из интеллектуалов, что правда, то правда.

— Понимаю, — сказал Клинг.

— Анни развивалась интеллектуально — в отличие от меня. А фотоаппараты не развиваются, мистер Клинг, они только фиксируют жизнь.

— Значит, Анни стала вас перерастать?

— Именно.

— Не наоборот?

— Не смешите меня! У неё мозг как машина! Щелк! Щелк! Мозг-хищник. Ему только подавай пищу! Он пожирал мир! Удивительная девушка!

— Почему после развода она пошла работать в винный магазин?

— Не знаю. Такой девушке, как Анни, насколько я понимаю, в жизни иногда бывает нужна крутая перемена. Реклама, радио, телевидение — что-то такое, где надо работать головой. Но она почему-то пошла сначала в мебельный салон, потом в винный магазин. Мне это было непонятно. Как-то раз я спросил её об этом, когда пришел к Монике.

— Что же она сказала?

— Она сказала, что ей хочется передохнуть. «Время от времени каждому из нас нужно передохнуть, Тед». Теперь-то она будет отдыхать долго…

— Но, судя по вашему рассказу, у неё и без того была возможность передохнуть — когда сидела с ребенком.

— Пожалуй, — сказал Бун. — Мне, собственно, тоже так казалось.

Он бросил сигарету на пол и затоптал каблуком.

— Зачем же ей понадобилось идти работать продавщицей?

— Понятия не имею.

— Вы часто ссорились, мистер Бун? Когда были женаты.

— Не чаще, чем другие.

— Раз в неделю? Два раза?

— Не могу сказать, не подсчитывал. Знаете, как бывает у супругов? Время от времени кто-то кому-то начинает действовать на нервы. Я не вел статистики…

— Вы могли бы назвать ваш брак счастливым?

Бун задумался и наконец выдавил из себя:

— Нет.

— Почему?

— Дело в том, что я… я был Анни не пара.

— У неё были другие мужчины?

— Нет. Иначе бы ей не отдали ребенка.

— А у вас были другие женщины?

— Нет. Мне вполне хватало Анни.

— Но не наоборот?

— Пожалуй.

— И тем не менее других мужчин у неё не было?

— Нет. По крайней мере, мне об этом ничего не известно…

В этом штате мы не смогли бы развестись, даже если бы очень захотели.

— Вы намеревались взять дочь к себе?

— Нет. Во всяком случае, когда мы разводились. Мне не хотелось, чтобы что-то напоминало мне об Анни.

— Это потому, что вы так сильно её любили?

— Да. Потом, через некоторое время, я понял, что все это ерунда. Мне стало их не хватать, её и Моники. Я их навещал. Дочь меня любит, мистер Клинг, у меня с ней хорошие отношения. Теперь я хочу, чтобы она жила со мной. Я смогу дать ей то, чего не может карга. Она не имеет права держать у себя девочку, ведь суд отдал её Анни, а не теще. Карга нарушает закон, и, если бы в суде не тянули волынку, Моника давно жила бы со мной.

— Но вы сказали, что сначала не хотели брать Монику.

— Да.

— И очень любили Анни.

— Очень.

— Скажите, мистер Бун, когда вы разводились, надеялись ли когда-нибудь помириться с Анни?

— Вначале надеялся.

— И как долго не теряли надежды?

— Примерно с полгода. Я все ждал, что она мне позвонит. Особенно когда узнал, что она поступила в мебельный салон продавщицей. Я думал, что она мне позвонит и попытается вернуть прошлое.

— Она так и не позвонила?

— Нет.

— За это время вы не пытались увидеться с ней или Моникой, так?

— Так.

— Когда вы впервые увидели Монику? Впервые после развода?

— Через шесть или семь месяцев.

— Вы когда-нибудь говорили с Анни о своем желании, чтобы девочка жила с вами?

— Да…

— И что?

— Она мне отказала. Утверждала, что дочь должна жить с матерью.

— Ясно. Вы пытались что-то предпринять?

— Я советовался с юристом. Он сказал: если суд решил, что девочка должна оставаться с матерью, ничего изменить нельзя.

— Стало быть, у вас не было возможности вернуть девочку законным путем?

— Теперв появилась. Карга не имеет на неё никаких прав. Это моя дочь.

— Я не совсем это имел в виду. Была ли у вас такая возможность при жизни Анни?

— О нет. Нет. При жизни Анни такой возможности у меня не было. Конечно, я мог приходить к Монике в гости, а она могла бывать у меня. Она жила у меня — иногда даже по месяцу. Но она не могла оставаться со мной все время. Нет, пока Анни была жива, Моника принадлежала ей. Теперь все изменилось. Я отберу Монику, даже если придется потратить все, что у меня есть, до последнего цента.

Клинг вздохнул и спросил:

— Когда вы в последний раз виделись с Анни?

— Недели три назад.

— По какому случаю?

— Я пришел навестить Монику. Анни была дома. Обычно я старался приходить так, чтобы не встречаться с ней.

— В тот раз вы встретились по-дружески?

— Мы всегда встречались по-дружески.

— Никаких ссор?

— Нет.

— Не поднимался вопрос о том, с кем жить Монике?

— Нет. Все было решено раз и навсегда. Я убедился, что по-моему не выйдет, и примирился с этим. Теперь, когда умерла Анни, все изменилось. Я навел справки — у карги нет никаких прав на Монику. Я уже предпринял кое-какие шаги.

— Когда вы стали этим заниматься?

— Как только узнал о смерти Анни.

— В тот же день?

— Нет, на следующий.

— У вас есть оружие, мистер Бун?

— Да.

— Марка и калибр?

— "Айвер Джонсон", двадцать второго калибра.

— Разрешение на пистолет имеется?

— Да.

— На постоянное ношение?

— Нет, только для дома. Это маленький пистолетик, держу его на всякий случай. Я живу на Южной стороне, в Стюарт-Сити.

Это дорогой район. Там часто бывают квартирные кражи и приходится держать оружие.

— А другие пистолеты? Скажем, двадцать пятого калибра?

— Нет.

— Итак, только один пистолет, «Айвер Джонсон»?

— Совершенно верно.

— У Анни были враги?

— Нет, к ней все хорошо относились.

— Кто ваш адвокат?

— Мой адвокат?

— Да.

— Зачем вам это?

— Хочу с ним поговорить.

— Зачем?

— Таков порядок.

Некоторое время Бун молча смотрел на Клинга. Затем произнес:

— Джефферсон Добберли.

— Где я могу его найти?

— Его контора в центре. Маргарет-плейс, четыреста тринадцать, в районе Мередит-стрит. Телефон нужен?

— Если он у вас под рукой.

— Кук четыре восемь три десять.

Клинг записал номер в блокнот.

— Спасибо, мистер Бун. Надеюсь, вы не откажетесь ответить на другие вопросы, если они возникнут. — Он извлек из бумажника визитную карточку. — Если вы вспомните что-то важное, на ваш взгляд, позвоните мне. Восемьдесят седьмой участок, детектив Клинг.

Бун взял визитную карточку и стал её изучать. С другого конца комнаты Карл, снова скрестивший руки на груди, крикнул:

— Эй, Тед! Не пора ли нам продолжить? А то королева джунглей чудовищно разбогатеет!

— Я готов, — сказал Бун.

— Спасибо, что уделили мне время, — поблагодарил Клинг.

— Один вопрос, мистер Клинг.

— Слушаю.

— Вы случайно не меня подозреваете?

— Вы сами знаете ответ, мистер Бун, — сказал Клинг.

— Эй, Тед, — снова подал голос Карл. — Давай немножко поработаем!

— Иду, иду. Желаю удачи, мистер Клинг.

Бун повернулся к детективу спиной и направился к фотокамере.

— Хватит прохлаждаться, — сказал он девице в леопардовой шкуре.

Глава 6

В том, как погиб детектив Роджер Хэвиленд, было что-то несерьезное.

Разумеется, большинство из нас не видит ничего смешного в убийстве, независимо от обстоятельств. И в гибели детектива Роджера Хэвиленда, конечно же, ничего забавного тоже не было. Хотя определенная ирония судьбы имела место. Всякий, кто знал Хэвиленда, согласился бы, что это действительно так.

Хэвиленду пришлось нелегко.

Это был крупный мужчина, если, конечно, рост два метра и вес сто килограммов вам что-нибудь говорят. Впрочем, кого-то из вас такие габариты, возможно, не впечатляют. Кому-то они могут показаться вполне заурядными. Есть женщины, которые видят свой идеал в Примо Карнера[3]. Не исключено, что вы разделяете их точку зрения. Тогда такие, как Хэвиленд, для вас — лилипуты.

Но полицейские 87-го участка считали, что Хэвиленд производит сильное впечатление. Наверное, потому, что видели его в деле. В такие моменты его трудно было не заметить. Хэвиленд любил дать волю рукам. Любил съездить по морде. А впрочем, может, и не любил, но исправно этим занимался, и со стороны могло показаться, что он получает от рукоприкладства истинное удовольствие.

Стива Кареллу, Берта Клинга и ещё кое-кого из детективов это совсем не удивляло. Они знали, в чем тут дело. Они не одобряли рукоприкладства, но понимали, почему Хэвилейд дает волю рукам, — и все-таки не любили Хэвиленда. Впрочем, в 87-м полицейском участке не было ни одного сотрудника, будь то патрульный или детектив, кто любил бы Хэвиленда. Но когда он погиб, все огорчились. Не потому, что он был «всеобщим любимцем»: им не нравилось, что полицейских убивают. В такие моменты они начинали подумывать, не податься ли им, пока не поздно, в слесари-сантехники или официанты.

Когда-то Хэвиленд был весьма обходительным, полицейским. Это сущая правда. И Карелла, и Мейер, и лейтенант Бирнс, и другие старожилы 87-го участка хорошо помнили времена, когда Хэвиленд ещё держал себя в руках.

Он был профессионалом, хотя совершенно не таким, как Карелла или Клинг. Это был разъяренный буйвол, который кричал, рычал, сопел, хрипел, бодался и раздавал удары направо и налево.

А зверем он стал потому, что в один прекрасный день пришел к выводу: нет никакого резона оставаться милым, улыбчивым, добродушным полицейским. Произошло это так.

Как-то раз Хэвиленд шел по улице, думая о своем, и вдруг увидел драку. Ему показалось, что шайка подростков напала на милого, улыбчивого, добродушного юношу, и он решил проявить героизм. К тому времени подростки вдоволь натешились потасовкой, перспектива выбить барабанную дробь на голове полицейского показалась им заманчивой. Хэвиленд вынул револьвер и очень тактично выстрелил в воздух раз-другой, давая понять молодежи, что на сцену выступил Закон, с которым шутки плохи. Но один из юнцов, вместо того чтобы преисполниться почтения к Закону, ударил Хэвиленда куском свинцовой трубы по руке и вышиб из неё револьвер, а его приятели превратились в юных барабанщиков.

К тому времени, когда они исполнили несколько популярных мелодий, рука Хэвиленда была сломана в четырех местах, а его физиономия напоминала мясной фарш, дважды пропущенный через мясорубку.

Сломанная рука болела адски. Но самое печальное было в другом: врачи, опасаясь, что кости срастаются неверно, решили снова сломать руку. Хэвиленд только-только дослужился до детектива третьего класса и боялся, что сломанная рука помешает его дальнейшей карьере. Но боялся он напрасно. Рука срослась правильно. Роджер Хэвиленд снова стал нормальным человеком, если не считать едва заметного сдвига в его психике после неудачной попытки сделать людям добро. Хэвиленду и прежде случалось вступать в диалог со свинцовой трубой. У сотрудника 87-го участка немного шансов выжить, если он не знает, как возражать свинцовой трубе, бейсбольной бите, монтировке или иным веским доводам своих оппонентов. Но впервые за время работы в полиции Хэвиленда избили те, кому он пытался помочь. Он начал подозревать, что и симпатичный юноша, которого он пытался защищать, не только был среди тех, кто потащил его, уже безоружного, добивать в закоулок, но и нанес ему несколько очень ощутимых ударов. Так не поступают с добрым самаритянином. Так не поступают даже с недобрым самаритянином.

На больничной койке Хэвиленд принял важное решение. Отныне, решил он, пусть все эти мерзавцы идут туда-то и туда-то, а также их отцы и матери. Сволочи все до одного! Провались они все сквозь землю! Пусть весь мир катится туда же. Отныне Роджер Хэвиленд будет печься лишь о Единственном и Неповторимом. О себе самом! Все остальные пусть идут туда-то и туда-то.

Это был черный день для человечества. И в первую очередь для всех тех, кому пришлось расхлебывать кашу, которую заварила шайка подростков, избившая когда-то Роджера Хэвиленда.

С другой стороны, если бы Роджер Хэвиленд придерживался однажды избранного курса, он был бы жив и сейчас. Но так уж устроен человек. О, губительная снисходительность к ближнему! Если бы Хэвиленд всегда и во всем оставался тем негодяем, которым он решил стать, все шло бы отлично. Но его погубило благородство.

Потому-то в его гибели и впрямь есть что-то несерьезное.

В тот вечер Хэвиленд ушел из участка в десять тридцать пять. Он сказал Карелле и Хейзу, дежурившим вместе с ним, что собирается сделать обход. На самом деле он решил выпить чашку кофе и отправиться домой. Из дому он позвонил бы Карелле и сказал, что все нормально и он едет домой. Любой мало-мальски опытный полицейский знает такие маленькие хитрости.

Вечер выдался приятный, и Хэвиленд решил немного подышать свежим воздухом. А потому, прежде чем сесть в метро, он устроил себе небольшую прогулку. Хэвиленд не искал приключений на свою голову. Напротив, он был из тех, кто умело избегал ненужных осложнений. Конечно, если его припирали к стенке, он не праздновал труса. Но напрашиваться самому? Нет уж, спасибо! Хэвиленд оставлял этот героизм! В мире ведь полным-полно героев.

Иногда бывает приятно пройтись даже по территории восемьдесят седьмого участка. Но местные жители тут ни при чем. Что касалось Хэвиленда, то все эти жиды, пуэрторикашки, макаронники и чернокожие могли идти туда-то и туда-то. И вообще, все люди на свете могли убираться к чертовой матери! Кроме Единственного и Неповторимого.

Бывают минуты, когда улицы Айсолы вдруг замирают и в наступившей тишине можно услышать, как бьется пульс большого города. Такое случается весенним вечером, когда небо черное-пречерное, а в нем луна, круглая, как пупок проститутки, и когда все вокруг благоухает.

В такие минуты Хэвиленд отдыхал душой. Он вспоминал, что родился и вырос на этих улицах, гонял жестянку с приятелями, а потом влюбился в ирландскую девчонку Пегги Мал-дун. Сегодняшний вечер располагал к воспоминаниям.

Хэвиленд шествовал по улицам 87-го участка и ни с кем не здоровался. Велика честь! Он шел, выпрямив спину, с высоко поднятой головой, и на его губах играла кривая усмешка. Хэиленду было хорошо, хотя он ни за что не признался бы в этом.

В конце улицы был бакалейный магазинчик, его хозяина звали Тони Ригатони, а кличка у него была Тони-Тони. Хэвиленд вдруг решил заглянуть к Тони-Тони и поздороваться с ним, хотя особенно его не жаловал. Однако каждый человек, возвращаясь с работы, имеет право заглянуть к кому-то из знакомых и поздороваться.

Тут-то и началось самое интересное.

Подойдя к магазину Тони-Тони, Хэвиленд увидел, что перед входом на тротуаре сидит хорошо одетый человек. Не похож на хулигана или алкоголика. Впрочем, не исключено, что сам Хэвиленд, опьяненный вечерней свежестью, стал хуже соображать. Обычно он подходил к таким типам и рычал: «А ну-ка, поднимайся, подонок!» Но сейчас он поступил иначе — не спеша приблизился к человеку и, остановившись у витрины, вежливо осведомился:

— Вы плохо себя чувствуете, мистер?

И тут, можно сказать, повторился тот самый давний эпизод, когда Хэвиленд неудачно выступил на защиту симпатичного юноши. Похоже, и сам Хэвиленд это понял: во всяком случае, где-то в голове у него раздался предупреждающий сигнал, потому что он потянулся за револьвером, но было уже поздно.

Прилично одетый молодой человек стремительно вскочил на ноги и плечом толкнул Хэвиленда в грудь с такой силой, что тот врезался в витрину. Негодяй же бросился наутек.

Хэвиленд не знал, что Тони-Тони валяется в магазине под прилавком, избитый до полусмерти. Он не знал, что молодой человек совершил налет на магазин и, когда он сматывал удочки, Тони-Тони выстрелил ему вдогонку из пистолета, который держал у кассы. Хэвиленд не знал, что сразу после выстрела Тони упал и потерял сознание, а молодой человек сидел на тротуаре, потому что пуля Тони угодила ему в плечо. Хэвиленд не знал ровным счетом ничего.

Он успел понять лишь одно, что, потеряв равновесие, падает в витрину. Стекло разлетелось на множество осколков, Хэвиленд почувствовал острую боль и закричал со слезами в голосе: «Ах ты, сволочь, гад поганый, да я тебя…» — но больше ничего сказать не успел. Это были его последние слова.

Один осколок перерезал ему яремную вену, другой впился в горло, и на свете не стало детектива Роджера Хэвиленда.

Тем временем молодой человек добежал до угла, плюхнулся в «Додж» выпуска 1947 года и укатил. Старуха из местных видела, как автомобиль рванул с места и исчез, но не заметила номера. После того как машина скрылась, она наклонилась к тротуару и стала шарить рукой в потемках, а потом испуганно заморгала, потому что обнаружила на руке кровь.

Когда на место происшествия прибыл детектив Коттон Хейз, у бакалейной лавки собралась уже толпа старух. Карелла остался в участке, а Хейз, едва поступил вызов, сел в патрульную машину и поехал разбираться. Старушки почтительно расступились перед ним, потому что прибыл Закон. Надо сказать, что Коттон Хейз неплохо воплощал собой Закон. Его рыжая голова с седым прочерком-молнией возвышалась над толпой, как если бы ей явился капитан Ахав в исполнении Грегори Пека[4].

Патрульный, стоявший на пороге магазина, не узнал Хейза и, когда тот подошел вплотную, удивленно на него посмотрел.

— Я детектив Хейз, — пояснил капитан Ахав. — Карелла остался в участке на телефоне, а меня послал сюда.

— Плохо дело, — сказал полицейский.

— Что плохо?

— Хозяин магазина сильно избит. Касса очищена. Вы знали Хэвиленда?

— Какого Хэвиленда?

— Роджера. Детектива из нашего участка.

— Да, нас знакомили, — кивнул головой Хейз. — А что с ним случилось?

— Он сидит в витрине.

— То есть как?

— Он помер, — сказал полицейский и вдруг ухмыльнулся. — Смех, да и только. Кто бы мог подумать, что Роджера Хэвиленда убьют вот так!

— Не вижу здесь ничего смешного, — отрезал Хейз. — Уберите зевак. Хозяин внутри?

— Так точно, сэр, — сказал полицейский.

— Я иду к нему. А вы запишите имена и адреса свидетелей. Писать умеете?

— Что? Конечно, умею.

— Вот и пишите, — сказал Хейз и вошел в магазин. Тони Ригатони сидел на стуле, возле него хлопотал второй полицейский. К нему и обратился Хейз.

— Позвоните Карелле, — сказал он. — Сообщите, что тут убийство, а не просто налет, как у нас значится. Скажите ему, что убит Роджер Хэвиленд. И поторопитесь.

— Слушаю, сэр, — сказал полицейский и выбежал из магазина.

— Я детектив Хейз, — сказал Хейз бакалейщику. — А как вас зовут?

— Ригатони.

— Что произошло, мистер Ригатони?

Он взглянул на лицо Ригатони. Тот, кто избил его, не отличался мягкосердечием.

— Этот тип вошел в магазин, — начал Ригатони. — Он велел мне вынуть из кассы все наличные. Я послал его к черту. Тогда он меня ударил.

— Чем?

— Кулаком. Он был в перчатках. Это в июне! Он ударил меня изо всех сил. И стал избивать. Да, когда он вошел в магазин, то сразу опустил на дверях шторы.

— И что было дальше?

— Он зашел за прилавок и выгреб все из кассы. У меня там была выручка за день.

— Сколько?

— Долларов двести, а то и триста. Этот сукин сын забрал все.

— А где были вы?

— На полу лежал. Он страшно избил меня. Когда он рванул к выходу, я встал на ноги. Еле-еле поднялся. В ящике кассы я держу пистолет. Разрешение у меня есть, тут все в ажуре. Я выстрелил ему вдогонку.

— И попали?

— Думаю, да. По-моему, он упал. Потом у меня в голове все помутилось, и я потерял сознание.

— Как Хэвиленд угодил в витрину?

— Какой ещё Хэвиленд?

— Детектив, который разбил стекло.

— Не знаю, я не видел, как это случилось, я был без сознания.

— Когда вы пришли в себя?

— Минут пять назад.

— Сколько ему было лет? Я имею в виду налетчика.

— Двадцать три или двадцать четыре. Не больше.

— Белый или цветной?

— Белый.

— Какие волосы?

— Светлые.

— Глаза?

— Не знаю.

— Не заметили?

— Нет.

— Как он был одет?

— В спортивную куртку. Рубашка тоже спортивная. Без галстука. И в перчатках. Я уже говорил. В черных перчатках.

— Оружие у него было?

— Если и было, он его не доставал.

— Усы?

— Нет. Совсем ещё мальчишка.

— Шрамы, родинки, особые приметы?

— Ничего такого я не заметил.

— Он был один?

— Да, один.

— Ушел пешком или уехал на машине?

— Не знаю. Говорю же вам, я был без сознания. Сукин сын! Едва не сломал мне челюсть…

— Простите, сэр, — сказал один из патрульных, появившись в дверях.

— В чем дело? — обернулся к нему Хейз.

— Тут есть одна старушенция…

— Ну?

— Утверждает, что видела, как этот тип сел в машину и укатил.

— Сейчас я с ней разберусь, — сказал Хейз и вышел из магазина.

На первый взгляд казалось, что старуха выжила из ума. У неё были длинные седые космы, к которым, похоже, никогда не прикасалась расческа. Она, надо полагать, ни разу не умывалась с той далекой поры, когда в городе произошла последняя авария водопровода. На ногах у неё были ботинки, которые, по всей видимости, достались от внука, служившего летчиком на Аляске. К потрепанной зеленой шали пришпилена увядшая алая роза. Словно подтверждая впечатление, что старуха рехнулась, одна из женщин в толпе заявила: «А вот и чокнутая Конни!»

Словом, все говорило о том, что старуха и впрямь не в себе.

Но даже работая в тридцатом участке, Хейз твердо усвоил: те, кто выглядят психами, сплошь и рядом оказываются толковыми и надежными свидетелями. И наоборот, случается, что нормальные с виду люди на поверку оказываются сумасшедшими. Поэтому он бережно взял старуху под локоток и повел её в магазин так, словно это была его родная бабушка. Чокнутая Конни, похоже, наслаждалась тем, что стала знаменитостью. Она с гордостью взирала на Хейза. Ни дать ни взять, прибыл её возлюбленный, с которым она познакомилась по переписке. Галантно улыбаясь, Хейз усадил её на стул.

— Прошу вас, мадам, — сказал он.

— Не мадам, а мисс, — поправила его старуха.

— Ах да, простите. Как же вас зовут, мисс?

— Конни, — сообщила та. — Конни Фицгенри.

Она говорила четко и уверенно. Психи так "не говорят.

— Мисс Фицгенри, — приятным голосом начал Хейз, — один из патрульных говорит, что вы видели, как грабитель сел в машину и уехал. Это так?

— А как вас зовут? — поинтересовалась Конни.

— Детектив Хейз.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте. Так вы действительно его видели?

— Кого?

— Человека, который сел в машину и уехал.

— Конечно, — сказала она. — Вы знаете, сколько мне лет?

— Сколько?

— Семьдесят четыре. Вы бы дали мне семьдесят четыре?

— Я не дал бы вам больше шестидесяти.

— Серьезно?

— Вполне.

— Спасибо.

— Значит, этот человек…

— Завернул за угол, сел в машину и уехал. Я видела это собственными глазами.

— У него был пистолет?

— Нет.

— Какое-то другое оружие?

— Нет, сэр.

— Почему вы думаете, что это был тот самый человек, который ограбил мистера Ригатони?

— Я не говорила, что он кого-то ограбил. Я только сказала, что видела, как он сел в машину и уехал.

— Понятно, — сказал Хейз и засомневался в справедливости своего первоначального предположения. Судя по всему, Конни Фицгенри все-таки была чокнутой. — Я хотел спросить, мисс Фицгенри, — уточнил он, — почему вы решили, что в этом человеке есть что-то подозрительное?

— У меня есть на то причины, — ответила Конни.

— Какие же?

— Серьезные.

— И все-таки…

— Вы считаете, что этот человек ограбил мистера Ригатони? — спросила Конни.

— Скажем, у нас есть основания подозревать его.

— Как он выглядел? — продолжала допрос старуха.

— Как вам сказать?

— Волосы?

— Светлые.

— Так, а глаза?

— Мы не знаем.

— Как он был одет?

— Спортивная рубашка, без галстука. Спортивная куртка. И ещё черные перчатки.

Хейз отвечал и удивлялся, как ловко старухе удалось поменяться с ним ролями и превратиться из свидетельницы в сыщика. Он пристально посмотрел на Конни. Она безмолвствовала.

— Итак? — спросил он.

— Итак, что?

— Этого человека вы и видели?

— Да, его-то я и видела.

— Что ж, — сказал Хейз. — Теперь кое-что начинает проясняться.

— Когда он так быстро укатил, я сразу смекнула, что дело нечисто, — сказала Конни.

— Почему?

— Потому что он был весь в крови. На тротуаре за углом натекла целая лужа.

Хейз сделал знак патрульному, и тот вышел из магазина проверить показания старухи.

— Вы случайно не заметили номер?

— Заметила.

— Какой же?

— Я не обратила внимания на цифры. Я заметила только, что на машине был номер.

— А может быть, вы знаете, какого года выпуска машина, какой марки? — спросил Хейз.

— Конечно. Не верите? Вы, наверное, считаете, что женщина в семьдесят четыре года ничего не смыслит в таких вещах? Ничего подобного! Я могу назвать год выпуска и марку любой машины на улице. У меня хорошее зрение. Двадцать процентов в обоих глазах, хотя мне и стукнуло семьдесят четыре!

— Так какая же…

— Машина на той стороне улицы — «Бьюик» пятьдесят четвертого года, за ней фургон, «Форд» пятьдесят второго, а там вон…

— А что вы скажете насчет машины, в которой уехал тот тип? — спросил Хейз.

— По-вашему, я не знаю, что это была за машина?

— Ничего подобного, я уверен, что вы знаете. И жду, когда вы мне об этом расскажете.

— "Додж" сорок седьмого года, — хитро прищурясь, сказала старуха.

— Седан?

— Да.

— Четырехдверный или двухдверный?

— Четырех.

— А цвет?

— Зеленый, но не фабричный. Фирма «Крайслер» никогда не выпускала машины такого цвета.

— Что же это за цвет?

— Ну, такой темно-зеленый. Машина перекрашена, можете не сомневаться. Это не фабричная окраска.

— Вы уверены?

— В машинах я кое-что смыслю. Спросите про какую хотите. Никогда не видела, чтобы «Крайслер» красил машины в такой цвет. Даже теперь, когда одна расцветка безумнее другой.

— Огромное спасибо, мисс Фицгенри, — сказал Хейз. — Вы нам очень помогли.

Он проводил её до порога. Там старуха остановилась и чарующе улыбнулась, показав редкие кривые зубы.

— Разве вам не нужен мой адрес? — спросила она.

— Зачем, мисс Фицгенри?

— Чтобы знать, куда прислать мне чек, — ответила старуха.

Глава 7

Берт Клинг сидел в дежурке и беседовал по телефону со своей невестой Клер Таунсенд.

— Я сейчас не могу говорить, — объяснял он.

— Даже не можешь сказать, что любишь меня?

— Нет.

— Почему?

— А потому!

— Кто-то рядом?

— Да.

— Кто же?

— Мейер.

— Ты меня звал? — повернулся к нему Мейер.

— Нет, нет.

— Ты меня любишь? — спросила Клер.

— Да, — ответил Клинг и украдкой посмотрел на Мейера.

Мейер был весьма неглуп. Наверняка он понял, что спросила Клер, потому что пришел в восторг от замешательства Клинга, который не переставал удивляться женщинам. Клер, красивая и умная девушка, почему-то никак не могла взять в толк, что дежурная комната следственного отдела — не самое подходящее место для разговоров о любви. Он представил себе Клер — копна черных волос, бездонные карие глаза, узкий нос, высокие скулы…

— Скажи, что любишь меня, — не унималась Клер.

— Что ты делаешь? — спросил Клинг.

— Готовлюсь к экзамену.

— К какому?

— По социологии.

— Вот и хорошо. Иди и занимайся. Если ты хочешь в этом семестре получить диплом…

— А если я получу диплом, ты на мне женишься?

— Женюсь, когда ты найдешь работу.

— Если бы ты стал лейтенантом, мне не пришлось бы искать работу.

— Само собой. Но пока я всего-навсего детектив третьего класса.

— Это мой последний экзамен.

— А другие ты сдала?

— А то нет!

— Умница. Ну так иди и учись.

— Лучше я немного поговорю с тобой.

— Я занят. Ты пускаешь на ветер деньги налогоплательщиков.

— Какой ты совестливый…

— Честь и совесть восемьдесят седьмого участка, — сказал Клинг, и Клер расхохоталась.

— Ладно, хорошенького понемножку. Вечером позвонишь?

— Да.

— Я люблю тебя, полицейский! — сказала она и повесила трубку.

— Подруга? — поинтересовался Мейер.

— Угу, — пробормотал Клинг.

— L'amour[5], — сказал Мейер. — Это прекрасно.

— Иди к черту.

— Я серьезно. Июнь, июнь, пора любви! Признавайся, когда свадьба.

— Во всяком случае, не в этом июне.

— Значит, в следующем?

— Может быть и раньше.

— Вот и хорошо, — сказал Мейер. — Для нас, полицейских, женитьба — великое дело. Воспитывает чувство справедливости. Узнав на деле, каково быть узником, ты не будешь торопиться арестовывать других.

— Ерунда, — ответил Клинг. — Ты ведь любишь свою тюрьму.

— Разве я говорил, что не люблю? — удивился Мейер. — Вот уже тринадцать лет я женат на этой женщине, благослови её Господь. — В его голубых глазах мелькнул огонек. — Я привык к моей камере. И если в один прекрасный день я обнаружу, что она не закрыта, я даже не попытаюсь бежать.

— Крепко же ты увяз, — заметил Клинг.

— Я люблю свою жену, — философски изрек Мейер. — Что правда, то правда.

— Когда ты женился, то уже работал в полиции?

— Да. Мы познакомились в колледже.

— А я и не знал, что ты учился в колледже.

— Я большой интеллектуал, — сказал Мейер. — Разве по мне не видно? У меня в роду все сплошь ученые. В том городишке в Европе, откуда прибыл мой дед, кроме него, никто не умел читать и писать. Он был уважаемым человеком.

— Готов поверить, — согласился Клинг.

— И правильно сделаешь. Разве я хоть раз в жизни сказал неправду? Никогда! Недаром меня зовут честный Мейер. В колледже я изучал право, я тебе не говорил?

— Нет.

— Правда, когда я окончил колледж, юристов вокруг развелось как собак нерезаных. Это было в сороковом году. Ты знаешь, кто тогда был нужен стране? Вовсе не юристы.

— А кто?

— Солдаты. Дядя Сэм поманил меня пальцем, и я пошел в армию. У меня не было выбора. А когда я в сорок четвертом демобилизовался, мне расхотелось идти в законники. Я вдруг почувствовал отвращение к кабинетной работе. И поступил в полицию. Тогда-то я женился на Саре.

— Мазлтов![6]— улыбаясь, произнес Клинг.

— Гезундхайт![7]— отозвался Мейер.

И в этот самый момент зазвонил телефон.

— Восемьдесят седьмой участок, детектив Мейер. Да, он здесь. Кто говорит? Хорошо, сейчас позову. — Он прикрыл трубку ладонью. — Тебя спрашивает какой-то Тед Бун. Родственник убитой, что ли?

— Бывший муж, — пояснил Клинг. — Сейчас подойду.

Мейер передал ему трубку.

— Детектив Клинг? Это Тед Бун.

— Как поживаете, мистер Бун?

— Спасибо, все в порядке.

— У вас какие-то новости?

— Я только что заглянул в почтовый ящик. Там было письмо. От Анни. Это может вам пригодиться?

— Письмо от Анни?

— Да. Отправлено на прошлой неделе, но адрес указан неточно. Поэтому и шло так долго. В общем, все это довольно странно.

— В письме что-нибудь важное?

— Я думаю, вы сами разберетесь, когда прочтете. Не могли бы вы приехать ко мне?

— Вы дома?

— Да.

— Ваш адрес? — спросил Клинг и стал записывать. — Сейчас приеду. — И повесил трубку.

— Какой-то след? — спросил Мейер.

— Не исключено.

— Но пока ничего определенного?

— Пожалуй.

— Почему бы тебе не обратиться к детективу Хейзу, — сказал Мейер, и в его глазах снова вспыхнули огоньки. — Говорят, он великий волшебник.

— Желаю всего наилучшего, — отчеканил Клинг и направился к выходу из дежурки.

Стюарт-Сити — небольшой компактный район Айсолы. Каких-то три квартала в излучине реки Дике. Район назвали в честь британской королевской династии, и жилые дома, что расположились у реки террасами, были построены с королевской роскошью. Когда-то фешенебельной считалась северная часть Айсолы, но постепенно она утратила свой блеск, и высший свет перебрался оттуда в другие места. Часть кварталов из этого района принадлежала восемьдесят седьмому участку, а там, как известно, сливки общества нынче не проживают.

Теперь модным сделался Стюарт-Сити. Южную часть города в целом фешенебельной не назовешь, но Стюарт-Сити считался шикарным районом.

Берг Клинг чувствовал себя примерно так, как деревенская мышь, приехавшая в гости к городской мыши. Он внезапно увидел, до чего немодно одет. Собственная походка казалась ему неуклюжей. Ему захотелось проверить, не запуталась ли а его волосах солома.

Швейцар дома, где жил Бун, взглянул на Клинга так, словно тот был рассыльным из бакалейной лавки, который посмел воспользоваться парадным входом. Тем не менее он распахнул перед ним дверь, и Клинг вошел в ультрасовременный вестибюль, как будто из реального мира перенесся в картину Пикассо. Ему казалось, что ещё немножко — и потекут часы, изображенные Дали. Ускорив шаг, Клинг подошел к списку жильцов, нашел фамилию Буна и направился к лифтам.

— Вы к кому, сэр? — спросил лифтер.

— К Теду Буну.

— Шестой этаж, — доложил лифтер.

— Я знаю, — сказал Клинг.

Двери захлопнулись, и лифт двинулся вверх. Лифтер неприязненно оглядел Клинга.

— Он вас фотографирует?

— Нет, — ответил Клинг.

— Я так и подумал, — сказал лифтер таким тоном, словно выиграл пари.

— А что, к мистеру Буну часто приходят натурщики?

— Только натурщицы, — брезгливо произнес лифтер. — А вы случаем не из полиции?

— Из полиции.

— Сразу узнаю полицейских, — сказал лифтер. — У них какой-то особый запах.

— Я разоблачен! — воскликнул Клинг. — Вы сорвали с меня маску.

Лифтер только хмыкнул.

— На самом деле я старик с бородой. Кто бы мог предположить, что вы так быстро меня раскусите! Похоже, и впрямь все дело в особом запахе.

— Вы насчет бывшей жены Буна? — спросил лифтер, проявляя удивительную осведомленность.

— А вы часом не детектив! — в свою очередь спросил Клинг.

— Ладно уж вам, — обиженно пробормотал лифтер.

— А что? Вы прекрасно ведете допрос. Заходите к нам в участок. Может, найдем для вас работу. Лифтер снова хмыкнул.

— Я не шучу, — продолжал Клинг. — Ваш рост больше, чем сто семьдесят пять?

— Сто восемьдесят пять, — сказал лифтер и распрямил плечи.

— Отлично. Вам уже есть двадцать один год?

— Двадцать четыре.

— Просто превосходно, а как со зрением?

— Сто процентов.

— Судимости были?

— Конечно, нет, — вознегодовал лифтер.

— Значит, у вас есть шанс сделать блестящую карьеру в полиции, — сообщил Клинг. — Вы можете начать с баснословного жалованья в три тысячи восемьсот долларов в год. Это, надо полагать, примерно половина того, что вам платят здесь. Но не забывайте и о преимуществах. У вас всегда будет возможность пообщаться с гражданами и узнать, что они о вас думают. Очень полезно. Воспитывает истинно мужской характер.

— Не надо мне этого.

— Почему? Разве вы не хотите стать настоящим мужчиной?

— Шестой! — сказал лифтер и, выпуская Клинга, ещё раз окинул его презрительным взглядом, а потом с грохотом захлопнул дверь.

Клинг прошел по коридору, отыскал квартиру Буна и нажал кнопку звонка. Из-за двери донесся мелодичный перезвон. Сначала Клинг не узнал мелодию, потому что никогда не слышал, чтобы дверной звонок издавал такие затейливые рулады. Он нажал кнопку ещё раз.

Это был «Пасхальный марш» Ирвинга Берлина. «Фотографы нынче неплохо зарабатывают, — подумал Клинг, — если могут позволить себе такие игрушки. Что бы сказал Бун, если бы ему предложили пойти работать в полицию? Хорошее начальное жалованье, перспективы роста, отличные условия работы…»

Дверь отворилась.

На пороге стоял Бун. На нем был китайский халат размеров на семь больше, чем следовало. Похоже, у него был пунктик насчет Востока: в комнате, обставленной в китайском стиле, стояла старинная мебель из тикового дерева и тяжелые яшмовые скульптуры. Шторы были из китайского ситца. За старым китайским письменным столом стояла ширма из рисовой бумаги. На стенах висели китайские картины. Клингу показалось, что из кухни доносится запах какого-то китайского кушанья.

Заметив его любопытство, Бун пояснил:

— Во время войны я был в Китае. А вы там бывали?

— Нет.

— Я влюбился в эту страну. Чудесный народ, лучший в мире. Советую вам когда-нибудь туда съездить.

— Сейчас там кое-что изменилось, — сказал Клинг.

— Вы про коммунистов? Это, конечно, ужасно. Однако рано или поздно все проходит, все меняется. Хотите взглянуть на письмо?

— За этим я и пришел.

— Сейчас принесу. Пока вы будете читать, я переоденусь, если вы не возражаете. Мне надо ехать в студию.

— Разумеется, — отозвался Клинг.

— Садитесь. Устраивайтесь поудобнее. Выпить не желаете?

— Нет, спасибо.

— Сигареты на кофейном столике. Эта медная сигаретница из Гонконга, — пояснил Бун и вышел.

— Благодарю, — вдогонку сказал Клинг. Он сел, поднял крышку сигаретницы, достал сигарету, закурил. Вкус у сигареты был какой-то странный. Либо табак слишком старый, либо она тоже из Гонконга. Клинг затушил сигарету и закурил свою. Вскоре вернулся Бун — в брюках и расстегнутой белой рубашке, плохо заправленной.

— Вот письмо, — сказал он. — Читайте, а я сейчас. — И снова вышел из комнаты.

В руках у Клинга оказался голубой конверт. Адрес был написан синими чернилами: «Мистеру Теду Буну, Тарлтон-плейс, 585». Средняя цифра была неправильной. По всей вероятности, Анни перепутала адрес. Почтовые служащие разрисовали конверт карандашными каракулями, и последняя надпись вопрошала: «Может быть, 565?» — и в конце концов письмо попало в нужные руки.

Клинг извлек из конверта листок.

У Анни Бун был мелкий аккуратный почерк. Опрятное письмо, ни пятен, ни загнутых уголков, написано явно не второпях. На письме стояла дата: пятница, 7 июня. Анни была убита три дня спустя. Сегодня четырнадцатое. Значит, Анни Бун уже четыре дня как мертва. Вчера погиб Роджер Хэвиленд. Письмо гласило:

Тед, дорогой!

Я знаю, как ты относишься к Монике и что собираешься предпринять. По идее, я должна на тебя злиться, но случилось кое-что важное, и мне хотелось бы посоветоваться с тобой. В конце концов, ты единственный человек, с которым я всегда могла быть откровенной.

Вчера я получила письмо, Тед, и оно меня страшно напугало. Я не знаю, надо ли обращаться в полицию. Пыталась дозвониться до тебя, но дома к телефону никто не подходил, а на работе мне сказали, что ты уехал в Коннектикут и будешь только в понедельник. Значит, придется подождать. Когда вернешься, сразу же позвони мне — домой или в магазин. Мой рабочий телефон: Кембридж 7-6200. Позвони, пожалуйста.

С наилучшими пожеланиями. Анни.

Клинг прочитал и перечитал письмо. Он читал его в третий раз, когда вернулся Бун, уже при галстуке и в спортивной куртке. Стопроцентный американец в стопроцентной китайской комнате.

— Вы не пробовали эти сигареты? — спросил Бун, вынимая одну из медной шкатулки. — Английские!

— Пробовал, — сказал Клинг. — Давайте поговорим об этом письме.

Бун закурил и взглянул на часы.

— У меня ещё есть несколько минут, — сказал он. — Что вы обо всем этом думаете?

— Я хотел бы задать вам несколько вопросов.

— Валяйте.

— Во-первых, почему «Тед, дорогой», а не «дорогой Тед»? В таком обращении гораздо больше интимности. Ваши отношения позволяли это?

— Интимность тут ни при чем, — сказал Бун. — Анни писала так всем, поверьте мне. Такая уж у неё была манера.

— А что значит вот это? — спросил Клинг и прочитал: — «Я знаю, как ты относишься к Монике и что собираешься предпринять».

— Ничего особенного…

— А все-таки?

— Она знала, что я люблю дочь и что я…

— Продолжайте.

— Что я… что я люблю её, вот и все.

— Все, да не совсем. Что вы собирались предпринять такое, о чем знала Анни?

— Затрудняюсь ответить. Наверное, она имела в виду мое желание видеть Монику чаще.

— И поэтому написала, что должна на вас злиться?

— Разве она так написала?

— Прочтите сами, — сказал Клинг, протягивая письмо.

— Зачем, я вам верю, — сказал Бун, пожимая плечами. — Я не знаю, что она имела в виду.

— И не догадываетесь?

— Нет.

— Допустим. А что за письмо она получила? Вам что-нибудь об этом известно?

— Ничего.

— Когда вы уехали в Коннектикут?

— В пятницу, седьмого. Утром.

— А точнее?

— Я ушел из дома часов в восемь.

— С какой целью вы туда отправились?

— Клиент заказал мне портрет.

— Вы полагали, что это займет два выходных дня?

— Да.

— Когда планировали вернуться?

— Хотел попасть к себе в студию в понедельник с утра.

— Попали?

— Нет.

— Когда же вы вернулись?

— В понедельник, в одиннадцать часов вечера.

— В тот самый вечер, когда была убита Анни?

— Да.

— И вы сразу позвонили ей на работу?

— В одиннадцать-то вечера?

— Пожалуй, вы правы. Вы справились у телефонистки, звонил ли вам кто-нибудь?

— Да. Звонила Анни.

— Вы ей не перезвонили?

— Нет.

— Почему же?

— Я думал, ничего срочного, подождет до утра. Я тогда ужасно устал, мистер Клинг.

— А наутро вы не пытались до неё дозвониться?

— Утром я прочел в газете, что её убили.

— Ладно. Если вы не против, я захвачу с собой письмо. Оно может нам пригодиться.

— Разумеется. — Бун пристально поглядел на Клинга. — Вы по-прежнему считаете, что я имею к убийству какое-то отношение?

— Я бы сказал так: в том, что вы рассказали, есть некоторые противоречия.

— Когда именно была убита Анни?

— Коронер считает, что в десять тридцать.

— Тогда я вне подозрений.

— Почему? Только потому, что вы утверждаете, будто приехали в город в одиннадцать вечера?

— Нет. Потому что с десяти до половины одиннадцатого я был в одном ресторанчике. Оказалось, что его владелец очень интересуется фотографией, и мы с ним разговорились.

— Что за ресторанчик?

— Называется «Колесо». В сорока милях от города. Я просто не мог её убить. Проверьте. Владелец меня должен был запомнить. Я ещё дал ему свою визитную карточку.

— Говорите, в сорока милях от города?

— Именно так. По тридцать восьмому шоссе. Можете проверить.

— Проверим, — пообещал Клинг. Он встал, направился к двери, но у порога обернулся. — Мистер Бун! — сказал он.

— Слушаю?

— Пока мы выясняем, что к чему, не ездите в Коннектикут на выходные.

* * *

Юридическая контора Джефферсона Добберли словно сошла со страниц «Больших надежд» Диккенса. Комнаты были маленькие и какие-то заплесневелые, в косых лучах солнца плавали пылинки. Полки в приемной, коридоре и кабинете были уставлены увесистыми юридическими справочниками.

Сам Джефферсон Добберли сидел у окна. Как раз над его лысиной в комнату врывался солнечный луч, и пылинки устроили себе танцплощадку на адвокатской плеши. Книги, сваленные на столе, образовали бастион между ним и Клингом. Берт изучающе поглядывал на адвоката. Высокий худой человек с водянистыми бледно-голубыми глазами, от уголков рта разбегаются морщинки. Добберли постоянно шевелил губами, словно хотел сплюнуть, но не знал куда. Бреясь сегодня утром, он сильно порезался: через всю щеку тянулась красная полоса. Единственное, что росло на голове Добберли — это бакенбарды, да и те какие-то белесые, как будто они завяли, прежде чем опасть. Джефферсону Добберли было пятьдесят три года, но выглядел он на все семьдесят.

— Теодор Бун предпринимал что-либо для получения опеки над дочерью? — задал первый вопрос Клинг.

— Не понимаю, какое это имеет отношение к вашему расследованию, мистер Клинг, — сказал Добберли. Его голос звучал на удивление мощно, что никак не вязалось с анемичной внешностью. Адвокат говорил так, словно обращался к присяжным; казалось, каждое его слово было исполнено особого смысла.

— Вряд ли вам надо отыскивать связь, мистер Добберли, — возразил Берт Клинг. — Это как раз наша задача.

Добберли только улыбнулся.

— Итак, что бы вы могли сказать по этому поводу, сэр? — тросил Клинг.

— А что вам рассказал мистер Бун?

— Послушайте, адвокат, — мягко сказал Клинг. — Не будем яграть в кошки-мышки. Мы расследуем убийство.

— Разумеется, мистер Клинг, — снова улыбнулся Добберли.

— Мы расследуем убийство, — с нажимом повторил Клинг.

Улыбка исчезла с лица адвоката.

— И что же вас интересует? — спросил он.

— Что он предпринимал, чтобы получить дочь?

— В последнее время?

— Да.

— Видите ли, миссис Травайл отказывалась отдавать девочку.

По закону Тед… мистер Бун может отобрать у неё ребенка. Но ради девочки он предпочитает обойтись без этого. Мы попросили вынести судебное решение заочно. Судебное заседание должно состояться в течение недели-другой. Вот и все.

— Когда вы подали заявление в суд?

— На следующий день после убийства.

— А прежде мистер Бун пытался получить опеку над дочерью?

Добберли заколебался.

— Пытался или нет? — спросил ещё раз Клинг.

— Они, если вам известно, в разводе почти два года…

— Известно.

— Я и раньше вел дела Теда. Когда они решили развестись, то, естественно, обратились ко мне. Я пытался отговорить их, но… У них уже все было решено. И Анни отправилась в Лас-Вегас…

— Продолжайте.

— Примерно через полгода ко мне обратился Тед. Сказал, что хочет взять Монику к себе.

— А вы ответили ему, что если суд отдал ребенка Анни, то сделать ничего нельзя, верно?

— Не совсем. Я сообщил ему кое-что другое.

— Что же?

— Что суд может отменить свое решение по поводу опеки только в том случае, если выяснится, что мать не заслуживает доверия.

— Что это значит?

— Например, если она воспитывает ребенка в публичном доме. Или если будет доказано, что она наркоманка или алкоголичка.

— Какое это имеет отношение к Анни?

— Видите ли… — замялся Добберли.

— Я вас слушаю.

— Мне всегда нравилась Анни, мистер Клинг. Мне не хотелось бы сообщать вам сведения, которые могут бросить на неё тень. Я рассказываю все это только по той причине, что мой клиент счел для себя возможным заявить о пересмотре дела.

— Вы подали апелляцию?

— Да. Мы надеялись, что суд изменит решение.

— Когда это было?

— Почти год назад. Но суды перегружены, мистер Клинг. Мы все ещё ждали ответа, когда Анни погибла. Я взял прошение назад. Теперь в нем нет необходимости. У Буна все права на ребенка.

— А на чем была основана апелляция? — спросил Клинг.

— Мы пытались доказать, что Анни как мать не заслуживает доверия. Вы, должно быть, понимаете, мистер Клинг, что, если бы она плохо одевала ребенка, или если бы они жили в нищем районе, или у неё было слишком много… как бы сказать… приятелей, все это далеко не достаточные поводы для апелляции.

— Понимаю, — сказал Клинг. — В чем же тогда был повод?

— Она была безнадежной алкоголичкой, — ответил Добберли и тяжело вздохнул.

— Но Бун и словом об этом не обмолвился, — заметил Клинг. — И миссис Травайл тоже. Клинг ненадолго задумался.

— Это как-то связано с её работой в винном магазине? — спросил он.

— Может быть. Я не видел Анни со дня развода. Тогда она не была алкоголичкой.

— Вы хотите сказать, что она стала пить уже после развода?

— Похоже, что так. Если, конечно, её склонность к алкоголю не держалась в глубокой тайне. Мне, во всяком случае, об этом ничего не было известно.

— Насколько я понимаю, вы хорошо знаете Буна?

— Неплохо.

— Он говорил мне, что полгода не предпринимал попыток увидеть Анни и Монику. И тем не менее утверждал, будто очень их любил. Как бы вы это объяснили?

— Он надеялся вернуть её, — сказал Добберли. — Я имею в виду — вернуть Анни. Если они не будут видеться, считал он, Анни начнет скучать по нему, почувствует, как он ей необходим. Он надеялся, что она придет в себя. Так он сам говорил. — Добберли пожал плечами. — Увы, из этого ничего не вышло. В конце концов Тед понял, что ничего не выйдет. Тогда-то он и решил заполучить Монику. Если нельзя вернуть Анни, то пусть у него будет хотя бы дочь. Вот как он рассуждал, мистер Клинг.

— Ясно. А вы встречались когда-нибудь с миссис Травайл?

— С тещей Теда? Никогда. Судя по тому, что он о ней рассказывает, это типичная теща из анекдота. Из плохого анекдота.

— А вот она о нем хорошо отзывается.

— Правда? — Добберли удивленно вскинул брови. — Это меня удивляет.

— Почему?

— Видите ли, я уже говорил, что Тед, похоже, терпеть её не может. — Адвокат помолчал и добавил: — Вы, надеюсь, не подозреваете его в убийстве Анни?

— Пока я вообще никого не подозреваю, — сказал Клинг.

— Поверьте мне, мистер Клинг, он её не убивал. Готов поклясться собственной жизнью. Тед никому не может причинить вреда. С уходом Анни его жизнь лишилась радости. Вернуть себе хотя бы немножечко счастья — вот чего он хотел, когда пытался забрать дочь. Он способен убить человека не больше, чем вы или я.

— Лично я способен убить человека, — сказал Клинг.

— По долгу службы, конечно. На законном основании. Когда диктует необходимость. Однако у Теда такой необходимости не было.

— Но как же иначе он мог получить дочь?

— Я уже рассказывал вам, мистер Клинг. Анни была алкоголичкой.

— Пока у меня нет никаких доказательств, только ваши слова. А вы говорите, что не видели Анни со дня развода. Вряд ли суд примет всерьез такие свидетельские показания.

— Тогда спросите Теда, — предложил Добберли.

— Если Тед — убийца, он может сказать все что угодно, лишь бы выкрутиться.

— Он не из тех, кто способен на преступление. Когда-то, давным-давно, в начале моей карьеры, я занимался уголовными делами. Тогда были золотые денечки для преступников. Я не знал ни дня передышки, и у меня была возможность изучить разные типы преступников. Да вы и сами, мистер Клинг, в них разбираетесь.

— В таком случае, мистер Добберли, вам должно быть известно, что большинство убийств совершают люди, ранее ни в чем таком не замеченные.

— Это так. И все же я уверен, что Тед Бун не способен на убийство.

— Надеюсь, вы не ошибаетесь. Что собой представляла Анни?

— Хорошенькая, жизнерадостная.

— Интеллект?

— Средний, я сказал бы.

— Способности?

— Тоже средние.

— Можно ли утверждать, что она переросла мистера Буна интеллектуально или как-то еще?

— Нет, не думаю. За годы женитьбы они оба заметно повзрослели, набрались жизненного опыта. Конечно, я не очень часто с ними общался, так, от случая к случаю. Когда Теду требовались услуги юриста. Развода хотела, собственно, Анни, а Тед был против. Я пытался помирить их. Я всегда отговариваю своих клиентов от развода. Но она настаивала. Это казалось не странным. Вроде бы они подходили друг другу.

— Однако вы видели их довольно редко?

— Да, нечасто.

— А точнее?

— За те два года, что знал их до развода? — Добберли задумался. — Наверное, раз десять. И знаете, они вполне подходили друг другу. Я ничего не мог понять. Я делал все, чтобы сохранить зрак. Но она хотела развода, и все тут. А в чем причина — не возьму в толк.

— Только один человек мог бы назвать нам причину, мистер Добберли, — сказал Клинг.

— Кто же?

— Анни Бун.

Глава 8

Компания «Ригал Олдсмобил» размещалась в той части города, которая называлась Риверхед[8]. Впрочем, там не то что пристани, но даже и реки не было. В старые времена, когда здесь жили голландские поселенцы, участок выше Айсолы принадлежал землевладельцу по имени Риерхерт. Земли там были отменные, хотя и встречались каменистые пустоши. Город по-немногу рос, и Риерхерт то продавал, то просто дарил городу землю, пока в один прекрасный день все его владения не перешли в городскую собственность.

Вот только произносить слово «Риерхерт» оказалось непросто, и ещё до первой мировой войны, когда из моды вышло все, что имело отношение к германскому, Риерхерт переиначили в Риверхед.

Нельзя сказать, чтобы в Риверхеде вовсе не было воды. Протекал там ручеек, который почему-то назывался прудом Пяти Миль. В нем не было ни пяти миль в длину, ни пяти миль в ширину, и даже на расстоянии пяти миль от него не было ничего достопримечательного. Просто ручеек в районе, именуемом Риверхедом, однако без реки и без пристани. Все это могло сбить с толку кого угодно.

Детективов Коттона Хейза и Стива Кареллу интересовала служба автосервиса компании «Ригал Олдсмобил». Они отыскали там человека по имени Бак Мосли. Бак был весь в машинном масле. Когда прибыли полицейские, он как раз менял дифференциал. Бак не отличался разговорчивостью. У него были золотые руки, и товарищи шутили, что Бак разговаривает только с автомобилями. Но они не завидовали ему, потому что Бак и в самом деле был лучшим механиком фирмы. Далеко не каждый умеет разговаривать с автомобилем. И уж совсем немногие способны заставить автомобиль отвечать. Баку удавалось и то и другое. Но с людьми было не так, с людьми Бак замыкался. С людьми из полиции он замкнулся, как моллюск в раковине.

— Это вы нам позвонили? — спросил Хейз.

— Угу, — буркнул Бак.

— Вы утверждаете, что «Додж» был покрашен у вас?

— Угу.

— В какой цвет вы его красили?

— В зеленый.

— Темно-зеленый?

— Угу.

— Когда это было?

— Три недели назад. — Произнеся столь длинную фразу, Бак рисковал получить репутацию болтуна.

— Кто был заказчиком?

— Один парень.

— Вы знаете его имя?

— Там, — сказал Бак и кивнул головой в направлении конторы. Когда они втроем двинулись туда, Карелла шепнул Хейзу:

— Не заставляй его говорить слишком много, а то он совсем выдохнется, бедняга.

— Угу, — отозвался Хейз.

В конторе Бак не проронил ни слова, пока не нашел нужную квитанцию. Он протянул её Карелле и вымолвил:

— Вот!

Карелла взглянул на бумагу.

— Чарлз Феттерик, — прочитал он. — Вы его прежде когда-нибудь встречали?

— Нет, — сказал Бак.

— Он пришел прямо с улицы?

— Да.

— Машина побывала в аварии?

— Нет.

— Краденая?

— Проверял, все в порядке, — вновь последовал пространный ответ.

— Значит, просто хотел её перекрасить, — подвел итог Хейз. — Странно.

— Машину могли засечь при его предыдущем налете, — предположил Карелла. Он снова взглянул на бумагу. — Значит, его адрес Боксер-лейн, сто двадцать семь. Это недалеко отсюда. Давай-ка навестим его.

— Может, сначала пропустим данные через компьютер?

— Зачем?

Всегда полезно знать, с кем имеешь дело, — заметил Хейз.

— Пока мы установим, вступал ли этот парень в конфликт с законом, он уже будет гулять где-нибудь в Калифорнии, — сказал Карелла. — Давай-ка познакомимся с ним, и поскорее. Если, конечно, это его настоящий адрес.

— Как скажешь, — согласился Хейз и добавил, повернувшись к Баку: — Премного благодарны.

— Не за что, — сказал Бак.

* * *

В тот день Стив Карелла остался в живых по чистейшей случайности. Когда все уже осталось позади, он мог бы сказать спасибо Коттону Хейзу за мимолетное свидание с черным ангелом. Впрочем, когда все осталось позади, ему было не до благодарностей. Он только сказал: «Сукин ты сын!», хотя и сам Хейз получил изрядную порцию синяков и шишек и валялся на полу в коридоре жилого дома.

Они вышли из здания фирмы «Ригал Олдсмобил» без десяти двенадцать. Хейз предложил сделать перерыв и перекусить, но Карелле не терпелось поскорее увидеть Феттерика, и Хейз уступил.

Многоэтажные здания по Боксер-лейн выглядели, пожалуй, лучше домов, расположенных на территории 87-го участка. В многоэтажках восемьдесят седьмого нет горячей воды и обогреваются квартиры керосиновыми печками. Из-за этих самых печек пожарная команда здесь получает в год по две с половиной тысячи вызовов, по большей части в зимнее время. На Боксер-лейн есть паровое отопление. Во всем остальном разница невелика. Многоэтажки — они и есть многоэтажки.

Ну, а полицейские — это полицейские. Они привыкли к многоэтажкам. Привыкли к полутемным подъездам и поломанным почтовым ящикам. К мусорным бакам на первом этаже и узким лестницам. Многоэтажный дом, в котором жил преступник Чарлз Феттерик, как две капли воды был похож на любую другую многоэтажку.

Отыскав фамилию преступника на помятом почтовом ящике и выяснив, что он живет в 34-й квартире, детективы Хейз и Карелла двинулись по узкой лестнице на третий этаж в надежде арестовать негодяя.

На втором этаже они повстречали старика. Тот сразу сообразил, что за птицы к ним пожаловали. Даже беглого взгляда хватило ему, чтобы понять: это сыщики. Он долго смотрел им вслед, размышляя, что же привело их сюда.

На площадке третьего этажа Карелла вынул из кобуры свой револьвер. Увидев это, Хейз с каменным выражением лица сделал то же самое. Карелла снял револьвер с предохранителя. Хейз поступил точно так же. В полумраке они отыскали квартиру № 34. Карелла приложил ухо к замочной скважине. В квартире стояла тишина. Тогда Карелла отошел от двери и прислонился спиной к противоположной стене, намереваясь левым каблуком выбить замок. Он помнил, что Чарлз Феттерик толкнул Хэвиленда в витрину, став его вольным или невольным убийцей. А Хэвиленд не отличался хрупкостью сложения, и нужно немного напрячься, чтобы сбить его с ног. Карелла, наконец, помнил, что дома у него жена Тедди, которую он не хотел бы оставить молодой вдовой. Поэтому-то Карелла зажал в правой руке револьвер со взведенным курком и прислонился к стене, готовясь ударом каблука высадить дверь, — операция, которую за годы работы в полиции он проделывал шестьдесят тысяч, а может, и шестьдесят миллионов раз, и проделать её казалось ему ничуть не сложней, чем снять телефонную трубку и сказать: «Восемьдесят седьмой участок, детектив Карелла слушает».

Когда Хейз постучал в дверь, Карелла досадливо поморщился. А когда Хейз, не дожидаясь ответа, крикнул; «Феттерик, это полиция, откройте!» — Карелла просто остолбенел. И тем не менее он уже занес ногу, чтобы вышибить дверь, но в этот момент в квартире загрохотали выстрелы. Дверь покрылась отверстиями, рядом с Кареллой засвистели пули, и со стены, к которой он прислонился, полетели куски штукатурки. «Падай!» — мелькнуло у Кареллы в голове, и он бросился на пол, по-прежнему сжимая в руке револьвер. В этот момент дверь распахнулась, и в проеме возник Чарлз Феттерик — или кто-то другой. Человек ещё раз выстрелил, а Хейз, широко разинув рот, стоял столбом. Увидев Хейза, Феттерик без лишних слов двинул его пистолетом по голове. Из раны хлынула кровь, заливая глаза. Не успел Хейз поднять руку, чтобы вытереть кровь, как Феттерик (или кто-то другой) снова ударил его пистолетом, на сей раз разбив ему нос. От удара Хейз грохнулся на пол и зацепился за распростертого на полу Кареллу, который тщетно пытался поймать на мушку преступника. Куда там! Хейз придавил Карелле правую руку. Не теряя времени даром, Феттерик (или кто-то другой) съездил здоровенным ботинком по лицу Хейза, разбив ему губы, и опрометью ринулся вниз. Когда Карелле удалось наконец выбраться из-под Хейза, встать на ноги и броситься вдогонку, Феттерика и след простыл: он уже успел, наверное, пробежать добрую милю. Преследовать его было бессмысленно, и Карелла вернулся. В стене, у которой он стоял несколько минут назад, как раз на уровне головы, остались четыре пулевых отверстия. Хейз лежал на полу, лицо его было залито кровью.

— Сукин ты сын, — только и сказал ему Карелла. — Ты хоть живой?

Глава 9

Когда в конторе появляется новый сотрудник, ему обязательно перемоют косточки, обсудят его привычки и вынесут приговор. А если новичок вносит разнообразие в размеренное течение будней, то сослуживцы и дома продолжают обсуждать его личность, привлекая к дискуссии родных и близких. Анализ продолжается у семейного очага.

Полицейские мало чем отличаются от других людей. Появление Коттона Хейза всколыхнуло жизнь 87-го полицейского участка, и потому вечером этого дня…

— Он хорошо воспитан, тут ничего не скажешь, — говорил Мейер Мейер своей жене, разрезая запеченное мясо. — Что есть, то есть. Если ты вежлив, то это надолго. Нельзя отделить человека от его манер. Это уже в крови, верно я говорю?

Сара Мейер кивнула и стала накладывать детям на тарелки картофельное пюре. У неё были каштановые волосы и такие же, как у мужа, голубые глаза. Сидевшие за столом Алан, Сузи и Джефф являли собой сильно уменьшенные голубоглазые копии родителей.

— Но не будем забывать, что вежливость, — продолжал Мейер, перекладывая первый кусок на тарелку жены, — вещь опасная.

После этого Мейер положил второй кусок дочери, затем настала очередь мальчишек, а себе он взял мясо последним. Дети сложили руки и склонили головы. Мейер тоже склонил голову и произнес:

— Благодарю тебя, Господи, за хлеб насущный! — и продолжил, держа вилку зубцами вверх: — Может, это и вежливо стучаться в дверь и говорить: «Прошу прощения, сэр, но мы из полиции, не будете ли вы так любезны открыть нам?» Может, в тридцатом участке все такие вежливые. Может, у тамошних бандитов есть дворецкие, которые отворяют двери полицейским. Может, у них это так принято…

— Стива не ранило? — перебила его Сара.

— Слава Богу, нет. Но этот Коттон Хейз как раз сделал все, чтобы Стива подстрелили. Можете мне поверить!

И Мейер энергично закивал головой.

— Какое глупое имя — Коттон! — фыркнул восьмилетний Джефф.

— Тебя никто не спрашивает, — осадил его отец. — Как это Стив уцелел, уму непостижимо. Ему просто повезло. Сара, передай мне, пожалуйста, зеленую фасоль.

— Постучал в дверь! — не унимался Мейер. — Подумать только — постучал в дверь!

— А чего тут плохого — стучаться? — поинтересовался Алан, которому было одиннадцать.

— Если ты подходишь к нашей с мамой спальне, а дверь закрыта, ты обязательно должен постучаться, — нравоучительно произнес Мейер. — Так поступают все воспитанные люди. И если ты приходишь в чужой дом, тоже надо постучать в дверь. Но сейчас мы обсуждаем не твои манеры, Алан. И не манеры Сузи и Джеффа.

— А чьи же тогда? — спросила десятилетняя Сузи.

— Сотрудника полиции, — пояснил Мейер. — А самыми лучшими сотрудниками в полиции считаются те, у которых вообще нет манер.

— Мейер! — предупредила его Сара. — Тут дети!

— Мы уже провели границу между детьми и полицейскими, — сказал Мейер. — Будь добра, передай мне хлеб. Кроме того, дети прекрасно знают: все, что говорится за этим столом, — семейная тайна и она должна умереть в четырех стенах. Верно, дети?

— Да, папа, — ответил Джозеф.

Сузи и Алан закивали с таким видом, словно им были доверены секретные чертежи новой атомной подводной лодки. Мейер оглядел стол в надежде обнаружить масло.

— Ох уж эта кошерная пища! — сказал он. — Будь добра, дорогая, дай мне масла.

— Язычник! — усмехнулась Сара и встала из-за стола.

— Язычник! — повторил Мейер, пожав плечами. — Я прежде всего полицейский. Мне надо быть в хорошей форме. Кто знает, вдруг когда-нибудь мы окажемся на дежурстве с мистером Коттоном и встретим того самого преступника, которого разыскивают в двадцати штатах, и вдруг Коттон протянет ему свой револьвер и попросит: «Будьте так любезны, подержите его минуточку!» Вот тогда мне очень даже потребуется сила!

— Он не должен был стучать, папочка? — спросила Сузи.

— Радость моя, — сказал Мейер, — человека, который жил в той квартире, разыскивали за убийство. Когда человека разыскивают за убийство, стучать надо исключительно ему по башке.

Сузи захихикала, а Сара крикнула из кухни:

— Мейер!

— А что, я должен учить их миндальничать с убийцами?

Сара вошла с столовую.

— Не в этом дело, — возразила она. — Но лучше не шутить, что кого-то надо стучать по голове.

— Ладно, больше никаких шуток на эту тему, — согласился Мейер. — Но этот Хейз просто ходячий анекдот. Видели бы вы его! Сотня царапин, и из каждой течет кровь…

— Мейер! — резко оборвала его Сара.

— Но так оно и было на самом деле! Почему я не имею права сказать, что у него текла кровь?

— Потому что мы едим.

— Это точно. Отличное мясо. Хейза пришлось отправить в больницу. Ничего серьезного. Но его всего обмотали бинтами, и он стал похож на человека-невидимку. Псих. Придумал приключение на свою голову. Стучать в дверь!

— Стив очень сердился?

— Не знаю. Он особо не распространялся. Этот самый мистер Коттон должен завести визитные карточки и на каждой напечатать: «К вам пришел в гости мистер Коттон Хейз». Постучит и просунет карточку под дверь. Если он и дальше будет действовать в том же духе, то больше трех дней не протянет. Потом мы с трудом опознаем его в одном из утопленников, что находят в реке Дике.

— Мейер!

— Все, все, не буду! — сказал Мейер и примирительно улыбнулся. — Будь так добра, Сара, милая, передай соль!

Лейтенант Бирнс обедал вместе с женой Харриет и сыном Ларри. Бирнс был плотным человеком с плотной круглой головой. На его обветренном, морщинистом лице, совсем рядом с крючковатым носом, притаились крошечные голубые глазки. Верхняя губа казалась чуть безвольной, зато в нижней чувствовалась сила: слегка выдаваясь вперед, она придавала лицу сердитое выражение. Подбородок напоминал камень с ямочкой посередине. На короткой толстой шее аккуратно сидела голова. Казалось, если надо, он может втянуть её, как черепаха. У него были тяжелые мозолистые руки человека, честно трудившегося всю жизнь.

Присутствие Бирнса за столом не располагало к разговору, и Харриет молча наблюдала за ним. Тишину нарушало только чавканье восемнадцатилетнего Ларри, уплетавшего обед за обе щеки.

— Ну, ладно, — наконец сказала Харриет. — Выкладывай, что у вас стряслось.

— Я люблю Стива Кареллу, — заговорил Бирнс. — Честное слово, люблю. В прошлое Рождество его чуть было не подстрелили, и я был огорчен.

— Он что-то натворил? — спросила Харриет.

— Он-то как раз не натворил, — ответив Бирнс, покачав головой. — К нему нет претензий. Повторяю, я очень люблю Стива и его жену тоже. Она мне все равно что родная дочь. Конечно, если ты начальник, то не должен иметь любимчиков, но Стив Карелла мне нравится.

Ларри Бирнс не проронил ни слова. Он, казалось, был полностью поглощен трапезой. Еще недавно Ларри питал страсть к совсем иным утехам. Он-то помнил прекрасно, что в прошлое Рождество Карелла чуть не погиб, распутывая дело о наркотиках, в котором он, Ларри, тоже был замешан. Сейчас в семье Бирнсов старались не вспоминать об этом, но Ларри ничего не забыл и прекрасно понимал, отчего любимым полицейским его отца был Стив Карелла. А любимым полицейским Ларри с прошлого Рождества стал лейтенант Питер Бирнс. Вот почему он самым внимательным образом слушал отца, ухитряясь в то же время с упоением поглощать еду.

— Мне тоже нравится Стив, — сказала Харриет. — Что же с ним произошло?

— Сегодня его чуть было не отправили на тот свет, — объявил Бирнс.

— Что?

— То, что сказал, — четыре выстрела, и все в каких-то сантиметрах от его головы.

— Как же это получилось?

— Это все Хейз, — сказал Бирнс. — Коттон Хейз. Им, видите ли, понадобилось прислать его ко мне. Из всех полицейских участков города они выбрали мой. Его забирают из института благородных девиц, иначе именуемого тридцатым участком, и посылают в восемьдесят седьмой. Подумать только! За что мне такое наказание? Что я такого сделал, чтобы послать мне человека, который стучится в дверь к убийце и сообщает, что к нему пришла полиция?

— Он действительно постучался в дверь к убийце? — изумилась Харриет.

— Конечно!

— И что было дальше?

— Этот тип сразу открыл огонь. Чуть не снес Стиву башку. А потом избил Хейза, живого места на нем не оставил. Что мне с ним теперь делать? Бросить на розыск пропавших велосипедов? Мне ведь позарез нужны люди, и чем больше, тем лучше. Хэвиленд как человек был, честно говоря, так себе, но свое дело он знал, тут сомнений быть не может. Случалось, конечно, что и рукам волю давал, я этого никогда не одобрял, но все равно он был неплохим полицейским. Не совершал дурацких ошибок. Я не могу позволить себе роскошь терять таких ребят, как Карелла, из-за болванов вроде Коттона Хейза.

— Это он убил Хэвиленда? Тот, кто стрелял?

— Скорее всего, он.

— А Коттон Хейз, значит, постучался в дверь?

— Да! Уму непостижимо. Скажи мне, Харриет, скажи положа руку на сердце, — ты бы постучалась на его месте?

— Я выбила бы дверь, — спокойно ответила Харриет, — и потом палила бы по всему, что шевелится.

— Молодец! — похвалил её Бирнс. — Может, ты поступишь на работу в полицию?

— Я уже однажды поступила в полицию — в тот самый день, когда вышла за тебя замуж, — сказала Харриет с улыбкой.

Бирнс тоже улыбнулся. Потом взглянул на Ларри и тяжело вздохнул:

— Сын, я тоже слышал, что в этом году ожидается голод. Но все-таки попробуй немного полегче. У нас в подвале большие запасы съестного.

Клер Таунсенд, хозяйка квартиры, и детектив Берт Клинг обнимались в гостиной.

Обниматься в гостиной оказалось куда приятнее, чем на заднем сиденье автомобиля. Ральф Таунсенд, отец Клер, отправился спать в половине одиннадцатого, предоставив гостиную «детям». С теми, кто помолвлен, считал он, ничего предосудительного случиться не может. В тот вечер родителям Клер и впрямь нечего было опасаться, потому что Берт Клинг не был особенно расположен к флирту. Приятный полумрак в гостиной и тихая музыка проигрывателя никак не могли отвлечь Берта Клинга от сегодняшнего подвига Коттона Хейза.

— Стучит в дверь, — говорит он. — Это я. Блюститель Закона. Бах, бах! Бах, бах! Четыре выстрела, дверь в дырках. Еще чуть-чуть и родственники Стива могли бы обращаться за страховкой.

— Мы весь вечер будем говорить об этом твоем Коттоне Хейзе?

— Этот человек опасен, — продолжал Берт Клинг. — Дьявольски опасен. Я очень надеюсь, что его не поставят со мной в пару.

— Он новенький. Еще научится.

— Когда? Когда перебьют всех ребят в отделе? Нет, Клер этот человек опасен.

— Жаль, что ты сегодня совсем не опасен.

— Что ты хочешь этим сказать?

— А ты подумай.

— Вот оно что! — сказал Клинг и небрежно поцеловал свою невесту. — Но разве можно быть таким бестолковым? Разве можно всерьез…

— А что тут плохого, если полицейские стучатся в дверь?

— Это чудесно, когда полицейские стучатся в дверь, — сказ, Клинг. — Но не тогда, когда в квартире живет человек, которого подозревают в убийстве.

— А того человека подозревали в убийстве?

— Он толкнул Роджера Хэвиленда в витрину.

— Вот оно что…

— Скажи, а ты бы постучала? — спросил Берт.

— Я бы сказала: «Поцелуй меня, любимый!»

— Что?

— Поцелуй меня, любимый! — повторила Клер.

И Берт поцеловал её.

* * *

В тот вечер на Коттона Хейза не жаловался только Стив Карелла. Когда он оказывался рядом с Тедди, все остальное для него не имело значения. Он не любил приносить домой служебные заботы. За часы дежурства ему приходилось виде такое, от чего воротило с души. Но, подобно многим другим полицейским, он привык вытирать ноги у порога своей квартиры, оставляя уголовную грязь на коврике. Тедди была прелесть. Тедди была его женой. Карелла рассказывал ей о своих дела только когда попадался слишком крепкий орешек. Кроме того сегодняшнее происшествие успело стать для него седым прошлым. Да, он угодил в переплет, но теперь все уже позади, он цел и невредим. Вдобавок он надеялся, что это послужит Хейзу хорошим уроком. Конечно, урок получился бы ещё нагляднее, если бы он, Карелла, получил пулю в лоб, но на нет и суда нет. Придется Коттону Хейзу усваивать науку без такси наглядного пособия.

Стив Карелла поцеловал жену. Целоваться с ней было одно удовольствие. В комнате было совсем темно, и только через открытые окна проникал свет фонарей. Стив Карелла не стал ничего рассказывать Тедди.

Его занимали вещи поважнее…

Глава 10

По Боксер-лейн шел человек, который чувствовал себя полным идиотом.

Полоски пластыря почти полностью закрывали его лицо. Ростом человек был без малого метр девяносто, весил восемьдесят пять килограммов. У него были голубые глаза, тяжелая нижняя челюсть и подбородок с ямочкой. В рыжих волосах бросалась в глаза седая прядь — над левым виском, куда однажды его ранили ножом.

Человека звали Коттон Хейз.

Он уже отдежурил свое и мог бы уйти домой, однако пришел на Боксер-лейн, потому что хотел побольше узнать о типе, который четырежды выстрелил в дверь, а потом так отделал его. Этот человек нанес чувствительный удар по самолюбию Хейза, разбил ему все лицо, но главное — заставил почувствовать себя круглым идиотом. А это хуже смерти. Даже если бы Стив Карелла был убит на месте, Хейз не чувствовал бы себя так глупо. Он снова и снова прокручивал в голове недавние события: постучал в дверь, болван несчастный, после чего раздались четыре выстрела, и хорошо еще, что Карелла сообразил упасть на пол. Карелла мог сегодня погибнуть, думал Хейз. Погибнуть из-за меня.

Мысли были не из приятных. Да, Хейз был слишком самонадеянным, да, он набирался опыта в участке, где убийства случались редко, да, он проявлял порой заносчивость и высокомерие — но он очень любил свою профессию, и сердце у него было огромным, как Большой Каньон. Мысль о том, что из-за него мог погибнуть Карелла, сводила его с ума, словно мысль о собственной смерти. Какую идиотскую ошибку он сегодня совершил! Зачем он так поторопился, почему сначала не пораскинул мозгами? Неумение быстро принимать решение до добра не доведет, особенно если работаешь в таком участке, как восемьдесят седьмой. Только теперь он начал понимать, насколько этот район отличается от прежнего. И, как ни странно, он уже видел что-то привлекательное в таком вызове судьбы. В конце концов, он стал полицейским, потому что хотел бороться с преступностью. В тридцатом участке, конечно, тоже случались преступления, но по сравнению с тем, что творилось в восемьдесят седьмом, они были как стакан лимонада и двойная порция виски.

Хейз понимал, что в восемьдесят седьмом участке он может многому научиться и лучшего учителя, чем Стив Карелла, ему не найти. Конечно, он не собирался признаваться в этом Карелле. Сегодняшний его подвиг был не из тех, что укрепляют дружбу, — по крайней мере, так считал сам Хейз. Он и не подозревал, что Карелла уже выкинул это происшествие из головы. Если бы Хейз был знаком с Кареллой получше, то знал бы, что тот не злопамятен и никогда не держит камня за пазухой. Сам же он пребывал пока на той ступени возмущения, когда камень за пазухой воспринимался вполне естественно. Подходя к окружающим со своей меркой, Хейз полагал, что Карелла ещё долго будет помнить сегодняшний случай.

А между тем Хейзу очень хотелось работать с Кареллой. Постигать под его руководством тонкости ремесла и заслужить его расположение. Но об этом нечего и мечтать, пока он, Хейз, будет выглядеть в глазах Кареллы полным идиотом.

Примерно такие соображения и привели Хейза на Боксер-лейн вечером пятнадцатого июня. Была суббота, и молодой человек тридцати двух лет вполне мог бы найти себе более приятное занятие, но Хейз твердо вознамерился хотя бы отчасти исправить совершенные днем ошибки. Да уж, сегодня наломал он дров! Карелла предложил отвезти Хейза в больницу, но тот отказался наотрез. Теперь-то он понимал, что это было очередной глупостью. При обыске квартиры Феттерика от Хейза было мало толку, и он не сомневался, что Карелла считает его ослом. Не прошло и десяти минут с начала обыска, как Карелла подошел к нему и сказал:

— Слушай, Хейз, ты весь в крови, и без доктора тебе не обойтись. Если будешь упрямиться, придется тебя оглушить и отправить в больницу в бессознательном состоянии. Ну что, применить крайние меры?

Хейз кротко покачал головой, и Карелла отвез его в больницу. Из-за этого они не успели допросить жильцов, и теперь Хейз решил восполнить досадное упущение.

В комнатке подвального этажа он отыскал техника-смотрителя. Тот валялся на кровати, уткнувшись носом в подушку. В комнате воняло перегаром. Хейз подошел к кровати и потряс старика за плечо. Тот перевернулся на спину.

— Ч-что такое? — пробормотал он. — Ч-чего нужно?

— Полиция, — тормошил его Хейз. — Проснись.

Старик сел, протирая заспанные глаза.

— Н-ну, что там стряслось? — наконец сказал он. — Чего тебе нужно?

— Задать несколько вопросов.

— А который час?

— Половина девятого.

— Какая рань. Можно бы ещё поспать.

— Сейчас не утро, а вечер. Чарлз Феттерик давно здесь живет? — спросил Хейз.

— Покажи значок, — потребовал старик.

— Я уже был здесь днем, — сказал Хейз, но тем не менее приоткрыл бумажник и показал пришпиленный внутри значок детектива. — Ты что — пьян?

— Я трезв, как судья, — обиделся старик.

— И можешь отвечать на мои вопросы?

— Запросто.

— Давно здесь живет Феттерик?

— Месяц, может, два. Не больше. А что он натворил такого? А, понимаю!

— Что ты понимаешь?

Старик ткнул костлявым пальцем чуть не в глаз Хейза.

— Ты тот самый полицейский, которого он сегодня отколошматил, правильно?

— Тот самый, — признался Хейз.

— Значит, вы хотите его за это привлечь?

— За ним числится кое-что похуже.

— А что?

— Не важно. У него в доме есть друзья?

— Не знаю. Я в дела жильцов не лезу. Мое дело — отопление, сантехника, электричество и все такое прочее. Я в приятели им не набиваюсь. Не желаю ни с кем корешиться.

— Феттерик женат?

— Нет.

— Видел его с девицами?

— С девицами?

— Да, да, с девицами.

Старик пожал плечами.

— Не обращал внимания. Пока жилец не начинает колотить по батареям отопления, я в его жизнь не вмешиваюсь. Я тут не хозяин. Мое дело следить за трубами, за отоплением, санузлами…

— Это я уже понял.

— Ты бы спросил жильцов с его этажа. Вдруг они чего-то знают. Я в дела жильцов не лезу. Мое дело — трубы…

— Все ясно, — сказал Хейз. — Большое спасибо.

— Рад был помочь, — буркнул старик и, не успел Хейз выйти из комнаты, снова плюхнулся на кровать.

Хейз поднялся на третий этаж и постучал в квартиру № 31. Потом ещё раз, сильнее. Никто не отозвался. Он продолжал стучать. Отворилась дверь, но не та, в которую он стучал, а соседней квартиры № 32. На пороге стояла девушка.

— Там никого нет, — сказала она.

На ней были черные брюки и черный свитер, светлые волосы собраны в конский хвост. На первый взгляд она казалась здесь посторонней. Ее легко было представить в зимнем саду элегантного особняка с бокалом мартини.

— Я из полиции, — представился Хейз. — Могу я задать вам несколько вопросов?

— Вы же стучались в тридцать первую квартиру, — сказала девушка. — А я из тридцать второй.

— Вообще-то мне нужна тридцать четвертая, — уточнил Хейз.

Девушка мрачно посмотрела на него.

— Насчет Феттерика, что ли? — спросила она.

— Да.

— Проходите.

Хейз вошел за ней в квартиру. Только теперь он заметил, что свитер бь1л протерт на локтях. Девушка зажгла свет.

— Выпить не хотите? — спросила она.

— Нет, спасибо.

— Скучно живете. Суббота, вечер, люди на свидания ходят.

— Да… — пробормотал Хейз. — Так я насчет Феттерика.

— Ничтожество, — отрезала девушка и передернула плечами.

— Вы его знали?

— Так, разговаривала. — Она опять передернула плечами. — Мы вместе брали молоко. Оно, во всяком случае, было не краденое.

— Так что он собой представлял?

— Говорю вам, ничтожество, — сказала девушка. — К тому же страдает комплексом неполноценности. Похоже, мечтал спать с мамочкой, когда был подростком. Или что-то в этом духе.

— То есть? — не понял Хейз.

— Эдипов комплекс, — пояснила девушка. — Причем в тяжелой форме. Чувствовал свою неполноценность. Отец его был здоровенным детиной. Видать, на сынка это плохо подействовало.

— Это он вам рассказал?

— Нет, я сама вычислила. Путем умозаключений. А что он натворил?

— Думаем, что убил полицейского.

— Тогда плохи его дела. Если он вам попадется, вы же на нем живого места не оставите.

— Откуда вы знаете?

— Все так говорят. «Так, значит, убил одного из наших? Ах ты, гад!» — и раз в морду. А вам сколько лет?

— Тридцать два.

— Хороший возраст. Женаты?

— Нет.

— М-да, — произнесла девица и задумчиво посмотрела на Хейза.

— Значит, эдипов комплекс, — сказал Хейз. — В тяжелой форме.

— Ага, — ответила она и вдруг улыбнулась. — Что я вижу? Полицейский с чувством юмора. Вот чудеса! Вы уверены, что не хотите выпить?

— Уверен, — ответил Хейз.

— А я немножко выпью, — сказала девушка. — Меня зовут Дженни. Дженни Пеленко.

— Очень приятно.

— Субботний вечер, у всех свидания. Какая скука… — она подошла к столу и налила себе виски. — Пожалуй, надерусь-ка я сегодня. Не желаете составить компанию?

— Спасибо, но не могу.

— А чего вы боитесь? — удивилась девушка. — Мужа сейчас дома нет.

— Где же он?

— Далеко-далеко. На Тихом океане. Служит во флоте.

— Так что же насчет Феттерика?

— С ним мне надираться никогда не хотелось.

— Я не о том. Что вы о нем знаете?

— А что вас интересует? Спросите Дженни Пеленко. Я как жена парикмахера. Это итальянское выражение. Смысл его такой: жена парикмахера знает все, что происходит в городе, потому что узнает новости от мужа. Улавливаете?

— С трудом. Вы знаете, чем занимался Феттерик?

— Нет, он не рассказывал.

— Когда-нибудь он уходил из дома в перчатках?

— Вроде бы. Да, уходил. Это важно?

— Не очень. Он никогда не говорил, где работает?

— Нет. Он либо просто мошенник, либо чернорабочий. Копает канавы. Или кирпичи кладет.

— Значит, он не говорил, где работает?

— Нет.

— Вы не замечали, когда он утром идет на работу?

— Замечала.

— Когда же?

— В восемь — полдевятого.

— Он работает в Риверхеде?

— Понятия не имею. Я ещё себе налью, ладно?

— Пожалуйста. А друзья у него есть? Кто-нибудь заходил к нему в квартиру?

— Он одинокий волк, — изрекла девушка и выпила стакан залпом. — Пожалуй, надо немного полегче, — сказала она с улыбкой. — А то я делаюсь буйной, когда напиваюсь.

Хейз пробормотал что-то невнятное.

— Когда я напиваюсь, меня начинают обуревать желания, — пояснила она с той же улыбкой.

— Тогда вам и впрямь надо полегче, — согласился Хейз. — Можете ещё что-нибудь сказать о Феттерике?

— Нет. Вульгарное ничтожество. Мошенник. Копатель канав. Как-то раз я пригласила его зайти выпить. Отказался. Самое настоящее ничтожество.

— У него есть знакомые женщины?

— Никогда не видела. Ничтожество. Красивая молодая женщина приглашает его к себе выпить, а он отказывается. Чего, спрашивается, он испугался?

— Понятия не имею, — сказал Хейз. — Значит, женщины к нему не приходят?

— Нет. Кому нужен чернорабочий? Пожалуй, налью-ка я себе еще. Не желаете?

— Нет.

— Располагайтесь поудобнее, — предложила девушка.

— Мне ещё надо кое-кого опросить…

— Какая скука! Это надо же, работать в субботу вечером. А вы что, вообще не пьете?

— Почему же, пью…

— Так давайте я вам налью.

— Только не сейчас, спасибо.

— Послушайте, сейчас никого из жильцов на нашем этаже нет дома. Как-никак субботний вечер, все разбежались веселиться. Суббота, понимаете? Неужели вы не знаете, что такое суббота?

— Знаю, конечно, — успокоил её Хейз.

— А вы знаете, как можно повеселиться?

— Конечно.

— Ну так давайте выпьем. Все равно допрашивать вам сейчас некого. Кроме меня. А я одна-одинешенька. Вот и допрашивайте. Задавайте вопросы. А я буду отвечать. У Дженни Пеленко есть ответы на любые вопросы.

— Кроме тех, которые меня интересуют, — сказал Хейз.

— То есть?

— Вы же ничего не знаете о Феттерике, верно?

— Я вам уже сказала: ничтожество. Мошенник. Канавокопатель. Ничтожество. Человек, который кладет кирпичи.

— Огромное спасибо, — сказал Хейз. Дженни Пеленко допила виски и уставилась на Хейза долгим взглядом.

— Боишься? — спросила она. Хейз сделал шаг к двери.

— Спокойной ночи, миссис Пеленко, — сказал он. — Будете писать мужу, сообщите ему, что полиция весьма признательна вам за оказанную помощь. Это доставит ему удовольствие.

Он открыл дверь. Дженни Пеленко по-прежнему не сводила него глаз.

— Боишься женщин, сыщик? — крикнула она.

— Только вооруженных, — вежливо ответил Хейз и вышел на площадку.

Он уже спускался по лестнице, когда услышал крик Дженни:

— Чем вооруженных?

* * *

Те, кто работал вместе с ним, шли теперь по обе стороны черного гроба. Они шли торжественно, шаг в шаг. Гроб не казался тяжелым — наверное, потому, что его тяжесть приходилась на много плечей.

Гроб поставили на катафалк, и он отправился в путь на кладбище Санд Спит, а черные машины двинулись вслед. На кладбище пришли немногочисленные родственники Хэвиленда, он был одиноким человеком. Священник сказал несколько слов, и гроб стали опускать на холщовых ремнях. Полицейские, склонив головы, смотрели, как их товарищ уходит в землю. Стоял прекрасный июньский день. Лучшей погоды Хэвиленд не мог бы и пожелать.

Могильщики забросали яму землей, и люди начали расходиться.

Черные машины словно растворились в солнечном июньском дне. Полицейских ждала работа. Нужно было разобраться с двумя убийствами.

Роджер Хэвиленд лежал в земле, не ведая их забот. Недели через две над его могилой поставят каменную плиту, и раз в год родственники будут возлагать к ней цветы. Потом визиты прекратятся и цветы исчезнут.

Но Роджеру Хэвиленду на все это наплевать.

Роджеру Хэвиленду теперь все равно.

Роджер Хэвиленд — покойник.

Глава 11

Что может быть хуже, чем попасть на допрос к полицейскому? Известно что — попасть на допрос к двум полицейским. Необходимость отвечать на вопросы, которые тебе задают поочередно два субъекта с непроницаемыми физиономиями, кого угодно выведет из себя. Наверное, детективы потому-то и работают на пару, что так легче давить на психику.

Патрицию Колуорти допрашивал детективный дуэт в составе: Мейер Мейер и Берт Клинг. Патриция в жизни не видела, чтобы у двух человек сразу были такие каменные лица. Когда сыщики переступили её порог, она почему-то решила, что к ней пожаловали представители похоронного бюро, чтобы сообщить о кончине давно хворавшей тетки. Но оказалось, что это детективы. У них не было ничего общего с обаятельными сыщиками из кино, и Патриция даже огорчилась. Блондин, правда, мог сойти за симпатичного парня, если бы не выражение лица — ещё более непроницаемое, чем у его напарника. Патриции казалось, будто два отбойных молотка вдруг ожили и, приняв обличье сыщиков, явились её допрашивать.

— Мы нашли ваше имя в записной книжке Анни Бун, — начал лысый. — Вы с ней дружили?

— Дружила, — сказала Патриция Колуорти.

— Она была вашей близкой подругой? — спросил блондин.

— Довольно близкой.

— Как вы давно знакомы?

— Года два, не меньше.

— Вы знали о её разводе?

— Да.

— Вы были знакомы с её бывшим мужем? — поинтересовался лысый.

— Нет.

— Вы не знали Теда Буна?

— Нет.

— Когда вы виделись с Анни в последний раз?

— В позапрошлую субботу. Мы были в компании.

— С кем?

— С двумя людьми.

— Это понятно. С кем именно?

— Моего знакомого зовут Стив Брезил. И ещё там был приятель Анни.

— Как его имя?

— Фрэнк. Франк Абельсон.

— До этого вы знали Абельсона?

— Да, он приходил с Анни несколько раз.

— Между ними было что-то серьезное?

— Нет, пожалуй. Почему бы вам не допросить её бывшего мужа? Судя по тому, что рассказывала мне Анни, он собирался отобрать у неё дочь. У него был повод убить Анни. В отличие от Франка. Он очень симпатичный молодой человек.

— У мистера Буна мог быть повод, но не было возможности, — сказал блондин. — Когда его бывшую жену застрелили, он был в сорока милях от города. Владелец ресторана подтвердил это. Бун просто не мог совершить убийство.

— Значит, он ни при чем, так?

— Так.

— Но и Фрэнк Абельсон тоже не мог этого сделать. Готова биться об заклад, у него алиби. Вы собираетесь его допрашивать?

— Очень может быть.

— Почему бы вам не допросить тех, кого следовало бы?

— Например? — осведомился блондин.

— Тех, кто имеет к этому отношение, — сказала Патриция.

— Анни была алкоголичкой? — спросил лысый.

— Кем, кем?

— Она выпивала?

— Вы шутите?

— Нет, я говорю совершенно серьезно.

— Кто вам сказал такое?

— Это наше дело.

— Ну вы даете!

— Значит, она не пила?

— Если человек иногда сделает глоток шерри, это ещё не значит, что он пьет. Нет, это же надо придумать такое! Она не пила.

— Вы в этом уверены?

— Еще бы, мы ведь часто бывали вместе. Рюмку шерри, от силы — две. Или чуточку ликера. Но только не виски. Анни — алкоголичка! Кошмар!

Лысый взглянул на блондина.

— Вам кто-то сказал, что она выпивала? — спросила Патриция.

— Да.

— Будьте внимательны. Есть люди, которые ради своих интересов готовы на все. Им ничего не стоит опорочить даже мертвых.

— Кого именно вы имеете в виду, мисс? — осведомился лысый.

— У каждого человека есть свои интересы. Разве вы этого не знаете?

— Вам нравилась Анни?

— Я любила её как сестру. Мне далеко не все нравилось в ней, в её поступках и знакомствах, но это её личное дело. Я не задаю лишних вопросов. И не сую свой нос куда не следует.

— Вы сказали, что вам не все нравилось в её поступках и знакомствах. Что же именно?

— Меня это не касается.

— Зато касается нас, — возразил лысый. Вообще-то он был не так уж и плох, если немного привыкнуть. Приятные голубые глаза, спокойные манеры…

— Ох, не нравится мне плохо говорить о покойниках…

— Это поможет нам отыскать убийцу.

— Понимаю. Но мне бы не хотелось, чтобы вот так судачили обо мне, когда я умру. — Патриция вздрогнула. — Бр-р! У меня от этого просто мурашки ползают. Не переношу разговоров о смерти. Я не смогла заставить себя пойти на похороны собственной матери, вот до чего дошло! На Западе у меня есть тетка, которая вот-вот помрет. Стоит мне только об этом подумать, как становится не по себе.

Блондин взглянул на лысого.

— Вы только не обижайтесь, — сказала Патриция, — но сначала, когда вы вошли, я подумала, что вы из похоронного бюро. Вы были такие угрюмые…

Лысый посмотрел на блондина.

— Анни Бун была в чем-то замешана? — спросил блондин.

— Ни в чем.

— Что-то противозаконное?

— Нет.

— Подпольная торговля?

— Чего?

— Сокрытие доходов?

— Чего?

— Что же тогда?

— Ничего.

— Ничего противозаконного?

— Нет. Не знаю. Откуда мне знать, законно это или нет.

— Что — это?

— То, что она делала.

— Что же она делала?

— Не знаю. Она была моей подругой. Слушайте, я не могу говорить о мертвых. Неужели нельзя переменить тему? Давайте поговорим о ком-нибудь другом.

— Она выпивала? — спросил лысый.

— Нет.

— Кололась? — спросил блондин.

— Что?

— Ну, принимала наркотики?

— Нет.

— Что же тогда? Что она делала незаконного?

— Ничего.

— За что же её убили?

— Не знаю. Почему бы вам не спросить… — Она осеклась.

— Кого?

— Спросите… других.

— Например?

— Например, тех, кто знает её лучше, чем я. Спросите Фрэнка Абельсона. Он был с ней близко знаком. Или другого её приятеля — Арти Кордиса. Спросите у них.

— У неё был роман с кем-то из них?

— Нет.

— Тогда с какой стати нам обращаться к ним?

— Не знаю. Но это лучше, чем задавать вопросы мне. Я мало что могу сказать о ней или о её делах.

— Кто мог желать её смерти, мисс Колуорти?

— Откуда мне знать? Мне тяжело об этом говорить. Мне тяжело даже думать об этом?

— У неё были враги?

— Нет.

— Близкие друзья? Патриция ничего не ответила.

— Были или нет? Патриция молчала.

— Ну, ладно, — сказал лысый и вздохнул. — С кем она спала?

Патриция тоже вздохнула.

— С владельцем винного магазина, где она работала. С мистером Фелпсом.

На территории 87-го полицейского участка Франклин Фелпс не проживал.

Там находился его магазин, но сам он жил в фешенебельном районе Нозерн Кресчен, в доме, который десять лет назад купил за 35 тысяч долларов, а теперь мог продать при желании за 49 500. В доме не было ничего особенного, просто за эти годы район стал престижным, и цены подскочили.

Фелпсу принадлежал небольшой участок на улице, которая называлась Пала-Виста-драйв. Мейер с Клингом медленно ехали по извилистой дороге, вглядываясь в номера особняков. Остановились около таблички с номером 35. Оставив машину у обочины, они направились к дому по мощенной плиткой дорожке. Дом был двухэтажный, крытый кедром, с кедровыми ставнями. Крыша покрашена голубым, ставни белым. Дверь тоже была белой, и на ней висел большой медный молоток. Мейер постучал.

— Десять против одного, что откроет прислуга, — сказал он Клингу.

— И спорить не буду, — отозвался тот. Дверь открылась. Юная негритянка в розовом платье уставилась на них.

— Я вас слушаю, — сказала она.

— Мы к мистеру Фелпсу.

— Как прикажете доложить?

— Полиция, — сообщил Мейер и показал значок.

— Минуточку, — сказала девушка и прикрыла дверь.

— Она не даст стрекоча через черный ход? — с деланным испугом спросил Мейер.

— Запросто, — в тон ему отозвался Клинг. — Не взять ли мне из машины баллон со слезоточивым газом?

— И ручные гранаты, — добавил Мейер. — Жаль, с нами нет мистера Коттона. Давненько в меня никто не стрелял.

Дверь снова отворилась. На пороге стояла миловидная кареглазая женщина лет сорока с небольшим. Когда-то она была блондинкой, но теперь в её волосах просвечивала седина. С приятной улыбкой женщина проговорила:

— Входите, пожалуйста. Франклин принимает душ.

Детективы вошли в холл. Серое туманное зеркало отразило их физиономии.

— Проходите в гостиную, — пригласила женщина. — Меня зовут Марна Фелпс.

— Я детектив Мейер, — представился Мейер. — А это мой коллега, детектив Клинг.

— Очень приятно, — сказала миссис Фелпс. — Не желаете ли кофе? Или чего-нибудь еще? Франклин сейчас придет.

Они проследовали за хозяйкой в гостиную. Мебель была прямо-таки из Версальского дворца. У стены между окон — бювар в стиле Людовика XVI, украшенный фарфоровыми медальонами, тремя круглыми и тремя прямоугольными. У противоположной стены стоял столик для книг красного дерева времен Регентства, а возле него — пара позолоченных стульев, опять же эпохи Людовика XVI, обитых гобеленовой тканью. Комната была уставлена старинным фарфором. Мейеру почудилось, что ещё мгновение — и в гостиную войдет с чаем и пирожными на подносе Мария Антуанетта. С некоторой опаской детективы уселись.

— Не хотите ли кофе? — ещё раз спросила миссис Фелпс.

— Нет, спасибо, — сказал Клинг.

Мейер откашлялся и с досадой посмотрел на Клинга. Он-то как раз с удовольствием выпил бы чашечку. Но шанс был упущен. Миссис Фелпс заговорила о другом.

— Вы по поводу Анни, не так ли? — спросила она.

— Да, — сказал Клинг.

— Значит, вы все знаете?

— Что?

— Насчет неё и Франклина?

— Что вы имеете в виду, миссис Фелпс? — спросил Мейер.

— То, что у них был роман, — сказала миссис Фелпс.

Клинг смутился. Мейер, который был старше, не смутился ничуть.

— Это нам известно, — кивнул он.

— Он не убивал, — заявила миссис Фелпс. — Я в этом абсолютно уверена.

— Давно ли вы узнали об этом?

— О романе? Конечно, давно.

— А точнее?

— Примерно с год. — Миссис Фелпс покачала головой. — Франклин не из весенних петушков, поэтому я не очень-то беспокоилась. Такое часто бывает, мне ли этого не знать. Вот если бы я подняла скандал, то могла бы его потерять. Слишком много я в него вложила, чтобы в одночасье всего лишиться. Если бы ничего не случилось, все кончилось бы через полгода, но, к несчастью, Анни погибла.

— Вы её знали, миссис Фелпс?

— Встречала раз-другой. В магазине.

— Что вы могли бы о ней сказать?

— Она была очень хороша собой. Это делает честь вкусу Франклина.

— Вы проявляете удивительную широту взглядов, миссис Фелпс.

— Вы женаты, детектив… Мейер, так вас, кажется, зовут?

— Женат.

— В таком случае спросите вашу жену. Задайте вопрос, сколько времени ей потребовалось, чтобы сделать вас настоящим мужчиной. Это способ помещения капитала, детектив Мейер, только и всего. У женщин есть лишь один способ поместить капитал — вложить его в своего мужа. Ну и, конечно, в детей, если вам посчастливилось их иметь. Но у меня нет детей. А у вас, детектив Мейер?

— Трое…

— Значит, вашей жене повезло гораздо больше, чем мне. У меня есть лишь Франклин. Ему я посвятила себя целиком. Он — труд моей жизни. У мужчины множество дел, у женщины — одно. Я потратила на своего мужа много сил. Я дала ему все, что могла дать. Я была хорошей женой, и в результате он стал настоящим мужчиной. Когда мы встретились, он был весьма далек от совершенства, но я разглядела в нем большие возможности. Я вложила в него средства. Те средства, какими располагала, — самое себя.

— Понимаю, — сказал Мейер.

— А когда появилась красивая молодая женщина и мой капитал оказался под угрозой, я сделала то, что подсказал мне здравый смысл. Надо ли закрывать дело из-за небольшого пожара на складе? — Миссис Фелпс снова одарила гостей приятной улыбкой. — Еще полгода, и все встало бы на свои места. Все пошло бы по-прежнему.

— Анни Бун догадывалась, что вы все знаете?

— Нет.

— А ваш муж?

— Не знал и не знает. Зачем ему об этом говорить? Жена не должна быть слишком проницательной. — Миссис Фелпс в очередной раз улыбнулась. — Но я выдаю вам профессиональные тайны, детектив Мейер. И тем самым осложняю жизнь вашей супруге.

— Ей ни к чему подсказки, — отозвался Мейер и тоже улыбнулся. — Она поместила свой капитал в собственное дело.

— Вы собираетесь рассказать моему мужу все, что вам известно?

— Да.

— Зря. Вряд ли это поможет расследованию. Он ведь не убивал…

— А кто убивал? — спросил Мейер.

— Откуда же мне знать? — С лица миссис Фелпс не сходила улыбка. — Можно, я скажу жестокие слова?

— Давайте, — разрешил Мейер.

— Поверьте, что мне на все это наплевать, — произнесла она, не переставая улыбаться.

— Наплевать? На что же, дорогая? — раздался голос Франклина Фелпса.

— Показывать или не показывать на выставке наших собак, — не растерялась миссис Фелпс.

— А! — протянул Фелпс, входя в комнату. — У нас тройка ирландцев. Я люблю их выставлять, а Марне это не нравится. Красивые животные. — Он взглянул на Мейера. — Да это же детектив Мейер! Я сразу и не узнал.

— Здравствуйте, мистер Фелпс, — сказал Мейер, вставая и пожимая ему руку. — Это Берт Клинг.

— Детектив Клинг, — уточнил мистер Фелпс и пожал руку Клингу.

На первом допросе Фелпс не произвел на Мейера особого впечатления, но когда выясняется, что у человека был роман с рыжеволосой красавицей лет на десять его моложе, он предстает в несколько ином свете. Мейер всмотрелся в него. Высокий, с седеющими волосами, пронзительные серые глаза, прямой нос, жесткий рот. Его челюстью можно заколачивать костыли в железнодорожные шпалы.

— Извините, что вытащили вас из душа, мистер Фелпс, — сказал Мейер. — Нам нужно задать вам ещё несколько вопросов.

— Признаться, в прошлый раз я вел себя как сущий осел, — сообщил Фелпс.

— Ну что вы… — неопределенно отозвался Мейер.

— Зря я начал все эти разговоры насчет товара, честное слово, зря.

— Но вы действительно заплатили за него деньги.

— Верно, но потом я навел справки, и оказалось, что страховка покрывает все убытки.

— Вот и хорошо, — сказал Мейер без всякого выражения.

— Рад, что мне представился случай ещё раз с вами увидеться. Не хотелось бы оставлять дурного впечатления.

— А его и не осталось, — покривил душой Мейер. — Могли бы мы с вами поговорить, мистер Фелпс?

— Конечно, давайте поговорим.

Фелпс подошел к столику в стиле Людовика XVI, снял крышку с фаянсовой шкатулки и достал сигарету. Он как раз собирался её закурить, когда Мейер произнес:

— Без свидетелей.

Спичка чуть дрогнула в руке Фелпса, но он снова поднес её к сигарете и сказал:

— Разумеется. Марна, ты бы не смогла…

— У меня и без вас тысячи дел, — отозвалась миссис Фелпс. — Рада была познакомиться, джентльмены. — Она снова улыбнулась и вышла из комнаты.

— Что вам угодно? — спросил Фелпс.

— Мы хотели бы ещё раз вернуться к сведениям, полученным от вас, мистер Фелпс.

— Прошу вас. — Фелпс затянулся сигаретой. Одну руку он держал в кармане халата.

— Как давно вы знаете Анни Бун?

— Она работала у меня около года, — сказал Фелпс.

— Хорошо. Вы были знакомы с ней до этого?

— Я впервые увидел её, когда она пришла по моему объявлению в газете.

— В каких вы были с ней отношениях?

— Она у меня работала.

— Сколько вы ей платили?

— Сто двадцать пять долларов в неделю.

— Кажется, вы посылали ей розы, когда она однажды заболела? — спросил Клинг.

— Не помню.

— Посылали, — уверил его Клинг.

— Может быть.

— Не кажется ли вам это несколько необычным?

— Если такое и было, не вижу здесь ничего необычного.

Анни была надежным помощником. Без неё мне бы не уп раниться с этим магазином.

— Когда вы впервые встретились, мистер Фелпс?

— Я уже сказал — когда она пришла по объявлению.

— Где вы поместили объявление?

— В местных газетах.

— Почему вы наняли именно ее?

— Она уже до этого работала продавщицей.

— Она продавала виски?

— Мебель.

— Где?

— У Германа Додсона.

— Она говорила вам об этом?

— Да.

— И вы запомнили?

— Запомнил.

— Она была алкоголичкой?

— Кем, кем?

— Алкоголичкой.

— Какой абсурд! Нет, конечно!

— Откуда вы знаете?

— Я не видел, чтобы она выпивала больше бокала… — Фелш: осекся.

— Бокала чего?

— Вина, — договорил он.

— Где вы это видели, мистер Фелпс?

— Не помню.

— Вы встречались с ней где-то помимо работы?

— Помимо работы? Нет, конечно. Не помню, где я видел, что она пила вино. Кажется, в магазине.

— Она пила ваше вино?

— Да, мое.

— По какому поводу?

— Без повода. Мы… мы просто решили открыть бутылочку…

— Это был единственный случай, когда она пила при вас?

— Да.

— Тогда откуда вы знаете, что она не была алкоголичкой?

— Ну, это сразу можно сказать. Она ведь у меня работала. Я много раз бывал в магазине, но пьяной её не видел ни разу.

— Сколько вы платили ей, мистер Фелпс?

— Я уже говорил. Сто двадцать пять долларов в неделю. Скажите, это допрос третьей степени? В таком случае я бы, пожалуй, позвонил своему адвокату.

— Если вам очень хочется, мистер Фелпс. Никаких препятствий с нашей стороны не будет. Но если вы спросите мое мнение, я бы посоветовал вам не дергаться и честно отвечать на вопросы.

— Я и так отвечаю честно. Между прочим, я имею право не отвечать на те вопросы, которые мне не нравятся.

— Вам придется ответить и на них, если мы вас арестуем.

— На каком основании?

— По подозрению в убийстве, — ответил Клинг. Фелпс помолчал.

— Я все-таки позвоню моему адвокату, — сказал он наконец.

— Если это вам так необходимо, — сказал Мейер, — то вы позвоните ему прямо из восемьдесят седьмого участка. Фелпс растерянно заморгал.

— Не хотите говорить здесь, можно поговорить и в участке, — уточнил Мейер. — Если вы не убивали её, то вам нечего бояться.

— Я её действительно не убивал.

— Прекрасно. Так почему же тогда вы говорили неправду?

— Не говорил я неправды.

— У вас был роман с Анни Бун?

Фелпс молчал.

— Был или нет?

— Был, — сказал Фелпс.

— Почему же вы нам сразу этого не сказали?

— По разным причинам.

— Например?

— Во-первых, мне не хотелось, чтобы меня заподозрили в убийстве.

— Эту возможность пока исключить нельзя, мистер Фелпс.

— Во-вторых, история могла попасть в газеты, и я не хотел бы, чтобы Марна… В общем, вы меня понимаете.

— Вполне, — сказал Мейер. — Ну, а теперь выкладывайте все начистоту.

— С чего начать?

— Когда вы познакомились с Анни?

Фелпс тяжело вздохнул.

— В мебельном салоне фирмы «Герман Додсон». В отделе современной мебели. Я туда забрел по ошибке. Вообще-то мы с Марной предпочитаем антиквариат.

— Продолжайте.

— Я назначил ей свидание… Ну, не сразу, конечно. Мы сначала поболтали. Короче, вы знаете, как это обычно бывает.

— Нет, не знаю, — отрезал Мейер. — Я женат. Так что расскажите мне, как это у вас вышло, мистер Фелпс.

— Вот уж не знал, что полицейские у нас такие высоко — нравственные, — сказал Фелпс. — Я и не подозревал, что любовь в нашем штате считается правонарушением.

— Не любовь, — поправил его Мейер. — Супружеская измена.

— Анни была в разводе, — возразил Фелпс.

— Но вы-то женаты. Закон считает изменой такую связь, когда хотя бы один из партнеров состоит в браке. Однако не будем отвлекаться, мистер Фелпс. Преступление, которое нас интересует, — это убийство.

— Я не убивал ее…

— Мы вас слушаем. Продолжайте, пожалуйста.

— Я любил её. С какой стати мне было её убивать?

— Когда мы с вами говорили в первый раз, её гибель вроде бы не произвела на вас особого впечатления. Гибель товара вас огорчила куда больше.

— Да, огорчила. Но и гибель Анни меня потрясла. Разве могло быть иначе? Я ведь знал её больше года.

— Почему вы взяли её на работу в свой магазин? Чтобы она была ближе к вам?

— Не совсем так… В магазине я бывал очень редко. Анни управлялась там одна. Я обычно заезжал к концу дня забрать выручку.

— Вы заезжали и в тот день, когда её убили?

— Да, я уже вам говорил. Я оставил ей немного денег, чтобы хватило до закрытия. Я всегда так делал: вечером выписывал документы для банка, а утром вносил деньги.

— В какой банк?

— В местный, Первый национальный.

— Зачем же вы все-таки взяли её на работу?

— Чтобы помочь.

— Каким образом?

— Как вам известно, она была в разводе. У Додсона ей платили гроши. После того, как… По мере того как наше знакомство крепло, я решил, что для неё будет гораздо разумнее перейти в мой магазин. Собственно, я платил ей больше, чем сто двадцать пять долларов в неделю.

— Сколько же?

— Двести двадцать.

— Миссис Фелпс об этом знала?

— Нет, конечно. Я никому не платил больше ста двадцати пяти.

— Другими словами, мистер Фелпс, — сказал Мейер, — вы решили сочетать приятное с полезным, я вас правильно понял?

— Это очень вульгарная формулировка, детектив Мейер.

— Правда? А как бы вы это назвали?

— Я пытался помочь девушке. Она должна была содержать мать и дочь. Это было самое малое, что я мог для неё сделать.

— Ну да. А почему в первый раз вы притворились, будто понятия не имеете о её дочери?

— Я не притворялся…

— Вы сказали, что у неё сын.

— Только потому, что не хотел, чтобы вы догадались о нашей связи. Не хотел, чтобы это убийство как-то на мне отразилось.

— Когда именно вы заехали за деньгами в тот день, мистер Фелпс?

— Около восьми. Я всегда заезжал в это время.

— По нашим сведениям, её убили в половине одиннадцатого или около того. Где вы находились между восемью и половиной одиннадцатого?

— Не помню, — быстро ответил Фелпс.

Мейер посмотрел на него с крайним удивлением.

— Мистер Фелпс, — сказал он. — По-моему, вы не поняли вопроса. Где вы находились в тот вечер, когда была убита Анни Бун, с восьми до половины одиннадцатого?

— Не помню, — повторил Фелпс.

— Может быть, вы все-таки попытаетесь припомнить, мистер Фелпс? — сказал Мейер. — И я бы советовал сделать это побыстрее.

— Если я не помню, так и не вспомню.

— Где вы были? — спросил Клинг. — Дома?

— Нет.

— Где же тогда?

— Не помню.

— Но вы помните, что дома не были, так?

— Да, это я помню.

— Может быть, вы были в вашем магазине? Сначала застрелили Анни Бун, а потом стали бить бутылки?

— Не говорите глупостей.

— Так где же, черт возьми, вы были, мистер Фелпс? Подумайте хорошенько. Очень вам советую.

— Послушайте…

— Мы вас все время внимательно слушаем.

— Послушайте, я не хочу, чтобы у вас сложилось впечатление… — Фелпс никак не мог довести фразу до конца. — Понимаете, я же…

— Давайте, мистер Фелпс. Выкладывайте начистоту.

— Вы уже допрашивали Теда Буна? Ее бывшего мужа?

— В половине одиннадцатого его не было в городе. Его алиби подтверждено. Он вне подозрения, мистер Фелпс.

— Я тоже.

— Насчет вашего алиби нам пока ничего не известно.

— Я не понимаю, где был тогда. Но вблизи магазина меня точно не было.

Мейер тяжело вздохнул.

— Мистер Фелпс, — сказал он. — Одевайтесь.

— Это ещё зачем?

— А затем, что вы ничего не хотите нам рассказать. Затем, что вы были в близких отношениях с Анни Бун. И ещё затем, что в участке нам проще будет задавать вам вопросы. Много вопросов, мистер Фелпс.

— Я… в тот вечер я был в Айсоле, — выдавил из себя Фелпс.

— Где именно?

— На Эндикотт-авеню.

— Что вы там делали?

— Я… я был не один.

— С кем же?

Фелпс промолчал, и Мейер повторил вопрос:

— С кем вы там были?

— Это не важно, — ответил Фелпс.

— Очень важно, — сказал Клинг.

— С женщиной? — спросил Мейер.

— Да.

Некоторое время спустя Мейер произнес:

— Вы очаровательный человек, мистер Фелпс. Отличный объект для помещения капиталов.

— Каких капиталов?

— Тот, кто вкладывает в вас средства, должен как можно скорее изъять их. Как зовут вашу девку?

— Она не девка.

— Как её имя?

— Лидия. Лидия Форрестер.

— Адрес?

— Эндикотт-авеню, 730. Неужели нужно впутывать и её в все это?

— Вы знаете, как иначе проверить ваше алиби?

— Не знаю.

— Там, где она живет, есть швейцар? Или лифтер?

— Есть. Это имеет значение?

— В свете того, что вы нам только что сообщили, мисте Фелпс, у вас вполне могли быть серьезные причины, чтобы убрать Анни Бун со своей дороги. Я сильно сомневаюсь, что вашего утверждения, будто тот вечер вы провели в чьем-то обществе, будет достаточно. Молите Бога, мистер Фелпс…

— О чем?

— Чтобы кто-то смог подтвердить, что видел вас в доме 730 по Эндикотт-авеню в то самое время, когда убили Анни, — сказал Мейер. — Мы ещё увидимся, мистер Фелпс. Мы дадим вам знать о себе.

Мейер помолчал немного и энергично кивнул.

— Можете быть уверены, что мы ещё увидимся.

Глава 12

До чего же обидно, когда узнаешь, что у подозреваемого в убийстве нашлось железное алиби! Обидно было узнать это про Теда Буна и ещё обиднее — про Франклина Фелпса. Но факты не перестают быть фактами: тот вечер, когда погибла Анни Бун, Франклин Фелпс действительно провел у некоей Лидии Форрестер. Лифтер припомнил, что отвозил его наверх в девять, а вниз — в одиннадцать. Из этого, конечно, ещё не следовало, что между девятью и одиннадцатью он не мог спуститься по черному ходу, убить Анни Бун, а затем вернуться тем же путем. Из черного хода, однако, можно было попасть только в вестибюль или в подвал. В вестибюле весь вечер дежурил швейцар, который и сообщил, что Фелпс появился там ровно в одиннадцать. В подвале же, у самых дверей, сантехник и дворник всю ночь напролет резались в карты. Фелпса они не видели. Значит, Фелпс никого не убивал. В тот вечер у него были другие заботы. Это означало, что сыщикам из 87-го полицейского участка придется ещё побегать, а беготня рано или поздно сводит полицейского в могилу.

По причинам, им самим непонятным, почти все детективы 87-го участка поочередно пытались раскусить этот крепкий орешек — убийство Анни Бун. Все, кроме Коттона Хейза. Ему было не до этого. Он затеял маленький личный крестовый поход против убийцы Роджера Хэвиленда. Итак, все оказались при деле, и это вселяло надежду. У каждого сыщика появилась личная заинтересованность. У них было теперь о чем поговорить, когда кончался запас анекдотов. Обсуждая убийство в винном магазине, они чувствовали себя одной семьей.

— Беготня меня доконает, — жаловался Карелла Берту Клингу. — Доживешь до моих лет, тогда поймешь, что это верный путь в могилу. Конечно, юнцам вроде тебя это нипочем. Сколько тебе, кстати, Берт? Семнадцать?

— Шестнадцать, — отвечал Клинг.

— Оно и видно. Скачешь по ступенькам, как молодой кузнечик.

— Я их глотаю, — сказал Клинг. — Раз — и нет ступеньки.

— Это точно.

— Я пожиратель тротуаров.

— Вот-вот.

Они как раз поднимались по лестнице, ведущей в бильярдную под названием «Райский уголок». Аромат на лестнице стоял отнюдь не райский. Клинг не знал, как именно пахнет в раю, но готов был поручиться, Что, во всяком случае, не так.

— Когда я был мальчишкой, — говорил между тем Карелла, — я тоже глотал ступеньки. Я тоже был пожирателем тротуаров.

— Но нынче из тебя сыплется песок, — продолжил Клинг. — Пора на пенсию, верно?

— Пора.

— А сколько тебе лет, Стив? — полюбопытствовал Клинг. — Шестьдесят восемь?

— Шестьдесят девять, — поправил его Карелла.

— Немало. Но ты неплохо сохранился, Стив, ничего не скажешь. Ты отлично выглядишь.

— Веду здоровый образ жизни, — пояснил Карелла.

Наконец они добрались до «Райского уголка». Их встретил характерный для всех бильярдных шум — стук шаров, катящихся по зеленому сукну. Они подошли к будочке у входа. Это был самый обычный сигаретный киоск. Внутри, перед набором выключателей для освещения столов, сидел лысый человек. Он даже не взглянул на пришедших. Выдвинув ящик кассы, он сосредоточенно считал деньги.

Когда лысый человек сосчитал последний цент, Карелла обратился к нему:

— Удачный день?

— Соmmе ci, comme ca[9], — сказал лысый. — Если вам нужен стол, придется подождать. Все занято.

— Стол нам не нужен, — успокоил его Карелла.

— А что вам нужно?

— Человек по имени Фрэнк Абельсон.

— Зачем?

— Мы из полиции, — сказал Карелла и показал свой значок.

— Что он натворил?

— Хотим задать ему несколько вопросов, — уклончиво ответил Карелла.

— Насчет чего?

— Так, одно дело.

— Какое?

— Самое обыкновенное.

— Это не по поводу…

— По поводу чего?

Лысый вдруг встревожился.

— Так, пустяки.

— Что все-таки у вас произошло?

— Да ничего. Меня зовут Финк. Лысый Финк. Смешное имя, да?

— В высшей степени, — сказал Карелла.

— Оно что-нибудь говорит вам?

— Что?

— Да имя мое! Лысый Финк, слыхали о таком?

— Нет.

— Разве вы не знаете этого парня из восемьдесят седьмого участка? Вроде бы вы оттуда.

— Оттуда. Какого парня?

— Роджера Хэвиленда. Знаете его? Клинг бросил взгляд на Кареллу.

— А как же, знаем.

— Ну и… Неужели вы ничего друг другу не говорите? Я хочу сказать, у вас это не заведено?

— Не понимаю, — отрезал Карелла.

— Вы как… делитесь или нет?

— Делимся чем?

— Наваром.

— Каким наваром?

— Кончайте меня разыгрывать, — сказал Финк. — Вы что, первый день в полиции?

— Ты платил Хэвиленду? — спросил Карелла.

— А как же!

— За что?

— Азартные игры. Кости.

— Держишь притон?

— Что-то вроде этого. Хэвиленд разрешил. Он сказал, что с полицией неприятностей не будет.

— Хэвиленда больше нет, — сказал Клинг.

— Серьезно? — Финк обалдело разинул рот.

— Вполне.

— Понимаю. Значит, вы теперь вместо него. — Финк передернул плечами. — Я не против. Мне все равно, лишь бы меня оставили в покое. Условия те же?

— Не совсем, — сказал Карелла.

— Мы что, мало платим?

— Не в этом дело.

— А в чем?

— Азартных игр больше не будет.

— Чего, чего?

— Не будет азартных игр.

— Это в честь чего же?

— Новая администрация!

— А, вот оно что! Некрасиво получается. Вы сами затеяли разговор, а потом в кусты.

— Говорил ты, Финк, — напомнил Карелла, — а мы внимательно слушали.

— Какая разница! Деловые люди так не поступают. Вам что, не нужна доля Хэвиленда?

— Нет.

— Кончайте шутить, ребята.

— Какие тут шутки! — сказал Карелла. — Азартным играм конец и точка. Ищи себе другую дыру.

— Чтоб вас всех… — с отвращением произнес Финк.

— Где Абельсон?

— За третьим столом. Только он не любит, когда ему мешают.

— Значит, нам сильно не повезло, — сказал Карелла, и они с Клингом двинулись к третьему столу. Там в гордом одиночестве катал шары человек в белой рубашке и голубой куртке с закатанными рукавами. У него была темная шевелюра с залысинами и пронзительные карие глаза. Хотя он играл, сам с собой, шары он закатывал вслух.

— Шестого в угол! — возвестил он и ударил. Шестой полетел в угловую лузу, а шар-биток остановился в дюйме от тринадцатого шара.

— Тринадцатого в середину, — снова возвестил Фрэнк.

— Фрэнк Абельсон? — осведомился Клинг.

— Он самый. Не говорите под руку! Тринадцатого в середину! Абельсон, взмахнув кием, уложил в лузу тринадцатый шар. Шар, которым он бил, ударился о борт и подкатился к восьмому.

— Восьмой в…

— Прервитесь-ка на минутку, Абельсон, — сказал Клинг.

Абельсон оторвал взгляд от стола:

— Это кто тут распоряжается?

— Полиция.

Абельсон подошел к стойке. Взял мел и стал мелить конец кия.

— А я-то все жду, когда вы ко мне подойдете, — сказал он. — Я все слышу, даже когда играю.

Он подошел к столу, присел, от борта прикидывая линию удара.

— Восьмого в угол, — наконец сказал он. Прицелился и ударил. Восьмой полетел в дальнюю лузу.

— Почему вы решили, что мы пришли именно к вам?

— Из-за Анни. Угадал?

— Да.

— Нетрудно угадать. Я ведь гулял с ней, вот вы ко мне и пришли. Что вы хотите узнать?

— Для начала — где вы находились в тот вечер, когда её убили?

— А когда это случилось? — спросил Абельсон. — Одиннадцатого в угол. — Прицелился и ударил.

— Вечером десятого июня.

— Это какой день? Понедельник, вторник?

— Понедельник.

— Черт, так сразу и не вспомнишь. Четвертого в середину! — Он ударил и снова стал мелить кий.

— На прошлой неделе, — уточнил Клинг.

— На прошлой? Сейчас, сейчас. Пятого туда же. — Он ещё раз окинул взглядом позицию. — Нет, в угол. А впрочем, в середину.

— Ставлю доллар, не попадете, — сказал Карелла.

— С младенцами не спорим, — огрызнулся Абельсон и ударил. Пятый шар исчез в боковой лузе. — Видали?

— Вы часто играете?

— Случается.

— Неплохо у вас выходит.

— Не жалуемся. Дуплет в середину.

— Так как насчет вечера десятого июня?

— Думаю, — сообщил Абельсон. Он ударил, но шар не попал в лузу. — Черт! — сказал он. — Портите мне игру!

— Виноват, — сказал Карелла. — Однако же, расскажите, где вы были десятого июня.

— Я был занят.

— Чем?

— Сейчас вспомню. Вспомнил.

— И что вы делали?

— Не все ли равно? Я был далеко от этого магазина.

— Так что же вы делали? Абельсон понизил голос.

— Вам тоже перепадает?

— Вы про долю Хэвиленда?

— Да.

— Ни цента!

— А! — сказал Абельсон. — Дела!

— В тот вечер у вас шла игра?

— Это в каком смысле?

— Нам все известно, не бойтесь, — сказал Клинг.

— Ну, если так… Да, играли по маленькой. Я даже немножко выиграл.

— Сколько же?

— Да сотен пять. Неплохо, верно? Я имею в виду — когда играешь по маленькой.

— Неплохо. Не забудьте только включить выигрыш в декларацию о доходах.

— Обязательно. Я человек честный и с законом не спорю.

— Когда вы пришли сюда в тот вечер?

— Около восьми.

— А ушли?

— Часа в два ночи.

— И все время пробыли здесь?

— Да, я очень азартный.

— Значит, вас здесь видели?

— Конечно.

— И Финк видел?

— И Финк, и другие ребята.

— Вы хорошо знали Анни?

— Неплохо. Мы с ней встречались, было дело. — Абельсон растерянно заморгал. — Алиби-то проверять будете?

— Всему свое время. А что значит — неплохо знали?

— Да как вам сказать…

— Спали с ней?

— Ну и вопросики вы задаете!

— Хотелось бы получить ответ, — сказал Карелла.

— Зачем это вам?

— Мы очень любопытные. Вас не затруднит ответить — да или нет?

— Да! — Фрэнк Абельсон кивнул головой. — Но знайте, ребята, для вас нет ничего святого, включая чужую личную жизнь.

— Анни была у кого-нибудь на содержании?

— Вы шутите?

— Нет, серьезно.

— Ничего об этом не знаю. Она мне нравилась. Симпатяга.

— Где вы познакомились?

— В бильярдной. Здорово, да? Она играла в бильярд. Лихая была девица. Отчаянная. Приходит она как-то в бильярдную, но не в эту, а к Микки. Микки знаете? Ну вот, приходит туда как-то вечером в платье с вот таким вырезом, берет себе стол и начинает сажать шар за шаром, словно всю жизнь только этим и занималась. Всякий, раз, когда она наклонялась, чтобы ударить, у ребят в комнате глаза на лоб лезли. Было на что смотреть. Мне она нравилась.

— Она никогда не рассказывала вам о человеке по фамилии Фелпс?

— Нет, а кто это?

— Вы знали, что она в разводе?

— Да. Я часто заходил за ней и видел её дочку, Монику. Симпатичная малышка. Я ей приносил то одно, то другое. Шоколад там, как-то раз куклу… Моника прелесть.

— Жениться на Анни не думали?

— Она мне нравилась, но не настолько! — сказал Абельсон.

— Анни когда-нибудь говорила, что у неё есть враги?

— Нет.

— Что она кого-то боится?

— Нет.

— Когда вы видели её в последний раз?

— На похоронах. Я не мог не пойти…

— Живую когда в последний раз видели?

— Недели две назад. Погодите, это было первого июня. Кто-то ещё сказал — вот, мол, уже июнь наступил. В субботу вечером.

— Она упоминала о каком-то письме?

— Нет.

— Вы после этого ей звонили?

— Да, раза два или три.

— В этих разговорах она тоже не упоминала о письме?

— Вроде нет.

— После шестого июня вы говорили с ней по телефону? — спросил Клинг.

— Кажется, говорил.

— О письме речи не было?

— Нет.

— Вы знаете человека по имени Артур Кордис?

— Нет.

— А человека по имени Джейми?

— Тоже нет. Погодите, Джейми, а фамилия как?

— Фамилии не знаем.

— Я знаю нескольких Джимми, но Джейми никто из них себя не называет. Нет, Джейми не знаю. Так вы будете проверять мое алиби?

— Обязательно, — сказал Карелла. — Когда вы виделись в последний раз, Анни не выглядела напуганной? Никто не угрожал ей, не приставал ни с чем?

— Она мне ничего такого не говорила. И выглядела как обычно. Мы неплохо повеселились. Потрясающая была девица, доложу я вам. Если бы вы только видели, как она играла в бильярд. Нет, серьезно — лучше любого мужчины! Кроме меня, конечно. Первоклассно играла. От такой с ума сойти можно, запросто.

— У вас нет никаких предположений, кто бы мог убить её, мистер Абельсон?

— Нет. Поднять руку на такую бабу! Кто мог решиться на такое? Жуткое дело. А мне она нравилась. Очень даже нравилась.

— Большое спасибо, Абельсон, — в один голос произнесли Карелла и Клинг и направились к будке, где лысый Финн считал деньги.

— Абельсон играл здесь в прошлый понедельник? — спросил Клинг.

— Играл. В кости.

— С какого времени и до какого?

— Пришел, кажется, в половине девятого, а ушел сильно за полночь.

— А точнее?

— Часа в два, может, в три.

— И все это время он отсюда не выходил?

— Нет. Он же азартный, как не знаю кто. Выиграл чуть не полтыщи. Когда вы спросили про него, я решил, что вас интересуют кости. Он проторчал тут весь вечер. Слушайте, а может, вы ещё передумаете?

— Кто-нибудь может подтвердить, что он пробыл здесь весь вечер?

— Сто человек.

— Кто именно?

— Спросите там, за четвертым столом. Клинг отправился к четвертому столу.

— Может, мы договоримся? — предложил Финк Карелле. — Я понимаю, что надо быть честным, но не настолько же!

— Буду с вами совершенно откровенным, — сказал Карелла. — Я такой же мошенник, как и все другие полицейские. Но меня ждут барыши покрупнее. Мне некогда размениваться по мелочам.

— Вот оно что! — удовлетворенно произнес Финк. — Сразу бы так и сказали. А то я было заподозрил неладное. Полицейский — и не требует свою долю. Тут что-то не так. Послушайте, почему бы вам не прислать сюда парня, которому бешеные деньги ни к чему? А то очень хлопотно перевопить игру в другое место.

— И правда хлопотно.

— Хорошо, что вы меня понимаете. Надо мной тоже кое-кто есть. Серьезные люди. Подыскали бы мне полицейского без больших амбиций, а?

— Я подумаю, — сказал Карелла. — Но пока никаких игр.

— Спасибо. — Голос Финка звучал вполне искренне. — Огромное вам спасибо.

К будочке подошел Клинг.

— Все совпадает, — сказал он. — Абельсон чист, как стеклышко.

Глава 13

Убийца Анни Бун начал проявлять беспокойство.

Причин для беспокойства у него вроде бы и не было, потому что полиция никак не могла напасть на его след. Но убийца кое-что вспомнил и решил опередить полицию. Он позвонил по телефону. Наверное, это было роковой ошибкой.

Убийца позвонил девочке.

Монике.

Убийца попросил её не говорить об этом разговоре бабушке, но девочка обещания не сдержала, и поэтому вскоре в дом пожаловали детективы Клинг и Карелла.

Девочка сразу же узнала Клинга.

— Приветик, — сказала она. — Вы нашли ее?

— Пока нет, — ответил Клинг. Он был уверен, что девочка ещё ничего не знает о смерти матери. А если и знает, то успела к этому привыкнуть. — Моника, это детектив Карелла.

— Здравствуйте, — сказала Моника.

— Надеюсь, вы помните, что перед вами ребенок, — заметила миссис Травайл. — Девочку нельзя травмировать.

— Мы только хотим задать ей несколько вопросов, миссис Травайл, — пояснил Клинг. — Вместе с детективом Кареллой.

— Хорошо, — согласилась миссис Травайл и кивнула Карелле. — Вы разрешите мне присутствовать?

— Разумеется, — сказал Карелла и улыбнулся миссис Травайл. Клинг заметил, что и она, в свою очередь, ответила приветливой улыбкой. Почему это, ревниво подумал Клинг, женщины всегда так тепло отвечают на улыбку Кареллы? Его несколько утешило, что он, по крайней мере, пользуется расположением Моники.

— Насколько мы могли понять, миссис Травайл, девочка сегодня утром говорила по телефону, верно? — спросил Клинг.

— Да. Так она мне сказала.

— Мне позвонили, — подтвердила Моника.

— Я в этом нисколько не сомневаюсь, милая, — сказала ей миссис Травайл и обернулась к детективам: — Просто Моника может и напутать.

— Что значит напутать? — спросила Моника.

— Ты говорила утром по телефону? — улыбаясь, спросил её Клинг.

— Говорила.

— А когда это было?

— Не знаю.

— Она ещё не умеет определять время, — вмешалась миссис Травайл. — Это было сегодня утром. Я оставила её дома, потому что она чихала. Кроме того… я не очень-то доверяю её папаше.

— П-а-п-а-ш-е, — произнесла по буквам Моника.

— После всего, что случилось, с него вполне станет забрать её силком. Пусть лучше сидит дома.

— Тот, кто звонил, знал, что девочка дома?

— Понятия не имею, — сказала миссис Травайл.

— Тот, кто звонил, хотел поговорить именно с тобой, Моника? — задал вопрос Клинг.

— Да, я услышала: «Это Моника Бун?» — и ответила: «Да, это Моника Бун». И мы начали разговаривать.

— А где была в это время бабушка? — спросил Карелла.

— Ходила в магазин, — откликнулась миссис Травайл.

— А кто звонил, мужчина или женщина? — спросил Клинг.

— Не знаю, — сказала Моника.

— Но ты говорила по телефону?

— Да.

— И не поняла, мужчина или женщина?

— Нет.

— Вот я и говорю, что она может что-нибудь напутать, — сказала миссис Травайл.

— Что значит напутать? — снова спросила Моника.

— Это значит ответить не совсем правильно, — объяснил Клинг.

— Ага! — понимающе кивнула Моника.

— Ты слышала этот голос раньше?

— Нет.

— А какой он, этот голос?

— Не знаю.

— Значит, ты говоришь, что не поняла, мужчина это или женщина. Голос был низкий?

— Вроде бы низкий.

— Похож на мужской?

— Вроде бы похож.

— Но ты не уверена?

— Нет. А вдруг женский? Так трудно было разобрать! Как будто… Как будто тот человек говорил в какую-то трубу или коробку. Чудной такой голос.

— Через платок? — предположил Клинг, обращаясь к Карелле.

— Не исключено. Так что же этот голос сказал тебе, Моника?

— Сейчас вспомню. Сначала он спросил: «Это Моника Бун?» Я сказала: «Да, это Моника Бун». Потом голос спросил: «Как ты поживаешь, Моника?», а я ответила: «Хорошо, а вы как поживаете?» Бабушка учила меня, как надо вежливо говорить по телефону.

— А потом?

— А потом он…

— Этот человек?

— Голос. Я не знаю, как правильно, он или она.

— Говори «он», голос, — посоветовал Клинг.

— Ладно. Потом голос сказал: «Ты хочешь быть хорошей девочкой?» Я ответила, что хочу. Тогда он спросил: «Ты умная девочка?» Я не люблю хвастаться, но сказала: "Да, умная.

— Что потом?

— Потом голос спросил: «Неделю назад твоя мама получила письмо в голубом конверте. Ты его видела где-нибудь в доме?» Я не помнила, видела я этот конверт или нет, но сказала:

«Может быть, а кто это говорит?»

— И что ты услышала в ответ?

— Голос сказал: «Не важно кто, Моника. Мамин друг». Тогда я спросила: «А как вас зовут?»

— И он назвал себя?

— Нет. Он только повторил: «Это мамин друг. Ты видела письмо?» И тут я вспомнила, что видела. Мама ещё очень расстроилась, когда его получила. Я вспомнила, как она его открывала и потом ходила грустная-грустная. Знаете, как мамы расстраиваются из-за разных там писем и вообще.

— Конечно, — сказал Клинг. — Значит, ты сказала, что видела письмо?

— Ну да.

— И что было дальше?

Сидя на диване, Карелла записывал содержание телефонного разговора. Буквой М он обозначил Монику, буквой П. — подозреваемого в убийстве. Вопросы Клинга он не записывал. Вот как выглядел в его записи тот телефонный разговор.

П. Где ты видела письмо, Моника?

М. Не знаю. Видела, когда мама его получила.

П. Она говорила тебе о письме?

М. Нет, я видела, как она его читала.

П. А что там в письме, она тебе не рассказала?

М. Нет, она мне про свои письма никогда не рассказывает.

П. Письмо было в голубом конверте?

М. Да.

П. Ты уверена, Моника?

М. Да. Я ещё сказала маме: «Какой красивый голубой конвертик».

П. И что мама ответила?

М. Ничего. Она очень расстроилась, когда прочитала письмо.

П. Она сказала, от кого письмо?

М. Нет.

П. И не пыталась угадать?

М. Я не понимаю.

П. Она не сказала, например: «Как странно, пришло письмо, но без подписи»?

М. Нет.

П. Но она поняла, от кого письмо?

М. Нет. А кто вы?

П. Мамин друг. Теперь подумай хорошенько, Моника. Что мама сделала с письмом, когда прочитала его?

М. Не помню.

П. А ты постарайся вспомнить.

М. Я вспоминаю. Но ничего не припоминается. Мне надо идти одевать куклу.

П. Подожди, Моника. Она положила письмо в сумочку?

М. Нет, она тогда была без сумочки.

П. Куда же она его положила?

М. Не знаю. По-моему, она пошла звонить по телефону.

П. Кому?

М. Не знаю.

П. В полицию?

М. Не знаю. Я знаю одного полицейского, а вы? Он детектив, у него есть пистолет и все такое.

П. Ты ему рассказала о письме?

М. Нет. Зачем ему какое-то старое письмо? Он искал пропавшую маленькую девочку.

П. Ты кому-нибудь рассказывала о письме?

М. Нет. Кому нужно старое письмо?

П. Теперь постарайся подумать хорошенько…

М. Думаю. А о чем?

П. О том, где может быть письмо сейчас.

М. Не знаю.

П. Оно ещё в доме?

М. Наверно.

П. Откуда ты знаешь?

М. Я где-то его видела.

П. А где?

М. Где-то.

П. Где именно, Моника?

М. Не помню. Мне уже пора идти. Я не хочу, чтобы Долли простудилась.

П. Она не простудится. Где письмо?

М. Я уже говорила. Не знаю. А у вас есть куклы?

П. Нет. Подумай, Моника…

М. Господи, я и так все время думаю! Изо всех сил. Но моя кукла Долли…

П. Может, письмо в гостиной?

М. Не знаю.

П. Или в столовой?

М. У нас нет столовой.

П. В маминой спальне?

М. Может быть. Она могла положить его в стол.

П. В стол?

М. Господи, ну откуда я знаю! Вы задаете столько всяких вопросов…

П. Просто я хочу помочь твоей маме. Это очень важное письмо. Значит, она положила его в письменный стол?

М. Может быть.

П. Или в шкаф?

М. Или в шкаф.

П. Ты не посмотришь?

M. Прямо сейчас?

П. Конечно.

М. А где посмотреть?

П. В столе и в шкафу.

М. Не хочу. Когда-нибудь потом, ладно? Сейчас мне надо одевать Долли.

П. А когда ты посмотришь?

М. Да не хочу я ничего искать! Мама не разрешает мне лазить в её ящики. Она говорит, что это посягательство на её частную жизнь, если вы, конечно, понимаете, что это означает.

П. А мы ей ничего не скажем.

М. Она все равно узнает. Вернется и сразу узнает. Она сейчас уехала в отпуск.

П. Вот оно что…

М. Ага! Так мне сказала бабушка. Мама уехала и вернется не скоро.

П. А если она вернется не скоро, то как она узнает, что ты залезала в её ящики?

М. Обязательно узнает. От неё ничего не скроешь. Она всегда догадывается, когда я говорю неправду. Она очень умная. Разве вы об этом не знаете?

П. Но если ты сделаешь все аккуратно, она ни о чем не догадается. А когда ты найдешь письмо, то получишь от меня хороший подарок.

М. И что вы мне подарите?

П. Если хочешь, то куклу.

М. У меня уже есть кукла.

П. Вторая кукла не помешает.

М. Нет, у меня есть Долли, других кукол мне не надо.

П. А что бы ты хотела?

М. Ничего.

П. Тебе совсем ничего не хотелось бы иметь?

М. Вообще-то есть одна вещь.

П. Какая?

М. Норковая шуба. Мама много раз говорила, что хотела бы иметь норковую шубу.

П. Ладно, так и быть, куплю тебе норковую шубу. Договорились?.

М. Договорились.

П. Ну, поищешь письмо сейчас?

М. Нет.

П. Но почему, Господи Боже мой!

М. Потому что, если честно, мне не нужна норковая шуба. Мне вообще ничего не нужно. И я очень занята, разве я вам не говорила? Мне нужно одевать Долли.

П. Моника!

М. И пожалуйста, не кричите. Мама говорит, что невежливо кричать, даже по телефону.

П. Моника, прошу тебя…

М. Все, мне пора. До свиданья. Было очень приятно с вами поговорить.

П. Моника!

М. Чего?

П. Может, письмо все-таки в столе?

М. Не знаю.

П. Может, оно в её комнате?

М. Не знаю. До свиданья.

Карелла оторвал взгляд от своих записей.

— Все? — спросил он.

— Да, — сказала Моника. — Я повесила трубку. Мне и правда надо было одевать Долли. И еще, я очень устаю от телефона, особенно когда говорю со взрослыми. Честное слово! Они вечно пристают с вопросами, как я поживаю и хорошо ли себя веду. Они не знают, как надо разговаривать по телефону. А вот мои подруги знают. Я сама могу набрать номер Марджори, правда, здорово? Хотите, наберу?

— Только не сейчас! — вмешалась миссис Травайл.

— Этот человек не говорил, что позвонит еще? — спросил Клинг.

— Я даже не знаю, он это или она, — сказала Моника.

— Кто бы он ни был, он не говорил, что позвонит?

— Нет, я же повесила трубку.

— И он больше не звонил?

— Нет.

— А где письмо, Моника?

— Не знаю. Наверное, мама его выбросила.

— А почему же ты сказала ему, что…

— Этот человек столько говорил о письме, что я не хотела бы огорчать его. А вдруг мама его и не выбросила?

— Не могли бы мы заглянуть в её комнату? — обратился Карелла к миссис Травайл.

— Пожалуйста.

— Маме это может не понравиться, — предположила Моника.

— Мы осторожно, — сказал Карелла.

— Ну и что? Все равно она будет недовольна. Она всегда следит, чтобы никто не трогал её одежду. Когда я играю в Красный Крест, я беру её шарфы на бинты. Она потом так ругается, просто ужас! Она терпеть не может, когда в её ящиках все перевернуто. Так что смотрите!

— Мы будем очень осторожны, — пообещал Клинг.

— Вы думаете, в этом письме что-то важное? — спросила его миссис Травайл.

— Тот, кто звонил Монике, полагает, что это так, — ответил Клинг. — Да и ваша дочь, насколько я понимаю, тоже так считала. Она сообщила об этом письме Теду Буну — сначала написала ему, потом позвонила.

— Она написала Теодору? — удивленно переспросила миссис Травайл.

— Да, — сказал Клинг. — Кажется, он вам нравился, миссис Травайл?

— Очень.

— Почему же вы не отдадите ему Монику?

— Что, что? — заинтересовалась девочка.

— Мне кажется, ребенка должна воспитывать женщина, — сказала миссис Травайл. — Если бы он согласился забрать нас обеих, я готова хоть завтра.

— Но вы, кажется, говорили, что не доверяете ему.

— В том, что касается Моники, — конечно, нет.

— Анни много пила, миссис Травайл?

— Нет, что вы.

— Вам известно, что мистер Бун хотел вернуть себе дочь из-за того, что Анни была алкоголичкой?

— Впервые слышу. Хотя это меня, признаться, не удивляет. Мне нравится Теодор, но он ни перед чем не остановится, чтобы заполучить Монику.

— Даже перед убийством? — спросил Карелла.

Женщина быстро взглянула на Монику.

— Мы проверяли его алиби, — сказал Клинг. — К вашему сведению, Теодор Бун вне подозрений.

— Я вам сразу это сказала.

— О ком вы говорите? — спросила Моника. — О папочке?

— Да, — ответила миссис Травайл. — Мне нравится этот молодой человек. Я была бы рада, если бы он взял опеку над нами обеими. А иначе — судебные тяжбы, склоки… Если бы вы знали, как это противно! Но как иначе дать Теодору понять, что правильно, а что нет.

— Однако в отношении Моники закон на его стороне.

— Наверное, — сказала миссис Травайл, пожав плечами. — Ну, а как насчет того человека, который звонил Монике?

— В каком смысле?

— Это он совершил…

— Очень может быть.

— Что совершил? — спросила Моника.

— Ничего, — ответил Клинг.

— Можно ли узнать, откуда был звонок? — поинтересовалась миссис Травайл.

— Теперь уже нет. И вообще, это непросто, даже если абонент ещё не повесил трубку. Сейчас ведь на телефонных станциях в основном автоматика. И даже когда вас соединяют через оператора, которому вы сообщите номер, это сделать не очень просто, потому что ваш звонок все равно попадает в систему автоматической связи, и тогда ищи иголку в стоге сена. Полиция тут мало чем может похвастаться. В реальной жизни все не так, как в детективных романах.

— Я понимаю, — отозвалась миссис Травайл.

— Если вы не возражаете, мы хотели бы посмотреть комнату Анни, — вежливо напомнил Карелла.

— Разумеется, — вежливо улыбнулась миссис Травайл.

— На это уйдет кое-какое время, — сказал Карелла. — Мы не хотели бы торопиться.

Пока убийце везло.

Клинг и Карелла очень тщательно обыскали комнату, но письма не нашли.

Глава 14

Из центральной уголовной картотеки в 87-й полицейский участок были присланы с курьером материалы на Чарлза Феттерика. Коттон Хейз сидел за своим столом и сосредоточенно изучал досье.

Прочитав материалы по второму разу, Хейз перелистал бумаги, чтобы взглянуть на отпечатки пальцев Феттерика, и снова принялся за чтение. Феттерик отсидел год. Его последнее местожительство — Боксер-лейн, 127, где они тогда нашли его и тотчас же потеряли. В свое время Феттерик пытался взломать сейф в конторе своего хозяина. Впрочем, это было слишком сильно сказано — он просто хотел залезть в сейф, выяснив сначала шифр.

Хейз снова посмотрел на карточку, выданную компьютером:

«Фотограверные работы. Актон-драйв, Риверхед».

Он пожал плечами, сказал Мейеру Мейеру, что ненадолго отлучится, и вышел из дежурной комнаты.

Владельца граверной мастерской на Актон-драйв звали Сэм Каплович. Это был гигант с грудью колесом и огромными черными усами, которые топорщились, словно малярские кисти.

— Конечно, я помню Чарли, — сказал он. — Как не помнить! Я стреляный воробей и вдруг с ним так прокололся! Это была моя первая ошибка! И, поверьте мне, последняя.

— Сколько времени он у вас проработал, мистер Каплович? — спросил Хейз.

— Зовите меня Сэм.

— Договорились, — сказал Хейз. — Так сколько же, Сэм?

— Давно хочу переменить фамилию. Но не потому, что я еврей, не в этом дело. Но Каплович! Слишком длинно. И некрасиво. Противно слышать. Надо бы сократить до Каплана. Тогда всем станет ясно: человек хочет изменить фамилию не для того, чтобы скрыть, что он еврей. Если ты еврей, то фамилия у тебя должна быть еврейская, но не дурацкая. Вот так! Как вам нравится фамилия Каплан?

— Отличная фамилия, — одобрил Хейз.

— Каплан! — ещё раз произнес Каплович, смакуя сочетание звуков. — А что, возьму и сменю фамилию, почему бы нет? Сначала, конечно, надо будет обсудить это с сыновьями. Название мастерской мы оставим прежним. «Актон-драйв». Так называется наша улица. Но фотограверные работы Капловича! Звучит жутко. Черт знает что. Всякий раз, когда я отвечаю на телефонные звонки, я буквально давлюсь: «Каплович!»

— Так что бы вы могли рассказать об этом молодом человеке, мистер Каплович?

— Сэм, умоляю вас, не Каплович, а просто Сэм!

— Хорошо, Сэм.

— То-то же. Взял я, значит, его к себе в мастерскую. Тогда ему, кажется, было девятнадцать. Ничего-то он не знал и не умел. Я его всему научил. Ох уж этот Чарли Феттерик! У нас его прозвали Зябликом. Так, в шутку, никакого издевательства. За год он выучился у нас на хорошего гравера. Очень даже хорошего.

— А что потом?

— А потом он решил залезть в мой сейф. Не зная шифра, представляете? Полицейские нашли у него клочок бумажки с цифрами. Там было все неправильно. Адвокат пытался на этом сыграть. Хотел доказать, будто Чарли и не думал залезать в сейф. Комедия! Еще как думал. В хорошенькое положение он меня поставил. Я парню доверял. Он мне нравился. И вдруг лезет в мой сейф. Тут мое терпение лопнуло. Знаете, я даже обрадовался, когда его посадили, честное благородное слово, обрадовался!

— Я вас понимаю, — сказал Хейз.

— С малых лет я сам зарабатывал себе на хлеб, мистер Хейз, — сказал Каплович. — У меня все руки сожжены кислотой. До сих пор следы остались. Хотя с тех пор много воды утекло. Теперь у меня собственная мастерская, но в жизни ничего не достается даром. У парня были отличные перспективы. У нас он выучился настоящему ремеслу. Но он решил пойти по легкой дорожке. И оказался за решеткой. Каким местом думают эти люди, ума не приложу. — Каплович шумно высморкался. — Значит, у него опять неприятности, у Чарли?

— Да.

— Что он натворил? В прошлом году, говорят, его выпустили из тюрьмы. Я, признаться, слегка перетрухнул. Вдруг он затаил на меня злобу и захочет отомстить. Мало ли на что способны типы, которым ничего не стоит залезть в чужой сейф?

— Но он у вас так и не появился?

— Нет.

— И не пришел просить работы?

— Не пришел. Хотите, я вам кое-что скажу? Я бы ни за что не взял его обратно. Кто-нибудь скажет, что это жестоко. Зато честно. Обжегшись на молоке, мы дуем на воду. Конечно, каждый из нас должен сознавать свой долг перед обществом, и все такое, но я не дал бы ему работы, даже если бы он приполз ко мне на брюхе. Я обращался с ним как с родным сыном. Слава Богу, мои собственные сыновья не пытались залезть в мой сейф. Так что же он отмочил на этот раз?

— Ограбил магазин и убил полицейского.

— Плохо. Очень плохо. — Каплович печально закивал головой. — Такого и врагу не пожелаешь. Скверное дело.

— Да, хорошего мало.

— Тут надо ещё подумать, случилось бы с ним такое, не попади он тогда в тюрьму. Надо ещё подумать…

— Не о чем тут думать, мистер Каплович.

— Сэм, умоляю вас.

— Сэм.

— И все-таки надо поразмыслить. Главное, понимаете, если бы у него был серьезный повод лезть в мой сейф. Ну, к примеру, заболела мать или позарез понадобились деньги. Но он у нас неплохо зарабатывал, да и на Рождество получил приличную премию. Не было у него повода. Никакого! Таких типов нечего и жалеть. Но мне все равно его жаль. Плохо, что парень опять натворил дел. Обидно! Теперь ему не позавидуешь.

— Как вы думаете, мистер Каплович, он мог вернуться к своему старому ремеслу, когда вышел из тюрьмы?

— Не знаю. Но могу проверить, если хотите. Все граверные мастерские мне известны, я могу навести справки незаметно, чтобы его не спугнуть в случае чего. Вы только скажите, я проверю.

— Был бы вам очень признателен.

— Будет сделано. Не люблю воров, мистер Хейз. Я за честность. На честности держится мир.

— Вот моя карточка, — сказал Хейз. — Если что-нибудь узнаете, пожалуйста, позвоните.

Каплович взял карточку и стал читать.

— Коттон, да? — спросил он. — Послушайте, мистер Хейз, когда я надумаю менять фамилию, я вам позвоню. Может, захотите составить мне компанию.

— Всегда готов, мистер Каплович, — сказал Хейз, широко улыбаясь.

— Сэм, — отозвался тот. — Умоляю вас.

* * *

Человек, вошедший в дежурную комнату, прижимал шляпу к груди. Глаза у него были красными, как у кролика, из носа текло, и вообще вид он имел тот еще, будто с похмелья. Человек стоял у перегородки и шмыгал носом. Он ждал, когда на него обратят внимание. Первым заметил его Мисколо, который шел по коридору из канцелярии с кофейником в руках.

— Чем могу помочь, приятель? — осведомился он.

— Мне бы, значит… это… Где тут у вас сыщики? Тут, что ли?

— Тут, — сказал Мисколо. — А что стряслось?

Подойдя ближе к неопрятному типу, он почувствовал сильный запах дешевого вина и слегка отодвинулся.

— В чем дело, приятель?

— Мне бы это… поговорить с ребятами, которые расследуют это… как его… убийство в винном магазине.

— Мейер! — крикнул Мисколо. — К тебе! Принимай гостей!

— У тебя что, кофе? — крикнул в ответ Мейер.

— Кофе.

— Тащи сюда.

Мейер встал из-за стола и подошел к перегородке. Он тоже почувствовал перегар, повел ноздрями и, поморщившись, сказал:

— Слушаю.

— Значит, вы расследуете это… про ту дамочку, которую убили в винном магазине, верно?

— Расследуем, отчего же не расследовать, — сказал Мейер. — А ты зачем пожаловал? Хочешь признаться в убийстве, да? Это ты её убил?

— Кто, я? Э, нет, что вы… Не я…

Пришелец не знал уже, как убраться подобру-поздорову. Нахлобучив шляпу, он быстро повернулся, чтобы уйти, но голос Мейера остановил его:

— Я пошутил, приятель. Что там у тебя, рассказывай.

— Джордж… Меня, значит, зовут Джордж… Не называйте меня приятелем. Лучше Джордж.

— Буть по-твоему, Джордж. Что там у тебя?

— Можно это… присесть?

— Конечно. Присаживайся. Кофе хочешь?

— Еще чего? — подал голос Мисколо. — У нас тут не Армия Спасения.

— Налей ему чашечку, — велел Мейер. — Не будь жестокосердным, Мисколо.

— Тут не Армия Спасения, — снова пробурчал Мисколо, но кофе налил. Алкоголик полез в карман, извлек бутылку дешевого вина, откупорил и плеснул немного в кофе.

— Сегодня ни капли во рту не было, — пояснил он. И поднял чашку.

— Значит, ты насчет винного? — напомнил Мейер.

— Вот, вот. Насчет него.

— Тогда выкладывай.

— Я все видел, — сказал Джордж. Мейер поставил чашку на стол.

— Прямо-таки все? — переспросил он.

— Ага!

— Как её убили?

— Нет… Потом… Все остальное.

— А что остальное?

— Как уехала машина.

— Все почему-то видят, как уехала машина, — сказал Мейер. — Как ты это увидел?

— Я… Значит… в общем, лежал на улице у стенки. Не в себе был… выпимши.

— Неужели ты выпиваешь? — удивился Мейер.

— Это… Бывает… Словом, случается.

— И что же там произошло?

— Там стреляли. Жуткое дело. И бутылки — дзынь! Ужас. Чистый ужас.

— Так, давай дальше.

— Я… это… приподнялся слегка. Гляжу, из магазина выбежал кто-то и… значит… в машину. Фьюить! И укатил.

— Мужчина или женщина?

— Леший его знает. Не разобрал.

— Значит, ты видел, как кто-то сел в машину и уехал, но не понял, мужчина это или женщина, так?

— Ага. Я, значит… плохо, значит, соображал. Обалдевши был малость…

— А номер, часом, не запомнил?

— Нет… не запомнил.

— Год выпуска машины?

— Нет.

— Марку?

— Нет.

— Значит, ты видел только, как из магазина кто-то вышел, то ли мужчина, то ли женщина, сел в машину и уехал, верно?

— Ага.

— И все?

— Ага.

— Ты очень нам помог, Джордж. Огромное спасибо, что пришел.

— Чего там, — сказал Джордж.

Он допил кофе, нахлобучил шляпу и вышел из комнаты.

Мейер тяжело вздохнул. Потом, немного поразмыслив, он решил, что даже из такой информации можно кое-что извлечь. У человека, отъехавшего от магазина, по всей вероятности, были водительские права. Его автомобиль где-то зарегистрирован. А если он украл машину и катался на ней без прав?

К столу Мейера подошел Мисколо.

— Как это тебя разыскал твой папаша? — спросил он. Мейер и не подумал обижаться.

— Ума не приложу, — в тон ему сказал Мейер. — Я велел старику держаться отсюда подальше, но он не послушался. Часу без меня прожить не может.

— Ты заметил, как он благоухал? — спросил Мисколо.

— Мой папаша-то?

— Он самый.

— Еще бы не заметить!

— Приятный запах, верно?

— Изумительный. Это его любимый одеколон.

— Он у тебя щеголь, — заметил Мисколо.

— Это за ним всегда водилось. Однажды на конкурсе красоты он чуть было не победил самого Адольфа Менжу[10]. Самую малость не дотянул до победы. Хочешь верь, хочешь не верь.

— Как тут не поверить! — воскликнул Мисколо. И, внезапно став серьезным, спросил: — Ты от него что-нибудь получил?

Головную боль, — ответил Мейер.

Глава 15

Они перебрали всех подозреваемых и поняли, что зашли в тупик.

У подозреваемых были железные алиби, у детективов — сплошные расстройства.

Они гнались за убийцей, которого, похоже, не существовало в природе.

Они гонялись за ним по кругу.

Артур Кордис работал кассиром в банке. Он был знаком с Анни Бун, несколько раз они встречались. Когда появились сыщики и сказали, что хотели бы побеседовать с ним, Кордис слегка занервничал. Он слыл безукоризненно честным человеком, однако и ему стало не по себе, когда в банк, где он работал, заявились сыщики и сообщили, что им нужно с ним побеседовать. Это может бросить тень на репутацию человека, который в жизни не присвоил и десяти центов.

Детективы выглядели уставшими. Одного звали Карелла, другого — Клинг. Карелла был дружелюбен, как кобра. Клинг был не старше Элвиса Пресли. Детективы и Кордис уселись за столом администратора. Все это было крайне неприятно. Неприятно и унизительно. Кордис, не укравший в жизни и десяти центов, чувствовал себя изобличенным преступником. С ним часто случалось такое. Он чувствовал себя кругом виноватым, даже если пропадала скрепка, которую он в глаза не видел.

Такой уж это был человек. Его выводили из равновесия совершеннейшие пустяки.

— Мистер Кордис, — начал Карелла, — насколько мы знаем, вы были знакомы с Анни Бун.

— Да, — сказал Кордис. — Я был с ней знаком. Неужели они считают, что я её убил, пронеслось у него в голове. Разве одного взгляда на него не достаточно, чтобы понять, что он не способен на злодейство? Разве убийцы носят очки?

— Когда вы встречались с ней в последний раз?

— Примерно месяц тому назад. Да, месяц. Вы не меня подозреваете в убийстве?

— Мы просто задаем вопросы, мистер Кордис, — сказал Карелла. — Обычные вопросы.

Он не улыбался. Он выглядел как настоящая змея. Самый отвратительный тип из всех, кого Кордис встречал когда-либо. Интересно, женат ли он, подумал Кордис, и если женат, то какая извращенная психика должна быть у женщины, которая выбрала в мужья такого негодяя!

— Где вы виделись с Анни в последний раз? — спросил Клинг.

— Мы вместе ходили на балет, — сказал Кордис. — Смотрели «Лебединое озеро»…

— Где?

— В нашем культурном центре.

— Понравилось?

— Очень.

— Она была тихой скромной девушкой, так, мистер Кордис?

— Очень интеллигентной.

— Вы когда-нибудь видели, как она играет в бильярд? — спросил Карелла.

— Простите?

— В бильярд.

— Мне так и послышалось… Это в каком смысле? Чтобы Анни Бун…

— Именно. Анни Бун.

— Играла в бильярд? Думаю, что это исключено. Не могу себе даже представить такое.

— Вам известно, мистер Кордис, что она была в разводе?

— Да.

— Вы когда-нибудь видели её дочь?

— Монику? Да.

— Говорили с ней по телефону?

— С кем? С Моникой?

— Да.

— Вроде говорил. Раз или два. А что?

— Вы не говорили с ней на днях?

— Нет, нет. С тех пор, как мы виделись с Анни последний раз, я с Моникой не говорил.

— Где вы были, мистер Кордис, в тот вечер, когда убили Анни Бун?

— Если я не ошибаюсь, это случилось десятого июня, в понедельник, — сказал Кордис. — Да, именно десятого. На следующее утро я прочитал об этом в газете. Это ужасно. Очень тихая, скромная девушка и на удивление интеллигентная. Таких теперь почти не встретишь. Она много читала — Драйзера, Тек-керея, Бальзака, Достоевского. Обожала книги. На Рождество я подарил ей «Притчу».

— Какую такую притчу?

— Это роман Фолкнера, «Притча», — пояснил Кордис.

— Ей понравилось?

— Не сомневаюсь, что понравилось. Очаровательная девушка, замечательная, просто замечательная. По отношению к ней у меня были самые серьезные намерения.

— Но вы не виделись с ней около месяца, верно?

— Да. Совершенно верно. Именно поэтому я до поры до времени и перестал с ней встречаться. Из-за того, что стал относиться к ней самым серьезным образом.

— Вот как?

— У вас, наверное, возникли сомнения, джентльмены? Знакомлюсь с очаровательной девушкой, потом перестаю с ней встречаться, а потом её находят убитой…

— Вы так и не сказали, где были вечером десятого июня, — напомнил Карелла.

— Вы считаете, что я убил ее?

— Просто нам хотелось бы знать, где вы тогда были, мистер Кордис.

— Я был дома.

— Один?

— Нет.

— С кем?

— С матерью.

— Вы живете с ней вместе?

— Да.

— Значит, в тот вечер вы были дома вдвоем?

— Нет. Еще зашла соседка. Мы играли в джин. Моя мать обожает карты.

— Анни тоже любила играть в карты?

— Не знаю. Я её об этом никогда не спрашивал.

— Вы были с ней близки, мистер Кордис?

— В каком смысле?

— В самом, так сказать…

— А! Нет, нет… Почему это вас интересует?

— Нам просто хотелось бы знать.

— Нет, нет. Мы целовались несколько раз. Да, целовались. Она была не из таких… Позволить себе с ней какие-нибудь вольности? Трудно представить.

— Когда-нибудь она упоминала человека по имени Джейми?

— Джейми? Не припоминаю. Это сокращение от Джеймса?

— Мы не знаем.

— Джейми… Джейми… Подождите! Да, упоминала. Было такое. Я тогда рассердился. Ну, не то чтобы очень рассердился, "о все же…

— Так вы рассердились или нет, мистер Кордис?

— Честно говоря, рассердился. Она пришла на свидание и вдруг стала рассказывать о другом мужчине. Мне это не понравилось. Все же есть какие-то правила поведения. Я не могу сказать, чтобы Анни была плохо воспитана. Напротив, она не допускала бестактностей…

— Кроме одного раза, — подсказал Карелла.

— Да, это был единственный случай. Я тогда и впрямь рассердился. Мне показалось, что ей очень… очень нравится этот Джейми, уж не знаю, право, кто он такой.

— Что же она о нем сказала?

— Только то, что была у него дома и он оказался очень славным.

— Она не упоминала, где он живет?

— Где-то в Айсоле.

— А точнее?

— Она не сказала.

— Что ещё она говорила о Джейми?

— Больше ничего припомнить не могу. Я намекнул ей, что молодой и привлекательной женщине не подобает ходить в гости к мужчине, но она только засмеялась.

— И ничего не ответила?

— Она сказала: «Джейми прелесть, я его обожаю». Что-то в этом роде. Может быть, я не совсем верно передал слова, но смысл примерно таков. Я очень огорчился и повторил, что это неприлично.

— Что она на это сказала?

— Сказала: «Артур, не говори глупостей. Я с ним в такой же безопасности, как и с тобой». Вот что она мне ответила. — Кордис взглянул на Кареллу. — Вам, наверное, смешно?

— Ничуть, — возразил Карелла. — Продолжайте.

— А это, пожалуй, все, — сказал Кордис. — Больше она о нем не упоминала. Я с ней перестал видеться, потому что начал в неё влюбляться. А потом… потом её не стало.

— Если мы правильно вас поняли, в тот вечер, когда её убили, ваша мать и соседка играли в карты?

— Да.

— Как долго?

— Примерно с половины восьмого и до полуночи.

— В это время вы никуда не уходили?

— Нет.

— Как фамилия вашей соседки?

— Миссис Александер.

— Спасибо, мистер Кордис, — сказал Карелла и встал. Поднялся и Клинг, а Кордис остался сидеть.

— Я могу продолжить работу? — спросил он.

— Естественно, — ответил Карелла. — Если мы не дадим о себе знать в ближайшее время, можете вообще забыть о нашем существовании.

Артур Кордис отправился назад в свою клетку. Больше он не встречался с Кареллой и Клингом, поскольку было точно установлено, что вечером десятого июня он действительно играл в карты со своей матерью и миссис Александер.

Миссис Франклин Фелпс ничуть не удивилась, когда снова увидела Мейера и Клинга. Она открыла дверь, улыбнулась и сказала:

— Джентльмены, я ждала, что вы придете. Входите. Через прихожую с тусклым зеркалом детективы проследовали в антикварную гостиную и расположились в креслах.

— Почему вы ждали нас, миссис Франклин? — задушевным голосом осведомился Мейер.

— Потому что рано или поздно вас должно было осенить, что среди подозреваемых в убийстве я на первом месте.

— Видите ли, — спокойно отозвался Мейер, — мы работаем не торопясь. Бредем себе и бредем потихонечку.

— Я рада, что вы зашли, — сказала миссис Фелпс. — Когда Франклина долго нет, мне делается как-то тоскливо.

— Мы бы хотели кое-что проверить, миссис Фелпс, — сказал Мейер.

— Что именно?

— Вы знали, что у вашего мужа был роман с Анни Бун, не так ли?

— Да. И я знала, что он платил ей гораздо больше, чем положено продавщице. Я все это знала и радости, как вы понимаете, не испытывала, но решила подождать, пока увлечение не пройдет само собой. Я уже рассказывала вам об этом, но могу повторить ещё раз. Я не убивала Анни Бун. Поймите раз и навсегда — не убивала.

— Но согласитесь, у вас были достаточно серьезные мотивы делать её смерти.

— Верно, — ответила миссис Фелпс с улыбкой. — Но двух других составных частей явно не хватало.

— Каких же, миссис Фелпс?

— Орудия убийства и возможности убийства.

— Вы хотите сказать, что у вас нет пистолета?

— Нет и никогда не было. Ненавижу огнестрельное оружие и держать его в своем доме не стану.

— Однако, миссис Фелпс, в наши дни достать пистолет совсем несложно.

— Не стану спорить. Наверно, я могла бы тайком купить пистолет, не предъявляя разрешения, которого у меня, кстати, все равно нет. Полагаю, что мне это удалось бы, особенно если заплатить втридорога. Допустим, я раздобыла орудие убийства. Но как насчет возможности, мистер Мейер? Это ведь ключевой момент.

— А почему у вас не было возможности, миссис Фелпс? — спросил Мейер. — Расскажите нам, пожалуйста.

— Анни Бун убили в винном магазине. Это очень далеко от того места, где я была.

— Но ведь вы водите машину, миссис Фелпс?

— Да, вожу, — ответила она, чуть скривив губы, — однако…

— Что в таком случае могло вам тогда помешать?

— Те несколько тысяч миль, которые отделяли меня от винного магазина. В тот вечер, когда погибла Анни Бун, я была в Майами. На машине оттуда так быстро не добраться.

Мейер пробормотал что-то неопределенное.

— При желании вы можете позвонить в отель «Шалимар» и поговорить с управляющим. Он расскажет, сколько я там прожила, и подтвердит, что именно в тот вечер я была на приеме, который по традиции устраивают для гостей отеля. Он меня сразу вспомнит. Свяжитесь с ним.

Миссис Фелпс одарила их очаровательной улыбкой.

— У вас все, джентльмены?

Управляющему отелем «Шалимар» позвонили из полиции за казенный счет. Говорил с ним Мейер Мейер.

— Когда к вам приехала миссис Фелпс? — спросил он.

— Пятого июня.

— А выехала?

— Четырнадцатого.

— Правда ли, что вечером десятого июня для гостей в отеле был устроен прием?

— Десятого? Минуточку. — Наступившая пауза влетела налогоплательщикам в копеечку. — Совершенно верно. Это было десятого.

— Миссис Фелпс там присутствовала?

— Да. Она была в ярко-красном платье, выглядела очень привлекательно.

— Когда она пришла?

— Прием начался днем. Мы пригласили всех гостей отеля. Наш отель, позволю себе сказать, славится приемами. У нас великолепные коктейли.

— Когда собрались гости?

— Около половины пятого.

— И миссис Фелпс была там с самого начала.

— Да.

— А когда она ушла?

— Ушла? По-моему, она пробыла там до самого конца.

— Вы уверены в этом?

— Не могу сказать на все сто процентов: там были и другие женщины в красных платьях… Но, скорее, все же уверен. Да, она была до конца.

— Когда кончился прием?

— Он, по правде говоря, несколько затянулся. Мы подали завтрак в половине шестого.

— Когда?

— В половине шестого утра.

— А начали накануне днем, в половине пятого?

— Именно так.

— Значит, вы веселились всю ночь до завтрака?

— Да. У нас дело поставлено на широкую ногу.

— Разумеется. Миссис Фелпс была на завтраке?

— Да. Я хорошо помню, как подавал ей яичницу.

— Она была в том же красном платье?

— Да.

— И вы считаете, что она провела там всю ночь?

— У нас тысячи гостей, — сказал управляющий. — Кто-то приезжает, кто-то уезжает. На таких вечерах много пьют, и администрация, признаться вам, не очень-то следит за тем, что делает каждый из приглашенных.

— Понятно, — сказал Мейер. — Значит, миссис Фелпс приехала пятого июня, уехала четырнадцатого, а прием был десятого, так? Ну что ж, большое спасибо.

— Не за что, — ответил управляющий и повесил трубку. Некоторое время Мейер сидел, мрачно уставясь в стол, а потом решил разыграть последнюю карту. Он позвонил во все авиакомпании и попросил выяснить, не продавал ли кто-нибудь билет на имя миссис Франклин Фелпс с обратным вылетом из Майами вечером десятого июня — тем вечером, когда была убита Анни Бун. А на тот случай, если билет был выписан на чужое имя, он поинтересовался заодно, не покупала ли такой билет какая-нибудь другая женщина.

В одной из авиакомпаний ему ответили, что на имя миссис Франклин Фелпс был продан билет до Майами на ранний утренний рейс пятого июня и обратный билет — на четырнадцатое. В ночь на десятое никаких полетов туда и обратно ни она, ни другие женщины не совершали. Мейер поблагодарил и положил трубку.

К горлу подкатил противный комок. Последняя карта была бита.

Монике Бун тоже позвонили по телефону. Говорил с ней Берт Клинг.

— Привет, золотце, — сказал он. — Знаешь, кто с тобой говорит?

— Нет, а кто?

— Угадай.

— Тэб Хантер?

— Нет.

— Роберт Вагнер?

— Нет.

— Больше не хочу угадывать, — сказала Моника.

— Детектив Клинг, — сказал он. — Берт.

— Привет, Берт! — обрадовалась Моника. — Как поживаешь?

— Отлично, а ты?

— И я отлично. Сегодня в школе получила второй приз.

— По какому предмету?

— По рисованию.

— Молодец. Могу я задать тебе один вопрос?

— Конечно.

— Мы спрашивали уже твою бабушку, но она не смогла ответить. Может, ты сумеешь.

— Попробую.

— Твоя мама встречалась с человеком по имени Джейми. Она не говорила тебе о нем?

— О Джейми?

— Да.

— Это, наверное, Джеймисон Грей.

— Как ты говоришь, Моника?

— Джеймисон Грей. Мне мама о нем рассказывала. Она говорила, что лучше и несчастней его нет человека на белом свете. И что он очень добрый, ласковый и что как-нибудь мы вместе сходим к нему в гости.

— Ты не обманываешь меня, Моника?

— Нет, нет. Она называла его Джеймисон Грей. Вам этот Джейми нужен?

— Надеюсь, что этот, золотце, — скачал Клинг. — Очень надеюсь. Спасибо тебе огромное.

— Берт!

— Да?

— Ты не знаешь, когда мама вернется из отпуска?

Берт Клинг замешкался:

— Я… ты понимаешь… пока не знаю…

— Хорошо бы она приехала поскорей, — сказала Моника.

— Конечно.

— Ладно, не буду тебя задерживать. Тебе надо ловить жуликов.

— Пока, Моника. Спасибо тебе.

Он повесил трубку и достал из нижнего ящика стола телефонный справочник Айсолы.

— Есть новости? — осведомился Мейер.

— Будем надеяться, — сказал Клинг. — Постучи по дереву. Грей, Джейк… Грей Джеймс… Еще один… Еще Грей Джеймс… Господи, их тут шестеро! Так, минуточку… Мейер, вот он! Грей Джеймисон. Северная Тридцатая, двенадцать — двадцать. Надевай шляпу и пошли!

— Шляпу? — переспросил Мейер, проведя рукой по лысой макушке. — Я не ношу шляпу. От шляп люди лысеют.

В доме на Северной 30-й улице — четырехэтажном аккуратном здании из коричневого камня — Мейер и Клинг поднялись на четвертый этаж и постучали в дверь квартиры 44, где, согласно надписи на почтовом ящике, проживал Джеймисон Грей.

— Кто там? — раздался молодой голос.

— Откройте! — сказал Мейер.

— Открыто, — сообщил голос.

Клинг, помня о роковой оплошности Хейза, сжал в руке свой револьвер. Мейер распахнул дверь и отпрянул в сторону. Из квартиры не доносилось ни звука.

— Входите же! — наконец услышали они.

Все ещё держа в руке револьвер, Клинг быстро оглядел квартиру. В дальнем конце темной комнаты лицом к окну сидел юноша лет двадцати.

Не переступая порога, Клинг спросил:

— Вы Джейми Грей?

— Да, — сказал юноша. На нем были черные брюки и белая рубашка — ворот расстегнут, рукава закатаны. Юноша по-прежнему смотрел прямо перед собой, как будто, кроме него, никого в квартире не было.

— Вы знаете Анни Бун? — спросил Клинг.

— Да, — сказал юноша. Он слегка повернулся, но посмотрел почему-то на Мейера, как будто тот задал вопрос. — Вас прислала Анни?

— Нет, — ответил Клинг. Он пытался разглядеть лицо молодого человека, но в комнате было очень темно.

— Значит, она вас не посылала? — спросил Грей.

— Нет.

— А я-то думал, она наконец вспомнила обо мне. Она давно у меня не была, вот я и решил, что она что-то хочет передать через вас.

Он снова повернулся к окну. Клинг и Мейер подошли поближе, но юноша не обратил на это никакого внимания.

— Она часто у вас бывала? — спросил Мейер.

— Да. Раз в неделю, а то и чаще. Это мне очень помогало. Она удивительный человек.

— Вы никуда не ходили вместе?

— Только один раз немного прошлись. По мне, чем меньше ходить, тем лучше.

— Где вы познакомились?

— В баре. Совершенно случайно. Как-то днем я решил выйти в бар. Захотелось выпить кружку пива. С вами такого не бывало? Вдруг страшно захотелось пива. Нет ничего лучше кружки пива, когда давно его не пил. Анни подсела ко мне за стол. Вот и все.

— И что она сказала?

— Спросила, как меня зовут. Я сказал: Джейми Грей. Она была заметно выпивши.

— Анни Бун? — удивленно воскликнул Клинг.

— Да.

— Вы уверены?

— Абсолютно. От неё сильно пахло спиртным, да и говорила она как-то странно. Она явно напилась, потому-то и подошла ко мне. Я спросил, не желает ли она выпить чашку кофе. Она сказала: «С удовольствием» — и мы пошли ко мне.

— И после этого она стала к вам заходить, так?

— Да. Приходила поболтать. Говорила, что у неё от этого становится легче на душе.

— Вы живете здесь один, Грей?

— Да.

— Чем зарабатываете на жизнь?

— Раньше я был неплохим пианистом. Играл в оркестре.

— Что значит «раньше»? Теперь вы не играете?

— Играть-то я могу и теперь, не разучился. То, что со мной случилось, не мешает играть на пианино. Но сейчас с работой становится труднее. Надо ходить, искать, обивать пороги. А у меня на это нет ни сил, ни желания.

— Нельзя ли пояснее?

— Ну, после того, что произошло…

— С кем произошло — с Анни?

— С Анни? — удивленно переспросил Грей и поднял голову.

— У вас есть пистолет, Грей?

— Вы что-то сказали насчет Анни…

— Пистолет у вас есть или нет?

— Пистолет? Нет, конечно. Зачем мне пистолет? Вы что-то сказали про Анни. Она…

— Что вы делали вечером десятого июня?

— Не помню. Какая, собственно, разница. Вы сказали, что с Анни…

— Вы что, газет не читаете, Грей? Хватит прикидываться.

— Газеты? Как же я могу читать газеты? Послушайте, на что вы там намекаете?

— Вечером десятого июня вы не выходили из своей квартиры?

— Я редко выхожу вечерами. Да и днем тоже. После того, как кислота…

— Где же вы были вечером десятого июня? — резко спросил Мейер. — Где вы были в тот вечер, когда была убита Анни Бун?

— Убита! — воскликнул Джейми. Он вскочил со стула и оказался лицом к лицу с детективами. — Убита! — Он смотрел на них невидящим взглядом. — Анни убита!

В руке у Клинга оказался револьвер. Но Мейер, взглянув в лицо Грея и увидев пустые глаза на старческом лице юноши, тихо сказал ему:

— Убери пушку, Клинг. Он же слепой.

Глава 16

Коттон Хейз полностью реабилитировал себя в тот день, когда был пойман Чарлз Феттерик.

В восемь двадцать семь утра позвонил Сэм Каплович. К телефону подозвали Хейза.

— Детектив Хейз слушает, — сказал он.

— Мистер Хейз, говорит Сэм… Каплович.

— Как поживаете, мистер Каплович?

— Спасибо, все в порядке. Я отыскал Чарлза Феттерика.

— Где он? — быстро спросил Хейз.

— Он работает в граверной мастерской Симпсона. Это в Риверхеде.

— Вы уверены?

— Да. Судя по тому, что сказал мне мистер Симпсон, его вот-вот уволят. Он уже неделю не был на работе.

— Спасибо! — сказал Хейз. — Немедленно этим займусь. Большое спасибо, мистер Каплович, что позвонили.

— Не за что. Рад хоть чем-то быть полезным.

Хейз отыскал номер мастерской Симпсона и позвонил. Никто не ответил. Хейз выпил чашку кофе и позвонил ещё раз. К телефону подошел человек, назвавшийся Алеком Симпсоном. Он сказал, что Чарлз Феттерик работает у него примерно полгода и до недавних пор все шло нормально. Но однажды, никого не предупредив, Феттерик не явился на работу. Хейз прикинул, что это произошло на следующий день после того, как Хэвиленд был убит, а Феттерик ранен. Он спросил Симпсона, не знает ли он, где живет Феттерик, и Симпсон сообщил ему два адреса. Один уже известный, на Боксер-лейн, а другой — на Брегин-стрит, дом 312-там была квартира его матери. Хейз записал второй адрес, поблагодарил Симпсона и, положив трубку, вынул из верхнего ящика свой револьвер. Потом он подошел к Карелле, который трудился за пишущей машинкой.

— Я вроде бы нашел Феттерика, — сказал ему Хейз. — Поедешь со мной его брать?

— А меня не подстрелят?

Хейз улыбнулся.

— Есть такой шанс, — сказал он. — Помощник у тебя не из бывалых.

— Все лучше, чем в одиночку, — отозвался Карелла и сунул в задний карман револьвер. — Пошли.

В Риверхед они ехали в полном молчании. Если кто-то из них и волновался, то виду не подавал. Подъехав к дому № 312 по Брегин-стрит, детективы молча вылезли из машины и отыскали почтовый ящик с фамилией Феттерика. Тот жил на втором этаже. Они бесшумно поднялись наверх. На сей раз Хейз вытащил револьвер и снял его с предохранителя раньше Кареллы. Когда они подошли к двери, Карелла встал сбоку, а Хейз отошел к противоположной стене, чтобы вышибить замок. Он ударил каблуком, и дверь распахнулась.

В комнате стояла мертвая тишина. Из прихожей они видели лишь кресло-качалку и краешек кровати.

— Никого нет? — прошептал Хейз.

— Похоже на то, — сказал Карелла.

— Прикрой меня.

Бесшумно ступая, Хейз вошел в комнату.

Из-за приоткрытой двери высунулась рука и сжала ему горло. Хейз настолько оторопел, что не сумел вовремя среагировать и перебросить Феттерика через плечо. Он лишь успел крикнуть: «Стив, беги!» — и почувствовал, как в спину ему уткнулось острое рьшо автоматического пистолета.

— А ну-ка, двигай в комнату, легавый, — сказал Феттерик. — Если сбежишь, твоему приятелю крышка.

— Беги, Стив! — ещё раз крикнул Хейз.

Карелла вошел в комнату.

— Бросайте свои железки! Оба! Живо! — заорал Феттерик.

Хейз бросил пистолет.

— Стреляй, Стив, — сказал он. — Уложи его.

— Только попробуй, — рявкнул Феттерик. — Бросай дуру, не то прикончу твоего дружка!

Карелла бросил оружие на пол.

— В комнату! — приказал Феттерик.

Карелла сделал несколько шагов, и Феттерик ногой захлопнул дверь.

— Тоже мне, великие сыщики! — хмыкнул он. — Да я увидел вас, как только вы подъехали. Профессионалы хреновы!

— А что дальше, Феттерик? — спросил Карелла.

— Сволочи! — крикнул Феттерик. — Из-за вас, гадов, я даже не могу пойти к врачу. Так и хожу с пулей в плече.

Он встал позади Хейза, приставив к его позвоночнику пистолет. Карелла сделал шаг вперед.

— Без фокусов! — предупредил его Феттерик. — Один легавый уже на небесах. Если за ним отправится ещё парочка, разница невелика. Семь бед — один ответ.

— Это ты зря, — сказал Карелла. — Пока ты ещё можешь спасти себе жизнь.

— Это называется жизнь? Я уже сидел в тюряге, хватит с меня! Теперь я либо смоюсь, и с концами, либо загремлю на электрический стул. Только так. — Лицо его исказила гримаса. Он держал Хейза за горло, и боль в раненом плече становилась все сильнее. — Сволочи поганые! — выкрикивал он. — Даже к врачу не могу сходить!

— Где твоя мать, Феттерик?

— Пошла купить чего-нибудь поесть. Вы ей дело не шейте, слышите?

— Она укрывает преступника.

— Так она же ничего не знает.

— Не знает, что ты ранен?

— Не знает, что в меня стреляли. Руки у вас коротки её заграбастать. Интересно, как это вы в первый раз выщили на меня. Из-за перекрашенной машины?

— Верно. Из-за нее.

— А что мне ещё было делать? Я думал, что её засекли, вот и перекрасил. А сейчас как разыскали?

— Не надо было опять идти в граверы.

— Но это же моя профессия, — сказал Феттерик.

— А мы думали, что твоя профессия — грабеж и разбой, — вставил Хейз.

— Заткнись, ты! — рявкнул Феттерик и с силой ткнул стволом Хейза. Тому показалось, что в спину вонзился нож.

— Вы небось хотите повесить на меня эту самую Анни Бун, о которой писали в газетах?

— А разве это не твоя работа? — спросил Карелла.

— Черта с два! Тут уж у меня алиби длиной с милю. Тут я чист, как стеклышко.

— Почему бы тебе не стать хорошим мальчиком и не бросить свою игрушку? — спросил Карелла.

— Зачем? Чтобы провести в тюряге всю оставшуюся жизнь? Большое счастье! Нет, ребята, считайте, что вы одной ногой в гробу.

— Кретин сопливый, — начал Хейз. — Ты даже не понимаешь, в какое положение…

Феттерик отвел руку, чтобы ткнуть Хейза пистолетом ещё раз, но Хейз только этого и ждал. Он изогнулся всем телом, отбросил руку с пистолетом в сторону и схватил Феттерика за другую руку — ту, что держала его за горло. Раздался выстрел, однако Феттерик уже потерял равновесие и полетел через плечо Хейза. Карелла кинулся на подмогу. Феттерик рухнул, как куль с мукой, но тотчас же сел и вскинул пистолет. Карелла успел ударить его по руке, и пуля снова полетела в сторону. В ту же секунду Хейз обрушил на Феттерика все свои килограммы и принялся колошматить его, пока не выбился из сил. Феттерик выронил пистолет. Он лежал на полу и тяжело Дышал.

— Ну, мы с тобой в рубашке родились, — сказал Карелла.

— Он мог бы нас запросто перестрелять, — поежился Хейз.

— Похоже на то. Я не сказал тебе спасибо?

— Нет.

— Тогда спасибо, — сказал Карелла. — А теперь потащим этот мешок с дерьмом в машину.

Чарлз Феттерик не убивал Анни Бун. У него было железное алиби на вечер десятого июня. Правда, для него это было слабым утешением: на нем висела смерть Хэвиленда. Но Анни Буи он не убивал.

Глава 17

«Кто же убил Анни Бун?» — спрашивали они друг друга. Потом они стали задавать себе другой вопрос: «А кого же, собственно, убили?» Полицейские старались узнать как можно больше про молодую женщину, которую звали Анни Бун, но оказалось, что за этим именем скрывалось много женщин и, чтобы найти убийцу, нужно было сперва выяснить, какая именно Анни Бун была убита. Жизнерадостная рыжеволосая красавица? Интеллектуалка, любительница книг и балета? Бильярдистка? Алкоголичка? Разведенная жена? Любовница? Мать? Дочь? Девушка, навещавшая слепого юношу? Кто из них настоящая Анни Бун? На какую из всех этих Анни Бун убийца поднял руку? Кто убит?

Преступник убил одну-единственную, вполне определенную Анни Бун. И теперь у него была тоже вполне определенная цель — заполучить свое письмо обратно.

Спрятавшись в подъезде напротив дома Анни Бун, убийца видел всех, кто входит и выходит. Когда из дома вышли миссис Травайл и Моника, он быстро перешел улицу и бросился наверх по лестнице. Проникнуть в квартиру оказалось непросто. Любой резкий звук, скрежет, треск мог привлечь к нему внимание. В щель между дверью и косяком была вставлена стамеска, и рука с силой надавливала на нее, пока дверь не открылась. Убийца сразу направился в комнату Анни Бун.

Там он устроил настоящий погром. Книги были сброшены с полок, шкафы перерыты, одеяло и матрас валялись на полу. Но письмо как сквозь землю провалилось. Так ничего и не обнаружив, пришелец крушил все, что попадалось ему под руку, с той же бессмысленной злобой, с которой бил бутылки в винном магазине. Убийца ломал, разорял, неистовствовал.

Но письма не было и в помине.

Убийца совершил двойную ошибку. Во-первых, этот дикий погром заставил полицейских опять заняться квартирой. Они ясно поняли, какую ценность представляет это письмо, и на сей раз его искал добрый десяток сотрудников. Как только двое заканчивали обыск, им на смену приходил новый дуэт, и все начиналось сначала.

Письмо они нашли в столе Анни.

И письмо, и конверт она засунула в конверт побольше между листами рекламного проспекта одного из универмагов. Поэтому-то оно ускользнуло от внимания убийцы. Впрочем, у него не было возможности привлечь к поиску дюжину сыщиков.

Письмо оказалось кратким. Оно не отличалось стилистическими красотами, однако содержало в себе ровно столько, сколько хотел сказать его автор. Написанное в спешке, но не в припадке ярости, оно сообщало о предумышленном убийстве. В холодных бесстрастных выражениях оно сулило смерть.

Анни Бун!

Очень скоро ты заплатишь за все. За что именно? Узнаешь. Да ты и сейчас знаешь. Ты умрешь. И очень скоро.

Убийца не поставил в конце письма подпись, но тем не менее он подписал сразу два смертных приговора — Анни Бун и самому себе.

Это и было его второй ошибкой. На конверте стоял штемпель международного аэропорта с датой и временем отправления: пятое июня, восемь часов утра.

Остальное уже было делом техники.

Когда регистрируют автомобиль, то заполняют квитанцию, корешок которой хранится в автоинспекции штата.

Если вы когда-нибудь покупали автомобиль, то обязательно заполняли такую квитанцию. На ней надо расписаться. Собственноручно.

А ещё вам надо расписаться на оборотной стороне заявления о получении водительских прав. Это заявление пишется, когда вы впервые получаете права. В архивах автоинспекции хранятся кипы таких квитанций и заявлений.

Несколько дней назад в дежурную комнату 87-го участка забрел один пьяница по имени Джордж и сказал, что хочет поговорить с кем-нибудь, кто расследует убийство в винном магазине.

Он поговорил с Мейером Мейером, а потом Альф Мисколо валял дурака, делая вид, будто принял старого алкоголика за Мейерова папашу. Но Джордж сообщил Мейеру одну важную вещь. Может, ему это почудилось, а может, он и впрямь все видел, но, так или иначе, он утверждал, что от магазина отъехала машина — сразу после того, как он слышал стрельбу и звон бьющихся бутылок. Если пьянчуга Джордж не выдумывал, если не произошло маловероятное — человек без водительских прав ехал на незарегистрированной машине, — то убийце недолго осталось разгуливать на свободе.

Письмо Анни Бун убийца написал от руки. В автоинспекции Штата хранились тысячи квитанций с подписью владельцев машин. Осталась, можно сказать, сущая ерунда — сличить почерки.

Пьянчуга по имени Джордж сказал правду, а времена невероятных событии ушли безвозвратно.

На стуле с прямой спинкой в дежурной комнате следственного отдела сидела с королевской невозмутимостью миссис Франклин Фелпс. Допрашивать её было поручено Стиву Карелле, так как считалось, что перед Кареллой, хотя он и слыл примерным семьянином, женщинам не устоять. Впрочем, эта женщина понимала, что её песня спета. Это было написано у неё на лице. Сейчас её мог допрашивать кто угодно. Даже регулировщик уличного движения.

— Миссис Фелпс, — говорил Карелла, — правильно ли я понимаю, что вы улетели во Флориду рано утром пятого июня?

— Правильно, — сказала миссис Фелпс.

— Прежде чем улететь, вы отправили из международного аэропорта вот это письмо?

Он показал ей голубой конверт.

— Да, — ответила она.

— Вы задумали убить Анни Бун ещё до отлета?

— Да.

— Вы убили Анни Бун вечером десятого июня?

Миссис Фелпс промолчала.

— Да или нет?

— Да.

— Вы не хотите нам рассказать об этом?

— Зачем? — безучастно произнесла она.

— Нам нужно знать.

— Идите к черту, — сказала миссис Фелпс. — Я убила женщину, которая пыталась украсть у меня мужа. Я убила любовницу Франклина. Вот и все. Больше мне вам нечего сказать.

— Вы убили не только любовницу, — сказал Карелла. — Вы убили человека. Вы, наверное, не отдаете себе отчета, но вы убили множество женщин.

— Я убила только любовницу своего мужа. Я решила её убить — и убила. И больше не убивала никого. Она смотрела на Кареллу не моргая.

— Вы не хотите нам рассказать, как это произошло? — ещё раз спросил Карелла.

И снова услышал в ответ:

— Идите к черту!

На процессе окружной прокурор убедительно показал, с каким дьявольским хладнокровием миссис Франклин Фелпс задумала и осуществила свой злодейский замысел. Ничего не скрывая, обвиняемая рассказала суду, как ей пришло в голову убить Анни и ещё — съездить на курорт, и как эти две идеи вступили в роковой союз. Пятого июня она вылетела в Майами. Она не смогла удержаться от искушения и отправила из аэропортаписьмо, которое в конце концов её изобличило.

План миссис Фелпс был прост. Направляясь в Майами, она уже запаслась билетами на два других рейса — один из Майами на имя Фриды Нельсон, другой в Майами на имя Джун Арбетнот.

Десятого июня в отеле «Шалимар» состоялся грандиозный прием с коктейлями. На такое удачное стечение обстоятельств миссис Фелпс и не рассчитывала. Она предполагала осуществить свой замысел без всяких подстраховок, считая, что факт её отъезда в Майами, за много тысяч миль, избавит её от всяких подозрений. Но коль скоро судьба преподнесла ей подарок, она решила им воспользоваться.

Миссис Фелпс явилась на прием в самом ярком платье. Позже она незаметно удалилась, взяла такси и направилась в аэропорт Майами, где под именем Фриды Нельсон села в самолет, вылетевший на север в 6.30. Самолет приземлился в международном аэропорту в 10.15.

Миссис Фелпс села в свою машину, которую она оставила на стоянке в аэропорту пять дней назад. Она подъехала к винному магазину, убила Анни Бун из пистолета 25-го калибра, купленного ею незаконно в комиссионном магазине за две недели до этого, а затем устроила в винном магазине погром, чтобы снять с себя подозрения.

Через сорок минут после убийства она снова была в аэропорту. Под именем Джун Арбетнот она вылетела в Майами в 12.30 ночи. Погода была хорошая, и в 4.00 самолет благополучно приземлился. Она доехала на такси до побережья и успела как раз к завтраку.

Несмотря на то, что подсудимая признала себя виновной, окружной прокурор назвал её «хладнокровной убийцей» и «развратной преступницей».

На суде миссис Фелпс наотрез отказалась назвать магазин, где купила пистолет.

Прокурор с пеной у рта требовал смертной казни, но миссис Франклин приговорили к пожизненному заключению.

Из суда, где они выступали свидетелями, детективы возвращались к себе в 87-й участок. Был уже август, погода стояла теплая, и они были в рубашках с короткими рукавами.

Машину вел Клинг. Рядом с ним сидел Мейер, сзади — Хейз и Карелла.

— Знаете, кто расколол этот орешек? — говорил Мейер. — Думаете, мы с вами? Ничего подобного.

— Коттон Хейз, — предположил Клинг и глянул в зеркало. Заметив его улыбку, Хейз тоже улыбнулся.

— Это точно, — сказал он.

— Нет, — продолжал Мейер. — Мы тут ни при чем. Миссис Фелпс расколола орешек сама. С помощью одного алкоголика по имени Джордж, который оказался главным героем этой пьесы.

Карелла внезапно будто окаменел. На мгновение оторвав взгляд от дороги, забитой машинами, Клинг спросил у него:

— В чем дело, Стив? Что-то случилось?

— А? — очнулся Карелла. — Нет, ничего не случилось. Все в порядке.

— Он думает о своей жене, — предположил Мейер. — Он никак не может примириться с печальной мыслью, что наши жены способны на убийство. Верно, Стив?

Карелла улыбнулся:

— Что-то в этом роде.

— Боишься, что Тедди погонится за кем-нибудь с револьвером? — спросил Клинг. — Может, мне не стоит торопиться с женитьбой?

— Не в том дело. Я все думаю над тем, что сказала мне тогда миссис Фелпс. Что она убила только одного человека. Черт возьми, а может она вообще никого не убивала?

— У окружного прокурора на этот счет были свои соображения.

— Правильно. Но вдруг настоящий виновник, истинный убийца ушел от наказания? Что, если кто-то другой отнял жизнь у Анни Бун и заодно сломал жизнь миссис Фелпс? Тогда, выходит, главный убийца остался на свободе.

— Кто он, Стив? — спросил Клинг.

— Франклин Фелпс, — ответил Карелла. — Если Джордж — герой этой пьесы, то Франклин Фелпс — главный злодей. Урод в благородном семействе.

— Ты перепутал пословицы, — сказал Хейз.

Потом до самого участка они ехали молча.

Эд Макбейн

Леди, леди, это я!

Глава 1

Рутина. Кругом одна рутина.

Рутинными кажутся даже косые лучи октябрьского солнца, которые, проникая через густую металлическую сетку на окне, образуют янтарные узоры на выщербленном полу дежурной комнаты.

В этом солнечном свете мелькают тени — тени высоких мускулистых мужчин в рубашках с закатанными рукавами. Хотя на дворе стоит октябрь, в дежурке очень жарко — бабье лето все еще не сдает своих позиций.

На одном из столов звонит телефон.

Из-за окон доносится городской шум: гомон детворы, толпой вывалившей из школы, выкрики уличного торговца “Сосиски, лимонад!”, натужное гудение автомобилей и автобусов, звонкое щелканье по асфальту дамских каблучков, тарахтение роликовых коньков по разрисованному мелом тротуару. Но так бывает не всегда. Иногда в городе вдруг наступает полное затишье. И тогда кажется, что можно расслышать даже стук собственного сердца. Однако и эта тишина тоже часть городского шума, она входит в эту раз и навсегда заведенную рутину городского дня. И когда в подобные минуты влюбленная парочка, гуляя, пройдет под окнами участка, в дежурку долетают обрывки их бессвязных фраз. Полицейский, стучащий на пишущей машинке, внезапно остановится и поднимет голову. Это там, за окном, идет своим чередом жизнь города.

Рутина.

У автомата с газированной водой стоит один из детективов. Он ждет, пока наполнится стаканчик. Затем запрокидывает голову и с видимым наслаждением выпивает охлажденную воду.

Стандартный полицейский револьвер тридцать восьмого калибра мирно покоится в его кобуре, пристегнутой слева на поясе. Звук пишущей машинки заполняет всю комнату: пусть коряво, пусть с большим напряжением, но отчеты должны быть напечатаны, и обязательно в трех экземплярах — секретарей полицейским не положено по штату.

Снова звонит телефон.

— Восемьдесят седьмой полицейский участок, детектив Карелла у телефона.

Эта комната как бы существует вне времени. Рутинные действия накладываются тут одно на другое и тем самым образуют классическую картину каждодневной полицейской работы. Картина одного дня почти ничем не отличается от другого. Изо дня в день — канцелярская рутина и рутина следственных действий. И только очень редко встречается дело, которое требует отклонения от классической схемы. Работа полиции более всего схожа с боем быков. Прежде всего тут наличествует арена, а на ней, естественно, бык. Постоянными действующими лицами являются также матадор, пикадоры, служители арены. Музыка здесь всегда играет традиционная, ритуальная. Она сопровождает все стадии корриды — грандиозного состязания, которое на деле никаким состязанием и не является. Ибо обычно умирает бык. Иногда, но очень редко, если бык проявил уж просто исключительную храбрость, его могут пощадить. Но, как правило, он умирает. Собственно, и спорта тут никакого нет, ибо исход боя предрешен задолго до того, как этот срежиссированный бой начался. Быку суждено погибнуть. Бывают, правда, и кое-какие сюрпризы в ходе этой освященной веками церемонии: то матадора подымут на рога, то бык вдруг перемахнет через ограду, однако сам процесс остается неизменным, являя собой как бы классический ритуал кровопролития.

Примерно так обстоит дело и с работой полиции. Комната дежурных — это место, где день и ночь совершается один и тот же рутинный ритуал. Время как бы не властно над действиями людей, находящихся здесь, оно не властно и над вершимой ими работой.

Все они заняты в классическом обряде кровопролития.

— Восемьдесят седьмой полицейский участок. Детектив Клинг слушает.

Берт Клинг, самый молодой из детективов участка, прижал плечом трубку к уху, нагнулся над пишущей машинкой и принялся подчищать что-то в тексте. Он неправильно напечатал слово “задержанный”.

— Кто? — сказал он в трубку. — А, конечно, Дейв, соедини ее со мной. — Затем он принялся ждать, пока Дейв Мэрчисон, сидящий внизу, в канцелярии у коммутатора, соединит его.

Стоявший возле автомата с газировкой Мейер налил себе еще один стаканчик и сказал, не обращаясь ни к кому в частности:

— Везет же, вечно ему девушки дозваниваются. Можно подумать, что если девчонкам в этом городе нечего делать, так они тут же снимают трубку и звонят Клингу, чтобы справиться о том, как идет сегодня борьба с преступностью, — он покачал головой.

Клинг махнул ему рукой, чтобы не приставал.

— Привет, милая, — сказал он в трубку.

— О, это звонит ОНА, — сказал Мейер со значением. Стив Карелла, закончив свой телефонный разговор, повесил трубку.

— Кто там у него? — спросил он.

— А кто бы еще мог быть, как ты думаешь? Знаменитейшая кинозвезда Ким Новак собственной персоной. Она звонит сюда каждый день. Звонит, чтобы посоветоваться, покупать ей акции “Коламбиа пикчерз” или пока воздержаться.

— Послушайте, ребята, почему бы вам не заткнуться хоть на минуту? — бросил в их сторону Клинг. А потом пояснил в трубку: — Просто обычная картина. Эти клоуны опять разыгрывают здесь цирк.

— А ты скажи им, чтобы они прекратили давать дурацкие советы, — сказала Клер Таунсенд на другом конце провода. — Ты объясни им, что у нас с тобой настоящая любовь.

— Они это и сами прекрасно знают, — сказал Клинг. — Послушай, так мы точно договариваемся на сегодняшний вечер?

— Да, как условились, только я немного опоздаю.

— А почему?

— Я должна буду зайти кое-куда после занятий.

— Это еще куда? — спросил Клинг.

— Мне нужно будет достать кое-какие материалы. И, пожалуйста, не будь таким подозрительным.

— А почему бы тебе не перестать быть такой примерной студенткой? — спросил Клинг. — Почему бы тебе наконец не выйти за меня замуж?

— Когда?

— Завтра же.

— Завтра я никак не могу. Завтра я очень занята. А кроме того, человечество крайне нуждается в работниках социальной службы.

— А ты бы плюнула на человечество. Мне нужна жена. Носки совсем продырявились.

— Вот приду сегодня вечером и сразу же займусь штопкой, — сказала Клер.

— Честно говоря, — шепотом проговорил Клинг, — у меня насчет тебя были несколько иные планы.

— Он уже перешел на шепот, — сообщил Мейер Карелле.

— Заткнись, — огрызнулся Клинг.

— Каждый раз, как только речь заходит о чем-нибудь интересном, он сразу же переходит на шепот, — сказал Мейер, и Карелла расхохотался.

— Нет, это становится просто невыносимым, — проговорил Клинг с тяжелым вздохом. — В общем так, Клер, значит, я встречаю тебя сегодня в половине седьмого.

— Нет, лучше все-таки в семь, — сказала она. — Да, кстати, я сегодня прибегну к небольшой маскировке. Чтобы эта зануда, твоя хозяйка, не смогла узнать меня, если она опять станет подглядывать за нами.

— Какая маскировка? О чем это ты?

— Сам увидишь.

— Нет, на самом деле. Что ты такое наденешь?

— Ну…, во-первых, на мне будет белая блузка, — сообщила Клер, — знаешь, такая открытая спереди, и небольшая нитка жемчуга. Потом — черная юбка в обтяжку, с широким черным поясом. Это тот, что с серебряной пряжкой….

Слушая ее, Клинг мысленно представил себе Клер, стоящую сейчас в будке телефона-автомата на территории университета. Он точно знал, что стоит она чуть пригнувшись к трубке. Рост у нее был под сто восемьдесят сантиметров, и телефонная будка всегда выглядела тесноватой для нее. Волосы ее, черные, как сам грех, наверняка откинуты небрежно назад, карие глаза светятся задорным огоньком, возможно, она при этом еще и улыбается. Белая блузка плотно обтягивает узкую талию, а черная юбка повторяет плавные линии ее бедер и длинных стройных ног.

— …без чулок, потому что сегодня стоит адская жара, — продолжала тем временем Клер, — ну и черные туфли на высоком каблуке. Вот, собственно, и все.

— А в чем же будет состоять маскировка?

— Видишь ли, дело в том, что я купила новый бюстгальтер, — прошептала Клер.

— Да?

— Ты сам увидишь, во что он превратил меня, Берт, — она помолчала. — Ты меня любишь?

— Конечно, ты же знаешь, — сказал Клинг.

— Тогда скажи мне об этом, — прошептала Клер.

— Сейчас я не могу этого сделать.

— А позднее скажешь?

— М-мг, — проговорил Клинг и сердито глянул на Мейера.

— Подожди, вот увидишь меня в новом бюстгальтере, — сказала Клер.

— Да, я буду с нетерпением ждать этого момента, — проговорил Клинг, глядя на Мейера и тщательно выбирая слова.

— Я что-то не слышу заинтересованности в твоем тоне, — сказала Клер.

— Я заинтересован. Просто тут сейчас говорить трудновато.

— Он называется “Изобилие”, — сказала Клер.

— Что называется?

— Ну бюстгальтер, конечно.

— Очень милое название, — сказал Клинг.

— Да что они там в конце концов делают? Стоят у тебя за спиной и дышат тебе в затылок?

— Ну, не совсем так, но я все-таки думаю, что нам самое время попрощаться. Значит, дорогая, я тебя встречу в половине седьмого.

— В семь, — поправила его Клер.

– “Изобилие” — не забывай, — прошептала она и повесила трубку.

Клинг тоже положил трубку.

— Ну хорошо, — сказал он. — Я в конце концов позвоню в телефонную компанию и потребую поставить здесь будку с дверью.

— А ведь ты не должен вести отсюда частные разговоры, оплачиваемые из кармана налогоплательщиков, — сказал Карелла, подмигивая Мейеру.

— Ну, прежде всего, это не я звонил отсюда, а мне позвонили сюда. А кроме того, человек имеет право на какую-то степень личной жизни, даже если он имеет несчастье работать в компании с бандой застоявшихся жеребцов. Я просто не понимаю, почему я не могу спокойно поговорить со своей невестой без того…

— Он обиделся, — сказал Мейер. — Заметил? Он уже называет ее не просто своей девушкой, а невестой. Послушай, позвони ей сейчас же. Позвони ей и скажи, что ты выгнал отсюда всех этих павианов и теперь сидишь здесь в полном одиночестве и можешь совершенно спокойно с ней разговаривать. Валяй звони.

— Да ну вас всех к черту, — сказал Клинг и в раздражении повернулся к машинке, совершенно забыв, что собирался исправить опечатку. Заколотив по клавишам, он внезапно понял, что печатает уже поверх напечатанного текста. В порыве злости он выдернул из машинки почти завершенный отчет: — Видите, до чего вы меня довели? Теперь придется все начинать сначала!

Он обреченно покачал головой, взял снова чистые бланки белого, голубого и желтого цвета, установленного для отчетов отдела детективов, достал из того же ящика листы копирки и, переложив ими бланки, принялся яростно стучать по клавишам.

Стив Карелла подошел к окну, затянутому металлической сеткой, и взглянул на лежащую внизу улицу. Падающее в окно солнце четко вырисовывало его высокую, ладно сложенную фигуру, скрывая, однако, ту разрушительную мощь, которая таилась в этом тренированном, мускулистом теле. Чуть приподнятые скулы и особый разрез глаз придавали его лицу что-то восточное.

— Подумать только, — сказал он, — а меня в эту пору дня обычно клонит в сон.

— А это потому, что нам скоро сменяться, — сказал Мейер, взглянув на часы.

На противоположной стороне комнаты Клинг продолжал самозабвенно колотить по клавишам пишущей машинки.

* * *

Всего в Восемьдесят седьмом участке полиции на службе состояло шестнадцать детективов, не считая лейтенанта Бернса. Из этих шестнадцати четверо обычно выполняли особые задания или находились в командировках, так что в отделении оставалось двенадцать детективов. Они работали в четыре бригады, каждая из трех человек. В отличие от патрульных полицейских, детективы сами составляли свой график, в котором, несмотря на частые изменения, прослеживалась определенная последовательность. Так, было две дежурных смены: первая — с восьми часов утра и до шести вечера, а вторая — с шести вечера до восьми утра. Ночная смена была длиннее, и детективы не особенно ее жаловали, но тем не менее они исправно несли эту службу каждую четвертую ночь. Каждый четвертый день считался “свободным от работы”, но термин этот не очень-то уместен, поскольку и фактически, и формально полицейский пребывает “при исполнении служебных обязанностей” все двадцать четыре часа в сутки на протяжении всего года. А кроме того, большинство детективов в эти дни завершали работу, начатую еще в “служебное” время. В общем, выдержать установленный график довольно сложно потому, что меняется состав тех, кто находится в командировках или на выполнении особых заданий; и потому что четыре дня в неделю — с понедельника по четверг — проводится “перекличка”, присутствие на которой детективов если и не обязательно, то весьма желательно хотя бы для того, чтобы знать в лицо тех, кто совершил преступление или подозревается в его совершении; а также потому, что детективам зачастую приходится присутствовать на судебных заседаниях в качестве свидетелей. Вот по всем этим причинам график, который каждую неделю вывешивался на стене, оставался графиком лишь на бумаге.

И все-таки одно правило соблюдалось неукоснительно. По молчаливому соглашению детективы, заступающие на смену, всегда прибывали в дежурку на пятнадцать мину раньше положенного. Так, ночная смена, которая должна явиться сюда к шести часам, обычно появлялась в дежурке где-то между половиной шестого и без четверти шесть.

Было ровно пятнадцать минут шестого, когда зазвонил телефон.

Мейер Мейер снял трубку.

— Восемьдесят седьмой участок полиции. Детектив Мейер слушает, — сказал он и тут же пододвинул к себе блокнот, лежавший на столе. — Да, да, продолжайте, я записываю. Так, понятно, выезжаем немедленно. — Повесив трубку, он сказал: — Стив, Берт, не возьметесь ли вы за это дело?

— А что там? — спросил Карелла.

— Какой-то псих открыл стрельбу в книжном магазине на Калвер-авеню, — сказал Мейер. — Там на полу лежат сейчас три трупа.

* * *

Вокруг книжного магазина уже успела собраться толпа. Вывеска над входом извещала потенциальных посетителей: “Хорошие книги — приятное чтение”. У входа в магазин стояли двое патрульных полицейских, их машина была припаркована у обочины.

Люди в толпе инстинктивно подались назад, заслышав вой полицейской сирены. Карелла вышел из машины первым и захлопнул за собой дверь. Он подождал, пока Клинг обойдет машину, потом они оба направились в магазин. Стоявший в дверях полицейский сказал:

— Там, сэр, полно убитых.

— Когда вы сюда прибыли?

— Несколько минут назад. Мы патрулировали поблизости, когда по радио передали сигнал. Как только увидели, что здесь творится, сразу же позвонили в участок.

— Вы умеете вести протокол?

— Да, сэр.

— Идите с нами, вы поможете нам на месте.

— Слушаюсь, сэр.

И они вошли в магазин. Менее чем в метре от входной двери находился первый труп. Человек этот полулежал на полу, опираясь туловищем о книжную полку. На нем был синий в полоску костюм из модной индийской ткани. По руке, все еще сжимающей книгу, стекала струйка крови. Промочив насквозь рукав, кровь лужицей скопилась у книги. Клинг только бросил взгляд на него и сразу же понял, что это будет скверное дело. Но он пока не догадывался, насколько скверным оно окажется.

— А вот еще один, — сказал Карелла.

Второе тело находилось примерно метрах в трех от первого. Это был тоже мужчина, по-летнему легко одетый. Голова его была резко повернута набок и упиралась в угол между полом и полкой с книгами. Когда полицейские направились к нему, он чуть пошевелил головой, как бы пытаясь изменить ее неудобное положение. Однако при этом движении кровь хлынула с новой силой, заливая воротник его рубашки. Он снова уронил голову в прежнее положение. Патрульный полицейский проговорил внезапно осипшим голосом:

— Этот еще жив.

Карелла наклонился над раненым. Шея его была вскрыта ударом пули. Карелла поглядел на разорванное в клочья мясо и на какое-то мгновение прикрыл глаза. Движение это было таким же мгновенным, как щелчок затвора фотоаппарата, веки его тут же поднялись, и на лице появилась суровая маска.

— Вы вызвали санитарную машину и машину скорой помощи? — спросил он.

— Сразу, как только прибыл сюда, — сказал патрульный.

— Хорошо.

— Дальше еще два трупа, — послышался чей-то голос.

Клинг наконец оторвал взгляд от мужчины в костюме из индийской ткани. Голос принадлежал человечку крохотного роста и совершенно лысому. В облике его было что-то птичье. Он стоял у книжных полок и как-то неестественно прикрывал рот рукой, словно боялся закричать. На нем был довольно ветхий коричневого цвета пуловер, из выреза которого выглядывал воротничок белой рубашки. На лице его застыло выражение крайнего ужаса. Он тихонько всхлипывал, и эти его приглушенные рыдания сопровождались потоками слез, непрерывно льющимися из глаз. Направляясь к нему, Клинг успел подумать: “Еще двое. А Мейер говорил, что тут три трупа. Оказывается, их четыре”.

— Вы хозяин этой лавки? — спросил он.

— Да, — ответил человечек. — Пожалуйста, осмотрите остальных. Они лежат там, намного дальше. Скорую помощь уже вызвали? Какой-то взбесившийся тип, явно сумасшедший. Посмотрите, пожалуйста, остальных. Может, кто-нибудь из них еще жив. Одна из них женщина. Пожалуйста, осмотрите их.

Клинг кивнул и направился вглубь лавки. Третьего он обнаружил лежащим на прилавке рядом с раскрытой книгой. Человек этот наверняка просматривал ее, когда раздались выстрелы. Он был мертв, рот и невидящие глаза его были широко раскрыты. Совершенно машинально рука Клинга потянулась к его глазам и закрыла веки.

Женщина лежала на полу прямо за ним.

На ней была блузка красного цвета.

По всей вероятности, она несла целую стопку отобранных книг, когда пуля попала в нее. Она упала на пол, а книги рассыпались веером вокруг нее и даже по ней самой. Одна лежала под ее вытянутой правой рукой, а вторая шалашиком покрывала ее лицо и черные волосы.

Красная блузка вылезла из стягивающей ее юбки, да и сама юбка задралась, обнажая стройные длинные ноги. Одна нога была поджата, а вторая напряженно вытянута. Черный туфель на высоком каблуке слетел с ноги и лежал сейчас чуть в сторонке. Женщина была без чулок.

Клинг присел рядом с нею. Странно, но названия книг каким-то образом запечатлелись в его памяти: “Культура и стереотипы”, “Здоровое общество” и “Искусство брать интервью. Принципы и методология”. Тут совершенно неожиданно он обнаружил, что блузка на ней вовсе не красного цвета. Уголок ее, выглядывавший из-под черной юбки, был белым. Грудь девушки была прострелена. Сбоку зияли две огромные дыры, и кровь потоком лилась из этих ран, окрашивая блузку в красный цвет. Тоненькая нитка жемчуга на шее девушки разорвалась при падении, и жемчужины эти раскатились по полу, образуя крохотные белые островки в луже уже начинающей густеть крови. Ему было больно наблюдать это жуткое зрелище. Он потянулся рукой к книге, закрывающей ее лицо. Подняв книгу, он в ужасе обнаружил, что боль эта стала вдруг глубоко личной и совершенно невыносимой.

— О Господи, Боже мой! — вырвалось у него.

В голосе его было нечто такое, что заставило Стива Кареллу немедленно броситься к нему через всю лавку. И только потом Карелла услышал его крик, полный муки и боли, — крик, который сразу же наполнил собой тесное и пыльное, пропитанное запахом горелого пороха помещение магазина.

— Клер!..

Когда Карелла подбежал к нему, он уже прижимал к себе обеими руками мертвую девушку. Руки и лицо его были залиты кровью Клер Таунсенд, а он в беспамятстве целовал ее угасшие глаза, шею, нос, щеки и тихонько повторял: “Клер, Клер, Клер…” До конца своих дней Стив Карелла будет помнить это имя и полный невыразимого отчаяния голос, которым Клинг произносил его.

Глава 2

Лейтенант Питер Бернс обедал вместе с женой и сыном, когда позвонил Карелла. Хэрриет сразу же определила, что звонят из участка, — недаром она столько лет была женой полицейского. Так уж как-то получалось, что подчиненные ее мужа выбирали для своих звонков именно то время, когда семья собиралась за обеденным столом. Впрочем, это не совсем точно. Еще они звонили и посреди ночи, когда вся семья спала мирным сном.

— Я подойду, — сказала она и направилась в коридор, где на специальном столике стоял телефон. Узнав голос Кареллы, она невольно улыбнулась. Не так давно он спас всю их семью от серьезной опасности. Расследуя тогда это дело, Карелла был ранен выстрелом в упор толкачом наркотиков, и она прекрасно помнила, как в канун Рождества они с мужем непрестанно дежурили у его постели, не зная, выживет он или нет. Он тогда еле выкарабкался и теперь, заслышав его голос, она улыбнулась, радуясь, как всегда, общению с ним и тому, что он вообще существует.

— Хэрриет, — сказал он, — не позовешь ли ты Пита к телефону?

По его голосу она поняла, что дело серьезное.

— Разумеется.

Хэрриет поспешила в столовую.

— Это Стив.

Бернс, вставая, отодвинул стул. Он был человеком очень компактного склада, и движения его всегда были экономными и точно рассчитанными. Со стороны могло показаться, что он действует как четко отлаженный механизм по преобразованию намерений в действие. Стул немедленно был поставлен на место, салфетка точно легла на стол, сам он решительно направился к телефону, взял трубку и заговорил в тот самый момент, когда трубка была поднесена ко рту.

— Да, Стив?

— Пит, я… я…

— Что у тебя?

— Пит…

— Что произошло, Стив?

Однако на другом конце провода воцарилась тишина. На какое-то мгновение Бернсу почудилось, что Карелла… плачет, что ли? Он поплотнее прижал трубку к уху и выжидал, прислушиваясь. Левое веко его начало чуть заметно подергиваться от нервного тика.

— Пит, я сейчас… я нахожусь в книжном магазине на Калвер и… и…

Снова воцарилась странная пауза. Слышно было, как Карелла спрашивает, где именно находится этот книжный магазин, и кто-то приглушенным голосом дает ему нужные сведения.

— Это Сорок девятая Северная, — проговорил Карелла в трубку. — Называется “Книго… Книгочей”. Так называется этот магазин.

— Хорошо, я слушаю, Стив, — сказал Бернс. Он все еще ждал.

— Знаешь, Пит, я считаю, что тебе следовало бы сейчас сюда приехать.

— Хорошо, я выезжаю, — сказал Бернс. Но он ждал продолжения, понимая, что этим дело не кончено.

— Пит, я… я просто не могу сейчас один заниматься этим. Клинг… Пит, здесь произошло нечто страшное…

— А что все-таки произошло? — мягко спросил Бернс.

— Кто-то вошел в лавку и… и открыл огонь. Клинг… у Клинга… Он…

Казалось, что он просто физически неспособен произнести нужные слова. “Клинг-Клинг-Клинг…” доносилось до Бернса, как приглушенное щелканье курка. Он продолжал терпеливо дожидаться. Трубка молчала.

— Девушка Клинга была в этом магазине, — как-то торопливо одним духом, выпалил наконец Карелла. — Она убита.

У Бернса перехватило дыхание, но он тут же справился с собой.

— Я сейчас же буду там, — сказал он и повесил трубку. На какое-то мгновение он почувствовал огромное облегчение. Он ожидал худшего — он ожидал, что нечто страшное случилось с женой Кареллы или его детьми. Но облегчение это было недолгим, ему на смену пришло чувство вины. “Девушка Клинга”, — подумал он и попытался представить ее, но в жизни они никогда не встречались. И все-таки она казалась такой реальной, потому что ему не раз приходилось слышать, как в дежурке отпускали шуточки по поводу романа Клинга с хорошенькой сотрудницей социальной службы города, и это были чисто мужские шуточки… а теперь она мертва… Клинг…

Вот в этом-то все дело.

Именно в этом: ведь прежде всего он испугался за Кареллу, потому что смотрел на него, как на своего собственного сына, как на наследника семейного дела, надежду отца. Но теперь он думал о Клинге — молодом, белокуром, с наивными, широко раскрытыми на окружающий мир глазами, совсем еще юношу, который занимался делом, не прощающим ни осечек, ни промахов.

Нет, Бернсу было совсем некстати погружаться в рассуждения на эту тему. Я — полицейский, — твердил он себе. — Я держу в кулаке свой отдел, я — начальник, командир, капитан на мостике, и я — старик, во всяком случае, за моей спиной они частенько называют меня именно так. И я не могу, не должен допускать каких-то личных отношений со своими подчиненными, никаких симпатий. В конце концов, не отец же я им, черт побери!

Рассуждая так, он тем временем пристегнул револьвер, надел фуражку, поцеловал Хэрриет и похлопал по плечу Ларри — своего собственного сына. Но, когда он вышел из дома, лицо его было все-таки мрачнее тучи, потому что отношение его к подчиненным было глубоко личным, что он там себе не твердил. И может быть, это не делало его лучшим из полицейских, но человеком это делало его очень хорошим.

* * *

Когда Бернс подъехал к книжному магазину, там уже было шесть детективов из Восемьдесят седьмого участка. Мейера Мейера успели к тому времени сменить, и он привез с собой двух ребят из тройки, Заступившей в ночную смену. Коттон Хейз и Энди Паркер были свободны от службы, но дежурный позвонил им и сообщил, что произошло, и они сразу же примчались сюда. Боб О’Брайен находился на специальном задании в парикмахерской в четырех кварталах от места происшествия, когда один из патрульных рассказал ему о случившемся.

Все они несколько смущенно толпились на тротуаре, когда Бернс вышел из машины. Формально только двое из них имели право находиться здесь, поскольку они уже заступили на дежурство и могли быть направлены к месту происшествия. Остальные прибыли по собственному желанию и, как это часто бывает с добровольцами, стояли в растерянности, не зная, зачем они приехали и что следует предпринять. Двое полицейских из городского управления по расследованию убийств находились неподалеку. Они держались немного особняком, куря и болтая с полицейским фотографом. За углом, припаркованная к обочине, стояла машина скорой помощи, а четыре патрульных машины перегораживали проезд по улице. Около дюжины полицейских оцепили тротуар, не допуская на место преступления любопытных. Несколько газетных репортеров, которые обычно целыми днями торчат поблизости от здания управления полиции в центре города, примчались сюда в надежде на горяченький материал.

Завидев Бернса, Мейер оторвался от группы людей и поспешил к нему. Догнав лейтенанта, он зашагал с ним в ногу.

— Где Стив? — спросил его Бернс.

— В магазине.

— А Берт?

— Я отправил его домой.

— Ну как он?

— А как бы ты чувствовал себя на его месте? — спросил Мейер.

Бернс только кивнул в ответ.

— Мне пришлось насильно отправить его домой. На всякий случай я послал двух патрульных присматривать за ним. Девушка его… Ох, Пит, тут такое творилось.

Они немного посторонились, пропуская вперед санитаров с трупом мужчины на носилках.

— Последний, — сказал Мейер. — Один из них был еще жив, когда приехали наши. Правда, я не знаю, сколько ему суждено протянуть. Врач из медэкспертизы считает, что у него пулей перебит позвоночник.

— Сколько всего жертв? — спросил Бернс.

— Четверо. Трое из них мертвы.

— А девушка Клинга… она была?..

— Да. Она была уже мертва, когда они сюда приехали.

Бернс слегка кивнул. Прежде чем войти в книжный магазин, он остановился и сказал:

— Мейер, напомните О’Брайену, что он должен находиться сейчас в парикмахерской. А остальным скажите, чтобы они расходились по домам. Если понадобится, мы вызовем их по телефону. Чья это была смена, Мейер?

— Звонок поступил за полчаса до окончания нашей смены. Хотите, чтобы дело осталось за нами?

— Кто вас сменил?

— Ди-Мэо, Браун и Уиллис.

— Где Ди-Мэо?

— Остался в дежурке на телефоне.

— Скажи Уиллису и Брауну, чтобы были поблизости. А у тебя намечено что-нибудь важное на сегодняшний вечер?

— Нет. Но мне нужно успеть позвонить жене.

— Значит, ты сможешь задержаться еще на какое-то время?

— Разумеется.

— Спасибо, — сказал Бернс и вошел в книжный магазин.

Тела убитых и раненого уже унесли. О недавней трагедии свидетельствовали теперь только очерченные мелом на полу и на полках силуэты жертв. Да еще двое сотрудников криминологической лаборатории посыпали чуть ли не весь магазин — специальным порошком, пытаясь обнаружить отпечатки пальцев. Бернс быстрым взглядом окинул помещение, высматривая Кареллу, но тут ему пришло на ум еще что-то. Он вернулся к двери и позвал:

— Уиллис!

Хол Уиллис отделился от стоявших на тротуаре. Среди полицейских он казался невысоким человеком, так как едва-едва дотягивал до лимита роста, установленного для полицейских — сто семьдесят девять сантиметров. Передвигался он с отточенным до предела изяществом и легкостью человека хрупкого телосложения, который половину в своей жизни посвятил освоению искусства дзюдо. Подойдя к лейтенанту, он отозвался:

— Да, Пит?

— Отправляйся немедленно в больницу. Прихвати с собой Брауна. Попытайся хоть что-нибудь выжать из того, что пока еще жив.

— Хорошо, Пит.

— Он в очень тяжелом состоянии, — сказал Бернс. — Заявление умирающего принимается судом. Помни об этом.

— Да, я знаю, — сказал Уиллис. — Он в какой больнице?

— Спроси у Мейера. Он знает.

— Еще какие-нибудь распоряжения?

— Нет, пока все. Если вас не будут пускать к нему, устройте скандал. Как узнаете хоть что-нибудь, сразу позвоните мне в участок. Я буду там.

— Хорошо.

Бернс снова вернулся в магазин. Стив Карелла сидел на высоком стуле в углу торгового зала. Руки его с плотно сцепленными пальцами бессильно свисали между колен. Он даже не пошевельнулся, когда Бернс подошел к нему, продолжая мрачно смотреть в пол.

— Стив?

Он только молча кивнул.

— С тобой все в порядке?

Снова кивок.

— Пойдем отсюда.

— Что?

— Пойдем отсюда. Да возьми же ты, наконец, себя в руки.

Карелла поднял голову. Глаза его ровным счетом ничего не выражали. Он смотрел прямо на Бернса, но, казалось, его не видел.

— Это самая гнусная и неблагодарная работа на свете, — сказал вдруг он.

— Ну ладно, пусть это…

— Я больше не хочу этого, не хочу, понимаешь? — заговорил Карелла, срываясь на крик. — Я хочу спокойно приходить домой, гладить своих детишек по головкам и не хочу, чтобы руки мои были в крови.

— Ну ладно…

— Я не переношу всего этого смрада! — выкрикнул Карелла.

— Этого никто не любит. Да приди же, наконец, в себя.

— Прийти в себя? А как это сделать? Как, после того, как увидел эту несчастную девушку здесь на полу, изуродованную, окровавленную, мертвую? После того, как Берт на моих глазах прижимал ее к себе залитыми ее кровью руками и баюкал, баюкал ее… О Господи!

— Никто не заставлял тебя становиться полицейским, — сказал Бернс.

— Да, черт побери, и здесь ты прав, никто не заставлял меня! Ладно! Хорошо! Никто не заставлял меня!

Глаза его наполнились слезами. Он сидел на стуле, крепко сцепив пальцы рук, как бы пытаясь удержать ими разумное, нормальное течение жизни.

— Берт повторял… он повторял ее имя снова и снова и баюкал ее на руках. Я тронул его за плечо просто, чтобы показать, что я здесь, что я стою рядом. Он обернулся, но не узнал меня. Просто обернулся и спросил: “Клер?” Как будто он не верит в случившееся и просит меня, чтобы я убедил его, что это не она, чтобы я сказал ему, что эта мертвая женщина у него на руках вовсе не его девушка, понимаешь. Пит? Пит, ты понимаешь это? — Он вдруг зарыдал: — Ох, попался бы мне этот мерзавец, этот подонок сучий!

— Пойдем, Стив, — сказал Бернс.

— Оставь меня в покое.

— Пойдем, Стив, мне без тебя не справиться, — сказал Бернс.

Карелла не ответил.

— Мне понадобится твоя помощь, — сказал Бернс, — именно в этом деле.

Карелла тяжело вздохнул. Он достал из кармана носовой платок и громко высморкался. Потом он аккуратно сложил платок и так же аккуратно уложил его на место в карман, стараясь при этом не встречаться взглядом с Бернсом, затем еще раз кивнул и с тяжелым вздохом поднялся со стула.

— Как… как Берт? — спросил он.

— Мейер отослал его домой.

Карелла снова кивнул.

— Ты кого-нибудь уже допрашивал? — спросил Бернс.

Карелла покачал головой.

— Думаю, что пора заняться этим, — сказал Бернс.

Глава 3

Вернувшись в участок, Бернс сразу принялся за составление рапорта о случившемся.

“Вводные данные:

Мартин Феннерман является владельцем и сам работает в “Книгочее” — книжном магазине, расположенном по указанному ниже адресу (Калвер-авеню, 2680, Айсола). Проживает по адресу: Харрис-стрит, 375, Риверхед. Возраст — сорок семь лет, разведен; имеет двух детей, которые живут со вторично вышедшей замуж бывшей супругой Ольгой Трент (миссис Айра) в Бестауне.

Данным магазином мистер Феннерман владеет уже двенадцать лет. Магазин подвергался ограблению в 1954 году, преступник задержан и осужден (см. рапорт № 41 ф-38), заключение отбывал в тюрьме Кастельвью, освобожден за примерное поведение досрочно в январе 1956 года, возвратился на место постоянного проживания в Денвер и ведет честный образ жизни.

В своих показаниях мистер Феннерман заявил следующее:

Магазин открыт ежедневно кроме воскресений. Открывается он в девять часов утра и закрывается в шесть часов вечера кроме суббот, когда он работает до восьми вечера. За исключением случая с ограблением в 1954 году, у него не было никаких неприятностей в этом помещении, хотя данный район и не является идеальным местом для книжного магазина. Мистер Феннерман ведет учет посетителей при входе в магазин. Для этого он занимает место за довольно высокой стойкой, расположенной непосредственно у входной двери, с тем, чтобы можно было проверять у покупателей покупки при выходе. Тут же располагается кассовый аппарат и запас бумажных пакетов под полкой для упаковки покупок. Такая система, по словам мистера Феннермана, почти полностью исключает возможность мелких хищений. В этот день в магазине в момент появления там убийцы было семь человек. Феннерман утверждает, что произошло это в десять минут шестого вечера. Случайной пулей оказались разбиты висевшие на задней стене помещения часы. На них зафиксировалось время — семь минут шестого. По словам Феннермана, убийца открыл стрельбу сразу же, как только вошел в магазин, следовательно, точное время этого момента можно определить как пять или шесть минут шестого.

Преступник был высокого роста, около шести футов или еще выше. На нем было твидовое пальто, серая шляпа, солнцезащитные очки и черные перчатки. Мистеру Феннерману особенно запомнились черные перчатки. Он считает также, что пальто могло быть синего цвета, но в этом он не уверен. Убийца вошел в магазин, держа руки в карманах пальто, остановился за кассовым аппаратом, вынул руки из кармана и тотчас открыл стрельбу. У него было два пистолета или револьвера, и он вел огонь вдоль прохода, пока не расстрелял все патроны. Феннерман утверждает, что после этого он бросился к выходу и выбежал на улицу. Убийца не произнес ни слова. Четверо человек, которые пали жертвами его выстрелов, находились в тот момент в проходе, ведущем от кассы к задней стене магазина, трое человек находились в другом проходе, ведущем от кассы влево. Феннерман утверждает, что никто из них до самого конца так и не понял, что происходит. Один из покупателей — женского пола — потерял сознание после того, как убийца выбежал из помещения. Список покупателей магазина в количестве семи человек, оказавшихся на месте преступления во время его совершения, а также их состояние на данный момент прилагается. В список включены все лица, бывшие в это время в магазине, за исключением Феннермана.

Клер Таунсенд — скончалась на месте события.

Энтони Ла-Скала — скончался на месте события.

Херберт Лэнд —

Джозеф Векслер — госпитализирован. Ранение в шею. Мира Кляйн — госпитализирована. Шоковое состояние. Барбара Диринг — отправлена по месту жительства. Джеймс Вуди — отправлен по месту жительства”.

Бернс приготовился было уже поставить подпись и дату, как вдруг зазвонил телефон. Он снял трубку.

— Восемьдесят седьмой участок, Бернс слушает.

— Пит, это говорит Хол. Я нахожусь в больнице.

— Что-нибудь удалось добыть? — спросил Бернс.

— Этот человек только что умер, — сказал Уиллис.

— А он хоть что-нибудь успел сказать?

— Одно-единственное слово. Пит. Но он повторил его несколько раз.

— И что же это за слово?

– “Оббивщик”. Он повторил его раз пять перед смертью. Оббивщик.

— И это все, что он сказал?

— Это все, Пит.

— Ну что ж, хорошо, — сказал Бернс. — А теперь попытай счастья — может, они разрешат тебе поговорить с женщиной, которую тоже отправили к ним. Зовут ее Мира Кляйн. Это та, что упала в обморок прямо в магазине. Они выводят ее из нервного шока.

— Хорошо, — сказал Уиллис и повесил трубку.

Только после этого Бернс наконец поставил свою подпись под рапортом.

* * *

Когда Уиллис открыл дверь указанной ему палаты, он не только увидел, но и немедленно услышал Миру Кляйн, которая в данный момент как раз произносила обличительную речь, направленную против муниципальных служб города как таковых. Из ее слов можно было понять, в частности, и то, что полицейские, вопреки ее воле, направили ее. Миру Кляйн, в больницу, а теперь, также помимо ее ясно выраженной воли, персонал больницы насильно удерживает ее здесь. Попутно обругав медицинскую сестру, которая пыталась дать ей какое-то успокаивающее лекарство, она повернулась в сторону открытой двери.

— А вам что еще здесь нужно? — крикнула она.

— Я хотел бы…

— Вы кто? Доктор?

— Нет, мадам, я…

— Как мне выбраться из этого сумасшедшего дома? — выкрикнула мисс Кляйн. — Так кто же вы?

— Детектив третьего разряда Гарольд Уил…

— Ах детектив? — завопила мисс Кляйн. — Значит, детектив, да? Немедленно уберите его отсюда! — крикнула она сестре. — Это один из тех, кто насильно отправил меня сюда!

— Нет, мадам, дело в том, что я…

— Упасть в обморок — это, по-вашему, преступление, да? С каких это пор?

— Нет, естественно, но…

— Я ведь говорила им, что со мной все в порядке. Я же говорила им.

— Видите ли, мадам, я…

— А они вместо этого затолкали меня в скорую помощь. Воспользовались тем, что я временно находилась без сознания и не могла за себя постоять.

— Но, мадам, если вы были без сознания, то как же…

— А вам откуда известно — в сознании или без сознания, — выкрикнула мисс Кляйн. — И не вмешивайтесь не в свои дела. Я и сама могу прекрасно о себе побеспокоиться. Я же говорила им, что чувствую себя нормально. Они не имели права запихивать меня в машину, пользуясь моей беспомощностью.

— Так кому же вы говорили это, миссис Кляйн?

— Не миссис, а мисс Кляйн, к вашему сведению. И какое вам дело до того, кому и что я говорила?

— Понимаете ли, мисс Кляйн, дело в том…

— Убирайтесь вон отсюда, прогоните его. Я не желаю разговаривать ни с кем из полицейских.

— …что если вы были без сознания…

— Сколько раз просить — уберите его отсюда!

— …то как вы могли говорить хоть кому-нибудь, что чувствуете себя нормально?

Некоторое время Мира Кляйн молча рассматривала Уиллиса.

— Вы что, не только полицейский, но еще и остряк-самоучка? Воображаете себя умнее всех?

— Видите ли…

— Я лежу себе здесь спокойно в состоянии нервного шока, — сказала мисс Кляйн, — а они не придумали ничего лучшего, как прислать сюда доморощенного Шерлока Холмса.

— Может быть, мисс Кляйн, примете все-таки эту таблетку? — спросила сестра.

— И вы тоже убирайтесь отсюда со своими жалкими таблетками, иначе я тут же…

— Это же прекрасное успокаивающее средство, — продолжала настаивать сестра.

— Успокаивающее? Мне — успокаивающую таблетку? А кто вообще вам сказал, что меня нужно успокаивать?

— Оставьте таблетку, сестра, — очень мягким тоном проговорил Уиллис. — Может быть, попозже мисс Кляйн сама решит принять ее.

— Правильно, оставьте таблетку, а сами уходите и не забудьте прихватить с собой этого мистера Холмса.

— Нет, мне все-таки придется остаться, — все так же мягко проговорил Уиллис.

— А разве я посылала за вами? И вообще, кому вы тут нужны?

— Я должен задать вам несколько вопросов, мисс Кляйн, — сказал Уиллис.

— А я не желаю отвечать ни на какие вопросы. Я — больная женщина. Я пребываю в состоянии нервного шока. А теперь убирайтесь отсюда.

— Мисс Кляйн, — проговорил Уиллис очень ровным тоном, — там было убито четыре человека.

Мисс Кляйн сначала некоторое время молча вглядывалась в него, а потом согласно кивнула головой.

— Оставьте здесь вашу таблетку, сестра, — сказала она наконец. — Я тут переговорю с мистером… кстати, как ваша фамилия?

— Уиллис.

— Да, да, хорошо. Так можете оставить эту таблетку, сестра. — Она выдержала паузу, пока за сестрой не затворилась дверь, и только после этого заговорила: — Понимаете, единственное, что сейчас действительно беспокоит меня, так это — обед моего брата. Он возвращается с работы к семи часам, а сейчас уже намного больше. Он обычно бывает очень недоволен, если стол не накрыт к его возвращению. А я валяюсь сейчас тут и ничего не делаю. Вот, собственно, и все, о чем я помнила до этой минуты. — Она немного помолчала. — А тут приходите вы и говорите, что убито четыре человека, и, знаете, до меня как-то сразу дошло, что мне страшно повезло и грех жаловаться. — Она решительно кивнула в подтверждение своих слов. — Так что бы вам хотелось узнать у меня, мистер Уиллис?

— Можете ли вы рассказать мне о том, что произошло в книжном магазине, мисс Кляйн?

— Разумеется. Я поставила ростбиф в духовку примерно в половине пятого. Это, конечно, безобразие — жарить ростбиф всего на двух человек: столько потом остается, но брат мой очень любит его, поэтому я иногда и готовлю. Значит, мясо я поставила в духовку в половине пятого; знаете, плитка у меня полностью автоматизирована и отключается сама, когда еда готова. Картошка у меня была уже начищена, а консервированную фасоль я могла приготовить буквально за пару минут, уже вернувшись домой. Вот я и решила использовать свободное время, чтобы взять книгу, которую собиралась прочитать. Понимаете, у них там что-то вроде библиотеки в этом магазине, и они дают желающим книги на время. Отдел этот расположен слева от кассы. Вот я как раз там и стояла, когда началась эта стрельба.

— Стрелявший был мужчина, мисс Кляйн?

— Да. Я так думаю. Видела я его только мельком. Так вот, я стояла у того прилавка, где мистер Феннерман выдает книги как в библиотеке, и тут я неожиданно услышала этот страшный грохот. Я сразу же повернулась в ту сторону и увидела человека с двумя револьверами в руках. Он стрелял из них. Сначала я просто не поняла, что происходит, я даже не знаю, что я подумала, наверно, решила, что это какая-то шутка, розыгрыш — не могу точно сказать. А потом я вдруг увидела, как очень милый молодой человек — он был в костюме из такой, кажется, индийской ткани — вдруг упал прямо на прилавок, и сразу же его всего залило кровью, тогда-то я и поняла, что никакого розыгрыша тут нет, таких розыгрышей просто не бывает.

— А что произошло после этого, мисс Кляйн?

— А потом я, по всей вероятности, потеряла сознание. Я вообще не выношу вида крови.

— Но вы сказали, что прежде, чем упасть в обморок, вы видели того человека, который стрелял.

— Да, видела.

— Не могли бы вы описать мне, как он выглядел?

— Я полагаю, что могу. — Она немного помолчала. — С чего мне начать это описание?

— Ну, начнем с самого простого. Человек этот был высокого роста или маленького? А может, среднего?

— Скорее, среднего, — она снова немного помолчала. — А что вы понимаете под средним ростом?

— Сантиметров сто восемьдесят, сто восемьдесят три. Да, он был примерно такого роста.

— Значит, вы не назвали бы его высоким?

— Нет, видите ли, он был примерно… — и она нерешительно остановилась.

— Вы хотите сказать, что он был такого же маленького роста, как я? — спросил улыбаясь Уиллис.

— Нет, он был, пожалуй, повыше вас.

— Но он не был все-таки по-настоящему высоким. Ну, с этим понятно, мисс Кляйн. А в чем он был одет?

— Он был в плаще, — сказала мисс Кляйн.

— Какого цвета?

— Черного.

— С поясом или без?

— Этого я не разглядела.

— Головной убор был?

— Да.

— И какой?

— Кепка, — ответила мисс Кляйн.

— Какого цвета?

— Черная. Такого же цвета, что и плащ.

— Он был в перчатках?

— Нет, без перчаток.

— А еще чего-нибудь приметного вы не запомнили?

— Запомнила. Он был в темных очках от солнца.

— Скажите, а с того места, где вы стояли, вам не удалось заметить каких-нибудь шрамов или родимых пятен?

— Нет, ничего такого видно не было.

— А каких-нибудь физических недостатков не заметили?

— Нет.

— Он был белый или цветной, мисс Кляйн?

— Белый.

— Вы хоть немного разбираетесь в пистолетах?

— Нет.

— Значит, вы не можете сказать, какой системы было у него оружие?

— Нет, не могу. А что вообще можно об этом сказать?

— Ну что это было — револьверы или пистолеты, какого примерно калибра… А скажите хотя бы, были они большими или маленькими, мисс Кляйн.

— Мне они показались очень большими.

— А вы представляете себе, например, как выглядит револьвер сорок пятого калибра?

— Нет, я, к сожалению, не имею об этом ни малейшего представления.

— Ну ничего страшного, мисс Кляйн, вы и так оказали нам неоценимую помощь. А могли бы вы определить, какого примерно он был возраста?

— На вид ему лет тридцать восемь.

— А сколько вы дали бы мне, мисс Кляйн?

— Тридцать шесть. Угадала?

— В следующем месяце мне исполнится тридцать четыре.

— Ну все равно, довольно близко к истине.

— Да, должен признаться, что вы в качестве свидетеля проявили необычайную наблюдательность, мисс Кляйн. А теперь я попытаюсь подвести итог тому, что мы тут с вами установили. Значит, вы утверждаете, что это был мужчина белой расы, примерно тридцати восьми лет, среднего роста. На нем был черный плащ, черная кепка и темные очки. Перчаток на нем не было, в каждой руке он держал по пистолету или револьверу, каких-нибудь особых примет, как то: татуировок, шрамов, родимых пятен или явных физических недостатков — вы у него не заметили. Я правильно излагаю?

— Все совершенно верно, — подтвердила мисс Кляйн.

Тут следует отметить, что хотя мисс Кляйн уверенно заявила “совершенно верно”, а мистер Феннерман несколько ранее ограничился тем, что сказал просто “верно”, их описания внешности все же не давали верной картины. Уиллис не имел возможности ознакомиться с рапортом, отпечатанным только что лейтенантом Бернсом, и поэтому не мог еще знать, что в этих двух описаниях внешности одного и того же человека, несмотря на некоторое сходство, имеется целый ряд весьма существенных различий. Так, например, мистер Феннерман заявил, что убийца был высоким человеком, по его словам, рост преступника составлял не менее шести футов, а скорее, чуть побольше. Мисс Кляйн же считала, что он был среднего роста — пять футов девять или десять дюймов. Феннерман утверждал, что на убийце было твидовое пальто, возможно, синего цвета. Мисс Кляйн — что на нем был плащ черного цвета. Феннерман — шляпа серого цвета. Кляйн — кепка черного. Феннерман — черные перчатки. Кляйн — перчаток не было вовсе.

Уиллис пока еще ничего не знал обо всех этих расхождениях, но если бы он даже и знал о них, это его совсем не удивило бы. Он уже долгое время проводил допросы людей с целью установления подробностей совершения самых различных преступлений и давно понял, что большинство свидетелей имеют, как правило, весьма смутное представление о том, что на самом деле происходило. И каковы бы ни были причины этого явления: волнение, сопутствующее данному событию, быстрота происходившего, а может быть, действительно верно утверждение, будто участие в событиях ослабляет наблюдение — как бы там ни было, но показания свидетелей неизменно проявляют тенденцию к тому, что можно назвать чистой фантазией. За время работы в полиции ему случалось обнаруживать, что показания свидетелей расходятся даже в самых, казалось бы, очевидных деталях. Ему приходилось выслушивать самые подробные рассказы домашних хозяек о том, во что именно был одет их собственный муж, когда он утром выходил на работу, и убеждаться потом, что рассказы эти не содержали ни слова правды. Он выслушивал показания, где пистолеты описывались как охотничьи ружья, лезвия бритв назывались ножами, толстяков называли худыми; был даже в его практике случай, когда рыжеволосую и весьма соблазнительную девушку неполных восемнадцати лет описывали как черноволосого мужчину двадцати трех — двадцати четырех лет.

И все-таки, несмотря на все это, Уиллис продолжал невозмутимо задавать свои вопросы, поскольку таковы были правила игры. Игра эта в известной степени напоминала распутывание головоломок, где полицейским предлагалось по целому ряду самых фантастических описаний и бредовых заявлений попытаться восстановить фактический ход событий или реальную внешность определенного человека. По фрагментарным и путаным описаниям очевидцев ничего похожего на действительные события не получалось. Даже в тех случаях, когда преступника удавалось задержать и подвергнуть допросу, его собственная версия редко соответствовала действительности из-за чисто субъективной трактовки. Естественно, что все это вместе взятое отнюдь не облегчало задач следствия. Доходило иногда даже до того, что склонный к размышлениям полицейский, а именно к этой категории принадлежал детектив Уиллис, мог вообще усомниться в реальности всех этих истерзанных пулями тел, которые он собственными глазами видел на полу в книжном магазине.

Итак, он самым вежливым образом выразил благодарность мисс Кляйн за то, что она не пожалела затратить на него столько времени, и оставил ее наедине с успокаивающей таблеткой и заботами о запоздавшем обеде ее брата.

* * *

К исходу этого дня, а это была пятница, тринадцатое октября, были опрошены все четверо оставшихся в живых участников кровавого события, разыгравшегося в книжном магазине. Все они имели свою точку зрения относительно произошедшего на их глазах, и особенно относительно внешности преступника. В непривычно тихой сегодня дежурной комнате детектив Стив Карелла сосредоточенно углубился в бумаги. Он сидел за своим рабочим столом, разложив перед собой четыре отпечатанных на машинке протокола допросов, и пытался составить хоть сколько-нибудь разумную картину. На обратной стороне чистого бланка он выписал фамилии всех свидетелей, а под ними столбиком те сведения, которые они сообщили о внешности убийцы. Некоторое время он мрачно изучал то, что у него получилось.

Получалось, что показания свидетелей полностью совпадали только по трем пунктам: убийца был мужчиной, белой расы и в темных очках. По тому, как свидетели определяли его возраст, Карелла решил, что сделать какой-то разумный вывод просто невозможно. Двое свидетелей считали, что он был высоким, двое же определили его рост как средний. Исходя из этого, Карелла пришел к выводу, что человек этот, по крайней мере, был не маленьким. Только один из свидетелей, а именно мисс Кляйн, считала, что он был в плаще, трое же остальных утверждали, что он был в пальто. Не сошлись они и в наблюдениях относительно цвета верхней одежды, но двое уверяли, что цвет был коричневым. Во всяком случае, можно было с определенностью сказать, что пальто было темного цвета. Карелла готов был согласиться и со шляпой серого цвета, поскольку трое из четверых утверждали, что разглядели именно ее. Перчатки вроде бы были. Шрам скорее всего был просто придуман мисс Диринг, остальные двое сказали, что никаких шрамов не заметили, а мистер Феннерман вообще ничего не сказал по этому поводу, что было бы довольно странным, если бы на лице убийцы действительно были какие-то шрамы. Что касается количества пистолетов или револьверов, то большинство явно высказалось за то, что их было два. И опять-таки именно мисс Диринг высказала иную точку зрения, на этот раз явно преуменьшая. Мисс Кляйн утверждала, что револьверы были большими, но мистер Вуди, который, кстати, является владельцем револьвера двадцать второго калибра и имеет соответствующее разрешение на его хранение, утверждал, что это были револьверы двадцать второго калибра, а значит, небольшие.

Карелла заложил чистый лист в пишущую машинку и принялся печатать список примет на основе сделанных карандашом записок.

ПОДОЗРЕВАЕМЫЙ:

Пол: мужской.

Расовая принадлежность: белый.

Рост: средний или выше среднего.

Темные очки.

Темное пальто.

Серая шляпа.

Перчатки (?)

Отсутствие шрамов, родимых пятен, явных физ. недостатков.

Два револьвера.

Да, хорошенькая получается картина. Ничего не скажешь. И все-таки, черт возьми, придется начинать именно с этих данных.

Глава 4

Он прекрасно помнил день, когда они впервые встретились…

Он нажал тогда кнопку входного звонка у двери квартиры № 47 и терпеливо ждал, когда ему откроют. Дверь распахнулась совершенно неожиданно. Он не слышал приближающихся шагов, и то, что дверь как-то сразу открылась, удивило его. Невольно он посмотрел сначала на ноги стоявшей в проеме девушки. Она была босая.

— Меня зовут Берт Клинг, — сказал он. — Я полицейский.

— Вы говорите это, как диктор телевидения, который представляет новую программу, — улыбнулась девушка.

Она спокойно разглядывала Клинга. Это была высокая девушка. Даже без обуви она приходилась Клингу по плечо. А стоило ей надеть туфли на высоком каблуке, и средний американец наверняка испытал бы рядом с ней некоторую неловкость. Волосы у нее были черные. Не просто темные или там темно-каштановые, а именно черные, как бывает черна безлунная и беззвездная ночь. Глаза у нее тоже были черные под высокими дугами черных бровей. Нос у нее был прямой, а скулы чуть приподняты. На лице ее не было ни малейшего следа косметики, как, впрочем, и помады на губах. На ней была белая блузка и эластичные брюки, оставлявшие открытыми щиколотки и икры ног. Ногти на ногах были окрашены ярко-красным лаком.

Она продолжала спокойно рассматривать его. Наконец она заговорила.

— А по какому вопросу вас сюда прислали?

— Говорят, что вы были знакомы с Дженни Пейдж.

Это и было началом Клер Таунсенд или, по крайней мере, началом эпохи Клер Таунсенд в его жизни. Тогда он еще был простым патрульным и в тот день пошел по указанному адресу в гражданском, чтобы расспросить без лишних формальностей о погибшей девушке по имени Дженни Пейдж, приходившейся родственницей одному из его друзей. Клер спокойно и толково ответила на все его вопросы, и в конце концов, когда все вопросы были исчерпаны, он с неохотой поднялся с предложенного ему ранее кресла.

— Пожалуй, мне пора уже идти, — сказал он. — Судя по запаху, я помешал вам готовить обед?

— Отец скоро вернется с работы, — просто ответила Клер. — Мать у меня умерла, поэтому, когда я пораньше возвращаюсь с занятий, стараюсь приготовить что-нибудь домашнее.

— И так бывает каждый вечер? — спросил Клинг.

— Простите, что вы сказали?..

Он не знал, стоит ли продолжать в том же духе. Она не расслышала его слов, и все еще можно было спустить на тормозах. Но он решил не отступать.

— Я спросил: “И так у вас каждый вечер”?

— Что “каждый вечер”?

Нет, она явно не стремилась облегчить ему задачу.

— Я спрашиваю, каждый ли вечер вы заняты приготовлением обеда? Или, может, у вас все-таки бывают свободные вечера?

— О, свободные вечера у меня выпадают довольно часто, — отозвалась Клер.

— А может быть, в какой-нибудь из таких вечеров вы согласились бы где-нибудь пообедать?

— Вместе с вами, так вас следует понимать?

— Разумеется. Именно это я и имел в виду.

Клер Таунсенд окинула его долгим и внимательным взглядом.

— Нет. Я не думаю, — отозвалась она наконец. — Простите. Большое спасибо, но, ей-богу, не стоит.

— Ну что ж… — Клинг внезапно почувствовал себя последним идиотом. — Я… я так полагаю, что мне пора идти. Большое спасибо за коньяк. Очень рад был познакомиться.

— Да, — сказала она безразличным тоном, и он тут же припомнил, как в разговоре она вскользь заметила, что можно быть с кем-то рядом и в то же время находиться очень далеко. И сейчас ему вдруг стало ясно, что именно она имела в виду, потому что в этот момент она была где-то страшно далеко. И ему очень хотелось бы знать, где именно. Ему вдруг страшно захотелось это знать, это было просто необходимо, потому что, как ни странно, он захотел там быть вместе с нею.

— До свидания, — сказал он.

В ответ она только улыбнулась и закрыла за ним дверь… Да, он помнил все это поразительно точно. Сейчас он сидел в меблированной комнате, которая считалась его домом. Окна были распахнуты. За окнами был октябрь, заполненный шумом ночного города. Он сидел на жестком стуле и невидящими глазами смотрел сквозь раздвинутые занавески, которые чуть колыхались под дуновением ветерка, необыкновенно теплого для этого времени года. Он смотрел сквозь занавески, сквозь окно, сквозь весь этот город, не видя ни светящихся вдалеке окон, ни отблесков неоновых реклам в темном небе, ни огней городских улиц, ни мигания красно-зеленых огоньков на борту пролетающего где-то в черном небе самолета, ни жизни за окном…

Неожиданно взгляд его зафиксировал слово “СПРАЙ” на световой рекламе, расхваливающей… новую сковороду, что ли? Господи, опять этот “СПРАЙ”.

Первое их свидание завершалось явно неудачно. Они вместе провели весь вечер и теперь сидели в ресторане, расположенном на крыше одного из лучших отелей города, глядя на протекавшую внизу реку, вдали за рекой вспыхивала реклама.

Сначала появлялось одно слово “СПРАЙ”.

Потом появлялась фраза: “СПРАЙ ДЛЯ ЖАРКИ”.

На смену приходила другая фраза: “СПРАЙ ДЛЯ ВЫПЕЧКИ”.

А после этого вновь загоралось “СПРАЙ”.

— Ты что будешь пить? — спросил Клинг.

— Виски с лимонным соком, — сказала Клер.

— Коньяку не хочешь?

— Может, потом.

К их столику подошел официант.

— Для начала что-нибудь выпьете, сэр? — спросил он.

— Виски с лимонным соком и мартини.

— Лимонад подать?

— Лучше маслины, — сказал Клинг.

— Благодарю вас, сэр. Не желаете ли ознакомиться с меню?

— Мы посмотрим его после того, как выпьем. Правда, Клер?

— Да, конечно, — сказала она. Они какое-то время просидели молча. Клинг задумчиво глядел вдаль.

“СПРАЙ ДЛЯ ЖАРКИ” загорелось в ночном небе.

— Клер?

— Да?

“СПРАЙ ДЛЯ ВЫПЕЧКИ”.

— Ничего у нас не получилось, правда?

— Не нужно об этом, Берт.

— Дождь… а потом еще и этот дурацкий фильм. Мне хотелось бы, чтобы все было совсем не так. Я хотел…

— А я знала, что все именно так и получится, Берт. Я даже пыталась сказать тебе об этом, предупредить тебя, разве не так? Разве я не говорила тебе, что я — самая скучная девушка в мире? И зачем тебе только понадобилось настаивать на своем? А теперь я чувствую себя как-как…

— А я не хочу, чтобы ты чувствовала себя так, — горячо проговорил он. — Я просто хотел предложить тебе сейчас, чтобы мы… чтобы мы просто начали все сначала. Вот прямо с этого момента. Постараемся забыть, как было до этого… начнем так, будто мы только сейчас встретились?

— Ох, да к чему все это?

— Клер, — сказал он вдруг спокойным тоном, — скажи, пожалуйста, что это, черт побери, творится с тобой?

— Ничего не творится.

— А куда это ты все время пропадаешь?

— Что?

— Где ты сейчас на самом…

— Прости, пожалуйста. Я не думала, что это так заметно.

— Очень даже заметно, — заверил ее Клинг. — Кто он?

Клер вдруг пристально посмотрела на него.

— А знаешь, ты гораздо проницательнее, чем я думала.

— Для этого не нужно особой проницательности, — сказал он. Голос его звучал очень огорченно. Казалось, что это косвенное подтверждение его подозрений лишило его желания продолжать борьбу. — Я ничего не имею против того, что ты не предала пока огню прошлых увлечений. Очень многие девушки…

— Тут все иначе, — прервала она его.

— Так поступают многие девушки, — он все же решил договорить. — Парень просто смоется от них, а то бывает, что просто как-то все не заладится.

— Так ведь без особых причин кончаются многие…

— Здесь все иначе! — резко сказала она и, взглянув на нее через стол, он вдруг обнаружил, что глаза у нее полны слез.

— Послушай, я совсем не хотел…

— Берт, прекрати, я тоже не хочу, чтобы…

— Но ты ведь сама сказала, что дело… дело тут в парне. Ты же не станешь отрицать…

— Ну что ж, хорошо, — сказала она. — Все так, Берт. — Она прикусила губу. — Все равно, парень был. И я была влюблена в него. Мне было семнадцать — я была такого же возраста, как и эта несчастная Дженни Пейдж, о которой ты меня расспрашивал. А ему было девятнадцать. У нас все это произошло как-то сразу… ты, наверное, знаешь, что такое случается, правда, Берт? Вот именно так произошло и у нас. Мы с ним строили массу планов, таких чудесных планов. Мы были молоды, полны энергии, а кроме того, мы были влюблены друг в друга.

— Я пока что… ничего не понимаю… — сказал он.

— Он был убит в Корее.

За рекой в черном небе вспыхнула надпись: “СПРАЙ ДЛЯ ЖАРКИ”.

И слезы. Это были горькие слезы, которые сначала текли очень медленно, с трудом пробиваясь сквозь плотно сжатые веки и прокладывая дорожки по щекам. Плечи ее как-то опустились, она сидела неподвижно, положив руки на колени, как будто окаменев. Потом слезы потекли быстрее, свободнее, а плечи совсем поникли. Никогда раньше он не видел такого откровенного горя. Он отвернулся в сторону. Ему неудобно было наблюдать за ней. Она тихо всхлипывала какое-то время, потом слезы прекратились так же внезапно, как и появились, и лицо ее стало таким же чистым и ясным, как улица, омытая теплым летним ливнем.

— Извини, я очень сожалею, — сказала она.

— Ну что ты.

— Мне давно следовало выплакаться.

— Может быть.

Официант принес заказанные ими напитки. Клинг поднял бокал и сказал:

— За начало новой жизни.

Клер изучающим взглядом поглядела на него. Прошло время, прежде чем она взяла свой бокал и, коснувшись им бокала Клинга, повторила:

— За начало новой жизни.

Выпив все виски сразу, она опять посмотрела на него, но так, будто увидела его впервые. Слезы придали ее глазам какой-то особенный блеск.

— На это может понадобиться много времени, Берт, — сказала она. Голос ее доносился откуда-то издалека.

— Да у меня этого времени в запасе сколько угодно, — сказал он. И тут же, как бы опасаясь, что она его высмеет, пояснил: — Ведь до того, как ты появилась, я только тем и занимался, что старался убить время.

Ему показалось, что она снова готова расплакаться, и он замолчал, а потом, наклонившись к ней через стол, положил ладонь на ее руку.

— Ты… ты очень хороший человек, Берт, — сказала она, неожиданно высоким голосом, как будто с трудом сдерживала рыдания.

— Ты хороший, ты добрый, а кроме того, знаешь, ты ведь еще и красив. Да, да, я в самом деле считаю тебя очень красивым…

— Погоди, вот сделаю прическу, так просто глаз от меня не отведешь, — проговорил он, пытаясь шуткой прикрыть смущение.

— А я совсем не шучу, — сказала она. — Вот ты все время думаешь, что у меня только шутки в голове, а это совсем не так. Ведь на самом деле я… я очень серьезный человек.

— А я это знаю.

— Берт, — сказала она. — Берт.

Она положила руку поверх его руки. Их руки образовали маленькую пирамидку на столе. Лицо ее вдруг стало очень серьезным:

— Спасибо тебе, Берт. Я, знаешь, очень, очень благодарна тебе.

Он не знал, что сказать. Он чувствовал себя смущенно, глупо, но в то же время он был безмерно счастлив. Казалось, что он мог бы сейчас запросто спрыгнуть с этого небоскреба и ничего бы с ним не случилось.

Неожиданно она наклонилась к нему через стол и быстро его поцеловала. Губы ее только на мгновение коснулись его губ, и тут же она отшатнулась от него и сидела теперь очень прямо. Выглядела она при этом как-то неуверенно, подобно маленькой девочке, нежданно-негаданно оказавшейся на своем первом балу.

— Ты… тебе придется проявить терпение, — сказала она.

— Я буду терпеть сколько угодно, — пообещал он совершенно искренне.

Перед ним внезапно возник официант. Он улыбнулся, затем деликатно кашлянул.

— Я тут подумал, — мягко предложил он, — а не поставить ли вам на стол свечи, сэр? Ваша леди будет выглядеть еще прекрасней при свете свечей.

— Прекрасней, чем сейчас, выглядеть просто невозможно, — сказал Клинг.

Официант был явно разочарован.

— Но я… — начал было он.

— А свечи зажгите обязательно, — перебил его Клинг. — Как же можно обойтись без свечей в такой вечер?

Официант расплылся в улыбке:

— Разумеется, сэр. Вы совершенно правы, сэр. А потом вы закажете обед, сэр, я вас правильно понял, сэр? Когда подоспеет время, сэр, я позволю себе кое-что вам порекомендовать, сэр. — Он снова расплылся в улыбке. — Прекрасный сегодня вечер, сэр, не так ли?

— Вечер просто великолепен, — это сказала Клер Таунсенд…

А сейчас он сидел в полном одиночестве в своей меблированной комнате, где по стенам и потолку таинственно метались блики ночного города, и пытался убедить себя в том, что она не умерла. Он разговаривал с ней только сегодня днем. Она шутила про свой новый бюстгальтер. Она просто не может быть мертвой. Она жива и полна жизни. Она по-прежнему остается все той же Клер Таунсенд.

Она мертва.

Он смотрел и смотрел в окно.

Холод и немота сковали его тело. Руки ничего не чувствовали. Он знал, что если попробует пошевелить пальцами, то они не послушаются. Дул теплый октябрьский ветер, но ему было холодно. Неподвижно сидел он в комнате и смотрел на мириады городских огней, на легкое колебание занавески и не ощущал ровным счетом ничего, кроме холодной пустоты, лежащей тяжелым ледяным камнем где-то внутри. У него не было сил двигаться, плакать и вообще чувствовать.

Она мертва.

Нет, сказал он себе и даже чуть-чуть улыбнулся. Нет, не говори таких глупостей. Клер мертва? Чепуха какая-то. Я ведь разговаривал с ней только сегодня. Она позвонила мне в дежурку, как обычно. Мейер еще отпускал шуточки на эту тему. И Карелла тоже был там, он может подтвердить. Он наверняка помнит. Она позвонила мне, и они оба были рядом, поэтому мне это не приснилось. А если человек звонит тебе по телефону, то значит, этот человек жив, разве не так? Все очень логично. Она позвонила мне, значит, она жива. Там был Карелла. Можете сами спросить его. Он подтвердит. Он тоже скажет, что Клер жива.

Он вспомнил, что как-то недавно он разговаривал за обедом с Кареллой. Окно в тот день, помнится, было сплошь в потоках дождя. Может быть, именно из-за дождя в помещении создалась атмосфера уюта и доверия. Они говорили сначала о деле, над которым они тогда вместе работали, а потом, когда в руках у них уже дымились чашки с кофе, Карелла, то ли под воздействием монотонного и умиротворяющего шума дождя, то ли из-за той неожиданно домашней и уютной атмосферы, и задал свой вопрос.

— Так когда же ты собираешься наконец жениться на своей девушке? — спросил он.

— Она хочет обязательно защитить диплом до нашей свадьбы, — ответил Клинг.

— А почему?

— А я почем знаю? Может, хочет чувствовать себя увереннее. А может, просто помешалась на этом дипломе. Почем мне знать?

— А что она собирается делать после диплома? Будет защищать диссертацию?

— Может, и будет, — Клинг пожал плечами. — Послушай, ты можешь себе представить, я ведь предлагаю ей выйти за меня при каждой нашей встрече. Но она каждый раз заявляет — только после диплома. И что ты прикажешь мне делать. Я ведь люблю ее. Ну скажи, могу я взять и послать ее к чертовой матери вместе с этим дурацким дипломом?

— Нет, я полагаю, что не можешь.

— Вот, видишь, не могу. — Клинг помолчал немного, а потом добавил: — Знаешь, что я хочу тебе сказать, Стив?

— Что?

— Ты знаешь, я думаю: если бы я мог хоть какое-то время… если бы я мог не дотрагиваться до нее. Понимаешь, я хотел бы, чтобы нам не нужно было… ну, сам понимаешь… а то моя хозяйка каждый раз косится на меня, когда я привожу к себе Клер. Потом мне приходится, как вору, срочно доставлять ее домой, потому что отец ее очень строгих нравов и не потерпел бы ничего подобного. Я просто понять не могу, как это он еще соглашается отпускать ее на уик-энд. Но я хотел не об этом… Нет, ты скажи, ну на кой черт ей понадобился этот диплом, а, Стив? Да, так вот, я хотел бы, чтобы у меня хватило сил не трогать ее, пока мы не поженимся, но я просто не в состоянии это сделать. Понимаешь, меня тянет к ней: каждый раз, когда я ее вижу, у меня даже во рту пересыхает. Ну скажи хоть ты, это что, у всех?.. Нет, не нужно. Я не хочу лезть в чужую жизнь.

— У всех так, — сказал тогда Карелла.

Она жива, она, конечно, жива, — убеждал себя Клинг. Она просто готовится к своему диплому. Она уже давно проходит практику в социальной службе. Да что там, ведь сегодня она сама сказала мне по телефону, что немного задержится, потому что ей срочно понадобились дополнительные материалы…

“Искусство брать интервью. Принципы и методология”, — вспомнил он.

“Культура и стереотипы”.

“Здоровое общество”.

“Она мертва”, — подумал он.

— НЕТ!

Он выкрикнул это слово вслух в мрачную тишину своей комнаты. Крик этот как бы сорвал его со стула, словно взрывная волна подняла его вверх.

— Нет, — повторил он, но уже тихо и подошел к окну. Зарывшись лицом в прохладные занавески, он постоял так какое-то время, а потом поглядел вниз на улицу, как бы ожидая увидеть там Клер. К этому времени она уже должна была бы добраться сюда. Ведь сейчас уже почти кстати, а который сейчас час? Который час? Он прекрасно знал ее походку. Он бы и в тысячной толпе узнал ее фигуру. Он заметит ее, как только она выйдет из-за угла: белая блузка, как она сказала, да и еще черная юбка — он сразу же узнает ее. Внезапно он вспомнил про ее новый бюстгальтер и улыбнулся своим мыслям. Занавеска мягко трогала его щеку, огни рекламы на ресторане напротив освещали его лицо то красным, то зеленым цветом.

— Интересно, что это могло ее так задержать, — подумал он.

— Так ведь она умерла, и ты прекрасно знаешь это, — пронзило его снова.

Он отвернулся от окна. Потом подошел к постели и долго смотрел на нее, ничего не видя. Подошел к туалетному столику, взял с него щетку для волос, увидел запутавшийся в ее щетинках черный волос Клер и быстро положил щетку на место. Потом он глянул на часы, но так и не понял, какое время они показывают.

Время приближалось к полуночи.

Он снова подошел к окну и посмотрел на улицу, все еще ожидая ее появления.

К шести часам утра он уже точно знал, что она не придет.

Он также точно знал, что больше он никогда ее не увидит.

Глава 5

Полицейский участок представляет собой как бы маленькое государство в государстве. В нем служат сто восемьдесят шесть патрульных полицейских и, кроме того, шестнадцать детективов, закрепленных за отделом розыскной службы. Патрульные и детективы знакомы примерно так, как знакомы обитатели маленького городка: тут бывает тесная дружба и чисто шапочное знакомство; случаются интриги, но чаще наблюдается деловое сотрудничество. Все эти люди безусловно знают друг друга в лицо и, как правило, по имени, даже если им и не приходилось расследовать вместе какое-нибудь дело.

Наутро к семи сорока пяти, когда треть личного состава патрульных официально сдала свою смену и когда трое детективов со второго этажа тоже закончили свое дежурство, во всем участке не было уже ни одного человека — будь то патрульный в форме или детектив в гражданском, который не слышал бы, что девушку Берта Клинга застрелили вчера в книжном магазине на Калвер-авеню.

Большинство полицейских не знали даже ее имени. Для них она была каким-то смутным, абстрактным образом. Черты реального человека она приобретала в их представлении только при ассоциации с их собственными женами и девушками. Она была девушка Берта Клинга, и она была мертва.

— Клинг? — спрашивал кто-нибудь из патрульных. — А кто же это? Который?

— Девушку Клинга? — спрашивали некоторые из детективов. — Да быть этого не может! Ты что, на самом деле?

— Да, паршивое дело, — говорили другие. Полицейский участок и в самом деле представляет собой как бы маленькое государство внутри государства.

Полицейские Восемьдесят седьмого участка — как патрульные, так и детективы — знали одно: Клинг — один из них. Хотя для патрульных он был тот самый “белобрысый бык”, который сидит себе спокойно на телефоне, когда они вышагивают свою смену в любую погоду. И если бы им пришлось обращаться к нему по каким-то служебным делам, то они должны были бы называть его “сэр” как старшего по званию. Для других же, из числа тех, которые знали его еще простым патрульным и которые сами таковыми и оставались, его повышение было преждевременным, и они были уверены, что в детективы он попал “дуриком”, просто ему выпала удача случайно распутать сложное дело об убийстве. Были и среди детективов такие, которые считали, что Клинг был бы больше на месте в качестве продавца обувного магазина, а не в их отделе. Правда, были и такие, которые думали, что Клинг просто незаменим при расследовании определенных дел, где его прямота в соединении с мальчишеской непосредственностью заставляла разговаривать даже самых мрачных и упрямых свидетелей. Некоторые тайные осведомители обвиняли Клинга в прижимистости. А вот проститутки с Виа ла Путас — проспекта Шлюх — тайно поглядывали на Клинга и нередко признавались в душе, что с удовольствием уплатили бы ему взятку своим товаром. Среди владельцев магазинов встречались люди, которые считали, что Клинг слишком уж придирчиво соблюдает правила относительно уличных лотков с товарами. Мальчишки же с территории участка безошибочно угадывали, что Клинг не станет особо придираться за открытый летом пожарный кран. Столь же безошибочно они знали, что Клинг переломает им руки и ноги, если они попадутся на баловстве с наркотиками, даже с таким безобидным, как “травка”. Среди регулировщиков уличного движения встречались такие, которые за глаза называли его “красавчиком”. Даже в его собственном отделе был один человек, который просто терпеть не мог читать отчеты Клинга, потому что тот отвратительно печатал на машинке и делал массу ошибок.

И тем не менее, абсолютно все полицейские Восемьдесят седьмого участка, а также большинство людей, проживающих на территории этого участка, считали Клинга своим.

Нет, нет, тут не было трогательных писем с выражением соболезнования, полных дурацких фраз, вроде “ваша утрата — это наша утрата”… “навечно останется…” и прочей муры. Честно говоря, утрату Клинга они вовсе не считали своей утратой. Имя Клер Таунсенд было для них не более чем имя, но Клинг был полицейским, а это значит, что он принадлежал к их клубу, к их команде, если хотите, и никому не дозволено безнаказанно обижать членов твоего клуба или близких им людей.

И вот, в силу всего этого, каждый считал это преступление чуть ли не преступлением против него самого. И хотя все они говорили между собой о недавней трагедии, никто особенно не распространялся, что он лично намерен предпринять. В этот день, четырнадцатого октября, в участке произошло странное событие. Четырнадцатого октября каждый полицейский как бы перестал быть просто полицейским. Никто, конечно, не сдал своего номерного жетона или служебного револьвера — никаких таких театральных жестов не было. Однако быть полицейским — это прежде всего изо дня в день выполнять определенный набор рутинных дел, причем выполнять их все одновременно. И четырнадцатого октября полицейские Восемьдесят седьмого участка приступили к выполнению своих обязанностей, которые главным образом состояли в предупреждении преступлений. Внешне все было как обычно, за одним исключением.

Они продолжали арестовывать воров, толкачей наркотиков, мошенников, пьяниц, насильников, наркоманов и проституток. Они разгоняли игорные притоны, противодействовали, как могли, деятельности подпольных букмекеров, принимавших ставки на лошадей, рассеивали подозрительные сборища, задерживали водителей, не реагирующих на красный свет, предупреждали стычки между враждующими подростковыми бандами. Они выручали из беды кошек и детишек, помогали женщинам, у которых каблук застревал в решетке уличной канализации, переводили школьников через улицу — словом, как обычно, проделывали тысячи самых различных дел.

Но была во всем этом одна особенность. Особенность эта состояла в том, что их повседневные обязанности, то, что они делали каждый день, — их работа превратилась в хобби. То есть во что-то второстепенное, необязательное, можете назвать это как угодно. Нет, они несли свою службу, и даже лучше, чем обычно, но все их действия служили сейчас прикрытием; та работа, которую обычно выполняет полицейский, делалась теперь как бы мимоходом. А по-настоящему каждый из них работал только над Делом Клинга. Они не называли его “убийством в книжной лавке”, “убийством Клер Таунсенд” или делом “о массовом убийстве” — нет, никаких таких звучных или официальных названий они не употребляли. Между собой они называли его просто Делом Клинга. Но с первой же минуты и до самого конца своего рабочего дня они работали над его раскрытием, вслушиваясь, следя, сопоставляя и размышляя. И хотя официально только четыре человека были выделены для этого дела, преступника, открывшего стрельбу в книжном магазине, разыскивали все двести два полицейских участка.

К их числу принадлежал и Стив Карелла. Вчера он вернулся домой примерно к полуночи. В два часа ночи, так и не сомкнув ни на минуту глаз, он позвонил Клингу.

— Берт, — сказал он. — Ну как ты?

— Нормально, — ответил Клинг.

— Я не разбудил тебя?

— Нет, — сказал Клинг, — я еще не ложился.

— А чем ты там занят, дорогой?

— Сижу и смотрю. Смотрю на улицу.

Они поговорили еще какое-то время, а потом Карелла попрощался и повесил трубку. Он не мог заснуть до четырех утра, а когда заснул, то и во сне ему не давала покоя одинокая фигура Клинга, стоявшего у Окна и смотревшего на пустынную улицу. В восемь часов он проснулся, оделся, сел в машину и поехал в участок.

Мейера он застал уже на месте.

— Знаешь, мне надо тут кое о чем поговорить с тобой, Стив, — сказал Мейер.

— Давай выкладывай.

— Ты веришь в то, что этот тип просто ненормальный?

— Нет, — тут же отозвался Карелла.

— Я тоже не верю этому. Я всю ночь не спал, проворачивая и так и эдак то, что произошло в этом книжном магазине. Я так и не заснул ни на минуту.

— Я тоже спал очень плохо, — сказал Карелла.

— Я вот прикидываю, если мы имеем дело с каким-то сумасшедшим, то он наверняка повторит то же самое и сразу же. Он точно так же зайдет в какой-нибудь супермаркет или еще куда-нибудь и снова застрелит там первых попавшихся четырех, а то и полдюжины человек, правильно?

— Да, верно, — согласился с ним Карелла.

— Но это только в том случае, если мы действительно имеем дело с помешанным. Казалось бы, все здесь указывает на то, что этот человек сумасшедший. Ну представь себе, он входит в магазин и ни с того, ни с сего открывает там пальбу. Сумасшедший, так ведь? — Мейер покачал головой. — Но я в это не верю.

— А почему?

— Инстинкт. Интуиция. Сам не могу толком объяснить. Но я просто уверен, что этот тип совсем не сумасшедший. Я считаю, что он хотел убить определенного человека в этом магазине. Думаю, что убийца точно знал, что его жертва будет именно в этом магазине и именно в это время. И тогда он вошел туда и открыл огонь, и плевать ему было, кого он там еще застрелит, главное было убить человека, которого он наметил. Вот так я представляю себе то, что там произошло.

— Я тоже примерно так думаю, — сказал Карелла.

— Вот и хорошо. А теперь предположим, что он убил того, на кого охотился, тогда, как мне думается, нам следует…

— А если нет, тогда что, Мейер?

— Что — нет?

— Ну, если он не попал в того, кто ему был нужен.

— Этот вариант я тоже продумывал, Стив, но я исключил его. Мне это пришло в голову где-то посреди ночи. Господи, подумал я, а что если он охотился за тем, кто остался жив? Тогда нам нужно было сразу же поставить охрану ко всем, кто был в лавке. Но подумав, я все-таки исключил этот вариант.

— Честно говоря, я тоже, — сказал Карелла.

— А как ты пришел к этому выводу?

— Я рассуждал так, — сказал Карелла, — помещение магазина можно разделить на три части: это два прохода между полками и высокая стойка, за которой сидел Феннерман. Если бы убийце нужен был сам Феннерман, он сразу бы и пристрелил его за стойкой. Если же ему нужен был тот, кто находился в дальнем проходе, где были трое уцелевших покупателей, то он стал бы стрелять в ту сторону. Но как мы знаем, он вошел в лавку и тотчас начал стрелять в направлении ближайшего к нему прохода, а во втором проходе не пострадал никто. Отсюда можно сделать вывод, что его жертва мертва. А, значит, Мейер, он своего добился.

— Но тут нужно учесть еще кое-что, Стив, — сказал Мейер.

— Что именно?

— Мы ведь пока не знаем, за кем он охотился, поэтому нам придется задавать самые различные вопросы близким погибших. Но, Стив, нужно помнить о…

— Да, я это знаю.

— Что?

— Среди убитых была Клер Таунсенд.

Мейер кивнул.

— Это означает, — сказал он, — что именно Клер могла быть тем человеком, за которым он охотился.

* * *

Человека в костюме из индийской ткани звали Гербертом Лэндом.

Он преподавал философию в университете, расположенном на самой окраине полицейского участка. Он частенько заглядывал в магазин “Книгочей”, поскольку это было совсем рядом с университетом и там можно было отыскать подержанные издания Платона или Декарта по вполне доступным ценам. Лэнд стоял первым от входа, когда убийца ворвался в магазин и открыл огонь. Он был убит наповал.

“Герберт Лэнд… умер на месте происшествия”.

Лэнд проживал в дешевой новостройке в довольно близком пригороде под названием Сэндс-спит. Он жил здесь вместе с женой и двумя детьми. Старшему исполнилось шесть лет, младшему — три года. Вдова Герберта Лэнда, которую звали Вероникой, оказалась женщиной двадцати восьми лет. Мейер и Карелла с первого же взгляда поняли, что она ждет третьего ребенка. Она показалась им женщиной довольно заурядной внешности. Синеглазая шатенка, среднего роста, она стояла в дверях дешевой квартиры со спокойным достоинством, которое мало вязалось с залитым слезами лицом и покрасневшими от бессонной ночи глазами. Она довольно спокойным тоном спросила у них, кто они такие, потом попросила предъявить документы, стоя при этом в классической позе беременной женщины, выставив вперед огромный живот и придерживаясь руками за поясницу. Голова ее при этом была гордо запрокинута назад. Внимательно изучив их удостоверения и служебные жетоны, она коротко кивнула и пригласила их войти.

В квартире царила неожиданная тишина. Вероника Лэнд объяснила это тем, что ее мать забрала детей на несколько дней к себе. Дети пока еще не знают о том, что отец убит. Ей, естественно, придется сказать им об этом, но для этого их нужно как-то подготовить к столь ужасному известию, а пока что она и сама никак не может примириться с этим фактом. Все это она говорила тихим и вроде даже спокойным голосом, но глаза ее все время были полны слез, готовых вот-вот прорваться наружу, и детективы старались разговаривать с ней как можно осторожней и деликатней, лишь бы не допустить этого. Она с трудом опустилась на жесткий стул, придерживая рукой свой огромный, как гигантская грелка, живот. При разговоре она не спускала глаз со своих собеседников. У Кареллы создалось впечатление, что она внимательно вслушивается в каждое слово еще и потому, что разговор этот помогает ей удержаться от рыданий.

— Сколько лет было вашему мужу, миссис Лэнд? — спросил Мейер.

— Тридцать один год.

— Он преподавал в университете, правильно?

— Да, он преподавал там. Он был младшим преподавателем.

— И каждый день он приезжал сюда, в Сэндс-спит?

— Да.

— В котором часу он обычно выезжал из дому, миссис Лэнд?

— Он шел на поезд к восьми семнадцати.

— А машина у вас есть, миссис Лэнд?

— Есть.

— Но муж ваш предпочитал ездить в университет на поезде?

— Да. У нас ведь всего одна машина, а я… ну, вы сами видите, что я жду ребенка. И поэтому Герби… Герби считал, что машина мне нужнее. Ну, понимаете… в случае…

— А когда вы ждете рождения ребенка, миссис Лэнд? — спросил Карелла.

— Он должен родиться в этом месяце, — ответила она. — Точно трудно сказать, но предполагают, что где-то в этом месяце.

Карелла понимающе кивнул, и в доме снова воцарилась тишина.

Мейер смущенно кашлянул.

— А не можете ли вы сказать, миссис Лэнд, в котором часу этот поезд, что отходит отсюда в восемь семнадцать, прибывает в город?

— Я думаю, что часам к девяти. Первый из семинаров, которые он там вел, начинался в половине десятого, так что он должен был успеть добраться от вокзала в центр. Да, поезд приходит примерно в девять часов.

— Он преподавал философию?

— Да, он работал на кафедре философии. Но практически он вел семинары и по философии, и по логике, и по этике, и по эстетике.

— Понятно. Миссис Лэнд, скажите, а не проявлял ваш муж… какого-либо беспокойства в последнее время. Не упоминал ли он в разговорах с вами о чем-нибудь таком, что могло бы…

— Был ли он чем-либо обеспокоен? Как это понимать “обеспокоен”? — спросила Вероника Лэнд. — Господи, конечно же, он был обеспокоен своей довольно низкой заработной платой, обеспокоен он был и тем, что нам приходится выплачивать квартирную ссуду, беспокоило его и то, что у нас на всех одна-единственная машина, да и та грозит рассыпаться окончательно в любой момент. А вы спрашиваете, беспокоило ли его что-нибудь? Я просто не понимаю, что вы подразумеваете под словом “беспокойство”?

Мейер с Кареллой быстро переглянулись. Им обоим было совершенно ясно, что напряженная обстановка в комнате может в любой момент прорваться. Вероника Лэнд держала себя в руках буквально из последних сил. Но она, заметив их смущение, тяжело вздохнула.

— Простите, — сказала она уже совершенно другим тоном, — просто я никак не могу понять, что именно вы подразумеваете под “беспокойством”. — Она, кажется, сумела справиться с собой и сейчас в ее тоне не было и тени истерии. — Простите, — добавила она.

— Ну, видите ли… не было ли… не было ли у него каких-нибудь врагов или недоброжелателей, словом, вы понимаете, о чем я спрашиваю?

— Нет, никаких врагов у него не было.

— А среди его коллег по университету не было ли людей, с которыми он ссорился или… в общем, я и сам не знаю, что там могло быть… какие-нибудь серьезные неприятности по службе?..

— Нет, ничего такого не было.

— Не угрожал ли кто-нибудь ему?

— Нет.

— А как насчет его студентов? Не рассказывал ли он о каких-либо ссорах с ними или что-нибудь в этом роде? Не завалил ли он кого-нибудь из студентов на экзамене, да так, что человек этот затаил против него…

— Нет.

— …обиду, счел это несправедливостью…

— Погодите, было такое.

— И что же именно? — спросил Карелла.

— Да, был такой студент, который не смог сдать ему экзамен. Но было это еще в прошлом семестре.

— Кто же это был? — спросил Карелла.

— Один из студентов, посещавших его семинар по логике.

— Как фамилия этого студента?

— Вертится в голове… Берни… Берни… одну минуточку. Он еще выступал за бейсбольную команду университета, а когда Герби не принял у него зачет, то ему не разрешили дальше играть… Робинсон, да, вспомнила. Его звали Берни Робинсон.

— Так, Берни Робинсон, — повторил Карелла. — И вы говорите, что он играл в университетской бейсбольной команде, правильно?

— Да, он играл в ней еще весной. Это было, понимаете, еще до того, как он завалил у Герби зачет. В прошлом семестре.

— Да, да. Я понимаю. А не знаете ли вы, почему он не принял у него этого зачета, миссис Лэнд?

— Ну это же естественно. Он, он… не написал свою работу. А с чего бы еще мог Герби не поставить ему зачет?

— В результате этого Робинсону не разрешили играть в команде, так ведь?

— Совершенно верно.

— А не считал ли ваш муж, что Робинсон затаил на него обиду?

— Ну откуда же я могу знать это? Просто вы спросили у меня, не было ли такого, кого Герби завалил на экзаменах, и кроме этого Робинсона я никого не смогла припомнить, потому что… Понимаете, у Герби вообще не было врагов, мистер… простите, я забыла ваше имя…

— Карелла.

— Так вот, мистер Карелла, у Герби не было врагов. Просто вы не знали моего мужа, и… и поэтому вы не можете знать, что это был за человек… он… он…

Чувствуя, что она сейчас снова утратит контроль над собой, Карелла постарался побыстрее задать ей первый же пришедший в голову вопрос.

— А вы знакомы с этим Робинсоном?

— Нет.

— Следовательно, вы не можете сказать, высокий он или…

— Нет.

— Понятно. А ваш муж разговаривал с вами о нем, так я вас понял?

— Он просто сказал мне как-то, что пришлось не поставить зачета Берни Робинсону и что это означает, что парень не сможет играть в команде. Он был там подающим, так, кажется, это называется.

— Да, так. Значит, он был в команде подающим?

— Да, — ответила она. — Мне кажется, что я правильно запомнила это: он был подающим.

— А ведь это — одна из основных фигур в команде, миссис Лэнд. Подающий — это основной игрок.

— Да?

— Вот именно. Следовательно, существует возможность того, что помимо самого Робинсона, на вашего мужа мог затаить обиду и любой другой студент за то, что ваш муж нанес существенный урон команде. Разве не так?

— Ничего не могу сказать. Он никогда не говорил об этом, кроме единственного раза.

— А никто из его коллег не вспоминал об этом?

— Насколько мне помнится, нет.

— Вы знакомы с кем-нибудь из его коллег домами?

— Да, конечно.

— И вы не можете припомнить случая, чтобы кто-нибудь из них упоминал о Берни Робинсоне или о том, что муж ваш не принял у него зачета?

— Нет, никогда ничего такого не было.

— Даже в шутку?

— Не было такого.

— А не получал ли ваш муж когда-нибудь анонимные письма с угрозами, миссис Лэнд?

— Нет.

— А телефонных звонков такого же содержания?

— Нет.

— И все-таки вы сразу же вспомнили о Робинсоне, когда я спросил у вас, мог ли кто-нибудь затаить обиду на вашего мужа.

— Конечно, вспомнила. Но это скорее всего потому, что Герби очень мучился из-за этого. Из-за того, что он не принял у него зачет.

— Вы говорите, что это беспокоило его. Он сам говорил вам об этом?

— Нет. Но я-то уж знаю своего мужа. Если бы это не мучило его, он никогда вообще бы об этом не заговорил.

— Но он сказал вам уже после того, как поставил ему неудовлетворительную отметку?

— Да.

— А не можете ли вы сказать, сколько лет этому Робинсону?

— Нет, я не знаю этого.

— А кроме того, что Робинсон посещал семинары вашего мужа, вы еще что-нибудь можете сказать о нем?

— Нет, ничего.

— Следовательно, единственное, что вам известно, это то, что муж ваш не поставил зачет юноше, которого зовут Берни Робинсон и который посещал семинар вашего мужа по логике, а также играл за университет в бейсбол, правильно?

— Да, это все, что мне известно, — сказала Вероника.

— Большое спасибо вам за оказанную помощь, миссис Лэнд. Позвольте выразить вам…

— А еще я знаю то, что мой муж мертв, — сказала Вероника ровным, ничего не выражающим голосом. — Это я тоже очень хорошо знаю.

* * *

Университетский городок представлял собой как бы островок науки в напирающем со всех сторон море суровой практической действительности. И объяснялось это странностями и превратностями роста города. В те далекие годы, когда строительство университета еще только планировалось и едва начинало воплощаться в жизнь, окружавший его район считался одним из лучшим в городе. Тут было несколько небольших уютных парков, а роскошные особняки соседствовали с громадами не менее роскошных многоэтажных зданий со швейцарами у подъездов. Но кварталы трущоб все разрастались. И в данном случае они почему-то разрастались именно в сторону университета и в конце концов захлестнули его лавиной бедноты и плохо скрытой враждебности. Однако университету удалось сохранить свою относительную независимость в качестве островка культуры и просвещенности, защищенного кольцом тщательно ухоженных газонов, которые как бы представляли собой непреодолимую границу для представителей иного мира. Студенты и профессура с равной степенью риска выбирались теперь из станции метро и, нагруженные книгами, шагали сквозь враждебные районы, в которых “Острие бритвы” отнюдь не означало названия романа Сомерсета Моэма, а было фактом повседневной жизни. Как это ни странно, но конфликты между окрестными жителями и обитателями университетского городка возникали тем не менее необычайно редко. Случалось, конечно, что у студента по дороге отбирали кошелек, был даже случай, когда одну студентку чуть было не изнасиловали, но эти происшествия были скорее исключением из правила. Обычно же действовало нечто вроде неписанного соглашения, по которому жители окрестных районов и стремящаяся к знаниям молодежь как бы не замечали друг друга и старались не вмешиваться в чужую жизнь или, по крайней мере, свести это вмешательство до минимума.

Одним из представителей такой стремящейся к знаниям молодежи и был Берни Робинсон.

Карелла с Мейером нашли его на скамейке рядом со студенческим общежитием, целиком поглощенным разговором с девушкой, по внешнему виду только что сошедшей со страниц “Бродяг Дхармы” Джека Керуака. Они объяснили ему, кто они такие, и девушка тут же, пробормотав извинения, куда-то исчезла. Робинсон, судя по выражению его лица, не очень-то был рад их появлению, как, впрочем, и внезапному исчезновению девушки.

— А в чем дело? — спросил он. У него были ярко голубые глаза на простом открытом лице, одет он был в майку с эмблемой университета. Продолжая сидеть верхом на скамейке, он мрачно поглядывал на Мейера с Кареллой, слегка щурясь от солнца.

— А мы и не надеялись застать вас здесь сегодня, — сказал Карелла. — Неужто у вас и по субботам занятия?

— Что? Нет. Сегодня у нас тренировка.

— Какая тренировка?

— По баскетболу.

— А мы считали, что вы играете в бейсбол.

— Да, играю. Но я занимаюсь и баскетом… — Робинсон вдруг замолчал. — А откуда вам все это известно? — спросил он. — В чем дело?

— Ну, в любом случае, очень приятно, что нам удалось поймать вас, — сказал Карелла.

— Поймать?..

— Это просто так говорится…

— Надеюсь, что это именно так, — мрачно заметил Робинсон.

— А какой у вас рост, мистер Робинсон? — спросил Мейер.

— Шесть футов два дюйма.

— Мистер Робинсон, а не случалось ли вам некоторое время посещать семинар профессора Лэнда?

— Случалось. — Робинсон продолжал приглядываться к детективам, пытаясь определить, к чему они клонят. Ответы его были сдержанными, но не чувствовалось, чтобы он был особенно обеспокоен разговором. Он был озадачен их появлением, но не более того.

— И когда же это было?

— В прошлом семестре.

— А предмет какой?

— Логика.

— И какие у вас были успехи?

— Я завалил зачет.

— Почему же?

В ответ Робинсон только молча пожал плечами.

— А как вы считаете, это было справедливо?

Робинсон снова пожал плечами.

— Ну а что вы все-таки скажете на это? — спросил Мейер.

— Не знаю. Просто завалил зачет, и все тут.

— Вы занимались?

— Ну естественно, я занимался.

— А предмет вам был понятен?

— Да. Я считал, что я все понимаю, — сказал Робинсон.

— И все-таки зачет вы завалили?

— Да.

— Как вы отнеслись к этому? — спросил Мейер. — Вы занимались, вы понимали предмет, и все-таки зачет вы завалили. Как же это могло получиться? И как вы отнеслись к этому?

— Состояние было паршивое… А как вы думаете? — отозвался Робинсон. — Послушайте, да объясните же вы мне наконец, к чему все эти разговоры? С каких это пор детективы?..

— Мы просто проводим плановую проверку, — сказал Карелла.

— Проверку чего? — спросил Робинсон.

— Так как вы все-таки отнеслись к тому, что зачет у вас не приняли?

— Отнесся я к этому препаршиво, как я уже сказал вам. Так все-таки, какую это проверку вы проводите?

— Да так, ничего интересного или заслуживающего внимания, мистер Робинсон. Единственное…

— Нет, все-таки в чем дело? Речь, я полагаю, идет о заранее условленных результатах… если кто-то увлекается махинациями…

— О заранее условленных результатах?

— Ага. Вы наверняка пришли по поводу команды. Что, кто-то хотел договориться о счете?

— Да? А вам кто-нибудь предлагал?

— Нет, черт побери, никто и не пробовал. И если тут имеет место что-нибудь подобное, то знайте, я не имею к этому ни малейшего отношения.

— А вы хорошо играете в баскетбол, мистер Робинсон?

— Вполне прилично. Но предпочитаю, конечно, бейсбол.

— Вы подающий в команде, так ведь?

— Да, я подающий. Послушайте, вам почему-то чертовски много известно обо мне, разве не так? Для обычной плановой проверки…

— А подающий вы хороший?

— Да, — не задумываясь, ответил Робинсон.

— А что было после того, как вас завалил Лэнд?

— Меня перевели в запасные.

— И на какой срок?

— До конца сезона.

— Это сказалось на игре команды? Робинсон пожал плечами.

— Знаете, мне не хотелось бы тут перед вами пушить хвост… — сказал он.

— Пушите, ничего страшного, — заверил его Мейер.

— Мы проиграли восемь игр из двенадцати.

— Вы считаете, что если бы вы были на подаче, то команда выиграла бы все эти игры.

— Давайте скажем скромнее, — ответил Робинсон. — Я уверен, что некоторые из этих проигранных игр мы несомненно выиграли бы.

— Но получилось так, что вы их проиграли.

— Ага.

— А как к этому отнеслась команда?

— Ну, все чувствовали себя паршиво. Мы твердо рассчитывали на финал в кубке города. Мы ведь никому не проигрывали, пока меня не отстранили от игры. А потом, даже проиграв эти восемь игр, мы все-таки вышли на второе место.

— Это совсем не плохое место, — сказал Карелла.

— Но первое-то место всегда только одно, — отозвался Робинсон.

— А команда считала, что мистер Лэнд поступил несправедливо по отношению к вам?

— Почем мне знать, что они там считали.

— А сами вы что думали по этому поводу?

— Не повезло, да и все тут, — сказал Робинсон.

— Да, ну а все же?

— Я, например, считал, что неплохо знаю предмет.

— И несмотря на это он засыпал вас? Почему бы это?

— А почему бы вам не задать этот вопрос ему самому? — спросил Робинсон.

Вот тут-то и самое бы время объявить ему: “Потому что он мертв”, однако ни Мейер, ни Карелла не произнесли этих драматических слов. Вместо этого они внимательно наблюдали, как, щурясь от солнца, Робинсон поглядывает на них.

— А где вы были вчера примерно в пять часов дня, мистер Робинсон?

— А зачем вам это?

— Хотелось бы знать.

— А мне кажется, что это вас совсем не касается, — сказал Робинсон.

— Боюсь, что на этот раз вам придется предоставить нам судить, что нас касается, а что — нет.

— В таком случае вам лучше будет получить ордер на мой арест, — сказал Робинсон. — Если дело настолько серьезно, что…

— Никто ведь не говорит вам, что речь идет о серьезном деле, мистер Робинсон.

— Вы так считаете?

— Именно так, — Мейер помолчал и снова задал вопрос. — Так вы настаиваете, чтобы мы получили ордер на ваш арест?

— Просто я не понимаю, с какой это стати я должен рассказывать вам…

— Это просто помогло бы нам внести ясность в некоторые вопросы, мистер Робинсон.

— В какие именно?

— Так где же вы были вчера примерно в пять часов дня?

— Я был… Я был занят глубоко личными делами.

— И какими же именно?

— Послушайте, я просто не понимаю, зачем вам может понадобиться…

— Так какими же делами вы были заняты?

— Я был в это время с девушкой, — сказал Робинсон, обреченно вздыхая.

— С какого и по какой час?

— С четырех… нет, это было немножко раньше четырех… последняя лекция закончилась без четверти четыре…

— Итак, с трех сорока пяти и до какого?

— И примерно до восьми вечера.

— А где вы были?

— Мы были у нее на квартире.

— Где это?

— В центре.

— В центре, но где именно?

— Ну чего вы пристали?..

— Где?

— На Тримейн-авеню. Это в Куортере, недалеко от “Навеса”.

— Ив четыре часа вы уже были в этой квартире?

— Нет, мы добрались туда примерно в четверть или в половине пятого.

— Но в пять часов вы находились именно там?

— Да.

— И чем вы там занимались?

— Ну знаете ли…

— Говорите, не смущайтесь.

— Ничего я вам не обязан говорить! Неужто вы сами не способны догадаться, черт побери!

— Ну ладно, оставим это. Как зовут эту девушку?

— Ольга.

— Ольга? А дальше как?

— Ольга Виттенштейн.

— Это та самая девушка, что сидела с вами, когда мы подошли?

— Да, она самая. Послушайте, неужели вы собираетесь еще и ее расспрашивать? Да вы ведь так все испортите!

— Нам нужно только проверить правильность сообщенных вами фактов, мистер Робинсон. Остальное — это уже ваши проблемы.

— Послушайте, но ведь это очень порядочная девушка, скорее всего она просто пошлет вас с вашими вопросами к чертовой матери, а заодно — и меня тоже. Я ничего не понимаю. Что происходит? Почему это вам нужно, чтобы кто-то подтверждал мои слова? А что, по-вашему, я мог там делать?

— Вы вполне могли находиться на квартире в доме по Тримейн-авеню с пятнадцати минут пятого до восьми часов прошлого вечера. Если вы действительно находились там в это время, то в этом случае вы больше никогда не увидите нас, мистер Робинсон, на протяжении всей жизни.

— Ну за всю жизнь я все-таки не стал бы ручаться, — внес поправку Мейер.

— Бросьте, вы непременно объявитесь тут в следующий же понедельник, — сказал Робинсон.

— С чего это вдруг? Вы что, не были на этой квартире?

— Да был я там, был. Можете идти и проверить. Но когда в последний раз поднялся этот баскетбольный скандал, у нас тут толпами шныряли и полицейские, и представители прокуратуры, и какие-то там особые агенты, которые расхаживали по общежитию несколько недель. Если это повторение такой же истории…

— Это совсем другое, мистер Робинсон.

— Надеюсь, что так. Так вот, я чист. Я играю только честно. В жизни своей я ни у кого не взял ни гроша и никогда не возьму. Так что можете это зарубить себе на носу.

— Мы это обязательно запомним, мистер Робинсон.

— И еще одно, когда вы будете разговаривать с Ольгой, ради всего святого, постарайтесь проявить хоть какую-то деликатность, хорошо? Не портьте дело, это ведь серьезно, понимаете? Она очень порядочная девушка, так вы уж сделайте мне такое одолжение.

Они разыскали Ольгу Виттенштейн в студенческом буфете, где она сидела за чашкой черного кофе. Она вела себя как компанейский парень и объявила, что еще ни разу в жизни не видела ментов так близко. Кроме того, она сказала, что у нее и в самом деле есть хата на Тримейн-авеню. Она сказала также, что ждала Берни вчера после занятий и что они мотанули к ней на хату и добрались туда минут в пятнадцать пятого или около того. Она сказала, что проторчали они там весь вечер, часов до восьми, а потом пошли вместе что-нибудь перекусить. Кстати, а вокруг чего это они подымают такой шум?

Шум они подняли, собственно, вокруг убийства, но они не стали объяснять ей этого.

Глава 6

В эту субботу Берт Клинг прибыл в участок примерно к двум часам дня и сразу же ознакомился с заключением баллистической лаборатории, которое срочно доставили из центра. Он был небрит, и светлая щетина заметно выделялась на его загорелом лице. На нем были тот же костюм с рубашкой, что и прошлым вечером, он снял только галстук, однако одежда выглядела на нем так, будто он в ней спал. Приняв на ходу в коридоре соболезнования встречных и отказавшись от предложенного Мисколо кофе, Клинг направился прямиком в кабинет лейтенанта. Он там пробыл примерно полчаса. К тому времени, когда он вышел из кабинета, Карелла с Мейером уже успели вернуться из университета, где одна из версий безнадежно провалилась. Берт Клинг подошел к столу Кареллы.

— Стив, — сказал он. — Я подключен к этому делу.

Карелла окинул его внимательным взглядом и с сомнением покачал головой.

— И ты считаешь, что это хорошая идея?

— Я только что переговорил на эту тему с лейтенантом, — сказал Клинг. Голос его был каким-то бесцветным. — Он считает, что так будет лучше всего.

— Просто я подумал было…

— Я хочу заниматься этим делом, Стив.

— Ну что ж, хорошо.

— Ведь фактически я… я был в дежурной комнате, когда поступил сигнал, значит… значит, я и официально…

— Берт, я ничего не имею против. Просто я думал о твоем положении.

— Я буду в отличной форме, как только мы поймаем его, — сказал Клинг.

Карелла и Мейер переглянулись.

— Ну… ну что ж, конечно. Так… так может, ты познакомился бы для начала с заключением баллистической лаборатории.

Клинг молча принял конверт у Мейера и так же молча раскрыл его. В конверте лежало два отдельных заключения. Одно касалось пистолета сорок пятого калибра, второе — револьвера двадцать второго калибра. Клинг внимательно прочитал оба заключения.

Собственно, ничего сложного нет в определении системы огнестрельного оружия, если имеется выпущенная из него пуля. Клинг как опытный полицейский, конечно же, знал это. Он знал также, что в баллистической лаборатории хранятся материалы по огромному количеству самого различного оружия, что все имеющиеся там образцы классифицированы по калибрам, по ширине нарезки и по полям между этими нарезками, по типам правосторонней и левосторонней резьбы в канале ствола. В зависимости от системы оружия, на пуле остаются характерные отметки после прохождения по стволу.

Он знал, что, когда обнаруживают пулю, ее отправляют на баллистическую экспертизу. Там эту пулю обрабатывают копировальной бумагой, а затем сравнивают ее со всеми имеющимися в архиве образцами. Когда находят подходящий образец, то его и пулю, обнаруженную на месте преступления, рассматривают под микроскопом и самым тщательным образом сравнивают. В остальных тонкостях этого процесса Клинг разбирался не очень хорошо.

Честно говоря, обычно он не очень-то и задумывался над этим. Ему достаточно было знать, что револьверы или пистолеты одной и той же системы всегда будут иметь один и тот же калибр, одинаковое число следов от нарезки, и нарезка эта будет идти всегда в одном и том же направлении. Поэтому он никогда не подвергал сомнению результаты баллистической экспертизы.

— Значит, у него было оружие двух различных систем, так? — сказал Клинг.

— Да, — отозвался Карелла. — Вот это-то и объясняет расхождение в показаниях свидетелей. Ты еще не успел с ними ознакомиться, Берт. Можешь посмотреть в деле.

— А на какую букву вы поставили это дело?

— Ну, на букву, — Карелла чуть смутился. — Мы поставили его на букву “К”… Клинг.

В ответ Клинг только кивнул. Трудно было определить, что именно он думает в настоящий момент.

— Мы тут пришли к выводу, что охотился он на одного из четырех убитых, Берт, — сказал Мейер. Он старательно подбирал слова. Ведь в их числе была Клер Таунсенд.

Но Клинг опять только кивнул.

— Но пока мы не знаем, за кем именно, — добавил Карелла.

— Сегодня утром мы взяли показания у миссис Лэнд, и она сказала нам нечто такое, что можно было бы считать ниточкой, но при проверке ниточка эта оборвалась. Сегодня и завтра мы собирались опросить близких людей остальных погибших.

— К кому-нибудь из них я поеду, — сказал Клинг. Он немного помолчал. — Только, знаете, мне не хотелось бы допрашивать отца Клер, но остальных я могу взять…

— Естественно, — сказал Карелла.

И снова воцарилось молчание. Как Мейер, так и Карелла понимали, что им следует сказать кое-что еще и что это должно быть сказано именно сейчас. Мейер был старшим и по возрасту, и по стажу работы, но он умоляюще глядел на Кареллу и продолжал молчать. Тогда Карелла неловко откашлялся.

— Видишь ли, Берт, я полагаю… я считаю, что нам нужно сразу же все поставить по своим местам.

Берт только молча смотрел на него.

— Мы очень хотим поймать этого типа. Мы приложим все силы…

— Я это знаю.

— У нас сейчас пока что нет буквально ничего, никакой зацепки и, конечно же, это никак не облегчает задачи. Но распутать это дело будет еще труднее, если…

— Если что?

— Если мы не сможем работать над ним как единая команда.

— Но мы ведь работаем именно как единая команда, — сказал Клинг.

— Скажи, Берт, а ты уверен, что ты должен участвовать в этом расследовании?

— Я уверен в этом.

— И ты уверен в том, что сможешь спокойно допрашивать кого-то и выслушивать все эти факты, касающиеся смерти Клер, и сможешь при этом…

— Я уверен, что смогу делать все, что нужно, — перебил его Клинг.

— Не перебивай, Берт. Я говорю с тобой об убийстве нескольких человек в книжном магазине, и среди этих убитых была…

— Я же сказал, что смогу делать все, что необходимо.

— …была Клер Таунсенд. Ну как ты сможешь при этом сохранять спокойную голову?

— Нечего придумывать всякие сложности, Стив. Я могу работать, хочу работать над этим делом и я…

— Очень сомневаюсь.

— А я не сомневаюсь! — с вызовом в голосе воскликнул Клинг.

— Да ты даже не разрешил мне упомянуть ее имя сейчас здесь, у нас в дежурке! Одумайся, Берт! А что будет, если тебе придется выслушивать чьи-то показания, в которых будет идти речь о подробностях ее смерти?

— Я уже осознал, что она убита, — тихо сказал Клинг.

— Берт…

— Я уже знаю, что она мертва.

— Послушай, откажись от этого дела. Я очень прошу тебя…

— Тринадцатого была пятница, — сказал Клинг. — Мать всегда говорила, что это — проклятый день. Стив, я знаю, что Клер умерла. И я знаю, что смогу… что я смогу работать, смогу вести расследование. И не беспокойся: я буду работать как полагается. Ты даже представить себе не можешь, как мне хочется поймать этого типа. Ты даже не можешь себе представить, что пока мы не поймаем его, я просто не смогу заниматься чем-нибудь другим, поверь — это правда. Пока он на свободе, я ни на что иное просто не буду годиться.

— Но ведь не исключено и то, — сказал очень мягко Карелла, — что убийца охотился именно за Клер.

— И это я тоже знаю.

— А это означает, что могут вскрыться такие факты из жизни Клер, о которых тебе не стоило бы знать.

— О Клер я не обнаружу в этом деле ничего для себя нового.

— Расследование убийства, Берт, зачастую открывает много нового.

— Так, к кому вы хотели направить меня сегодня? — спросил Клинг. — И что я должен буду там выяснить?

Карелла с Мейером снова переглянулись.

— Ну ладно, — сказал наконец Карелла. — Прежде всего сходи домой, побрейся и переоденься. Вот здесь у меня записан адрес жены Джозефа Векслера. Мы тут пока стараемся выяснить, не поступали ли убитым какие-нибудь письма с угрозами или еще что-нибудь… короче говоря, мы хотим узнать, кого именно он собирался убить. Понятно, Берт?

— Хорошо, — Клинг взял листок с адресом, аккуратно сложил его и сунул во внутренний карман пиджака. Он уже направился к выходу, когда Карелла окликнул его.

— Берт?

— Да? — Клинг обернулся.

— Надеюсь, ты понимаешь, как мы переживаем за тебя?

— Думаю, что понимаю, — кивнул Клинг.

— Ну хорошо.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга, а потом Клинг быстро повернулся и вышел из комнаты.

* * *

Странная вещь происходит с городами: каждый город состоит из множества отдельных частей, и эти части, как правило, не очень-то подходят одна к другой, хотя, казалось бы, они должны образовывать единое целое, подобно кусочкам, из которых дети составляют картинки. На деле же реки и каналы разъединяют, а мосты и туннели тщетно пытаются собрать воедино город, отдельные районы которого и по рельефу, да и просто по внешнему облику могли бы свободно находиться где-нибудь в другой стране — настолько они отличны друг от друга.

Айсола, конечно же, была чем-то вроде пупа земли для всего города, а территория Восемьдесят седьмого участка находилась в самом центре Айсолы подобно ступице, находящейся в центре колеса и остающейся там, как ты это колесо ни крути. Айсола представляла собой остров, что и подтверждало ее название, которым наградил ее лишенный фантазии и романтизма итальянский бродяга, высадившийся на берега Америки хоть и давно, но все-таки намного позже своего соотечественника, который открыл эти земли и объявил их собственностью королевы Изабеллы. Но подобно Колумбу, этот более поздний открыватель, оказавшись на берегу столь прекрасного острова, несомненно, был поражен его красотой и тихонько пробормотал про себя одно-единственное слово: “Айсола”. Он не сказал “Исола белла” или “Исола беллиссима”, он был простым человеком и сказал просто “Исола” — остров.

Итак, остров.

Поскольку он был коренным итальянцем, уроженцем маленького городка, именовавшегося “Сан-Луиджи”, он и слово это выговаривал на итальянский манер. Данное им название, если не говорить о самом острове, было вульгаризировано уже в ходе прошлого столетия наплывшими сюда представителями более варварских народов, которые стали произносить его как “Айсола”, а иногда даже — “Айслу”. Такое произношение могло бы огорчить крестного отца острова, доживи он хотя бы до первых лет двадцатого столетия и окажись в этих краях. Но произойди такое, он наверняка и вовсе не узнал бы этих мест. Айсола оказалась сплошь застроенной огромными небоскребами, а под поверхностью ее были вдобавок прорыты туннели. Теперь она жила шумной жизнью крупного бизнеса. В порты ее поступали товары из самых разных стран. Прекрасный остров, ставший деловым центром, соединяли теперь бесчисленные мосты, связывавшие его с другими, менее оживленными частями города. Да, Айсола успела далеко уйти со времен прибытия сюда уроженца Сан-Луиджи.

Маджеста и Бестаун отражали, в свою очередь, английское влияние на облик Нового Света, по крайней мере, это было заметно в их названиях, где прослеживалось почтение к членам британского королевского дома. Бестаун, например, получил свое имя в честь королевы-девственницы Елизаветы, когда посланцы королевы, преисполненные верноподданнической и не только верноподданнической любви к своей повелительнице, дали ему имя Бетситаун — Бетси звали королеву в народе. Дальше пошла путаница: дело в том, что посланец ее величества, который объявил колонистам об этой милости, был шепеляв от рождения и поэтому в разговоре с тогдашним губернатором назвал городок “Бесситаун”. В таком виде он и вошел в официальные анналы. К тому времени, когда венценосная Бетси узнала об этой ошибке, название городка уже успело прижиться и даже трансформироваться в Бестаун, и ей трудно было бы заново переучивать и без того слабо образованных колонистов. Поэтому и решили оставить все как есть. Правда, она в конце концов отрубила незадачливому посланцу голову, но это было сделано значительно позже и совсем по другому поводу.

Что же касается Маджесты, то имя это было дано в честь короля Георга III, который в Англии звался Джорджем. Советники его решили было, что город следует назвать Джорджтауном, но, поразмыслив хорошенько, пришли к выводу, что и без того в колониях расплодилось удивительно много Джорджтаунов. Порывшись в имевшихся тогда в обилии латинских книгах, они откопали там словечко “майестас”, что означает “великолепие”, “величие”, уразумев заодно, что отсюда происходит и обращение к королям “Ваше величество”. Поэтому они и решили, что новое название будет должным образом воспринято Его величеством. Правда, вскоре после этого у короля Георга возникли некоторые неприятности с любителями чая в Бостоне, в результате которых блеск и величие королевского титула, да и самого короля несколько поблекли, однако название это сохранилось как воспоминание о старых добрых временах.

Да, странные вещи происходят иногда с городами и с их названиями.

Миссис Векслер жила в Риверхед в большом многоквартирном доме с довольно просторной площадкой перед входом. С улицы на эту площадку можно было попасть, пройдя между двух огромных каменных вазонов для цветов, в которых, правда, не росло ни одного цветка. Клинг прошел мимо этих пустых чаш, пересек площадку и вошел в вестибюль. Там он отыскал табличку с надписью “Джозеф Векслер, кв. 4-А” и нажал на кнопку звонка. В ответ послышался легкий щелчок открывающегося замка на внутренней двери. Пройдя через нее, он поднялся на четвертый этаж.

Перед квартирой Векслеров он отдышался и постучал.

Открыла ему женщина.

Она с удивлением посмотрела на Клинга.

— Да?

— Миссис Векслер?

— Нет? — Интонация была по-прежнему вопросительной.

— Вы наш новый раввин? — спросила она.

— Что?

— Наш новый…

— Нет. Я из полиции.

— Ох… — Женщина немного помолчала. — Вы хотели видеть Руфь?

— Так зовут миссис Векслер?

— Да.

— Да, я пришел поговорить с ней, — сказал Клинг.

— Мы… — Казалось, что женщина смущена его визитом.

— Мы, понимаете, сейчас… у нас шивах. Скажите, вы случайно не еврей?

— Нет.

— У нас траур. По Джозефу. А я — сестра Руфи. Знаете, что я вам скажу: сейчас вам лучше было бы не мешать. Приходите потом и говорите с ней сколько угодно, но…

— Мадам, я был бы вам очень обязан, если бы вы предоставили мне возможность поговорить с миссис Векслер именно сейчас. Я… я, конечно, понимаю… но все-таки…

Ему вдруг захотелось уйти отсюда, и как можно скорее.

Незачем ему вот так навязываться в чужой дом, да еще во время траура. Однако ему тут же пришла в голову мысль:

“Стоит тебе уйти, и убийца сразу же получит дополнительные козыри”.

— Так что извините, но мне нужно повидаться с ней именно сейчас. Не будете ли вы так любезны передать ей мою просьбу?

— Пожалуйста, я спрошу ее, — сказала женщина и прикрыла дверь.

Он остался ждать на лестничной площадке. Отовсюду, из-за каждой двери, до него доносился привычный шум жилого дома. И только за дверью, перед которой он стоял сейчас в ожидании, за дверью квартиры № 4-А таилась тишина смерти.

Молодой человек с книгой под мышкой поднялся на площадку лестницы. Он мрачно кивнул Клингу, стал рядом с ним и спросил:

— Векслеры тут?

— Да.

— Благодарю.

Пришедший постучал в дверь. Потом они вместе принялись ждать, сохраняя торжественное молчание. Откуда-то сверху какая-то женщина кричала во двор сыну: “Мартин! Сейчас же подымись наверх и надень свитер!” Внутри квартиры по-прежнему царила ничем не нарушаемая тишина. Молодой человек снова постучал. Из-за двери послышались приближающиеся шаги. Сестра миссис Векслер открыла дверь, глянула на Клинга и перевела взгляд на вновь пришедшего.

— Вы наш раввин? — спросила она.

— Да, — ответил молодой человек.

— Входите, пожалуйста, реббе, — тут же сказала она. И только после этого она обратилась к Клингу: — Руфь сейчас поговорит с вами, мистер… как вы сказали, ваша фамилия?

— Да, да, мистер Клинг. Знаете, мистер Клинг, она только что потеряла своего мужа. Так, знаете, я прошу вас… не будете ли…

— Я понимаю, — сказал Клинг.

— Входите. Сюда, пожалуйста.

Они сидели в гостиной. На низком кофейном столике стояла корзиночка с фруктами. Картины и зеркала были прикрыты черной материей. Пришедшие на траурную церемонию сидели на деревянных ящиках. Мужчины были в черных ермолках, женщины — в платках. Молодой раввин вошел в комнату и начал читать молитву. Руфь Векслер отделилась от группы и подошла к Клингу.

— Здравствуйте, — сказала она. — Очень рада познакомиться с вами.

Она говорила со страшным еврейским акцентом, который сначала просто поразил Клинга, потому что он никак не мог себе представить, что такая молодая женщина может так плохо говорить по-английски. Однако позднее, приглядевшись к ней повнимательнее, он обнаружил, что ей уже далеко за сорок, а может, даже и пятьдесят с хвостиком. Она, по-видимому, принадлежала к тому очень редкому у семитов типу, который никогда не старится, сохраняя иссиня-черные волосы и живой яркий блеск глаз. Блеск этот усиливался в данный момент тем, что глаза ее были полны слез. Она подала ему руку, и он неловко пожал ее, не зная толком, что говорить. Его собственное горе оказалось как бы растворившимся в глазах этой странной, не имеющей возраста женщины.

— Пойдемте посидим в другом месте, хорошо? — сказала она. Акцент ее и в самом деле был просто неестественным. Раньше что-нибудь подобное он встречал только в низкопробных эстрадных номерах, однако сейчас он не видел в ее говоре ничего забавного или смешного, всей душой сочувствуя этой охваченной горем женщине. Чисто автоматически Клинг принялся вносить поправки в произносимые ею слова, да и в порядок слов, стараясь пробиться сквозь ее немыслимый акцент к смыслу того, что она ему говорила.

Она проводила его в маленькую комнатку рядом с гостиной. В комнате был диван и выключенный телевизор. Два ее узких окна выходили на улицу, и оттуда доносился привычный городской шум. Из гостиной слышались звуки молитвы, произносимой на древнем и непонятном языке. Усевшись рядом с этой женщиной на диване, Клинг вдруг почувствовал, что их объединяет общее горе. Ему вдруг захотелось взять ее за руку и тихонько поплакать вместе с ней.

— Миссис Векслер, — сказал он вместо этого, — я понимаю, как неприятно вам сейчас принимать…

— Нет, я как раз с удовольствием буду иметь этот разговор, — сказала она. Потом она — покивала головой и продолжила: — Я хочу помочь полиции. А как поймать этого преступника, этого убийцу, если никто не будет-таки ничего говорить полиции. Я хочу помочь.

Акцент был чудовищным.

— Ну тогда… это очень любезно с вашей стороны, миссис Векслер. Я постараюсь не очень мучить вас расспросами и постараюсь не отнимать у вас лишнего времени.

— Вы можете сидеть здесь сколько вам нужно, — сказала она.

— Миссис Векслер, не могли бы вы сказать мне, что именно делал ваш муж в то время в Айсоле и как он оказался в этом книжном магазине?

— Так там же совсем рядом у него тоже магазин.

— Где именно, миссис Векслер?

— На углу Стем и Сорок седьмой Северной.

— И что это за магазин?

— Скобяные изделия.

— Понятно. Значит, его магазин находится по соседству с книжным. А он часто заходил в книжный магазин?

— Да, часто. О, знаете, он у меня такой книжник. Джозеф, он тоже не очень хорошо говорит. У него, как и у меня, просто ужасный акцент, но читать он очень любил. Он всегда говорил, что чтение исправляет речь, и поэтому очень любил читать вслух. Он очень часто читал мне вслух все эти книжки уже даже в постели. Я вот думаю… я думаю, что он пошел туда, чтобы взять там книжку, о которой я говорила с ним на прошлой неделе. Знаете, это я сама сказала ему, что нужно будет взять эту книжку.

— А что это была за книга, миссис Векслер?

— Это книга Германа Воука. Этот Воук — очень приличный писатель.

Как бы ожидая подтверждения своих слов, она глянула на Клинга, но тот не знал писателя под таким именем, а может, она просто произносила его фамилию неверно.

— Джозеф, знаете, уже читал мне вслух две его книжки, и они нам очень понравились. Поэтому я и сказала Джозефу, чтобы он взял-таки эту его новую книжку “Марджори Моргенстайн”, потому что, знаете, когда она появилась в продаже, тут поднялся такой шум, многие евреи страшно обиделись на него. Поэтому я и сказала Джозефу, что не может этого быть, чтобы такой приятный человек, как этот Герман Воук и вдруг стал обижать евреев, правда? Я тогда сказала Джозефу, что — тут ошибка. Знаете, тут среди нас очень много нервных, и они только и думают, кто их обижает. А я сказала тогда, что неизвестно еще, кто кого обижает, и что, может быть, мистеру Воуку первому нужно обидеться на них, потому что они его не поняли и принимают его любовь за еще что-то такое.

Вот так я и сказала тогда Джозефу. Я ему сказала: “Иди и возьми эту книжку, мы ее прочтем и все сами увидим”.

— Так, понятно. Значит, вы считаете, что он пошел туда за этой книгой?

— Да, я так думаю.

— Значит, он регулярно заходил в этот магазин? И часто он покупал там книги?

— Покупал он не очень часто, он больше брал читать, ну, знаете, как в библиотеке.

— Понятно. Но обычно он заходил именно в этот магазин? Не в какой-нибудь другой поблизости отсюда, от вашей квартиры?

— Нет, Джозеф очень много времени бывает занят своим собственным бизнесом, и, знаете, он поэтому любит соединять приятное с полезным: сбегать куда-нибудь во время перерыва на ленч или перед тем как вернуться домой, но все это он любил делать в том месте, где он и сам занимается бизнесом, за одним заходом.

— А что вы имели в виду, миссис Векслер, когда говорили, что он любил сбегать куда-нибудь?

— Ну, дать кому-нибудь маленький заказ. Сейчас, дайте я что-нибудь вспомню. Вот пару недель назад он понес туда маленький радиоприемник починить. Там и поломка-то пустяковая, а Джозеф потащил его с собой туда, чтобы там починили. Понимаете, он даст кому-то заработать, потом они придут к нему в лавку и купят что-то.

— Понятно.

— А то еще: его автомобиль немножко помяли. Он поставил его где-то на улице, а кто-то наехал на него и помял крыло… Послушайте, а не могли бы вы чем-нибудь помочь тут через полицию?

— Ну не знаю… а вы запрашивали свою страховую компанию?

— А что компания, у нас страховка за убыток более пятидесяти долларов, а тут на пятьдесят не набирается.

— Понятно.

— А там ему только отбили немножко крыло, заровняли и покрасили. Обошлось долларов в двадцать-тридцать. Ой, я же еще не успела заплатить за ремонт. Мне тут только счет прислали.

— Понятно, — сказал Клинг. — Иными словами, ваш муж взял себе за правило иметь дела только с теми, кто сам имеет бизнес в том районе, где расположен его магазин. Поэтому кто-то мог знать, что он часто бывает в этом книжном магазине.

— Да. Кто-то мог знать это…

— А был кто-нибудь такой… кто мог бы быть заинтересован в смерти вашего мужа, миссис Векслер? — как можно мягче спросил Клинг.

И тут Руфь Векслер удивила Клинга.

— Знаете, мистер Клинг, я никак не могу привыкнуть к тому, что он умер, — сказала она каким-то совершенно обыденным и на редкость спокойным тоном, каким говорят о погоде. Клинг не отозвался ни словом на это, и она продолжала: — Я просто не верю, что он никогда больше не будет читать вслух. В постели когда мы ляжем спать, — она недоуменно покачала головой. — Знаете, я просто не могу привыкнуть к этому.

В комнате воцарилась тишина. Из гостиной доносился монотонный голос, читавший заупокойную молитву.

— Были ли у него… были у него какие-нибудь враги, миссис Векслер? — мягко спросил Клинг.

В ответ Руфь Векслер только покачала головой.

— А не было писем с угрозами или телефонных звонков?

— Нет.

— Не ссорился ли он с кем-нибудь? Не поругался ли с кем? Ну, в общем, что-нибудь вроде этого не случилось в последнее время?

— Не знаю. Но только я не думаю.

— Миссис Векслер, когда ваш муж умирал… в больнице, с ним там сидел один из наших детективов. И этот детектив слышал, как он сказал слово “оббивщик”. Не носит ли такую фамилию кто-нибудь из ваших знакомых?

— Нет. Оббивщик? А разве есть такая фамилия? Нет, — она снова отрицательно покачала головой. — Нет, мы никого не знаем с такой фамилией.

— Ну что ж… а может быть, в последнее время ваш муж чинил у кого-нибудь мебель?

— Нет.

— А может, вы или еще кто-нибудь просто меняли недавно обивку на диване или на креслах?

— Нет.

— Ничего подобного не было? — спросил Клинг. — Вы уверены?

— Уверена? Я точно знаю.

— А не могли бы вы объяснить, почему он говорил именно это слово, миссис Векслер? Он повторял и повторял его. Мы подумали, что оно имело для него особое значение.

— Нет. Никого такого я не знаю.

— А нет ли у вас тут каких-нибудь писем вашего мужа или счетов? Может быть, он переписывался с кем-нибудь, кто…

— Я была в курсе всех дел своего мужа. Не было там человека с такой фамилией. Столярных работ в доме не было. Ни на чем мы не меняли обивку. Мне очень жаль, но это так.

— Ну что ж, а не разрешите ли вы мне взять у вас письма и счета? Я верну их вам потом в том же состоянии. Не беспокойтесь, ничего мы не испортим.

— Только вы мне не задерживайте счета надолго, — попросила Руфь Векслер. — Я люблю платить по счетам вовремя. — Она тяжело вздохнула. — Теперь придется мне самой читать.

— Простите, не понял, что?..

— Книжку. Книжку этого мистера Воука.

Она немного помолчала.

— Бедный мой муж, — тихо сказала она. — Бедный мой муж. Бедняжка…

И хотя последнее слово она произнесла как “биняшка”, прозвучало это совсем не смешно.

На лестничной площадке, когда дверь квартиры уже захлопнулась за ним, Клинг неожиданно прислонился спиной к стене и плотно закрыл глаза. Он сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, потом тяжело вздохнул, оттолкнулся от стены и зашагал к выходу.

Была суббота, дети рано вернулись из школы и носились сейчас во дворе. Бойкая компания ребят играла в тряпичный мяч прямо посреди улицы, мальчики были в одних рубашках, что для октября было непривычно. Девочки в ярких платьицах прыгали на тротуарах через скакалку, приговаривая в такт какую-то считалочку. Двое мальчишек играли в кремушки, причем один из них явно укорял другого в каком-то отступлении от правил. Еще дальше по улице Клинг разглядел тройку заговорщиков, каждый ростом чуть повыше его колена — двух мальчишек и одну девчонку. Посовещавшись, они на цыпочках подкрались к выходившей прямо на улицу двери, огляделись испуганно, быстро нажали кнопку звонка и сразу же помчались на другую сторону улицы. К тому времени, когда Клинг поравнялся с этой дверью, она распахнулась, и хозяйка дома принялась испытующе оглядывать улицу, сердито глянув на Клинга. А с другой стороны улицы детишки в полном восторге кричали: “Леди, леди, это — я! Леди, леди, это — я”…

Крик этот звучал у него в ушах, пока он не завернул за угол.

Глава 7

Карелла настолько привык понимать Тедди по выражению лица, по мимике, что ей редко приходилось прибегать к языку знаков. Однако, войдя сегодня в дом, он притворился непонимающим.

— Чего-то я не пойму, — сказал он. — Ты любишь, да? А кого?

Тедди повторила знаки.

— Неужто меня? Странно, странно…

Она снова попыталась повторить, но он обнял ее и чмокнул в кончик носа, а потом чуть запрокинул ее голову и поцеловал в губы долгим и жадным поцелуем. Так они постояли какое-то время, пока он не разжал своих рук. Голова ее доверчиво и покорно покоилась у него на плече. Наконец он снял пиджак, отстегнул револьвер вместе с кобурой и положил их на стол. Тедди сердито поморщилась и сразу разразилась целым потоком беззвучных слов, ловко и быстро манипулируя сразу обеими руками.

— Ладно, ладно, будет тебе, — отозвался Карелла. — Конечно же, я не оставлю его здесь, где до него могут добраться дети. Да, кстати, а где они?

“Во дворе, — сказали ее руки. — А что там у вас сегодня происходило? Удалось тебе поговорить…”

Но Карелла уже взял револьвер и направился в просторную спальню их старого дома на Риверхед. Он оказался спиной к Тедди и не мог видеть ее рук. Однако она поспешила вслед за ним и, взяв за рукав, повернула его к себе, чтобы он дослушал, а вернее, “досмотрел” фразу.

“…поговорить с Клингом? Как он?”

Карелла расстегнул не торопясь сорочку и, сняв, бросил ее на стул. Тедди немедленно подобрала ее, чтобы тут же бросить в корзинку для грязного белья. С заднего двора до него донесся крик их близнецов, которые как ошалелые гонялись там друг за другом, выкрикивая всякие глупости.

— Да, я поговорил с Клингом, — сказал он. — Он теперь работает над этим делом вместе с нами. Тедди нахмурилась, а потом пожала плечами.

— Я, милая моя, тоже так думаю, — ответил Карелла. Он снял майку, отер ею пот с груди, а потом бросил ее не глядя в корзину, но промахнулся. Тедди нахмурила брови и тут же положила майку в корзину.

— Он настоял на том, чтобы его допустили к этому делу, и, честно говоря, у нас просто духу не хватило отказать ему. Да и оснований особых не было. — Он снова повернулся к ней спиной и задумчиво направился в ванную. Потом он остановился и, повернувшись к ней так, чтобы она могла видеть его губы и читать по ним, добавил: — Ну как мы могли ему отказать, как?

Тедди согласно кивнула, но выражение озабоченности так и не покинуло ее лица. Она последовала за ним и присела на краешек ванны. Так она и просидела, внимательно следя за его лицом, пока он принимал душ. Карелла продолжал разговаривать с ней несмотря на потоки воды и хлопья мыльной пены.

— Понимаешь, Тедди, мы решили, что убийца наверняка заранее наметил себе кого-то из тех, кто был убит. Может, это и не так, но все другие варианты мы пока отклонили. — Когда он заканчивал фразу, руки его на мгновение закрыли от нее его рот. Сообразив это, он повторил последние слова, отерев с лица пену: — Пока отклонили. — Тедди кивнула и продолжала внимательно всматриваться в его губы. — Мы опрашивали ближайших родственников убитых. Утром сегодня мы с Мейером побывали на Сэндс-спит у миссис Лэнд, а Берт днем сходил к миссис Векслер. Но пока мы не обнаружили ничего такого, что могло бы навести нас на след. Остается еще отец Клер, и мы с Мейером должны обязательно навестить его завтра…

Тедди при этих словах нахмурилась.

— А что, в чем дело?

— Завтра мы ждем родственников, — сообщила ему знаками Тедди.

— И когда они будут?

— Они приглашены на ленч. Примерно в час или в два.

— Тогда нам с Мейером придется… ну ладно, мы постараемся съездить к нему с утра пораньше. Знаешь, Тедди, с ним просто необходимо поговорить.

Тедди кивнула.

— Да, вдобавок, мы не можем никак выйти на кого-нибудь из близких того, третьего, что был убит там. Зовут его Энтони Ла-Скала и, судя по найденным при нем водительским правам, он живет в Айсоле. Однако, когда мы с Мейером проверили этот адрес, смотритель дома сказал нам, что он съехал с квартиры примерно месяц назад.

Справились на почте, но и там он не указал своего нового адреса.

— Может быть, тут и есть нужная вам ниточка, — подала мысль Тедди.

— Похоже, что так. Значит, мне придется посидеть сегодня еще и над телефонными справочниками.

— Но если он съехал только месяц назад, то телефонные справочники еще…

— Да, ты права, — согласился Карелла. — Они еще не успели внести в справочники ни его нового телефона, ни, конечно, нового адреса. А ты-то как догадалась, хитрюга? — Рассмеявшись, он протянул к ней руки. Она с готовностью прижалась к его влажной еще груди. — Послушай, — продолжал он. — А почему бы тебе не уговорить Фанни самой покормить ребят и уложить их в постель? Тогда мы смогли бы сходить куда-нибудь поужинать, а потом заглянули бы в кино.

Тедди лукаво вскинула брови.

— И это, конечно, тоже. Но я думал — потом, немного позднее.

Она провела языком по губам и немного отодвинулась от него. Он потянулся к ней, но она ускользнула и бросилась к выходу из ванной. Он только успел шлепнуть ее на бегу — она беззвучно рассмеялась. Когда он вышел из ванной, она уже была в спальне и раздевалась.

— Ты что это делаешь? — удивленно спросил он. — Ведь дети еще не уложены. Тедди ответила ему знаками.

— Ах, вот как, ты тоже собираешься принять душ, — расшифровал он сказанное.

Она кивнула.

— А я почему-то уверен, что ты просто хочешь подразнить меня и душ тут ни при чем.

Тедди высокомерно пожала плечами и полураздетая прошествовала мимо него в ванную комнату. Она захлопнула за собой дверь, и он услышал, как изнутри проворачивается защелка. Но тут же дверь снова распахнулась. Она просунула голову в щель и сделала ему рожицу, потом в дверь просунулась рука, пальцы которой быстро задвигались.

— Можешь идти и поиграть с детками, о которых ты так заботишься, — “сказала” эта рука.

Потом дверь снова захлопнулась и сразу же из душа хлынула вода. Карелла с минуту прислушивался к ее шуму, потом улыбнулся, натянул чистую майку и направился вниз разыскивать Фанни с ребятами.

Фанни сидела на скамейке под единственным огромным деревом, которое росло у них на внутреннем дворике. Это была крупная ирландка лет пятидесяти с небольшим.

— Наконец-то, — сказала она, как только Карелла показался в дверях. — А вот и ваш папаша собственной персоной.

— Папка! — закричал Марк и помахал отцу кулаком, которым он как раз собирался дать тумака сестренке. Он стремглав помчался через газон и прыгнул к отцу на руки. Эйприл не столь быстро среагировала на его появление, поскольку она как раз раздумывала, как бы умудриться дать сдачи еще до получения тумака. Поэтому она сделала что-то вроде маленького разбега на месте и только после этого помчалась по траве, стремительно набирая скорость, подобно маленькой торпеде. Близнецам было почти два с половиной года. Будучи двойняшками, они умудрились соединить в себе лучшие черты отца и матери, хотя, несмотря на некоторые различия, все-таки были очень похожи друг на друга. Оба унаследовали от Кареллы чуть раскосый восточный разрез глаз. У обоих были черные волосы и полноватые губы Тедди. В данный момент Марк исхитрился ухватить отца удушающим приемом за шею, в то время как Эйприл во что бы то ни стало старалась оседлать его талию и бодро карабкалась по его ногам.

— Папаша с персоной, — верещала при этом Эйприл, пытаясь повторить слова Фанни, у которой она в основном и училась разговаривать.

— Да уж действительно — собственной персоной, — подтвердил Карелла. — А скажите-ка, как это получилось, что вы сегодня не встречали меня у входа?

— Ну, знаешь как тут угадать, когда это вы, слуги закона, соблаговолите вернуться домой, — смеясь, заметила Фанни.

— Точно, кто знает шлюх закона, — поддакнула Эйприл, да так серьезно, что Карелла не удержался и прыснул.

— Послушай-ка, папка, — перешел на деловой тон Марк. — Как у тебя дела на работе сегодня?

— Отлично, просто отлично, — сказал Карелла.

— Ты сегодня поймал бандита? — спросила Эйприл.

— Нет, сегодня не получилось.

— А ты поймаешь… — она осеклась и, по-видимому, решила сформулировать вопрос несколько иначе. — А завтра… — решила спросить она поточнее. — А завтра ты поймаешь хоть одного?

— Ну, что ж, если будет хорошая погода, то, может, и поймаю, — сказал Карелла.

— Па, но погода и так хорошая, — заметил Марк.

— Не приставай, он же тебе сказал — если будет хорошая погода, — осадила его Эйприл.

— Знаешь, если все-таки поймаешь, то приведи его домой, — попросил Марк.

— Эту парочку, черт побери, хоть сейчас можно принимать в десантники, — вздохнула Фанни. Она сидела освещенная солнцем, в лучах которого роскошно золотилась ее рыжая грива, и с явным одобрением поглядывала на своих питомцев. Квалифицированная медицинская сестра, она в немалой степени пополняла скромное жалованье Кареллы за счет ночных дежурств. В семье Кареллы она появилась с того момента, когда близнецов привезли из родильного дома.

— Пап, а на кого похожи бандиты? — спросил Марк.

— Да, видишь ли, многие из них здорово смахивают на нашу Фанни, — сказал Карелла.

— Правильно, правильно, подучивай их, — сказала Фанни.

— Значит, бывают и девочки-бандиты? — спросила Эйприл.

— Разные бывают, бывают и девочки, бывают и мальчики, это уж точно, — сказал Карелла.

— А дети не бывают банитами, — заявил Марк. Он никак не мог выговорить это слово.

— Бандитами, — Эйприл не преминула и на этот раз поправить его.

— Банитами, — послушно повторил Марк, кивая.

— Нет, детей-бандитов не бывает, — сказал Карелла. — Дети слишком хитры для этого. — Он опустил близнецов на землю. — Фанни, — сказал он, — я тут принес тебе кое-что.

— Что?

— Ругательный сундучок.

— Что еще за дурацкий ящик?

— Я оставил его на кухне специально для тебя. Ты будешь опускать туда штраф всякий раз, как произнесешь неприличное слово.

— Черта с два я брошу туда хоть что-нибудь.

— Черта с два она бросит, — повторила уверенно Эйприл.

— Видишь? — сказал Карелла.

— Понятия не имею, где они только набираются этих слов, — сказала Фанни, с деланным недоумением разводя руками.

— Не согласитесь ли вы, мадам, освободить нас на сегодняшний вечер? — спросил Карелла.

— Да ведь сегодня суббота, правда? А по субботам сам Бог велит молодежи сходить куда-нибудь поразвлечься.

— Это хорошо, — одобрил Марк.

— Что? — с недоумением обернулся к сыну Карелла.

— Мы — тоже молодые.

— Правильно, но вас-то Фанни собирается покормить и уложить в постель, а мама с папой собираются сходить в кино.

— Посмотрите кино про чудище, — порекомендовал Марк.

— Какое?

— Про чудище.

— Про чудовище?

— Да.

— А зачем мне смотреть такие фильмы? У меня ведь дома два своих чудовища.

— Не надо про чудовищ, папа, — попросила Эйприл. — Нам будет страшно.

Он посидел с ними еще какое-то время, пока Тедди принимала душ. В городе начало смеркаться. Он почитал им еще “Винни-Пуха”, а потом наступило время отправляться в ресторан. Они отлично поужинали, да и фильм оказался очень интересным. Вернувшись в свой старый дом на Риверхеде, они улеглись в постель и занялись любовью. А потом он сел, опираясь на подушку, и выкурил сигарету.

Этот мирный семейный день, а вернее — вечер, заставил его еще глубже прочувствовать всю невосполнимость потери, выпавшей на долю Клинга.

Глава 8

Дом № 728 по Петерсон-авеню располагался в самом центре Риверхеда, где в основном проживали представители среднего класса. Район этот был застроен невысокими доходными домами и двухэтажными каркасными зданиями. Ральф Таунсенд занимал в доме квартиру номер сорок семь. В девять часов утра в воскресный день пятнадцатого октября детективы Мейер Мейер и Стив Карелла позвонили в его квартиру. Накануне вечером Клинг сказал им, что отец Клер работает ночным сторожем и посоветовал прийти к нему около девяти утра, когда старик уже вернется с работы, но еще не ляжет отдыхать. Так оно и получилось — они застали Таунсенда за завтраком. Он пригласил их войти и, не спрашивая, налил им кофе. Они сели все вместе в маленькой кухоньке, где бьющее в окно солнце яркими бликами отражалось на клеенке стола. Таунсенду было лет пятьдесят пять, но волосы его еще были черными, как и у дочери. У него была огромная бочкообразная грудь и мускулистые сильные руки. Одет он был в белую рубашку с рукавами, закатанными до самых бицепсов. Крутую грудь стягивали подтяжки ярко-зеленого цвета. На нем был черный галстук.

— Сегодня я не собираюсь ложиться спать, — сказал он. — Мне нужно уладить дела в похоронном бюро.

— А прошлой ночью вы ходили на работу, мистер Таунсенд? — спросил Мейер.

— Человек должен работать, — просто ответил Таунсенд. — Я говорю это в том смысле… скажите, вы, наверное, не были знакомы с Клер, но… понимаете, у нас в семье считается… мать ее умерла, когда она была совсем еще малюткой, понимаете, ну и мы с ней… ну, мы… мы как бы договорились между собой, что наш долг перед Мэри… так звали мать Клер… мы решили, что ради ее памяти мы просто обязаны жить, понимаете. То есть продолжать все так, как было раньше. Просто жить, понимаете. Так вот… я считаю, что такой же долг у меня перед Клер. Это мой долг перед ней… понимаете, я могу скорбеть о ней всей душой, но я должен продолжать жить. А работа — это часть моей жизни. — Он умолк.

Потом сказал: Вот потому я и пошел вчера на работу. Потом он снова надолго замолчал и принялся задумчиво прихлебывать кофе. — Да, вчера вечером я пошел на работу, а сегодня пойду в морг, где лежит моя дочурка. — Он снова принялся задумчиво прихлебывать кофе. Он был сильным человеком, и горе, застывшее на его лице, было горем сильного человека, как подобало его натуре. Слез не было, но чувствовалось, что горе камнем лежит у него на сердце.

— Мистер Таунсенд, — прервал молчание Карелла, — нам придется задать вам несколько вопросов. Надеюсь, вы понимаете, что…

— Понимаю, — отозвался Таунсенд, — но, если вы не возражаете, сначала я сам хотел бы задать вам один вопрос.

— Конечно, — сказал Карелла.

— Я хотел бы знать… имеет ли все это отношение к Берту?

— Как это понять?

— Берт мне нравится, — сказал Таунсенд. — Он понравился мне сразу же, как только Клер привела его сюда. Ему удалось совершить с ней самое настоящее чудо. Ей ведь до этого пришлось столько пережить, когда убили ее парня. Тогда она просто забыла, что на свете существует жизнь… Понимаете, что я хочу сказать? Понимаете… я уже думал, что мы обо всем договорились… ну, мы договорились о том, как нам жить дальше, когда умерла ее мать, а потом… потом, после того, как парнишку, с которым она ходила, вдруг убили на войне, бедняжка совсем потеряла себя. Понимаете, она вроде бы тут, но ее на самом деле нет. И только когда появился Берт, она изменилась. Ну, проснулась, что ли. Она снова стала собой. Снова начала жить. А сейчас…

— Да, мистер Таунсенд?

— А вот сейчас… сейчас я просто не знаю. Понимаете, я вот что хочу сказать. Берт — полицейский, и Берт мне очень нравится. Он мне по-настоящему нравится. Но… но… вдруг Клер была убита из-за того, что ее парень работает в полиции? Вот что мне хотелось бы знать.

— Мы так не считаем, мистер Таунсенд.

— А тогда почему ее убили? Я уже сотню раз задаю себе этот вопрос, верчу его так и эдак. Я уж начал думать, что… что, может быть, кто-то имел что-то против Берта и решил отыграться на Клер. Он мог убить Клер только для того, чтобы свести счеты с Бертом. Просто потому, что Берт полицейский. Ведь здесь может быть какой-то смысл, правда? Если вообще во всей этой проклятой истории хоть что-нибудь имеет смысл, то такой ответ кажется наиболее подходящим, правда?

— Мы не исключали и такой возможности, мистер Таунсенд, — сказал Мейер. — Мы подняли из архивов все крупные дела, по которым Берт производил аресты. Мы исключили только мелкие правонарушения, исходя из того, что из-за них не стали бы убивать столько людей. Мы исключили также всех тех, кто в данный момент отбывает срок в тюрьме, потому что совершенно ясно…

— Да, я понимаю.

— …а также и тех, кто был освобожден более года назад. Тут мы исходили из того, что если убийство это совершено из мести, то его осуществили бы сразу же после выхода…

— Да, да, мне это тоже ясно, — сказал Таунсенд.

— Поэтому мы и отбираем всех тех, кто недавно был выпущен на свободу, полностью отсидев свой срок. Мы должны проверить по крайней мере тех из них, чьи адреса нам известны. Мы уже допросили многих, но, положа руку на сердце, мы не очень-то верим, что это убийство похоже на другие.

— Почему?

— Понимаете, мистер Таунсенд, каждое убийство имеет свои, только ему присущие черты. И когда достаточно долго проработаешь в этой области, то появляется как бы нюх на такие дела, что-то вроде интуиции. Потому-то мы и считаем, что смерть Клер не связана с тем, что Берт работает в полиции. Мы, конечно, можем ошибаться, но пока что расследование ведется в несколько ином направлении.

— И в каком же это направлении? — спросил Таунсенд.

— Видите ли, мы считаем, что убийца наметил себе в качестве жертвы определенного человека, которого он и убил в книжном магазине.

— А почему вы думаете, что этим человеком не могла быть Клер?

— Мы не исключаем того, что этим человеком могла быть Клер, мистер Таунсенд.

— Тогда почему же это убийство не может быть связано с Бертом?

— Но тогда встает вопрос, а почему бы убийце не попытаться убить самого Берта? Зачем ему убивать для этого Клер?

— Откуда я знаю — почему. Да и каким психом нужно быть, чтобы решиться убить четырех человек? — озадаченно проговорил Таунсенд. — Какая тут может быть логика? И вообще — причем тут логика? Вы ведь только что сказали, что ему нужно было убить только одного человека, но, Господи, он-то ведь убил там четверых!

Мейер только покорно вздохнул.

— Мистер Таунсенд, мы вовсе не исключаем такой возможности, что кто-то, затаив злобу на Берта Клинга, мог в отместку ему убить вашу дочь. Такое уже встречалось в полицейской практике, мы этого не отрицаем, и, конечно же, мы разрабатываем и эту версию. Я только пытаюсь разъяснить вам, что этот вариант рассматривается нами как наименее вероятный. Вот пока и все. Но мы, естественно, будем продолжать расследование и в этом направлении, пока не исчерпаем всех возможностей.

— Мне очень хотелось бы думать, что Берт не имеет никакого отношения к этому, — сказал мистер Таунсенд.

— Уверяю вас, что у вас есть все основания именно так и думать, — сказал Карелла.

— Я был бы очень рад.

— Однако факт остается фактом, — прервал его наконец Мейер, — Клер оказалась в числе убитых. Учитывая это обстоятельство…

— Вы и пытаетесь выяснить, не была ли именно она тем человеком, за которым охотился убийца?

— Совершенно верно, сэр. Именно это нам и хотелось бы выяснить.

— Но я-то чем могу здесь помочь?

— Видите ли, мистер Таунсенд, — сказал Карелла, — мы тут подумали, что, может быть, что-нибудь тревожило Клер в последнее время. Или, например…

— Да вроде бы ничего ее особо не тревожило.

— А не получала ли она каких-нибудь писем с угрозами? Или, может, ей угрожали по телефону? Вам об этом что-нибудь известно?

— Я работаю по ночам, — сказал Таунсенд. — И я обычно сплю днем, когда Клер бывает в колледже или на практике. Как правило, мы обедаем вместе, но я что-то не могу припомнить, чтобы она говорила о каких-то письмах или звонках с угрозами. Нет, ничего такого она не говорила. — Незаметно для себя он начал говорить о дочери в настоящем времени, как бы упуская из виду тот факт, что ее уже нет в живых.

— А в чем заключалась ее практика? — спросил Карелла.

— Практику она проходила в больнице “Буэнависта”, — ответил Таунсенд.

— И что же у нее там за работа?

— Ну, она готовится стать социологом, как вам уже, наверное, известно.

— Да, а точнее…

— Она там… ну, вы наверно и сами знаете, чем занимаются социологи в больницах, правда?

— Мы представляем себе это довольно смутно, мистер Таунсенд.

— Ну, понимаете, Клер работает там… — он остановился на полуфразе, только сейчас сообразив, что продолжает говорить о дочери и о ее работе в настоящем времени. Он уставился на детективов, пораженный собственным открытием. Тяжело вздохнув, он продолжил. — Клер работала там… — он снова сделал паузу, словно пытался закрепить в памяти происшедшее. — Клер работала там с пациентами, лежащими в стационаре. Понимаете, врачи там снабжают их лекарствами, назначают всякие процедуры, но зачастую оказывается, что для выздоровления одних лекарств мало. И вот тут-то подключалась Клер. Работу свою она рассматривала как оказание помощи пациентам в том смысле, что старалась пробудить в них волю к жизни, волю к выздоровлению, волю к тому, чтобы вновь стать здоровыми и нормальными людьми.

— Понятно, — сказал Карелла. После некоторой паузы он спросил. — А не рассказывала она вам что-нибудь примечательное о ком-нибудь из пациентов — из тех, с кем ей приходилось работать?

— Да, она обычно рассказывала о многих.

— В каком смысле, мистер Таунсенд?

— Ну, понимаете, она принимала участие буквально в каждом пациенте, с которым она сталкивалась на работе. Собственно говоря, работа ее как раз и заключалась именно в таком личном участии, и ей приходилось искать подход буквально к каждому из них.

— А возвратившись домой с работы, она рассказывала вам обо всех этих людях, правда?

— Вот именно. Она частенько рассказывала мне о них… а еще она рассказывала о разных забавных случаях на работе. В общем, вы и сами понимаете, как это бывает.

— Но случалось, наверное, и так, что там происходили и не очень-то забавные истории, правда, мистер Таунсенд?

— О, естественно, забот у нее хватало. Она взвалила там на себя столько обязанностей и, конечно же, ей иногда приходилось нелегко. А, иногда, просто не хватало терпения.

— А она упоминала о каких-нибудь особых неприятностях?

— О неприятностях?

— Ну, о каких-нибудь столкновениях с пациентами или с членами их семей. О ссорах с персоналом больницы.

— Нет, ничего такого, что могло бы показаться серьезным.

— А не серьезных случаев не было? Хоть какая-то незначительная ссора, может, поругалась, повздорила с кем-нибудь. Ничего такого не приходит вам на память?

— Увы! Вынужден и тут вас разочаровать. Клер вообще прекрасно ладила с людьми. Понимаете ли, я полагаю, что именно поэтому она и считалась хорошим социологом. Да, она умела ладить с людьми. Понимаете, она в каждом видела человека, личность… А это — редкий талант, мистер Карелла.

— Да, это верно, — с готовностью согласился Карелла. — Мистер Таунсенд, вы очень помогли нам. Огромное вам спасибо за все.

— А можно… А можно будет мне сказать Берту? — спросил Таунсенд.

— Простите, не понял.

— Рассказать Берту, что вы у меня были. Он же наверняка будет сегодня в морге.

* * *

— Ну, и что ты об этом думаешь? — спросил Мейер, когда они спускались по лестнице.

— Я думаю, что нам следует непременно заглянуть в больницу, — отозвался Карелла. — Который час?

— Половина одиннадцатого.

— Какие у тебя планы?

— Сара просила, чтобы я обязательно вернулся домой к ленчу, — сказал Мейер, пожимая плечами.

— Тогда мы прямо сейчас поедем в больницу. Возможно, там обнаружится что-нибудь, чем мы сможем заняться завтра.

— Не люблю больниц, — сказал Мейер. — В больнице тяжело умирала моя мать.

— Если ты предпочитаешь, чтобы я поехал туда один…

— Да нет, что ты! Съездим вместе. Просто я говорю, что с тех пор терпеть не могу больниц.

Они спустились к стоявшей внизу служебной машине. Карелла сел за руль и включил скорость. Автомобиль двинулся вперед, вливаясь в поток машин.

— Давай-ка быстренько подобьем бабки и прикинем, что мы имеем, — сказал он.

— Давай.

— Чем заняты по этому делу ребята из сегодняшней смены?

— Ди-Мэо проверяет материалы, связанные с ограблением книжного магазина в пятьдесят четвертом году. Согласно имеющимся у нас документам, грабителя выпустили из тюрьмы Кастельвью в пятьдесят шестом, после чего он уехал на родину в Денвер. Так вот, необходимо убедиться, не вернулся ли он случайно сюда. Ди-Мэо, наверное, сейчас проверяет кое-кого из его старых дружков, чтобы заодно выяснить, что те делали в интересующее нас время в пятницу.

— А что еще?

— Он же просматривает все аресты, которые были сделаны при участии Берта, все случаи и задержания, чтобы выявить среди задержанных тех, кто мог сделать что-нибудь подобное. Работы у него хватает, Стив.

— Хорошо. А чем заняты Уиллис с Брауном?

— Уиллис пытается разыскать семью, родственников или знакомых четвертого покойника. Черт возьми, как же его звали?

— Ла-Скала.

— Правильно, — обрадовался Мейер. — Энтони Ла-Скала.

— И почему это среди убитых обязательно должен оказаться итальянец? — сказал Карелла.

— И вовсе необязательно.

— Смотрел “Неприкасаемого”? Если верить этому фильму, они все под конец дают себя застрелить.

— В фильмах, где герой Роберт Стэк, всегда полно трупов. На этот раз фильм был про итальянцев.

— Ну, черт с ним, — сказал Карелла. — Ну, и как — удалось Уиллису выяснить хоть что-нибудь об этом Ла-Скала?

— Пока ничего.

— Просто удивительно, правда?

— Да, странно.

— Темная, должно быть, личность.

— Да ведь все твои соотечественники темные личности, — сказал Мейер. — Неужто ты до сих пор этого не заметил? Хотя бы по “Неприкасаемому”?

— Конечно, заметил. Но знаешь, я там приметил кое-что еще.

— Что?

— Этот Роберт Стэк никогда не улыбается.

— А я однажды видел, как он улыбнулся, — сказал Мейер.

— И когда же это?

— Забыл. Он там как раз убивает очередного подонка. Но что я прекрасно запомнил — он там улыбался.

— Я, например, ни разу не видел, — серьезно проговорил Карелла.

— Ну, так ведь и жизнь полицейского — не сахар, — сказал Мейер. — А знаешь, что я заметил?

— Что?

— Что Фрэнк Нитти всегда носит один и тот же двубортный пиджак в полоску.

— Это как раз и подтверждает мою теорию о том, что преступления себя не очень окупают, — сказал Карелла.

— А актер мне нравится.

— Мне тоже, — Карелла убежденно кивнул. — Но, знаешь, что я тебе скажу? Ведь и его я тоже никогда не видел улыбающимся.

— Да что ты прицепился к ним со своими улыбками. Улыбается, не улыбается, тебе-то что?

— Не знаю. Просто я люблю, чтобы люди иногда улыбались.

— Тогда, пожалуйста, — сказал Мейер. — Улыбка специально для тебя. — Он оскалился, демонстрируя чуть ли не все зубы.

— А вот и больница, — сказал Карелла. — Ладно, прибереги свои улыбки для сестры, которая будет стоять на входе.

На дежурную сестру улыбка Мейера и в самом деле произвела завораживающее впечатление, и она объяснила, как им добраться до отделения, где работала Клер Таунсенд. Однако, реакция врача-ординатора оказалась куда более сдержанной. При низких заработках и огромном объеме работы ему совсем не улыбалось допускать в свое отделение какую-то комичную пару клоунов-полицейских, да еще в такое спокойное воскресное утро. Было ясно, что он собирается дать должный отпор наглым визитерам, но при этом он не учитывал того факта, что дело ему придется иметь не с кем-нибудь, а с детективом Мейером Мейером, который по праву может считаться не только грозой преступного и медицинского мира, но еще и самым терпеливым полицейским, если не во всех Соединенных Штатах, то уж, во всяком случае, во всем городе.

— Нам ужасно жаль, что приходится отнимать у вас ваше драгоценное время, доктор Мак-Элрой… — начал самым любезным тоном Мейер, но Мак-Элрой тоже был не лыком шит и тут же попытался перехватить инициативу.

— Очень рад, джентльмены, что вы так прекрасно понимаете мое положение, — быстро заговорил он. — Поэтому я попрошу вас отложить свой визит на какой-нибудь другой день с тем, чтобы я мог беспрепятственно вернуться к исполнению своих…

— Естественно, мы все понимаем, — принял подачу Мейер, — вам, конечно же, крайне затруднительно проводить при посторонних осмотры, выписывать больным успокаивающее или там слабительное, а также…

— Вы упрощаете обязанности врача-ординатора, — сказал Мак-Элрой.

— Конечно, упрощаю по незнанию и тут же приношу за это свои глубочайшие извинения. Я прекрасно понимаю степень вашей занятости, доктор Мак-Элрой. Но в данный момент мы занимаемся делом об убийстве…

— А мое дело — это забота о больных и страдающих людях, — прервал его Мак-Элрой.

— Да, да. Разумеется. И ваш долг — не дать им умереть. Однако наш долг состоит в том, чтобы разыскать того, кто убил тех, кто уже все-таки, увы, мертв. Поэтому все, что вы сможете сообщить нам относительно…

— У меня имеются четкие указания руководства, — сказал Мак-Элрой, — и я обязан строжайше выполнять их, особенно в отсутствие этого руководства. Больница должна работать как хорошо отлаженный часовой механизм, детектив… Мейер — вы, кажется, так себя назвали.

— Именно так, и при этом я прекрасно понимаю…

— …и у меня нет времени отвечать здесь на ваши вопросы — во всяком случае сегодня это исключено. Просто ни минуты свободной. А почему бы вам не прийти тогда, когда здесь будет персонал, и не задать ему свои…

— Но дело в том, что с Клер Таунсенд работали именно вы, не так ли?

— Вообще-то Клер и в самом деле работала со мной, но она работала также и со всеми остальными врачами, а также и с руководством. Послушайте, детектив Мейер…

— И хорошо вам работалось с ней?

— Я не намерен отвечать на ваши вопросы, детектив Мейер.

— Знаешь, Стив, я думаю, что он просто не ладил с ней, — сказал Мейер.

— Конечно же я ладил с ней. С ней все ладили. Ведь Клер, можно сказать, была… Послушайте, детектив Мейер, вам не удастся вовлечь меня в разговор о достоинствах Клер. Честное слово! Меня ждет работа. Я сейчас нужен своим больным.

— Я ведь тоже болею за свое дело, — сказал Мейер, улыбаясь одной из самых очаровательных своих улыбок. — Так что вы говорили насчет Клер?

Мак-Элрой только молча со злостью поглядел на него.

— А я считаю, что нам нужно его арестовать, — сказал Карелла.

— Арестовать меня? Да какого черта вы?.. Послушайте, — Мак-Элрой решил, по-видимому, проявить максимум выдержки. — Ровно в одиннадцать часов мне предстоит делать обход. Затем мне нужно будет выписать массу лекарств и проследить за их приемом. Потом мне необходимо…

— Да, мы знаем, что вы страшно заняты, — сказал Мейер.

— Мне нужно у двух пациентов взять спинномозговую жидкость, назначить и провести несколько внутривенных вливаний, да еще истории болезней.

— Да что тут время терять, поехали за ордером на арест, — сказал Карелла.

Мак-Элрой как-то сразу сник.

— Господи, и зачем только я решил стать врачом? — тоскливо спросил он, обращаясь в пространство.

— Как давно вы знаете Клер?

— Месяцев шесть примерно, — усталым голосом отозвался Мак-Элрой.

— Вам нравилось с ней работать?

— С ней всем нравилось работать. Хорошие работники социальных служб очень ценятся в больницах, а Клер была еще вдумчивым, ответственным человеком. Я просто в ужас пришел, когда прочел о том, что случилось. Такая милая и красивая девушка, да и работник замечательный!

— Были у нее какие-нибудь стычки с кем-нибудь здесь, в отделении?

— Нет.

— С докторами? С сестрами? С пациентами?

— Нет.

— Но послушайте, доктор Мак-Элрой, — сказал Мейер. — Она ведь все-таки была живым человеком, а не святой.

— Может быть, святой она и не была, — сказал Мак-Элрой, — но была чертовски хорошим работником. А хороший работник никогда не ввязывается в мелкие дрязги.

— Но дрязги бывали все-таки в вашем отделении?

— Дрязги бывают повсюду.

— Но Клер никогда не была в них замешана.

— Насколько мне известно — никогда, — сказал Мак-Элрой.

— А какие у нее были отношение с пациентами? Вы же не станете убеждать нас, что все пациенты отличались идеальным характером и примерным поведением и что…

— Нет, многие из наших пациентов нервны, раздражительны, а зачастую бывают и просто невыносимы.

— В таком случае ведь далеко не все воспринимали ее…

— Совершенно верно. Не все и не сразу приняли ее с распростертыми объятьями. Поначалу, по крайней мере.

— Так, значит, все-таки и у нее возникали проблемы.

— Поначалу — да. Но у Клер была просто изумительная способность находить буквально к каждому особый подход, как бы ключик какой-то, и ей почти всегда удавалось завоевать доверие пациента.

— Почти всегда?

— Да.

— А в каких же случаях это ей не удавалось? — спросил Карелла.

— Что?

— Почти всегда еще не означает всегда, доктор Мак-Элрой. Так, значит, у нее все-таки бывали неприятности с пациентами?

— Ничего серьезного не было. Не было ничего такого, с чем она не смогла бы справиться. Видите ли, я ведь как раз и пытаюсь втолковать вам, что Клер была человеком исключительно преданным своей работе, она умела просто великолепно обращаться с пациентами. Если же говорить откровенно, то сотрудники социальных служб зачастую приносят нам массу неприятностей. Но Клер это никоим образом не касается. Клер всегда была мягкой и терпеливой с пациентами, она умела входить в их положение и… просто она была очень хорошей и не о чем тут дальше толковать. Она прекрасно знала свою работу и, главное, любила ее. Она была прекрасным специалистом. Это, собственно, и все, что я могу сказать. Да что там — она даже… она не ограничивалась тем, что приходилось делать тут, в отделении. Она интересовалась дальнейшей судьбой своих пациентов. Она навещала их дома, помогала родственникам наладить жизнь. Поверьте, она была просто необыкновенным человеком.

— А чьи дома она посещала?

— Что?

— Ну, в дома каких пациентов она заходила?

— Ах, вот в чем дело… Ну, я точно не знаю. Она посещала нескольких. Но я не помню.

— А вы попытайтесь припомнить.

— Нет, честное слово…

— А вы все-таки попробуйте.

— Погодите, погодите, дайте подумать. Тут у нас лежал один мужчина с переломом обеих ног — производственная травма. Клер тогда проявила необычайный интерес к его семье. Проявляла заботу о детях, сидела с ними. Или вот в начале прошлого месяца поступила к нам женщина с прободением аппендикса. Жуть просто: тут и перитонит, и абсцессы, и вообще — все что угодно. Она пролежала у нас довольно долго, кстати ее и выписали-то только на прошлой неделе, если хотите знать. Клер очень внимательно отнеслась не только к ней, но и к ее дочери, девчонке лет шестнадцати. Она продолжала интересоваться ею даже после того, как женщину выписали из больницы.

— Как это понять?

— Она звонила ей.

— Этой девочке? Прямо отсюда — из отделения?

— Да.

— А о чем они разговаривали?

— Ну уж этого я не знаю. Я не подслушиваю чужие…

— И как часто она звонила ей?

— Ну, довольно часто, особенно последнюю неделю. — Мак-Элрой помолчал немного, припоминая. — А если уж быть точным до конца, то однажды девушка эта звонила ей сюда. Представьте, звонила в больницу.

— Правда? Прямо сюда звонила? А как зовут эту девочку?

— Этого я не знаю. Но можно посмотреть фамилию ее матери, она должна быть в истории болезни.

— Будьте любезны, — сказал Карелла.

— Вам это тоже кажется не совсем обычным, правда? — спросил Мейер. — Едва ли это принято — поддерживать контакты с дочерью пациентки уже после того, как саму пациентку выписали домой?

— Нет, ничего особенно странного тут нет. Большинство сотрудников социальных служб не выпускают из поля зрения своих подопечных, а, как я уже сказал, Клер…

— А не кажется ли вам, что в случае с этой девушкой имела место и личная заинтересованность?

— Клер всегда и во всем…

— Извините, доктор Мак-Элрой, но, я полагаю, вы понимаете, что я имею в виду. Была ли заинтересованность Клер Таунсенд в судьбе этой девушки большей, чем в судьбе любой другой пациентки или кого-нибудь из членов их семей?

Мак-Элрой долго обдумывал ответ. Наконец он произнес:

— Думаю, что да.

— Так. А теперь не покажете ли вы нам историю болезни?

* * *

Вернувшись в участок, детектив Хол Уиллис засел за изучение результатов вскрытия трупа Энтони Ла-Скала. В заключении патологоанатома указывалось, что причиной смерти явились три огнестрельные раны, нанесенные пулями, выпущенными из пистолета сорок пятого калибра, прошедшими сквозь сердце и легкие умершего. В результате чего и наступила смерть, которую следует считать мгновенной. Однако в заключении также говорилось и о том, что на венах покойного, особенно на внутренней стороне локтевого сгиба и предплечьях имеются многочисленные шрамы длиной от трех до двадцати пяти миллиметров и шириной в два-три миллиметра. На основании этого, а также в связи с обнаружением значительного количества героина в крови Ла-Скала эксперт пришел к выводу, что погибший вводил себе внутривенно именно этот наркотик и что наркотики он принимает уже достаточно длительное время, о чем можно судить по числу шрамов и по образовавшимся утолщениям на стенках сосудов.

Уиллис положил заключение на место — в папку под названием “Дело Клинга” и подошел к Брауну, сидевшему за соседним столом.

— Ну, как тебе это нравится — нам подсунули какого-то паршивого наркомана. А теперь попробуй-ка разыщи его адрес. Где его искать? Где-нибудь под скамейкой в Гровер-Парке? Да и как искать родственников или друзей этого проклятого наркомана?

Браун на минуту задумался.

— А знаешь, может быть, это и есть то, что нам нужно, — сделал он неожиданный вывод. — Послушай, Хол, наркоманы ведь бывают замешаны в чем угодно. — Он удовлетворенно кивнул. — Очень может быть, что это та самая ниточка, которая нам поможет.

И это походило на правду.

Глава 9

Наступил понедельник.

Он всегда наступает с завидной регулярностью.

По понедельникам встаешь, как правило, не с той ноги и начинаешь прикидывать, как обстоят дела, и чаще всего выясняешь, что обстоят они скверно. Такова уж натура у понедельника — подлая натура. Казалось бы, что понедельник должен быть началом чего-то нового, светлого. Но на деле почему-то получается так, что он бывает лишь продолжением старого, и по понедельникам ты просыпаешься с досадным чувством, что тебе предстоит лишь скучное повторение прошлого. Честно говоря, следовало бы издать закон, который запрещал бы понедельники.

Просыпаться в понедельник утром Артур Браун любил ничуть не больше всех остальных людей. Браун был полицейским, а кроме того, по странному стечению обстоятельств, он был еще и негром и проживал в цветном гетто недалеко от своей работы. Он жил с женой Кэролайн и дочерью Конни в четырехкомнатной квартире в старом обветшалом доме. Ну что ж, этот понедельник начинался не так уж плохо. Хорошо, что сегодня, шестнадцатого октября, когда Браун встал с постели, пол в квартире оказался не очень холодным. В это время года полы в квартире обычно бывали ледяными, несмотря на распоряжение городских властей начинать отопительный сезон с пятнадцатого октября. В этом году с его затянувшимся бабьим летом домовладельцы могли радоваться сохранявшейся теплой погоде, а жильцы — не стучать раздраженно по радиаторам. Как бы то ни было, Браун был доволен тем, что пол в спальне сегодня довольно теплый.

Он потихоньку выбрался из-под одеяла, стараясь не разбудить Кэролайн, которая спала рядом. Это был очень крупный человек с коротко подстриженной черной шевелюрой, кареглазый, с темно-коричневой кожей. До ухода в армию он работал грузчиком в порту, и от ежедневного тяжелого физического труда у него до сих пор на груди и на руках были могучие мускулы. На нем были пижамные брюки, а в куртку, слишком большую для нее, завернулась, как в халат, Кэролайн. Соскользнув с постели, он, как был, голый по пояс, направился на кухню, налил в чайник воды и поставил его на плиту. Потом он включил радио и, приглушив звук, стал слушать последние известия, бреясь возле умывальника. Расовые столкновения в Конго… Сидячие демонстрации на Юге… Борьба с апартеидом в Южной Африке…

Он раздумывал сейчас над тем, почему он родился черным.

Он часто задумывался над этим, но как-то между прочим, не очень-то осознавая себя черным. Вот это-то и было удивительно. Когда Артур Браун смотрел в зеркало, он видел в первую очередь самого себя. Конечно же, он с малолетства знал, что он негр. Но помимо того, что он был негром, он был еще и демократом, и детективом, и мужем, и отцом, и подписчиком газеты “Нью-Йорк таймс” — да мало ли кем еще. Поэтому он и задумывался над тем, почему же он черный. Его удивляло что посторонние при взгляде на него сразу же выделяли одно: это Артур Браун, он — негр, совершенно не обращая внимания на то, что он еще и Артур Браун-детектив, Артур Браун-муж, забывая о том, что, помимо черного цвета кожи, у Артура Брауна есть целая куча других отличительных признаков. И дело здесь не сводилось для него к простым шекспировско-шейлоковским формулировкам — он уже давно их перерос.

Когда Браун смотрел в зеркало, он прежде всего видел перед собой человека, личность.

Просто окружающий мир решил, что этот человек — черный. А быть черным — чрезвычайно трудно, потому что это определяет образ жизни, принять который Браун был вынужден помимо своей воли. Сам же он сознавал себя просто Артуром Брауном — человеком. И таковым ему хотелось оставаться. Ему вовсе и не хотелось быть белым. Честно говоря, ему даже нравился теплый, как бы опаленный солнцем цвет его кожи. И у него не было тайного желания оказаться в постели с белокожей красоткой. Подростком он нередко слышал разговоры своих цветных друзей о том, что половые органы у белых якобы крупнее, чем у негров, но он не верил этим россказням и, главное, не испытывал ни малейшей зависти. Конечно, с расовыми предрассудками ему приходилось сталкиваться, и в самых различных проявлениях, как со скрытыми, так и с явными с тех пор как он стал способен понимать то, что делалось и говорилось вокруг него; однако нетерпимость Других никогда не вызывала в нем ярости — скорее она заставляла его испытывать досаду.

“Пожалуйста, — думал он, — вот перед вами я — Артур Браун. Ну, и какой смысл болтать о том, черный я или белый? А чего вы, собственно, от меня хотите? Кем, по вашему, я должен быть? Вот вы говорите, что я — негр, это вы так говорите, но сам-то я просто не могу понять, что именно означает слово “негр”, и почему вокруг этого следует поднимать такой шум. И чего вы от меня добиваетесь? Ну, хорошо, предположим я скажу вам да, вы совершенно правы, я — негр, ну и что из этого? Единственное, чего я, черт побери, не могу понять, так это что вам-то до этого и чего вы добиваетесь”.

Артур Браун кончил бриться, ополоснул лицо и глянул в зеркало. Как обычно, он увидел самого себя…

Он потихоньку оделся, выпил апельсинового соку и чашечку кофе, тихонько чмокнул спящую в кроватке дочь и, разбудив жену, сказал ей, что уходит на работу. А затем он отправился через весь город в район, где расположен был магазин скобяных изделий, принадлежавший Джозефу Векслеру.

* * *

По чистой случайности, утром этого понедельника Мейер Мейер отправился к миссис Руди Гленнон один, поскольку это был день переклички, и Карелла должен был на ней присутствовать. Может быть, все было бы иначе, будь вместе с ним Карелла, но комиссар полиции считал, что его детективы обязаны знать в лицо задержанных в городе преступников, и проводил для этого переклички с понедельника по четверг включительно. Карелла согласился взять эту обязанность на себя, а Мейера отправил на квартиру миссис Гленнон.

Фамилию эту назвал им доктор Мак-Элрой в больнице “Буэнависта”. Она принадлежала той женщине, к семье которой Клер Таунсенд проявляла особое внимание. Миссис Гленнон жила в одной из самых жалких трущоб Айсолы, всего в каких-нибудь пяти кварталах от участка. Мейер отправился туда пешком и довольно быстро нашел нужный дом. Он поднялся на третий этаж и, постучав в дверь, принялся ждать.

— Кто там? — отозвались откуда-то издалека.

— Полиция, — ответил Мейер.

— А что вам нужно? Я лежу в постели.

— Мне нужно поговорить с миссис Гленнон, — снова крикнул Мейер.

— Приходите на следующей неделе. Я больна и лежу в постели.

— Мне необходимо поговорить с вами именно сейчас, миссис Гленнон.

— А о чем?

— Миссис Гленнон, может быть, вы будете так любезны, что откроете дверь?

— О Господи, Боже мой, дверь открыта, — крикнула она. — Входите же, входите.

Мейер повернул ручку двери и вошел в квартиру. Портьеры были задвинуты, и в комнате царил полумрак. Мейер недоуменно озирался.

— Я здесь, — сказала миссис Гленнон. — В спальне.

Он пошел на ее голос и попал в другую комнату. Там он увидел женщину, которая лежала на большой двуспальной кровати, опираясь спиной на взбитые подушки. Ее щуплая фигурка была укутана в потрепанный красный халат, надетый поверх ночной сорочки. Она смотрела на Мейера с таким выражением, что можно было подумать, что даже взгляд отнимает у нее последние жизненные силы. Волосы ее висели космами, в них была заметна седина. Щеки глубоко запали.

— Я же сказала вам, что больна, — проговорила она с упреком. — Что вам от меня нужно?

— Поверьте, миссис Гленнон, мне очень неприятно вас беспокоить, — заверил ее явно смущенный Мейер. — В больнице мне сказали, что вас уже выписали. Вот поэтому я и подумал…

— Я уже выздоравливаю, — прервала она его. По тому, как она произнесла последнее слово, можно было понять, что далось ей это выздоровление нелегко.

— Я чувствую себя крайне неловко. Но если бы вы согласились ответить на несколько вопросов, я был бы вам весьма признателен, — сказал Мейер.

— Ну что ж, раз уж вы пришли, то почему бы и не ответить.

— У вас, миссис Гленнон, есть дочь?

— И сын тоже. А в чем дело?

— Какого возраста ваши дети?

— Эйлин шестнадцать, а Терри восемнадцать. А в чем дело?

— Где они сейчас, миссис Гленнон?

— А вам какое дело? Они ничего дурного не сделали.

— А я и не говорю, что они сделали что-нибудь плохое. Просто я…

— Тогда почему вам понадобилось знать, где они?

— Видите ли, мы просто пытаемся установить…

— Мама, я здесь, — проговорил голос за спиной Мейера.

Голос этот раздался так неожиданно, что заставил его вздрогнуть. Машинально рука его потянулась к револьверу на поясе, но он сдержал себя и неторопливо оглянулся. Парнишка, стоявший у него за спиной, был несомненно Терри Гленноном. Это был рослый молодой человек лет восемнадцати, унаследовавший от матери проницательный взгляд и острый подбородок.

— Что вам здесь нужно, мистер? — спросил он.

— Я полицейский, — объяснил Мейер, прежде чем тому в голову придут какие-нибудь дурацкие идеи. — Мне нужно задать вашей матери несколько вопросов.

— Моя мать только что вышла из больницы. Она не может отвечать на ваши вопросы, — заявил Терри.

— Ничего, сынок, все в порядке, — вмешалась миссис Гленнон.

— Позволь, мама, мне самому заняться этим делом. А вам, мистер, лучше уйти отсюда.

— Я только хотел спросить…

— А я считаю, что лучше уйти, — прервал его Терри.

— Весьма сожалею, сынок, — сказал Мейер, — но дело в том, что я занимаюсь расследованием дела об убийстве и, думаю, что мне лучше остаться.

— Об убийстве… — Терри Гленнон медленно переварил это известие. — А кого застрелили?

— Что? А откуда вам известно, что именно застрелили?

— Ну, этого я не знаю.

— А почему же вы в таком случае именно так задали вопрос?

— Не знаю. Вы сказали об убийстве, вот я и решил…

— Понятно, — сказал Мейер. — А вы знакомы с женщиной, которую зовут Клер Таунсенд?

— Нет.

— Я с ней знакома, — сказала миссис Гленнон. — Это она послала вас сюда?

— Послушайте, мистер, — снова вмешался Терри, по-видимому решивший не отступать от принятого решения, — я же сказал вам, что мать больна. Плевать мне на то, что вы там расследуете, но она не будет…

— Терри, ну-ка прекрати немедленно, — строго сказала ему мать. — Ты купил молоко, как я тебе велела?

— Ага.

— А где оно?

— Я поставил его на стол.

— Ну, и зачем оно мне на столе, если я не могу до него дотянуться? Налей немного в кастрюлю и поставь на плиту. И можешь идти.

— Как это идти? Куда идти?

— Иди вниз. К своим друзьям.

— К каким это друзьям? И при чем тут друзья? И почему это ты всегда так говоришь, будто я…

— Терри, делай то, что тебе сказано.

— А этот тип пусть остается здесь и утомляет тебя своими разговорами.

— Я не устала.

— Ты больна! — выкрикнул Терри. — Господи, ты только что вернулась из больницы, неужто ты не понимаешь!

— Не упоминай имя Господа всуе в моем доме, Терри, — она, по-видимому, уже успела забыть, что сама совершила подобное святотатство несколько минут назад, когда Мейер стоял в коридоре перед дверью. — Так вот, поставь сейчас же подогреваться молоко, а сам иди во двор и найди себе какое-нибудь занятие.

— Тебя не поймешь, — в сердцах сказал Терри. Он с упреком глянул на мать, и доля этого упрека относилась к Мейеру. Потом он вышел из комнаты. Он взял со стола пакет с молоком, пошел на кухню, погремел там кастрюлями, затем выбежал из квартиры.

— Он у нас с характером, — сказала миссис Гленнон.

— М-м-да, — согласился с ней Мейер.

— Так это Клер прислала вас?

— Нет, мадам. Клер Таунсенд мертва.

— Что? Да что вы говорите?

— Увы, мадам, это так.

— Ай-яй-яй, — сказала миссис Гленнон. Она сокрушенно покачала головой.

— Вы, видимо, успели подружиться с ней, миссис Гленнон? — спросил Мейер.

— Да. — Казалось, глаза ее утратили всякое выражение. Она что-то обдумывала, но Мейер не мог понять, что. Ему и прежде не раз приходилось видеть такой взгляд. Это бывало обычно тогда, когда его слова пробуждали в допрашиваемом какие-то воспоминания или ассоциации, и тот вдруг как бы отключался, погружаясь в собственные мысли.

— Да, — продолжала миссис Гленнон, — Клер была очень хорошей девушкой.

Однако было видно, что думает она о другом. Мейер многое бы отдал за то, чтобы узнать, о чем именно.

— Она познакомилась с вами в больнице, правильно?

— Да, — сказала миссис Гленнон.

— И с вашей дочерью она познакомилась тогда же, да?

— Что?

— С вашей дочерью. Насколько мне известно, она очень тепло относилась к ней.

— А кто вам это сказал?

— Врач из “Буэнависта”.

— Да? — Миссис Гленнон покачала головой. — Да, они там очень подружились, — признала наконец она.

— Близко подружились, да?

— Да. Я думаю что можно сказать так.

— В чем дело, миссис Гленнон?

— Что? О чем вы?

— О чем вы сейчас думаете?

— Ни о чем. Я отвечаю на ваши вопросы. А когда-когда… когда убили Клер?

— В пятницу вечером, — ответил Мейер.

— Значит она… она была убита в пятницу, — сказала миссис Гленнон.

— Да. — Мейер внимательно следил за выражением ее лица. — А когда вы в последний раз ее видели, миссис Гленнон?

— В больнице.

— А ваша дочь?

— Эйлин? Я… я не знаю, когда она виделась в последний раз с Клер.

— А где она сейчас, миссис Гленнон? В школе?

— Нет. Нет, она… она несколько дней… решила побыть у моей сестры. Это тут — в Бестауне.

— А она учится в школе, миссис Гленнон?

— Да, конечно, она ходит в школу. Но у меня был аппендицит, как вы, наверное, знаете, и она… она решила немного побыть у сестры… пока я лежала в больнице, ну… я… я просто решила, что ее нужно на какое-то время послать туда, пока я не встану на ноги. Понимаете?

— Понимаю. А как зовут вашу сестру?

— Айрис.

— Айрис. А дальше?

— Просто Айрис… а что? Зачем вам это знать?

— Для отчета, — сказал Мейер.

— Вы уж, мистер, пожалуйста, не беспокойте ее. У нее и без вас хватает неприятностей. Она и в глаза не видела Клер. Я не желаю, чтобы вы ее беспокоили.

— А я и не собираюсь это делать, миссис Гленнон. Миссис Гленнон недовольно поморщилась. — Ее зовут Айрис Мюльхар.

— А адрес? — спросил Мейер, записывая данные.

— Послушайте, вы же сказали…

— Так ведь для отчета нужно, миссис Гленнон.

— Дом номер 1131 по Пятьдесят Шестой Северной улице.

— Это в Бестауне?

— Да.

— Благодарю вас. Так значит ваша дочь Эйлин временно живет сейчас у нее, я правильно вас понял, миссис Гленнон?

— Правильно.

— А когда она поехала к ней?

— В субботу. В субботу утром.

— Она и раньше бывала там, верно? Ну, когда вы были в больнице?

— Да.

— А где она познакомилась с Клер, миссис Гленнон?

— В больнице. Она однажды пришла навестить меня, а в тот день как раз там работала Клер. Вот тогда они и познакомились.

— Понятно… А не скажете ли вы, навещала ее Клер у вашей сестры в Бестауне.

— Да, я… я думаю, да.

— Так-так, все это очень интересно, — сказал Мейер, — позвольте поблагодарить вас, миссис Гленнон. Скажите, пожалуйста, вы в эти дни просматривали газеты?

— Нет, мне было не до газет.

— Значит, вы не знали о смерти Клер до того, как я рассказал вам об этом?

— Совершенно верно.

— А как вы думаете, Эйлин знает об этом?

— Не… не знаю.

— Ну, а в субботу утром она ничего не говорила вам об этом? Ну, до того, как уехать к вашей сестре?

— Нет, не говорила.

— И радио вы не слушали?

— Нет.

— Дело в том, что об этом передавали по радио. Еще в субботу.

— Нет, мы здесь не слушаем радио.

— Понятно. А ваша дочь до отъезда к вашей сестре газет не видела?

— Нет.

— Но теперь-то она уж наверняка знает об этом. Она ничего вам не говорила?

— Нет.

— Вы же разговаривали с ней после этого, да? Она ведь звонила вам по телефону оттуда, от сестры, правда?

— Да… да, она звонила, и мы разговаривали…

— И когда же вы разговаривали с ней последний раз, миссис Гленнон?

— Я… я очень устала. Вы меня утомили. Мне нужно полежать и отдохнуть.

— Конечно, конечно. Так когда вы с ней говорили в последний раз?

— Вчера говорила, — сказала миссис Гленнон с тяжелым вздохом.

— Понятно. Благодарю вас, миссис Гленнон, вы очень нам помогли. А может, принести вам молоко? Оно уже наверняка согрелось.

— Если вам не трудно.

Мейер отправился на кухню. Плита стояла рядом со шкафчиком у стены. К стене была прикреплена небольшая пробковая дощечка для записок. На шкафчике стоял телефон. Он взял кастрюльку с плиты как раз вовремя, так как молоко чуть не выкипело. Он налил молока в чашку и крикнул в направлении спальни:

— Положить вам в молоко кусочек масла?

— Да, пожалуйста.

Он открыл холодильник, достал ив него масленку, отыскал в шкафчике нож и отрезал кусочек масла. В этот момент он и заметил листок бумаги, приколотый к пробковой дощечке, на котором было написано: “Клер. Суббота, Первая Южная, дом 271”.

Удовлетворенно кивнув, он молча переписал адрес в свой блокнот, а потом понес молоко миссис Гленнон. Она поблагодарила его и еще раз попросила не тревожить ее сестру, после чего принялась осторожно прихлебывать из чашки.

Мейер вышел из квартиры, раздумывая над тем, зачем миссис Гленнон понадобилось лгать ему. Выходя на площадку второго этажа, он все еще размышлял над этим. Нападение было внезапным и беззвучным. Мейер был совершенно неподготовлен к нему. Одна нога у него еще была на ступеньке лестницы, когда из темноты вылетел сжатый кулак и нанес ему мощный удар в переносицу. Он развернулся было лицом к нападающему, одновременно потянувшись за висевшим в кобуре револьвером, но тут же получил удар сзади чем-то твердым и тяжелым. Удар пришелся по затылку и в глазах у него потемнело. Он успел быстро выхватить револьвер, но в этот момент получил новый удар, а потом — еще и еще. Нападающих было явно больше, чем двое. Он точно запомнил, что ему удалось выстрелить, но нажимал ли он на курок, он так я не понял. Что-то упало на пол с металлическим лязгающим звуком — они наверняка пользовались обрезками труб. Кровь заливала глаза, очередной удар трубой пришелся по лицу. Он почувствовал, что пистолет выпал у него из руки, а потом и сам он упал на колени под градом сыпавшихся со всех сторон ударов. Потом он услышал топот множества ног. Они все бежали и бежали мимо него, вниз по лестнице. Он еще не потерял сознания. Плотно прижимаясь лицом к выщербленным доскам пола, он думал о том, почему это в детективных романах частные детективы, попав в такой переплет, всегда погружаются в беспросветную тьму и плывут там, плывут в никуда, потом в голове у него вспыхнула, но тут же погасла мысль о том, зачем это миссис Гленнон понадобилось ему лгать. Подумал он и о том, почему это вдруг на него напали, никак не мог сообразить, куда мог деваться его револьвер и тщетно шарил вокруг себя липкими от крови пальцами в надежде наткнуться на него. Превозмогая боль, он с трудом полз в направлении ступенек, ведущих к выходу.

Когда он наконец дополз до лестницы, то скатился по ступенькам вниз, разодрав кожу на своем лысом черепе о какой-то выступ. Сплевывая кровь, он полз по направлению к выходу — светлому прямоугольнику впереди. Он полз, оставляя за собой кровавый след. Кровь застилала ему глаза, сочилась из разбитого носа и губ.

Так он кое-как добрался до двери и вывалился на тротуар. Собрав последние силы, он попытался подняться, позвать кого-нибудь на помощь.

Но никто не остановился и не помог ему.

В этом районе искусство выживания главным образом состояло в умении не вмешиваться в чужие дела.

Через десять минут патрульный полицейский обнаружил его на тротуаре в луже собственной крови. К этому моменту он, подобно героям детективных романов, уже успел погрузиться в беспросветную тьму и плыл там, плыл, плыл в никуда.

* * *

На вывеске, висевшей над гаражом, можно было прочесть: “Кузова и подвески. Квалифицированный ремонт, покраска, обновление, полировка”. Владельцем гаража оказался человек, которого звали Фред Батиста. Он вышел, намереваясь заправить бензином машину Брауна, и только тогда узнал, что Браун — детектив и собирается задать ему несколько вопросов. Казалось, он даже обрадовался этому. Он посоветовал Брауну поставить свою машину чуть в стороне, возле компрессора, а потом пригласил его в свою крохотную конторку. На лице Батисты была двухдневная щетина, а рабочий комбинезон был испачкан маслом, но пока они с Брауном совершали ритуал взаимного представления, глаза его весело поблескивали. Может быть, ему до этого просто не приходилось вплотную сталкиваться с полицейскими, а может быть, просто дела сегодня шли у него неважно и он был рад представившейся возможности как-то отвлечься. Каковы бы ни были причины, на вопросы Брауна он отвечал с готовностью и даже с энтузиазмом.

— Джо Векслер? — переспросил он. — Ну, как же, разумеется, я прекрасно знал его. У него здесь, чуть дальше по улице, скобяная лавка. Мы частенько забегаем к нему, когда срочно понадобится какой-нибудь инструмент или еще что-нибудь. Да, отличнейшим человеком был этот Джо. И надо же, чтобы такая жуткая вещь произошла именно с ним в этом книжном магазине. — Батиста задумчиво покачал головой. — Кстати, Марти Феннермана я тоже хорошо знаю — ну, того парня, которому принадлежит этот книжный магазин. Его уже однажды грабили, вы слышали об этом? Он не рассказывал вам?

— Знаю, сэр, он нам рассказывал, — сказал Браун.

— Да, я отлично помню этот случай. Было это лет семь или восемь назад. Отлично помню. Хотите сигару?

— Нет, спасибо, мистер Батиста.

— Вы что — не курите сигар? — спросил Батиста обиженным тоном.

— Нет, курю, — сказал Браун. — Просто я не люблю курить их по утрам.

— Почему? Утро, вечер — какая разница?

— Видите ли, я обычно позволяю себе выкурить сигару после ленча и вечером — после обеда.

— А вы не возражаете, если я закурю?

— Бога ради, курите себе на здоровье.

Батиста удовлетворенно кивнул, откусил кончик сигары и выплюнул его прямо в бочку с какими-то промасленными тряпками, стоящую рядом со столом, заваленным бумагами вперемешку с инструментом. Он раскурил сигару, выпустил длинную струю дыма и с наслаждением откинулся в старом вращающемся кресле.

— Значит, если я правильно понял, мистер Векслер обращался за помощью в вашу фирму, и вы оказали ему какую-то услугу незадолго до того, как с ним произошло это несчастье в книжном магазине. Так, мистер Батиста?

— Совершенно верно, — подтвердил Батиста. — И тут вы правы на все сто процентов.

— Ив чем состояла эта услуга?

— Ему выправили помятое крыло, а потом закрасили.

— Работу вы производили лично?

— Нет, нет. Это делал мой специалист по кузовам и окраске. Да и работа была пустяковой. Какой-то придурок зацепил машину Джо, когда она стояла припаркованной прямо напротив его лавки. Вот он и пригнал эту машину сюда и я…

— Кто-то ударил его машину?

— Да. Но ничего серьезного. Знаете — небольшая вмятина и поцарапана краска. Бэдди все быстро исправил.

— Бэдди?

— Да, парень, который занимается у меня выправкой кузовов и окраской.

— А кто оплачивал работу — мистер Векслер или тот, кто наехал на его машину?

— Ну, честно говоря, пока что никто за нее не уплатил. Просто я выписал на прошлой неделе счет Джо. Конечно же, я не мог знать, что его застрелят. Послушайте, я могу ждать этих денег сколько угодно. У его жены и без этого достаточно забот и огорчений.

— Значит, счет за работу вы предъявили мистеру Векслеру?

— Да. Джо ведь не знал, кто это в него впоролся. Ну, понимаете, он возвращается однажды с ленча и видит, что на машине его появилась вмятина. Вот он и пригнал ее сюда, а мы тут привели ее быстренько в порядок. Бэдди отличный работник. Он работает у меня не больше месяца, но я вижу, что он намного лучше того парня, что раньше был на его месте.

— А не мог бы я поговорить с ним?

— Конечно, можете. Можете поговорить с ним прямо сейчас. Он сейчас занят ремонтом старого “форда”. Это здесь, на заднем дворе, вы сразу его там найдете.

— А как его фамилия?

— Мэннерс. Бэдди Мэннерс.

— Благодарю вас, — сказал Браун. Он извинился и направился во дворик за гаражом.

Высокий мускулистый мужчина в забрызганном краской комбинезоне красил с помощью пульверизатора синий “форд” с откидным верхом. Он бросил взгляд на приближающегося Брауна, но решив, по-видимому, что тот не к нему, не прервал своей работы.

— Мистер Мэннерс? — спросил Браун.

Мэннерс выключил пистолет распылителя и вопросительно посмотрел на Брауна.

— Да?

— Я из полиции, — сказал Браун. — Мне хотелось бы задать вам несколько вопросов.

— Из полиции? — переспросил Мэннерс. Он в недоумении пожал плечами. — Конечно, валяйте, задавайте свои вопросы.

— Насколько мне известно, вы тут делали для Джозефа Векслера определенную работу.

— Для кого?

— Для Джозефа Векслера.

— Векслер, Векслер… А, да, “шевроле”, пятьдесят девятая модель. Да, совершенно верно. Выправка левого переднего крыла и шпаклевка с окраской. Правильно. Я, знаете, запоминаю их по машинам, — улыбнулся он.

— Значит, как я понимаю, вам неизвестно, что произошло с мистером Векслером, не так ли?

— Зато мне известно, что произошло с его машиной, — сказал Мэннерс.

— Видите ли, он погиб в пятницу.

— Надо же, так влипнуть, — проговорил Мэннерс, и лицо его сразу стало серьезным. — Весьма сожалею об этом. Он немного помолчал и спросил: — Несчастный случай?

— Нет, его убили. Вы что, газет не читаете, мистер Мэннерс?

— Да видите ли, этот уик-энд я был довольно занят, потому что ездил в Бостон. Я, собственно, оттуда, и мне так нужно было повидаться со своей девушкой, понимаете? Вот у меня и не было времени заглянуть в газеты.

— А вы хорошо знали мистера Векслера? Мэннерс пожал плечами.

— Встречался я с ним всего два раза. Первый раз, когда он пригнал сюда машину, а второй — когда он пришел сюда как раз когда я ее красил. Он сказал тогда, что оттенок не совсем тот. Ну, я тогда заново смешал краску, подобрал колер и выкрасил заново. Вот, собственно, и все наше знакомство.

— И больше вы никогда не встречались с ним?

— Нет, никогда. Значит, он умер, да? Да, паршиво. А ведь он показался мне довольно симпатичным человеком. Симпатичным для такого еврейчика, естественно.

Браун спокойно поглядел прямо в глаза Мэннерсу.

— Почему вы так говорите о нем? — спросил он.

— Ну, просто потому, что он показался мне симпатичным, — пожал плечами Мэннерс.

— Я спрашиваю, почему вы назвали его “еврейчиком”?

— А, это? А как же его еще прикажете называть? И потом, вы разговаривали с ним хоть раз? С ума сойти можно. Говорит так, будто он только что приехал в Америку!

— А эта покраска, которую вы делали для него… вы спорили с ним насчет этого колера?

— Спорил? Нет, просто он сказал, что колер не совсем подходит к остальной окраске. Я сказал тогда, что — ладно, я подберу немного иначе. Вот, собственно, и все. Колер вообще бывает довольно сложно правильно подобрать, сами знаете. Так что я сделал как сумел. Мэннерс снова пожал плечами. — Я думаю, он остался доволен. Во всяком случае, он ничего не сказал, когда забирал машину.

— Так значит, вы потом еще раз разговаривали с ним?

— Нет, я видел его только эти два раза. Но если бы ему работа не понравилась, я бы наверняка узнал об этом от своего хозяина. Вот я и решил, что он доволен.

— А когда вы ездили в Бостон, мистер Мэннерс?

— В пятницу после работы.

— А в котором часу?

— Ну, работу свою я закончил где-то около трех. Так что я успел на поезд, отходивший в шестнадцать десять.

— Вы ехали один или с кем-нибудь?

— Один, — сказал Мэннерс.

— А как фамилия вашей девушки? Ну, той, что в Бостоне.

— А зачем это?

— Просто интересно.

— Мэри Нельсон. Она проживает в Уэст-Ньютоне. Если вы думаете, что я вам соврал насчет поездки в Бостон…

— Я не думаю, что вы солгали.

— Вы всегда можете проверить.

— Может быть, и проверим.

— Прекрасно, — Мэннерс пожал плечами. — А как его убили — этого еврейчика?

— Кто-то застрелил его.

— Надо же, паршивая штука, — сказал Мэннерс, сочувственно качая головой. — А он показался мне вполне приличным человечком.

— Да, вы правы. Так что позвольте, мистер Мэннерс, поблагодарить вас и простите, пожалуйста, что я вынужден был прервать вашу работу.

— Да нет, ничего страшного, — сказал Мэннерс. — Всегда к вашим услугам.

Браун вернулся ко входу в гараж. Батиста в этот момент заправлял бензином очередной автомобиль. Браун подождал, пока он отпустит клиента.

— А в котором часу Мэннерс закончил работу в пятницу? — спросил Браун после того, как клиент отъехал.

— Ну, примерно в половине третьего или в три, что-то вроде этого, — сказал Батиста.

Браун кивнул.

— А как насчет этой покраски, которую он делал для Векслера. Векслер что — жаловался вам?

— Ну, у него было замечание насчет первого колера, который подобрал Бэдди. Он не очень подходил к старой окраске. Но мы все сделали как нужно.

— Они не ссорились?

— Нет, насколько мне известно. Меня как раз не было здесь, когда Джо приходил смотреть и сказал об этом Бэдди. Но Бэдди вообще спокойный парень. Просто он составил новый колер, более подходящий к прежней окраске машины, и все сделал как надо.

Браун снова кивнул.

— Ну, что ж, большое спасибо, мистер Батиста. — Не стоит благодарности, — ответил Батиста. — Вы в самом деле отказываетесь от сигары? Не стесняйтесь, возьмите хоть одну, — он широко улыбнулся. — Выкурите ее после ленча.

* * *

Карелла находился в это время в управлении полиции в центре города, где детективам демонстрировали задержанных накануне правонарушителей.

Уиллис с утра был в бегах, встречаясь с известными наркоманами района, пытаясь найти среди них того, кто мог бы сообщить ему хоть что-нибудь о наркомане по имени Энтони Ла-Скала.

Ди-Мэо отправился на розыски еще двух выявленных по картотеке преступников, которые в свое время были арестованы Бертом Клингом, получили свой срок и были выпущены из тюрьмы в прошлом году.

Сам Клинг в это время находился в похоронном бюро, где они вместе с Ралфом Таунсендом делали последние приготовления к похоронам Клер, которые должны были состояться на следующий день.

Поэтому Боб О’Брайен был совершенно один в дежурке, когда зазвонил телефон. Он рассеянно снял трубку, поднес ее к уху и сказал в микрофон: “Восемьдесят седьмой полицейский участок. О’Брайен слушает”. Звонок этот застал его прямо на середине отчета, который он старательно печатал, подробно излагая результаты своего длительного пребывания в качестве осведомителя на работе в парикмахерской. Все его мысли были сосредоточены на содержании отчета, однако сержант Дейв Мэрчисон вывел его из задумчивости.

— Боб, это говорит Дейв снизу, я сижу сейчас на коммутаторе. Только что мне позвонил патрульный Оливье, совершающий обход Южных.

— Ну и?..

— На тротуаре он обнаружил Мейера в бессознательном состоянии и сильно избитого.

— Кого?

— Мейера.

— Нашего Мейера?

— А какого же еще? Конечно, нашего Мейера.

— Господи, да что же это творится? Что они там — открыли охотничий сезон на полицейских? Так где, ты говоришь, его нашли?

— Да я уже отправил туда санитарную машину. Он скорее всего сейчас на пути в больницу.

— А кто это сделал, Дейв?

— Понятия не имею. Патрульный сказал, что он валялся там в луже собственной крови.

— Слушай, мне, наверное, лучше сразу поехать к нему в больницу. Дейв, не позвонишь ли лейтенанту? А кроме того, постарайся срочно направить сюда кого-нибудь, чтобы сидел на телефоне, ладно? Я ведь тут совершенно один.

— Ты хочешь, чтобы я позвонил кому-нибудь и вызвал на работу.

— Не знаю уж, что тебе и сказать. Ведь тут наверху обязательно должен дежурить хотя бы один детектив.

Знаешь, ты лучше поговори об этом с лейтенантом. Мне чертовски не хотелось бы портить кому-то выходной.

— Ладно, я переговорю с лейтенантом. А пока, может быть, Мисколо посидит там у вас?

— Да, попроси пока его. Так какая, ты говоришь, это больница?

— Главная городская.

— Немедленно выезжаю туда. Большое спасибо, Дейв.

— Хорошо, — сказал Мэрчисон и повесил трубку.

О’Брайен, опустив трубку, выдвинул верхний ящик стола, достал оттуда револьвер, пристегнул кобуру к поясу, набросил пиджак и шляпу и театрально раскланялся с пустой комнатой. Сбежав вниз по лестнице, он помахал рукой сидевшему там Мерчисону и выбежал на залитую октябрьским солнцем улицу.

Да, неплохое начало у этой недели, ничего не скажешь.

Понедельник — день тяжелый.

Глава 10

Терри Гленнон был задержан в четыре часа дня. К этому времени в дежурном помещении успела собраться уже целая компания здоровенных детективов, которые с напускным безразличием приглядывались к парнишке в наручниках, требовавшему объяснения, за что это его приволокли в участок.

Боб О’Брайен, который взял на себя роль самого любезного из полицейских, приступил к объяснениям: Мы приволокли тебя в полицейский участок потому, что мы считаем, что именно ты вместе со своими дружками избил сегодня до полусмерти одного из наших полицейских. Надеюсь, ты удовлетворен ответом?

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — сказал Гленнон.

— Я говорю о полицейском в ранге детектива, которого зовут Мейером Мейером, — любезно продолжил свои пояснения О’Брайен. — Сейчас он находится в Центральной городской больнице, где ему оказывают помощь. Он получил множество ссадин, кровоподтеков, подозревают также сотрясение мозга. Ну, как — картина постепенно проясняется?

— И все равно — я не знаю, о чем вы толкуете.

— Ну, что ж, прекрасно. Можешь играть в молчанку, — сказал О’Брайен. — Времени у нас достаточно. Во время ленча я съездил в больницу, и Мейер сам сообщил мне, что сегодня он нанес визит на квартиру Гленнонов, где молодой парень по имени Терри Гленнон очень рассердился на то, что детектив Мейер позволил себе разговаривать с его матерью. Мать, по словам Мейера, отпустила несколько саркастических замечаний по поводу некоторых друзей ее сына. Понимаете, о чем идет речь, Гленнон?

— Да, я помню, как он приходил.

— Вот видите, а, может, вы теперь постараетесь припомнить, куда это вы пропали после того, как ваши дружки напали целой группой на Мейера?

— Никуда я не пропадал. Я гулял себе в своем квартале. А кроме того, ни на кого я не нападал — ничего подобного не было.

— В вашем квартале тебя не было, Гленнон. Мы разыскивали тебя с самого полудня.

— Ну, я прошвырнулся немножко, — сказал Гленнон. — Ну и что из этого?

— Ничего особенного, — вмешался в разговор Карелла. — Каждый имеет право прогуляться. Закон этого не запрещает. — Он мило улыбнулся и спросил. — А куда ты направился после того, как вышел из дома, припомни-ка, Гленнон?

— Я пошел в центр.

— И куда именно ты пошел в центре? — спросил Уиллис.

— Я зашел в кондитерскую.

— В какую именно кондитерскую? — спросил Браун.

— В ту, что на углу.

— И сколько ты там пробыл? — спросил Ди-Мэо.

— Не знаю. Час, а может — два. Откуда мне знать?

— Да, лучше было бы припомнить поточнее, — сказал О’Брайен. — Зачем вы избили Мейера?

— Я никого не избивал.

— А кто избивал?

— Не знаю.

— Ты когда-нибудь слышал о Клер Таунсенд?

— Да.

— Где и когда?

— Мать моя говорила о ней. И этот полицейский, который приходил к нам, тоже о ней справлялся.

— Сам ты с ней знаком?

— Нет.

— А знаешь человека по имени Джо Векслер?

— Нет.

— А Энтони Ла-Скала?

— Нет.

— А Герберта Лэнга?

— Нет.

— Зачем ты избивал Мейера?

— Я никого не избивал.

— А почему твоей матери не нравятся твои дружки?

— Откуда я могу знать? Можете спросить у нее самой.

— Ее-то мы обязательно спросим. Но сейчас я спрашиваю об этом тебя.

— Я не знаю, почему она их не любит.

— Ты состоишь в какой-нибудь банде, Гленнон?

— Нет.

— Значит, вы там у себя называете это клубом? И как же называется ваш клуб, а, Гленнон? Клуб атлетизма и светского общения, да?

— Нигде я не состою. И ничего никак не называю, потому что нигде не состою.

— Это ребята из твоей компании помогли тебе расправиться с Мейером?

— Никакой компании у меня нет.

— А сколько человек там было?

— Я вообще не знаю, о чем вы тут толкуете. Я просто пошел себе в центр и…

— И что же ты сделал потом? Вернулся и стал поджидать Мейера на лестнице?

— …и потолкался там в кондитерской…

— И решили избить его, как только он выйдет от твоей матери?

— …часа два, а может быть и больше, а потом пошел себе немного прогуляться.

— А где ты ел свой ленч?

— Что?

— Где завтракал?

— Ну, взял горячую сосиску на Баркер-стрит.

— А ну-ка, покажи свои руки.

— Зачем?

— Покажи руки, кому сказано! — рявкнул на него Карелла.

О’Брайен взял руки Гленнона в свои и повертел, рассматривая их с обеих сторон.

— Ну вот все, что нам было нужно, — сказал он. — Эти ссадины на костяшках пальцев дают полную картину.

Однако Гленнон не попался на эту удочку. Он упрямо молчал, глядя в пол. Если он и был среди тех, кто избивал Мейера обрезками труб, то он решил не выдавать себя.

— Мы запрем тебя тут на время, чтобы ты поразмыслил на досуге, — сказал Уиллис. — Думаю, тебе здесь понравится.

— Вы не имеете права сажать меня, — сказал Гленнон.

— Ты так считаешь? Ну, сейчас увидишь, — сказал Уиллис. — Стив, я думаю, нужно будет опять выйти на эту старушку и узнать у нее имена дружков ее сына.

— Оставьте мою мать в покое! — выкрикнул Гленнон.

— Да? А иначе ты и нас побьешь, так?

— Оставьте в покое мать, слышите? Хозяин в доме я! Когда отец умер, я остался в семье единственным мужчиной. Так что вам лучше держаться от нее подальше.

— Да, тоже мне мужчина, — сказал Браун. — Вот посидишь тут у нас в темной с дюжиной других парней, а мы подождем и…

— Ничего вы не дождетесь и никуда я не пойду! А вы держитесь подальше от матери!

— Заприте его, — сказал О’Брайен.

— Вы не имеете права меня сажать, сами знаете. У вас нет никаких оснований.

— Оснований у нас сколько угодно.

— Да? И какие же?

— Задержан по подозрению, — отозвался Браун, пользуясь старым испытанным приемом.

— И в чем же меня подозревают?

— Мы подозреваем, что ты просто дерьмо собачье — доволен? И, кто-нибудь, заберите его отсюда поскорее.

Забрать его взялся Ди-Мэо. Резким рывком за наручники он поднял его со стула, протолкнул сквозь дверцу в перегородке и, не давая ни на секунду приостановиться, быстро повел его в подвальные камеры.

— А у его мамаши обязательно спроси еще и об этом, — сказал О’Брайен, обращаясь к Карелле и доставая из кармана какой-то листок. — Мейер передал мне это, когда я был у него в больнице.

— А что это?

О’Брайен протянул ему листок, вырванный из блокнота Мейера. На листке было написано: “КЛЭР. СУББОТА. ПЕРВАЯ ЮЖНАЯ, ДОМ 271.”

Карелла внимательно прочитал текст.

— А откуда Мейер взял это?

— Эта записка была приколота к дощечке у телефона в квартире Гленнонов.

— Хорошо, мы обязательно спросим у нее об этом. Кто-нибудь уже ходил по этому адресу?

— Я как раз сейчас туда собираюсь, — сказал О’Брайен.

— Прекрасно. Мы будем в ближайшее время у миссис Гленнон. Если обнаружишь что-нибудь интересное, сразу же позвони нам туда.

— Хорошо.

— Мейер не знает, кто сделал эту запись?

— Он считает, что сделала ее эта молоденькая девчонка — Эйлин Гленнон.

— А почему бы нам не вызвать и ее сюда и не расспросить саму обо всем?

— Видишь ли, Стив. Тут вообще какая-то путаная история получается. Миссис Гленнон говорит, что в Бестауне живет ее сестра, некая миссис Мюльхар. Айрис Мюльхар.

— Ну, и что с ней?

— Так вот, старуха говорит, что Эйлин отправилась туда в субботу утром. А кроме того, она сказала Мейеру, что девчонка жила у этой миссис Мюльхар все время, пока она сама лежала в больнице.

— Ну и что?

— Так вот, как только я вернулся сюда, я немедленно позвонил этой миссис Мюльхар. Она подтвердила сразу же, что девчонка у нее. Я и говорю ей, позовите ее к телефону, мне нужно поговорить с ней. Она вначале чего-то там бормотала, ну в общем, мялась, мялась, а потом и заявляет, что она, должно быть, куда-то вышла на минуту. Поэтому я попросил уточнить, куда же Эйлин вышла. Миссис Мюльхар ответила, что она этого не знает. Тогда я спросил, уверена ли она, что Эйлин вообще была у нее. Она ответила, что, конечно, она в этом уверена. Я и говорю ей, тогда позовите ее к телефону. А она говорит — я же вам сказала, что она куда-то вышла. Тогда я сказал ей, что мне, пожалуй, придется позвонить в их полицейский участок и они направят к ней полицейского, который поможет ей разыскать Эйлин. И тогда-то миссис Мюльхар раскололась и все выложила.

— И что же она сказала?

— Оказывается, Эйлин Гленнон вовсе и не жила у своей тетки. Эта самая миссис Мюльхар не виделась с нею около полугода.

— Полгода, говоришь?

— Совершенно верно. Эйлин не живет у тетки сейчас и не жила там, когда мать ее лежала в больнице. Я спросил у миссис Мюльхар, зачем ей было лгать мне, а она говорит, что утром ей позвонила ее сестра — должно быть, это было сразу же после визита к ней Мейера — и попросила, если кто-то будет спрашивать, отвечать, что Эйлин находится сейчас там, у нее, в Бестауне.

— А зачем миссис Гленнон понадобилось это вранье?

— Понятия не имею. Единственное, что мне понятно, так это то, что Клер Таунсенд была впутана ими в какие-то махинации или связалась с явно темными личностями.

Темная личность, в быту именуемая миссис Гленнон, уже не лежала в постели, когда к ней прибыли Карелла с Уиллисом. Она сидела на кухне и пила молоко с маслом, которое на этот раз она вне всяких сомнений приготовила себе сама. Прекрасно налаженная служба передачи сплетен между соседями уже успела оповестить ее об аресте сына, и она встретила детективов с нескрываемой враждебностью. Как бы подчеркивая свое враждебное отношение, она продолжала пить молоко, громко прихлебывая из чашки.

— Нам нужны фамилии дружков вашего сына, миссис Гленнон, — сказал Карелла.

— Не знаю я их фамилий. Я знаю только, что Терри — хороший мальчик, и вы никакого права не имели арестовывать его.

— У нас есть основания полагать, что он, вместе со своими друзьями, совершил нападение на офицера полиции, — сказал Уиллис.

— Мне нет дела до того, что вы там думаете. Он все равно хороший мальчик. — И она громко прихлебнула молоко из чашки.

— Ваш сын, миссис Гленнон, состоит в какой-нибудь уличной группировке?

— Нет.

— Вы уверены в этом?

— Уверена.

— А как зовут его друзей?

— Не знаю.

— Они что — никогда не приходят к вам в гости, миссис Гленнон?

— Никогда. Я не желаю превращать свой дом в притон для шайки молодых… — она тут же спохватилась и оборвала себя.

— В шайку молодых… кого, миссис Гленнон?

— Никого.

— Ну, так кого же, миссис Гленнон — хулиганов, бандитов?

— Никого. Мой сын — хороший мальчик.

— И тем не менее он участвовал в избиении полицейского.

— Ничего такого он не делал. Это все — ваши домыслы.

— А где находится ваша дочь, миссис Гленнон?

— А вы что — решили, что она тоже участвовала в избиении полицейского?

— Нет, миссис Гленнон, мы этого не думаем, но мы знаем, что у нее была назначена встреча с Клер Таунсенд в субботу по этому вот адресу. — Карелла достал листок с адресом и положил его на кухонный стол возле чашки с молоком. Миссис Гленнон взглянула на бумажку, но не сказала ни слова.

— Вам известен этот адрес, миссис Гленнон?

— Нет.

— А должна она была встретиться с Клер в субботу?

— Нет. Я не знаю.

— Где она сейчас?

— У моей сестры. В Бестауне.

— Ее там нет, миссис Гленнон.

— Она там.

— Нет, ее там нет. Мы разговаривали с вашей сестрой. И сестра ваша сказала, что ее там нет, что ее вообще там не было.

— Она там.

— Нет. Так где она все-таки, миссис Гленнон?

— Ну, если ее там нет, то я вообще не знаю, где она может быть. Она сказала мне, что поедет к тетке. Она никогда не обманывала меня раньше, так почему я должна была не верить…

— Черт побери, миссис Гленнон, вы прекрасно знали, что она не поехала к вашей сестре. Вы позвонили своей сестре сразу же после того, как от вас вышел детектив Мейер. Вы попросили сестру подтвердить вашу ложь. Так где же сейчас ваша дочь, миссис Гленнон?

— Не знаю. Ничего я не знаю. И оставьте меня в покое! У меня и без вас хватает забот! Вы думаете, это легко? Думаете, что легко растить двух детей без мужа, легко, да? Думаете, мне приятно, что сын мой связался со всеми этими подонками? А теперь — еще и Эйлин? Вы думаете, что я.?.. Уходите! Оставьте меня в покое! Я — больной человек! Я несчастная и больная женщина, — голос ее постепенно затихал. — Пожалуйста. Прошу вас, уходите. Очень прошу вас. Пожалуйста. — Голос ее упал до шепота. — Я больна. Прошу вас. Я только что вышла из больницы. Пожалуйста, пожалуйста, уходите, дайте мне побыть одной.

— А где же все-таки Эйлин, миссис Гленнон?

— Не знаю, не знаю, не знаю, не знаю, — повторяла она, крепко зажмурив глаза и судорожно сжав кулаки. Голос ее теперь нарастал и перешел в крик.

— И все-таки, миссис Гленнон, — очень мягко проговорил Карелла, — нам просто необходимо знать, где находится сейчас ваша дочь.

— Да не знаю я, — проговорила миссис Гленнон. — Клянусь Богом, не знаю. И это святая и истинная правда. Не знаю я, где Эйлин.

* * *

Детектив Боб О’Брайен стоял на тротуаре и разглядывал дом номер двести семьдесят один по Первой Южной улице.

Это было солидное пятиэтажное здание, на фасадной стене которого красовалась вывеска “МЕБЛИРОВАННЫЕ КОМНАТЫ. СДАЮТСЯ СУТОЧНО И ПОНЕДЕЛЬНО”. О’Брайен поднялся на крыльцо и позвонил в звонок привратника. Он постоял немного, не дождался никакого ответа и позвонил снова.

— Хелло? — отозвался кто-то издалека.

— Хелло! — откликнулся О’Брайен.

— Хелло?

— Хелло! — Он уже стал воспринимать это как эхо, как вдруг входная дверь распахнулась. Худой старик в брюках цвета хаки и в нижней сорочке предстал перед ним. У него были кустистые седые брови, которые частично прикрывали голубые глаза, что придавало им какой-то заговорщицкий вид.

— Хелло! — сказал он. — Это вы звонили в дверь?

— Да, я, — ответил О’Брайен. — Я детектив О’…

— О Господи, — не дал договорить ему старик.

О’Брайен улыбнулся.

— Ничего особенного, сэр, — заверил он старика. — Просто мне нужно будет задать вам несколько вопросов. Моя фамилия О’Брайен. Восемьдесят седьмой полицейский Участок.

— Здравствуйте! Моя фамилия О’Лафлин, Первая Южная улица, — сказал, подражая его тону, старик и рассмеялся.

— Да здравствует борьба! — сказал ему в тон О’Брайен.

— Да здравствует борьба! — ответил О’Лафлин, и оба они расхохотались. — Входи, парень. Я тут как раз собирался пропустить рюмашку в честь окончания рабочего дня. Заходите и составьте мне компанию.

— Но, видите ли, нам запрещено пить при исполнении служебных обязанностей, мистер О’Лафлин.

— Это — само собой, но какой же ирландец выдаст соратника по борьбе? — отозвался старик. — Входите, входите.

Они прошли через вестибюль и направились в квартиру О’Лафлина, расположенную на первом этаже в самом конце холла. Там они уселись в гостиной с бархатными портьерами и цветными канделябрами. Комната была обставлена старой мебелью, красивой и удобной. О’Лафлин прямиком двинулся к бюро из вишневого дерева и извлек оттуда странную бутылку с яркой этикеткой.

— Ирландское виски, — сказал он.

— А какое же еще? — сказал О’Брайен.

Добродушно посмеиваясь, старик налил виски в два старинных стакана из толстого стекла. Один он поставил перед О’Брайеном, который устроился на диване, а со вторым уселся напротив него в обитое материей кресло-качалку.

— Да здравствует борьба, — произнес он тоном заговорщика тост.

— Да здравствует борьба, — ответил О’Брайен, и оба они торжественно выпили.

— Так о чем это вы хотели спросить, О’Брайен? — спросил старик.

— Да тут у нас вышла небольшая путаница, — поглядывая на стакан с явным удовлетворением, проговорил О’Брайен.

— Мягкое, как материнское молоко, — заверил его старик. — Пей, парень.

О’Брайен, поколебавшись, снова поднес стакан ко рту. Отхлебнув немного, он сказал: — Мистер О’Лафлин, мы сейчас разыскиваем одну девушку — некую Эйлин Гленнон. Мы обнаружили записанный ею адрес…

— Ты, парень, попал прямо в точку, — сказал О’Лафлин.

— Вы ее знаете?

— Ну, я, собственно, не знаю ее. То есть видел, конечно, разок, но вряд ли это можно назвать знакомством. Но комнату она у меня снимала, это точно.

О’Брайен вздохнул.

— Это уже хорошо, — сказал он. — А что это за комната?

— Это здесь, наверху. Лучшая комната во всем доме. Окнами выходит в парк. Она сказала, что ей нужна хорошая солнечная комната. Вот я и отдал ей эту.

— Она сейчас здесь?

— Нет, — сказал О’Лафлин и отрицательно покачал головой.

— А вы не могли бы сказать, когда она вернется домой?

— Понимаете ли, дела в том, что она вообще не приходила сюда.

— То есть как это? Вы же сказали…

— Я сказал, что она сняла у меня комнату, но больше я ничего не говорил. Было это на прошлой неделе. В четверг — это я точно помню. Но она тогда сказала, что комната ей понадобится с субботы. Так вот, суббота уже прошла, а она так тут и не появилась.

— Значит, она не была здесь с того самого дня, как приходила к вам снять комнату?

— Да, сэр. К сожалению, она так здесь и не появлялась. А в чем дело? У нее какие-то неприятности?

— Да нет, ничего особенного. Просто мы… — О’Брайен вздохнул и снова прихлебнул из стакана. — А комнату эту она снимала у вас на какой-то определенный день? Она что — сняла ее только на субботу?

— Нет, сэр. Она сняла ее сразу на целую неделю. И сразу же расплатилась наличными за весь срок.

— А не показалось вам это несколько странным… понимаете… ну, я хотел сказать, неужели вам часто приходится сдавать комнаты таким молоденьким девушкам?

Брови О’Лафлина поползли наверх, и он с удивлением воззрился на О’Брайена.

— Ну, знаете, она вовсе не такая уж молоденькая, ну, относительно, конечно, вы понимаете.

— Шестнадцать лет — достаточно юный возраст, мистер О’Лафлин.

— Шестнадцать? — О’Лафлин расхохотался. — Ну, знаете ли, эта ваша девица кому-то здорово запудрила мозги, парень. Ей никак не меньше двадцати пяти.

О’Брайен все поглядывал на стакан с виски. Но тут он живо перевел взгляд на старика.

— Сколько вы сказали, сэр?

— Лет двадцать пять — двадцать шесть, может, даже немного побольше. Но никак не шестнадцать, ничего похожего, сэр.

— Эйлин Гленнон? Погодите, мы говорим именно о ней?

— Эйлин Гленнон, именно так ее звали. Она обратилась ко мне в четверг, уплатила деньги вперед за неделю и сказала, что придет ко мне за ключом в субботу. Эйлин Гленнон собственной персоной.

— А не могли бы вы… не могли бы вы описать мне ее внешность, мистер О’Лафлин?

— Пожалуйста, конечно, могу. Это высокая девушка. Даже очень высокая. Пять футов и семь, а может, даже и восемь дюймов. Я помню, что мне приходилось смотреть на нее снизу вверх, когда мы с ней разговаривали. У нее иссиня-черные волосы, большие карие глаза и…

— Это — Клер, — не удержался О’Брайен.

— Что?

— Скажите, сэр, а не говорила ли она о какой-нибудь другой девушке?

— Нет, сэр.

— Не говорила она, что намеревается привести потом сюда другую девушку?

— Нет, не говорила. Да для меня это было бы без разницы. Если вы снимаете комнату, то комната — ваша.

— А вы говорили ей это?

— Ну, просто я дал ей понять, что это так. Она сказала, что нужна комната и обязательно солнечная. Как я тогда понял, солнечная сторона была для нее главным. Но вообще, когда кто-то приходит ко мне и говорит, что ему нужна тихая и спокойная комната, я понимаю, что люди не хотят, чтобы им кто-то мешал. Потому я и сказал ей, что здесь никто не будет ее беспокоить. И уж в любом случае я этого делать не стану. — Старик немного помолчал. — Понимаете, мистер О’Брайен, я говорю с вами как мужчина с мужчиной.

— И я очень ценю это.

— У меня здесь не какой-нибудь бордель, не подумайте чего-нибудь худого, но я стараюсь не особенно придираться к людям, не совать нос в чужие дела. Человеку иногда бывает нужно уединение, а уединение — весьма редкая вещь в нашем городе. Я, например, понимаю это так — каждый человек имеет право на собственную комнату, где он мог бы отгородиться от всего мира.

— И у вас тогда создалось впечатление, что Эйлин Гленнон намеревается это сделать?

— Да, парень, именно такое у меня создалось тогда впечатление.

— Но она не упоминала при этом о ком-нибудь другом?

— А кого же ей было упоминать тогда?

— Она расписалась у вас в книге в том, что она сняла комнату?

— Такого у меня в правилах нет. Она уплатила за комнату за неделю вперед, а я дал ей расписку. Больше ей ничего и не нужно было делать. Гарри О’Лафлин — человек честный, и он всегда держит свое слово.

— Но она так и не пришла к вам потом?

— Нет.

— Прошу вас, попытайтесь припомнить, а в субботу не приходил ли кто-нибудь справиться о ней?

— Нет.

— А, может быть, вы заметили здесь где-нибудь поблизости девушку лет шестнадцати?

— Нет.

— Ну, которая вроде бы поджидала кого-то?

— Нет, не видел.

О’Брайен тяжело вздохнул.

— Ничего не понимаю, — сказал О’Лафлин.

— Я полагаю, что вы сдали комнату женщине, которую звали Клер Таунсенд, — сказал О’Брайен. — Я не знаю, зачем ей понадобилось воспользоваться именем Эйлин Гленнон, но я подозреваю, что комнату она снимала именно для этой девчонки. Но почему она это сделала, я не знаю.

— Ну, хорошо, предположим, что она и в самом деле снимала комнату для кого-то другого… Только давайте говорить начистоту… Значит, комнату снимала девушка по имени Клер Таунсенд?

— Да, я думаю, что это именно так.

— И вы говорите, что она воспользовалась именем Эйлин Гленнон именно потому, что комнату она снимала не для себя, а для нее, так?

— Да, я думаю, что это так. Все указывает на это.

— В таком случае, почему же Эйлин Гленнон не пришла сюда в субботу? Понимаете, если эта комната была снята для нее…

— Вот я и думал, мистер О’Лафлин, что она все-таки приходила сюда. Она, наверное, пришла сюда и дожидалась Клер, чтобы та взяла ключ и провела ее сюда. Но Клер здесь не появилась.

— А почему не появилась? Если уж она не пожалела ни времени, ни денег, чтобы снять для нее эту комнату, то…

— Потому что Клер Таунсенд убили в пятницу вечером.

— О! — сказал О’Лафлин, взял свой стакан и залпом осушил его. Он тут же налил себе новую порцию, потом потянулся бутылкой к стакану О’Брайена. — Еще немножко?

— Нет, нет, спасибо, — сказал О’Брайен, накрывая стакан рукой.

— И все-таки я тут чего-то не понимаю, — сказал О’Лафлин.

— А в чем дело?

— Зачем Клер Таунсенд понадобилось называть имя этой девушки вместо своего?

— Этого я не знаю.

— Она что, хотела что-то скрыть?

— Не знаю.

— Я имею в виду, у нее что, были неприятности с полицией?

— Нет.

— Она сделала что-нибудь противозаконное?

— Не имею понятия.

— И куда же делась эта вторая девушка? Если уж она сняла для нее комнату…

— Не знаю, — сказал О’Брайен, задумчиво глядя на свой опустевший стакан. — Знаете, мистер О’Лафлин, я, пожалуй, все-таки воспользуюсь вашим предложением. Налейте-ка мне еще виски, — сказал он.

* * *

Патрульный на улицах Маджесты заступил на смену в шестнадцать сорок пять, а сейчас было уже около шести вечера. Стояло бабье лето, но время суток не подчинялось капризным переменам погоды, и смеркаться начинало в то самое время, как и положено осенью. Он не торопясь шел через небольшой парк, пересекая его по диагонали, избрав этот маршрут потому, что здесь было безлюдно, а парк этот находился на его территории. И тут он заметил на склоне, густо заросшем кустарником и деревьями, какое-то желтое пятно. Он пристально вгляделся в быстро сгущающийся сумрак. Это было что-то похожее на рукав и подол женского пальто. Однако значительную часть предмета закрывал громадный серый валун и ствол стоящего рядом дерева. Патрульный взобрался по заросшему травой склону поближе к загадочному предмету. Совершенно верно — перед ним лежало дамское пальто желтого цвета.

Он обошел валун, намереваясь поднять пальто с земли.

Пальто было небрежно брошено на землю сразу же за валуном. А в нескольких футах от этого пальто лежала на спине девушка и глядела в темнеющее небо. Глаза и рот девушки были широко раскрыты. Девушка была в серой юбке, и юбка эта была насквозь пропитана кровью. Засохшие струйки крови покрывали ее ноги и бедра. На вид ей было не больше шестнадцати-семнадцати лет.

Полицейский, которому за время его службы не раз случалось сталкиваться со смертью, сразу же понял, что перед ним труп.

Но он никак не мог знать того, что труп этот при жизни звался Эйлин Гленнон.

Глава 11

Если ты труп, то у тебя нет никаких прав. Если ты труп, то тебя могут фотографировать в сотнях самых невыгодных ракурсов в то время, как ты невидящими глазами будешь глядеть на вспышки магния, а юбка твоя будет задрана, открывая засохшие сгустки крови на ногах и внутренней поверхности бедер, а последние редкие уже осенние мухи будут пролетать над твоим раскрытым ртом. Можно будет беспрепятственно положить пальцы на твои веки, чтобы глаза твои, наконец, закрылись. Юбку твою могут натянуть на колени, чтобы отметить на земле точное положение твоего тела, распростертого на склоне холма среди деревьев. Они могут грубо перекатить тебя на носилки и быстро понести к стоящей в стороне санитарной машине, и носилки будут резко раскачиваться на ходу. Никто и не подумает при этом о твоих удобствах — ты ведь все равно ничего не чувствуешь. Носилки эти могут грохнуть об пол машины, а потом набросят на тебя простыню, — покроют ею и твою узкую талию, и юные еще груди, и шею, и лицо. Прав у тебя нет буквально никаких.

Если ты труп, то у тебя можно снять одежду и сложить ее в пластиковый мешок с бирками, а потом направить этот мешок в криминалистическую лабораторию. Можно будет твое нагое и холодное тело положить на покрытый нержавеющей сталью стол и резать его скальпелем сколько угодно, докапываясь до причины твоей смерти. У тебя нет никаких прав. Ты — труп, покойник, тело, может быть, ты и сосуд с уликами, но личностью ты уже не — являешься ни при каких обстоятельствах. Права у тебя отняты и отняты они смертью.

Если же ты — наркоман, то у тебя несколько больше прав, чем у трупа, но не обольщайся — их ненамного больше.

Ты все еще можешь ходить, дышать, спать, смеяться и плакать — а это уже само по себе немало. Ибо все это — жизнь, и следует считаться с тем, что тебе все это пока дозволено, поскольку все это ты в состоянии еще делать. Но раз уж ты стал наркоманом, то это означает, что ты уже втянулся в процесс умирания, то есть в процесс перехода в труп, а следовательно, не очень-то отличаешься от нормального, так сказать, полноценного трупа. Просто процесс умирания у тебя длительный и постоянный. Он начинается каждое утро, как только ты просыпаешься, чтобы сделать себе очередной укол, и он продолжается весь этот кромешный день, пока ты мечешься в поисках героина, прерываясь на короткие паузы для очередных смертоносных уколов, не прекращается он и по ночам, которые переходят в очередное утро. И так — по кругу, по кругу — как в проигрывателе, когда иглу заело и она все время перескакивает на старое место в пластинке, да только игла на этот раз воткнута в твою руку. Ты и сам знаешь, что ты — мертв, да и все вокруг знают это.

А особенно хорошо знают это полицейские.

В то самое время, когда труп Эйлин Гленнон раздевали, обмеряли и подвергали вскрытию, наркомана по имени Майкл Пайн допрашивали в дежурке детективов Восемьдесят седьмого полицейского участка. Допрос проводил полицейский, которого звали Хол Уиллис и который в ситуации, когда он мог либо задержать наркомана, либо оставить его в покое, обычно предпочитал оставить несчастного в покое. Очень много написано и сказано о психологии наркоманов, но Хол Уиллис не был психологом. Он был самым обыкновенным полицейским. При том еще очень дисциплинированным полицейским, который в совершенстве изучил дзюдо, поскольку он отлично знал, что рост его всего пять футов и восемь дюймов, а также потому, что еще в самом раннем возрасте понял, что рослые парни любят толкать маленьких, но что они это делают только пока маленькие не научатся толкаться как следует в ответ. Дзюдо — это точная наука и требует большой внутренней дисциплины. Наркомания же, с точки зрения Уиллиса, это в первую очередь полное отсутствие дисциплины. Он не любил наркоманов, но главным образом именно потому, что с его точки зрения им совсем не обязательно было быть наркоманами. Он, например, ни на секунду не сомневался в том, что если бы его каким-то образом приучили к героину, то от этого порока он избавился бы в течение недели. Он просто заперся бы в комнате и пусть даже выблевал бы там все свои потроха, но от порока несомненно бы избавился. Дисциплина — вот в чем дело. Нельзя сказать, чтобы он относился к наркоманам с какой-то особой ненавистью, просто он считал их людьми полностью утратившими над собой контроль, а утрата над собой контроля, в глазах Уиллиса, просто непростительна.

— Ты знал Ла-Скалу, да? — спрашивал он сейчас Пайна.

— Ага, — ответил Пайн. Он проговорил это поспешно и очень вежливо. Никакого вызова, но, правда, и без особого энтузиазма. Это “ага” прозвучало коротко, как удар по столу костяшками пальцев.

— И давно его знал?

— Да.

— Как давно?

— Два года.

— И все эти два года он был наркоманом?

— Ага.

— Ты знаешь, что он умер?

— Ага.

— И что ты об этом думаешь?

Пайн пожал плечами. Ему было двадцать три года, это был белокурый и голубоглазый юноша, глаза которого, казалось, были распахнуты в окружающий мир, что в значительной степени объяснялось тем, что незадолго до того как его взяли, он сделал себе очередной укол. Расширенные в результате этого зрачки придавали его взгляду особое выражение, которое только подчеркивали темные болезненные круги под глазами, оттенявшие белизну и яркость его белков.

— Кто-нибудь имел на него зуб? — спросил Уиллис.

— Нет.

— Ты уверен в этом?

— Ага.

— Кто поставлял ему снежок?

Пайн не ответил.

— Я задал тебе вопрос. Ты знаешь, кто был его толкачом?

— Нет.

— Врешь, — сказал Уиллис. — Он скорее всего брал зелье у того же, у кого берешь его ты. Пайн снова промолчал.

— Ну, ладно, — сказал Уиллис, — можешь покрывать своего толкача. Нет, я просто этого понять не могу — вы же несете ему последние гроши. Ну и валяйте себе на здоровье. Пусть наживаются. Но вы еще стоите за него горой, чтобы он мог себе спокойно и впредь вытягивать из вас все соки. Я спрашиваю тебя, идиот, кто у него толкач?

Пайн продолжал хранить молчание.

— Ну, ладно. Должен был ему Ла-Скала какие-нибудь деньги?

— Нет.

— Ты уверен в этом?

— Вы же — полицейский, — сказал Пайн. — Вам и так все хорошо известно — и как наживаются толкачи, и все такое прочее, правда? В таком случае вам наверняка должно быть известно и то, что работают они только под наличные. Нет. Тони ничего не должен был своему контакту.

— А как ты сам думаешь, кто мог его убить?

— Не имею ни малейшего представления.

— Ты сейчас сильно под кайфом?

— Нет, чуть-чуть, ничего особенного, — ответил Пайн.

— Когда кольнулся в последний раз?

— Примерно — час назад.

— Так кто же тебе поставляет снежок, а, Пайн?

— Да бросьте вы! Вы же сами должны понимать, — сказал Пайн. — Кому могло понадобиться вдруг убивать такого парня, как Тони, ну, кому? Его толкачу, да? Но это же и вовсе глупо, так ведь? Никто же не убивает своего клиента, зачем?

— А сильно успел втянуться Тони?

— Он давно уже был втянут с головой, если не больше.

— И сколько он тратил каждый день?

— Долларов двадцать пять-тридцать, а может — и больше. Не знаю. Но сколько бы он там ни тратил, его толкачу не было никакого смысла убивать его. Ну посудите сами, зачем ему это? — Пайн горько улыбнулся. — Толкачи просто надышаться не могут на нас, на хроников, неужто вам это до сих пор не понятно?

— Ну, ладно, пусть они вас любят всей душой, — сухо согласился Уиллис. — Ну и целуйтесь с ними. Хорошо, а теперь расскажи мне все, что ты знаешь о Ла-Скала. Сколько ему лет?

— Он примерно моего возраста — года двадцать три, двадцать четыре.

— Женат? Холост?

— Холост.

— Родители живы?

— Думаю, что живы. Но живут они не здесь.

— А где?

— На западном побережье, кажется. Мне помнится, что — отец его связан с кино.

— Как это понять — связан с кино? Что, отец Ла-Скалы — кинозвезда?

— Вот-вот, звезда, точно такая же как и мой отец, — сказал Пайн. — Ведь мой папаша — сам Кэри Грант, вы что — до сих пор этого не знали?

— Ладно, не умничай тут, — сказал Уиллис. — Так кто же его отец, чем он занимается?

— Работает там кем-то в съемочной группе. Таскает аппаратуру, стоит на подхвате. Куда пошлют.

— Он уже знает о смерти своего сына?

— Сомневаюсь. В Лос-Анджелесе никто не читает газет.

— А это еще, черт побери, ты откуда знаешь?

— Я уже успел побывать на Западе.

— Заехал туда по пути в Мексику, куда ездил за партией товара?

— Какая разница — по пути или не по пути? Главное, что я побывал на Западе и что в Лос-Анджелесе никто не читает газет. Единственное, чем в Лос-Анджелесе занимаются всерьез — это жалобы на смог и заботы о том, чтобы не упустить того момента, когда Лана Тернер остановится в своем лимузине перед светофором. Вот, и все их занятия.

— Знаешь, ты первый из наркоманов, который при этом еще и комментатор по социальным проблемам, — сказал Уиллис.

— Ну что ж, наркоманы нужны всякие, — философски заметил Пайн.

— Так Ла-Скала жил один, да?

— Ага.

— Девушки у него не было?

— Нет.

— А родственников помимо родителей — тоже не было?

— Есть у него еще сестра. Но она тоже живет на Побережье, в Сан-Франциско.

— А в Сан-Франциско газеты читают, как ты думаешь, Пайн?

— Может, и читают. Единственное, что я точно знаю о Сан-Франциско, так это то, что там все дамы ходят в шляпах.

— А как ты думаешь, сестре его сейчас уже известно о том, что он умер?

— Не знаю. А вы позвоните ей и спросите. Налогоплательщики выкладывают вам кучу денег. Вот вы и потратьтесь на звонок.

— Что-то ты начинаешь хвост задирать, Пайн. Чего это ты вдруг расхорохорился, откуда такая воинственность?

— Ну, знаете, это же почти невозможно, — постоянно удерживать себя на одном уровне, вы, наверное, и сами знаете.

— Нет, я этого не знаю. Значит, иными словами, можно подвести итог: Ла-Скала жил совершенно один в этом городе, так? А знаете ли вы кого-нибудь, кто желал бы ему смерти?

— Нет. С чего бы это? Он ведь никому не мешал.

— А все его родственники живут сейчас в Калифорнии, так?

— Совершенно верно.

— Значит, оплакивать его здесь некому, — сказал Уиллис.

— Могу вам как представителю полиции сообщить еще одну неприятную новость, — ответил Пайн. — Даже если бы родственники его и жили здесь, его все равно некому было бы оплакивать.

Поул Блейни, младший эксперт судебно-медицинской экспертизы, был маленьким плотным человеком с черными усами торчком и фиолетовыми глазами. Блейни был твердо убежден в том, что ему как младшему эксперту всегда подсовывали для вскрытия наиболее изуродованные трупы, поэтому он был приятно удивлен и даже обрадован, когда ему поручили вскрытие тела Эйлин Гленнон. Труп этот не был расчленен, на нем не было никаких поверхностных признаков насилия — не было ни колотых ни огнестрельных ран, ни дыры в черепе. Блейни был просто уверен, что такое тело ему — досталось явно по недосмотру его старших коллег, но, как говорится, дареному коню в зубы не смотрят. Более того, он энергично, принялся за дело, опасаясь только одного, как бы наверху не спохватились и не исправили допущенную ошибку.

В дежурку детективов Восемьдесят седьмого участка он позвонил в половине второго дня во вторник, намереваясь представить полный отчет тому, кто занимается этим делом. К телефону подошел Стив Карелла. Блейни уже неоднократно имел с ним дело, и поэтому его обрадовало, что у телефона Карелла, а не кто-то другой. Карелла отлично знал, в каком — сложном положении приходится работать сотрудникам лаборатории, и вообще Карелла был человеком, с которым приятно поговорить.

После обычного обмена приветствиями и стандартными любезностями, Блейни перешел к делу.

— Я звоню по поводу молодой девушки, которую вы направили к нам, — сказал он. — Насколько я понимаю, тело было обнаружено в Маджесте, но это вроде бы как-то связано с тем делом, которое находится у вас на расследовании, поэтому я и попросил, чтобы заключение мое было направлено именно вам. Отпечатанный экземпляр заключения я подготовлю немного позже, а сейчас, Карелла, я звоню вам потому, что, думаю, кое-какие факты могут вам понадобиться довольно срочно.

— Я очень рад, что вы позвонили, — сказал Карелла.

— Тело принадлежит Эйлин Гленнон, — сказал Блейни. — Это так?

— Да, так.

— Я всего лишь хотел удостовериться, что мы говорим об одном и том же человеке, прежде чем я перейду к подробностям.

— Да, да, естественно, — сказал Карелла. — Я понимаю.

— Случай на этот раз довольно интересный, — сказал Блейни. — Никаких внешних телесных повреждений. Потеряна масса крови, но никаких ран не обнаружено. Я пришел к выводу, что смерть наступила два-три дня назад, по-видимому в ночь — на воскресенье. Кстати, где именно она была обнаружена?

— В маленьком парке.

— Труп был спрятан?

— Нет, этого нельзя сказать. Но в этом парке обычно бывает очень мало народу.

— Да, наверно, этим все и объясняется. Ну, как бы то ни было, по моим подсчетам она должна была пролежать в том месте, где ее обнаружили, примерно с ночи на воскресенье. Надеюсь, это как-то поможет вам.

— Эта информация может оказаться весьма полезной, — сказал Карелла. — А какова причина смерти?

— Вот тут-то и заключается самое интересное. Скажите, она жила в Маджесте?

— Нет. Она жила со своей матерью. Это в Айсоле.

— И тут кое-что сходится, отлично. Хотя я никак не могу понять, почему это она даже не попыталась добраться до дома. С другой стороны, учитывая все то, что было обнаружено мною, у нее наверняка появились разные симптомы, которые могли привести ее к ложным выводам. Особенно после того, что ей пришлось претерпеть.

— А что же это за симптомы, Блейни?

— Озноб, повышение температуры, возможно, тошнота, легкие обмороки, общая слабость, не исключены провалы сознания и бредовое состояние.

— Понятно, — растерянно проговорил Карелла.

— Короче говоря — сепсис, — пояснил Блейни. И сначала я даже подумал, что это и может быть причиной смерти. Но это совсем не так. Хотя, естественно, это несомненно связано с тем, что послужило причиной ее смерти.

— И что же это? — теряя терпение, поинтересовался Карелла.

— Кровотечение.

— Но вы же сказали, что у нее не было никаких ранений.

— Я говорил, что у нее не было внешних повреждений. Однако следы от повреждений с помощью тенакула подсказали мне правильный ответ.

— А что такое — тенакула? — спросил Карелла.

— Тенакула — это множественное число от латинского слова “тенакулюм”, — пояснил Блейни. — А теканулюм — это хирургический инструмент, представляющий собой заостренный крючок с рукояткой. Мы обычно пользуемся им для извлечения каких-то мелких частей при операциях или при вскрытиях.

Карелла прекрасно помнил, что разговоры с Блейни очень редко бывали приятными. Он попытался побыстрее привести разговор к логическому завершению и получить нужные факты без разных неприятных подробностей.

— Ну и прекрасно, а где у нее остались следы от этих, ну, одним словом, от этих крючков? — решил он взять быка за рога.

— На шейке матки, — любезно пояснил Блейни. — У девушки этой было просто жуткое маточное кровотечение. А кроме того, я обнаружил в крови частицы…

— Отчего она умерла?!

— Она умерла от внутреннего кровотечения. А сепсис следует рассматривать как форму его сложения.

— Ничего не понимаю. Так что же все-таки вызвало это кровотечение?

— Послушайте, Карелла, я же все время пытаюсь вам объяснить это. Дело в том, что я обнаружил частицы плаценты и…

— Плаценты?..

— По моим подсчетам, операция была проделана в субботу, в крайнем случае — в воскресенье. Девчонка, наверное, просто бесцельно бродила, пока…

— Какая операция? Скажи же наконец по-человечески, о чем это ты толкуешь, Блейни?

— Аборт, естественно, — обиженно сказал Блейни. — Этой молоденькой девчонке был сделан аборт, где-то в конце прошлой недели. Вы хотите знать, что послужило причиной ее смерти? Так вот, причиной ее смерти послужил именно аборт!

* * *

Кто-то обязательно должен был рассказать Клингу о том, к какому выводу пришли в этот вторник все сотрудники отдела.

Кто-то должен был ему сказать, но Клинг в этот день был на похоронах. Поэтому вместо того, чтобы обрушивать на парня всю эту новую информацию, плюс логические выводы, которые следовали из нее, да еще в тот момент, когда на него свалилось такое горе, было решено просто собрать пока как можно больше фактов. Общеизвестно, что в ходе расследования дел об убийстве зачастую вскрываются самые неожиданные вещи, которые в обычной обстановке никогда не были бы выставлены на всеобщее обозрение. Были также опасения, что Клинг просто откажется верить всему этому, если не собрать убедительных доказательств, которые устранили бы возможность каких-либо сомнений. Потому-то Карелла с Мейером снова отправились к матери погибшей девушки, к миссис Гленнон, а Берту предоставили возможность спокойно присутствовать на похоронах.

На кладбище бабье лето казалось просто неуместным.

Нет, конечно, оно вовсе не утратило своего обаяния.

Деревья, окаймлявшие кладбищенские дорожки, сияли всеми оттенками золота и багрянца, разноцветный ковер облетевшей листвы сухо шелестел под порывами мягкого октябрьского ветерка. Провожающие шли и шли под ветвями этих нарядных деревьев вслед за гробом, облаченные в черное, с поникшими головами, а листья все падали и падали им под ноги.

Открытая могила походила на открытую рану. Трава у ее среза контрастировала с влажными блестящими на солнце комьями земли, которые наполняли окружающий воздух запахом нетронутой свежести. Могильная яма была длинной и глубокой. Гроб был подвешен прямо над нею, чтобы потом с помощью особого механизма плавно опуститься на вечный покой, быть преданным земле.

А небо над кладбищем сияло голубизной. Они стояли словно неловкие тени на фоне широкой голубизны неба, в обрамлении перезрелой роскоши осенней листвы. Стояли со склоненными головами. Гроб должен был вот-вот опуститься под землю.

Он поднял взгляд на этот застывший в пространстве блестящий лаком черный ящик, а потом посмотрел на человека, выжидающего, чтобы в нужный момент нажать рычаг спускового механизма. Все поплыло у него перед глазами, которые вдруг наполнились слезами. Чья-то рука легла ему на локоть. Он обернулся и сквозь пелену слез разглядел Ралфа Таунсенда, отца Клер. Рука крепче сжала его локоть. Он только молча кивнул в ответ и попытался сосредоточиться на словах священника.

– “…и прежде всего, — говорил в этот момент проповедник, — она уходит от нас такой же, какой всеблагой Господь послал ее к нам — чистой сердцем, чистой духом, честной и преисполненной веры в Его милосердие. Мир праху твоему, Клер Таунсенд, покойся с миром.”

— Аминь, — сказали они одновременно…

Глава 12

Миссис Гленнон была по горло сыта всем этим. Она просто по горло нахлебалась всего этого за последние дни, и ей совсем не улыбалось когда-нибудь в жизни еще раз встретиться хоть с одним полицейским. Ее вызвали в морг опознать тело дочери до того, как приступят к вскрытию. После этого она отправилась домой и оделась во вдовье траурное платье, которое она не надевала уже много лет, со времени смерти мужа. И, вот тебе раз, к ней снова явились полицейские — Стив Карелла и Мейер Мейер. К этому времени Мейер, строго следуя заведенному в детективных повестях порядку, выплыл наконец на свет из беспросветной тьмы, в которую он неосторожно угодил как раз на ступеньках этого дома. Все его порезы, ушибы и ссадины были надлежащим образом обработаны, и он сидел сейчас перед нею с самым сосредоточенным выражением и множеством наклеек из лейкопластыря на лице. Миссис Гленнон смотрела на полицейских, храня ледяное молчание, в то время как те засыпали ее градом вопросов. На все их вопросы она отвечать отказывалась и сидела неподвижная, как мумия, судорожно сцепив пальцы рук и откинувшись на спинку жесткого стула на кухне.

— Миссис Гленнон, вам известно, что дочери вашей был сделан аборт?

Молчание.

— Кто ей его делал?

Молчание.

— Поймите же, тот кто сделал его, фактически убил вашу дочь, вам это ясно?

Молчание.

— А почему она не вернулась прямо домой?

— Почему ей вместо этого пришлось потом бродить по улицам?

— Кабинет, где делают подпольные аборты, находился в Маджесте, да? И поэтому ее обнаружили там?

— Вы что — выгнали ее из дома, когда узнали, что она беременна? Молчание.

— Ну, хорошо, миссис Гленнон, давайте начнем с самого начала. Вам известно было, что ваша дочь беременна?

Молчание.

— Черт, ваша дочь умерла, хоть это-то вы знаете?

— Я это знаю, — сказала миссис Гленнон.

— А знали вы, куда она направляется в субботу, когда она выходила отсюда?

Молчание.

— Вам известно было, что она идет делать аборт?

Молчание.

— Миссис Гленнон, — сказал Карелла, — в дальнейшем мы будем исходить из того, что вам все было известно. Мы будем считать, что вы заранее знали, что ваша дочь собирается искусственно с помощью оперативного вмешательства прервать беременность, и в дальнейшем мы будем рассматривать вас как сообщницу в этом преступлении, а сейчас мы намерены арестовать вас на этом основании. Поэтому одевайтесь и мы сейчас пойдем.

— Она не могла иметь этого ребенка, — сказала миссис Гленнон.

— Почему это?

Молчание.

— Ну, ладно, собирайте ваши вещи. Мы отвезем вас в участок.

— Я не преступница, — сказала миссис Гленнон.

— Очень может быть, что вы по-своему и правы, — отозвался на это Карелла. — Но по закону принуждение к аборту является уголовно наказуемым деянием. Известно ли вам, сколько юных девушек гибнет от этих преступно совершаемых операций в нашем городе ежегодно? Ну, так вот, теперь в их число попала и ваша дочь.

— Я не преступница.

— За подпольный аборт полагается тюремное заключение сроком до четырех лет. Женщина, которая ложится на аборт, может получить такой же срок. Однако преступление квалифицируется по этой статье лишь в том случае, если она сама или ее нежеланный ребенок не умрет в результате этого. В случае летального исхода это уже рассматривается как убийство. Более того, если кто-либо из родственников или знакомых просто провожает женщину к месту, где ей намерены сделать незаконный аборт, человек этот также рассматривается как соучастник преступления, если будет доказано, что ему или ей известна была цель визита. Короче говоря, по закону, соучастник преступления несет ответственность наравне с его исполнителем. Что вы на это скажете, миссис Гленнон?

— Я никуда ее не водила. Всю субботу я провела здесь, лежа в постели.

— А кто же отвел ее туда, миссис Гленнон?

Молчание.

— Это сделала Клер Таунсенд?

— Нет. Эйлин пошла туда сама. Клер не имеет к этому никакого отношения.

— Это неправда, миссис Гленнон. Клер сняла комнату на Первой Южной улице и при этом она воспользовалась именем Эйлин. Мы пришли к выводу, что комната эта предназначалась для Эйлин, чтобы дать ей там возможность оправиться после операции. Разве это не так, миссис Гленнон?

— Я ничего не знала насчет комнаты.

— Но мы обнаружили этот адрес здесь, у вас! И записка эта прямо указывала на то, что Эйлин должна была встретиться с Клер в субботу. В котором часу они должны были встретиться, миссис Гленнон?

— Ничего я этого не знала.

— А зачем это Эйлин могло понадобиться снимать себе меблированную комнату? Почему она не могла вернуться сюда, к себе домой?

— Я ничего не знаю об этом.

— Это Клер устроила ей аборт?

Молчание.

— Она умерла, миссис Гленнон. Ничем из того, что вы сейчас расскажете, вы уже не можете повредить ей.

— Она была очень хорошая девушка, — сказала миссис Гленнон.

— Вы это говорите о Клер или о своей дочери?

Молчание.

— Миссис Гленнон, — сказал очень тихо Карелла, — неужели вы думаете, что мне это приятно — говорить здесь с вами об абортах?

Миссис Гленнон только молча посмотрела на него, но ничего не сказала.

— Неужто вы думаете, что мне хочется разговаривать сейчас о чужих беременностях? Неужто вы думаете, что мне приятно говорить о вещах глубоко интимных, которые касаются жизни и чести вашей дочери? — Он устало покачал головой. — Ее убил какой-то мужчина, миссис Гленнон. Он просто убил ее, как какую-нибудь скотину на бойне. Прошу вас, помогите нам разыскать его, неужели вы откажетесь?

— И вам очень хочется, чтобы произошло еще одно убийство?

— О чем это вы?

— Так вам хочется, чтобы убили еще кого-то?

— Не понимаю.

— Вы же видели моего сына. — Она скорбно покачала головой и снова погрузилась в молчание.

— А причем здесь ваш сын?

— Вы же сами видите, что он сделал с этим вашим дружком, который сидит тут, правда? А сделал он это только за то, что он приставал ко мне с расспросами. А как, по-вашему, что он сделает, если узнает, что Эйлин… что ее…

— Так за кого вы боитесь, миссис Гленнон?

— За моего сына. Он же наверняка убьет его.

— Кого он убьет?

— Ну… отца ребенка.

— Кто же он? Назовите его.

— Нет, — она отрицательно покачала головой.

— Миссис Гленнон, мы же — полицейские, — сердито сказал Мейер. — Мы вовсе не собираемся говорить вашему сыну…

— Я знаю наш район, — сказала с убеждением миссис Гленнон. — Здесь все как в маленьком местечке. И уж если полиция знает что-то, то об этом скоро узнают все. А тогда мой сын сам разыщет этого человека и наверняка убьет его. Нет. — Она снова покачала головой. — Можете посадить меня в тюрьму, если вам этого так хочется, можете задерживать меня как соучастницу… или как это там у вас называется. Делайте что угодно. Можете говорить, что это я собственными руками убила свою дочь. Можете действовать. Но я не хочу новой крови на моих руках. Нет.

— А Клер знала обо всем этом?

— Я не знаю, что знала, а чего не знала Клер.

— Но она же подготовила все для того, чтобы ваша дочь…

— Я не знаю ничего о том, что она делала.

— А не мог этот парень взять и жениться на вашей дочери, миссис Гленнон? — задал вопрос Мейер.

Молчание.

— Ну, я задам вам еще только один вопрос, — сказал Карелла. — И всей душой надеюсь, что на него вы дадите ответ. Я хочу, чтобы вы знали, миссис Гленнон, что мне крайне неприятно и неловко разговаривать с вами на все эти темы. Я очень не люблю говорить об этом. Я даже думать не люблю о таких вещах. Но я знаю, что ответ на этот вопрос вам безусловно известен, и я хочу, чтобы вы обязательно ответили на него.

Молчание.

— Кто сделал ей аборт?

Молчание.

— Кто?

Молчание.

И вдруг она резко произнесла:

— Доктор Мэдисон. Это в Маджесте.

— Благодарю вас, миссис Гленнон, — мягко сказал Карелла.

Сидя в машине, направляющейся в неблизкую Маджесту, уже добравшись до моста, старого как мир и покрытого копотью и грязью, Мейер с Кареллой все еще продолжали обсуждать, что же все-таки могло произойти.

— Чего я никак не могу понять, — сказал Карелла, — так это, чего ради Клер оказалась впутанной во все это.

— Мне это тоже кажется странным. Это совсем на нее не похоже, честное слово, Стив.

— Но ведь это совершенно точно, что именно она сняла эту комнату.

— Тоже верно.

— И она должна была встретиться с Эйлин, значит, она наверняка знала, что Эйлин собирается сделать аборт.

— Это точно, — сказал Мейер. — Но тут какое-то странное противоречие. Ведь она работник социальной службы… и при этом очень хороший работник. Она же прекрасно должна была понимать, что склонение к аборту противозаконно. Она знает также, что хоть какое-либо участие в этом означает соучастие в преступлении. Предположим, что она каким-то образом умудрилась не знать таких вещей, будучи работником социального обеспечения, но ведь она должна была понимать это, будучи девушкой полицейского. — Мейер огорченно замолчал. — Как ты думаешь, она разговаривала на эту тему с Бертом?

— Не знаю. Но я думаю, что нам все равно придется рано или поздно поговорить с ним об этом.

— Да, незавидная перспектива.

— Да уж… черт побери, — сказал Карелла, — ведь работники социального обеспечения как раз и стараются убедить будущих матерей-одиночек родить ребенка, чтобы потом его могли усыновить бездетные пары. Так с чего бы это Клер?..

— Скорее всего тут дело в этом сынке, — напомнил ему Мейер. — Психованный парень, который обязательно разыщет отца этого ребенка и тогда…

— Но ведь парень у Клер — полицейский, — сказал Карелла. — Она могла бы как-то подготовить нас к этому. Мы могли бы нагнать такого страху на этого молодого Гленнона, что он не стал бы и носа совать в эти дела. Нет, все это просто не укладывается у меня в голове.

— Или, если посмотреть с другой стороны, — сказал Мейер, — почему бы Клер не обратиться к отцу ребенка и не поженить их? Не понимаю. Я просто не могу поверить, чтобы она могла оказаться впутанной в эту историю. Не верю и все тут.

— Будем надеяться, что этот доктор прольет хоть какой-нибудь свет на нашу проблему, — сказал Карелла. — Какой там у него указан адрес в телефонном справочнике?

— Я переписал его целиком: А. Д. Мэдисон, доктор медицины, — сказал Мейер. — Дом 1163 по Тридцать седьмой улице. Маджеста.

— Это недалеко от того места, где была найдена эта девчонка, да?

— Да.

— Ты полагаешь, что она пошла туда, выйдя от врача?

— Не знаю что и думать.

— Что-то мне не верится. Она ведь собиралась встретиться с Клер в Айсоле. Едва ли она стала бы зря торчать там, в Маджесте. А кроме того, я не думаю, что ей так сразу стало по-настоящему плохо. Господи, знаешь, Мейер, у меня ум за разум заходит.

— Просто ты никуда негодный детектив, и этим все объясняется.

— Это точно. Но самое обидное, что этим ничего не объясняется, по крайней мере для меня.

Тридцать седьмая Авеню оказалась спокойной и тихой улицей, с богатыми особняками, украшенными портиками с колоннами и отгороженными от тротуаров солидными коваными оградами. Общее впечатление от нее было — покой и достоинство. Такая улица вполне могла бы находиться где-нибудь в Бостоне или в Филадельфии — тихая и спокойная улица, надежно укрытая от шума и суеты двадцатого века. Впечатление это, однако, на поверку оказывалось ложным. Как-никак, именно на этой улице проживал некий доктор А. Д. Мэдисон, промышлявший незаконными абортами.

Нужный им дом был расположен в самом центре квартала. Солидный кирпичный особняк, почти ничем не отличающийся от соседних домов, с такой же невысокой кованой оградой и с такими же точно белыми ступенями, ведущими к входной двери, выкрашенной в светло-зеленую краску. Прямоугольная бронзовая табличка была расположена прямо над бронзовой кнопкой звонка. На табличке была выгравирована надпись: “А. Д. Мэдисон, доктор медицины”. Карелла позвонил. Здесь помещалась приемная врача, а это означало, что дверь не заперта. Поэтому, позвонив и не дождавшись ответа, он нажал на бронзовую ручку, и они с Мейером оказались в большом вестибюле. В дальнем углу стоял письменный стол, а за ним, у стены — полки с книгами. Стены приемной были оклеены дорогими обоями, а на одной из них даже красовалась репродукция Пикассо и пара еще каких-то картин. Низкий журнальный столик был завален свежими номерами газет и журналов.

— Можно подумать, что тут никого нет, — сказал Карелла.

— Сестра, наверное, зашла в кабинет, — отозвался Мейер.

Они стали ждать. Через несколько секунд послышались приглушенные шаги, доносившиеся из длинного коридора, ведущего к приемной, и в комнату, приветливо улыбаясь, вошла блондинка. На ней был белый халат и белые туфли. Волосы были стянуты на затылке в тугой узел. У нее было приятное правильной формы лицо с проницательным взглядом больших голубых глаз. Ей было наверняка лет сорок, но выглядела она молодой дамой с приветливой улыбкой и умным взглядом голубых глаз.

— Что вам угодно, джентльмены? — спросила она.

— Здравствуйте, — сказал Карелла. — Скажите, пожалуйста, не могли бы мы видеть доктора Мэдисона?

— Да?

— Он у себя? Женщина улыбнулась.

— Насколько я понимаю, вы не записаны на прием сегодня? — спросила она.

— Нет, не записаны, — сказал Мейер. — Так доктор у себя?

— Да, доктор у себя, — снова улыбнулась женщина.

— В таком случае, доложите, пожалуйста, ему о нашем приходе.

— А не могли бы вы сказать о цели вашего визита?

— Это связано с полицией, — неопределенно ответил Мейер.

— Да? — Тонкие брови женщины чуть приподнялись. — Так, понятно. — Она на мгновение задумалась. — А что… а каким образом это связано с полицией?

— Мы пришли сюда по делу чисто личного порядка и предпочли бы разговаривать с самим доктором, если, конечно, вы не возражаете.

— Боюсь, что вам придется изложить суть дела мне, поскольку вы и разговариваете с “самим доктором”.

— Что?

— Доктор Мэдисон — это я.

— Вы — доктор Мэдисон?

— Да, — утвердительно кивнула она. — Так что же вам нужно, джентльмены?

— Я полагаю, нам лучше побеседовать с вами в кабинете, доктор.

— Почему? Сестра сейчас отпущена на обед, и до двух часов у меня никто не записан. Мы спокойно можем поговорить и здесь. Надеюсь, разговор не займет слишком много времени, не так ли?

— Ну, видите ли, это будет зависеть…

— А в чем дело? Кто-то не сообщил о пациенте с огнестрельным ранением?

— Нет, на этот раз вопрос несколько сложнее, доктор Мэдисон.

— Да что вы?

— В том-то и дело. — Карелла набрал воздуха в легкие и спросил: — Доктор Мэдисон, признаете ли вы, что вами в прошлую субботу был произведен незаконный аборт девушке по имени Эйлин Гленнон?

По выражению лица доктора Мэдисон можно было понять, что вопрос этот не столько встревожил, сколько позабавил ее. Брови ее поднялись еще выше, а на лице снова появилась улыбка.

— Простите, я не совсем понимаю вас, — сказала она.

— Я сказал, доктор Мэдисон, следующее: признаете ли вы, что в прошлую субботу…

— Да, конечно же, — не дала ему договорить доктор Мэдисон. — Конечно же, подпольные аборты я делаю обычно по субботам. Кромсать пациентов — мое любимое занятие по уик-эндам. До свидания, джентльмены.

Она повернулась к ним спиной и уже собиралась уйти, но резкий тон Кареллы заставил ее замереть на месте.

— Стойте, доктор Мэдисон!

— А в чем дело? — проговорила она, снова поворачиваясь к ним. — С чего это я должна тут выслушивать ваши глупые и оскорбительные домыслы! Если уж вам взбрело в голову…

— Полагаю, что вам придется услышать кое-что еще более обидное для вас, — вмешался Мейер. — Дело в том, что Эйлин Гленнон умерла.

— Весьма сожалею и сочувствую, но тем не менее я не имею ни малейшего представления о том, кто она такая или с какой стати ее смерть вы связываете…

— Ваше имя нам назвала мать Эйлин, доктор Мэдисон. Вы что, считаете, что ваше имя она наугад вытянула из шапки с бумажками, да?

— Я понятия не имею, откуда она его вытащила и почему назвала. Я не знаю никого по имени Эйлин Гленнон и уж тем более не делала ей аборт, поскольку в жизни своей не занималась противозаконной деятельностью. У меня солидная практика и я не стала бы идти на такой риск… ставя под угрозу…

— А какова ваша специализация, доктор Мэдисон?

— Я врач общей практики.

— Трудно, наверное? Ну, знаете, женщине трудно, наверное, самой зарабатывать себе на жизнь?

— Я справляюсь совсем неплохо. И ваше сочувствие явно не по адресу. Так что, если у вас нет ко мне никаких иных дел, то позвольте мне заняться своими…

— Постойте, доктор Мэдисон. Что это вас так потянуло вдруг в кабинет? Все обстоит не так уж просто.

— А что еще вам от меня нужно? — спросила доктор Мэдисон.

— Мы хотим, чтобы вы рассказали нам, что произошло здесь в субботу утром.

— Ровным счетом ничего. Утром в субботу меня здесь даже не было. По субботам прием у меня начинается с двух часов дня.

— А в котором часу пришла к вам Эйлин Гленнон?

— Я не имею ни малейшего понятия о том, кто такая эта Эйлин Гленнон.

— Это — девушка, которую вы прооперировали в прошлую субботу, — сказал Мейер. — Девушка, которая потеряла сознание и умерла от внутреннего кровотечения. Случилось это в парке, находящемся отсюда всего в шести кварталах. Вот это и есть Эйлин Гленнон, доктор Мэдисон.

— В субботу я вообще не делала ни одной операции.

— Так в котором часу она пришла к вам?

— Это — полная чепуха и пустая трата времени. Если ее здесь не было, то как я могу назвать вам время?

— А вам уже известно о ее смерти?

— Мне даже неизвестно, что она вообще когда-либо жила на белом свете. Конечно, я вполне представляю себе, что она была очень милой девчушкой, но…

— Почему вы называете ее милой девчушкой, доктор Мэдисон?

— Что?

— Вот вы только что назвали ее очень милой девчушкой. А почему?

— Ну, не знаю почему. А она что — не была милой девчушкой?

— В том-то и дело, что была, но вы-то откуда это знаете?

— Что знаю? Ну, что, по-вашему, я могу знать? — взорвалась доктор Мэдисон.

— А то, что это и в самом деле была хорошенькая девушка всего шестнадцати лет от роду.

— Этого я не знала и не знаю. Я вообще услышала это имя впервые в жизни всего несколько минут назад.

— А вы не читали вчерашних газет?

— Нет. Я вообще не имею времени читать что-либо помимо журналов по своей специальности.

— А когда вы в последний раз читали газеты, доктор Мэдисон?

— Не помню… В среду, в четверг… нет, не могу припомнить. Я же только что сказала…

— Значит, вы не знали, что она умерла?

— Нет. И я вам это уже говорила. Теперь у вас ко мне все?

— В котором часу вы ее прооперировали, доктор Мэдисон?

— Я этого не делала. А кроме того, я не понимаю, каким образом вы собираетесь доказать обратное. Вы сами сказали, что девушка умерла. Значит, она никак не сможет давать показания, что это…

— Ах так? Значит, она пришла сюда без сопровождающих, да?

— Она вообще сюда не приходила. Просто она мертва и не у кого спрашивать. А я лично никогда не видела ее и даже не слышала о ней.

— А о Клер Таунсенд вы слышали когда-нибудь? — резко спросил Карелла.

— Что?

Он решил рискнуть. Только что она сказала, что не читала ни одной газеты с середины прошлой недели, то есть она может не знать об убийстве Клер. Поэтому он и решился на блеф.

— Зато жива Клер Таунсенд, — сказал он. — И она призналась нам в том, что это она организовала аборт для Эйлин Гленнон и что договаривалась она об этом именно с вами, доктор Мэдисон. Что вы на это скажете?

Ответа не последовало.

— Я думаю, вам лучше собраться и поехать с нами в центр, чтобы обсудить все это лично с Клер — согласны? — сказал Мейер.

— Но я и не предполагала…

— Вы и не предполагали, что Клер расскажет об этом нам, да? Ну, так вот, дело сделано. Что вы теперь скажете?

— Я не имею никакого отношения к смерти этой девушки, — сказала доктор Мэдисон.

— Не имеете? А кто же делал ей аборт?

— Я не имею никакого отношения к ее смерти!

— Где вы делали операцию?

— Здесь.

— В субботу утром?

— Да.

— В котором часу?

— Она приехала сюда в десять утра.

— А когда вы приступили к операции?

— Примерно в четверть одиннадцатого.

— Кто вам ассистировал?

— Я не обязана сообщать вам это. Скажу только, что присутствовали хирургическая сестра и анестезиолог. Но кто она, я вам не скажу.

— Анестезиолог? Это вроде не принято, не так ли?

— А я вам не мясник какой-нибудь! — сердито возразила доктор Мэдисон. — Я сделала операцию точно так же, как это делают в лучших гинекологических клиниках. При этом я использовала самые последние достижения современной хирургии.

— Последние достижения? — проговорил Карелла. — Это очень интересное заявление, поскольку, помимо этого чертового кровотечения, девушке еще была внесена при операции инфекция. Какими же инструментами вы пользовались? Ржавой шляпной булавкой, да?

— Да как вы смеете? — выкрикнула доктор Мэдисон, бросаясь на Кареллу с занесенной для пощечины рукой и горящими от гнева глазами. Он легко перехватил ее руку за запястье и отвел от себя, не выпуская из своей.

— Спокойнее, не нужно горячиться, — сказал он.

— Отпустите меня!

— Успокойтесь.

Она вырвала, наконец, руку и принялась растирать запястье другой рукой, сердито поглядывая на Кареллу.

— Девушка получила первоклассное медицинское обслуживание, — сказала она. — Она находилась под общим наркозом во время операции и чистки.

— И все-таки она умерла, — сказал Карелла.

— Но это же не моя вина! Я рекомендовала ей немедленно лечь в постель, как только она выйдет отсюда. А вместо этого она…

— А вместо этого она — что?

— А вместо этого она пришла сюда!

— Сюда?

— Да, да. Сюда.

— В котором часу это было?

— Поздно вечером. Она сказала мне, что мисс Таунсенд не встретилась с ней, несмотря на договоренность. Она сказала, что она не может возвращаться домой, и просила меня оставить ее у себя на ночь. — Доктор Мэдисон окинула взглядом детективов. — Но я просто не могла ей этого разрешить. Я сказала, чтобы она обратилась в больницу. Я даже сказала ей, в какую именно больницу ей следует обратиться. Там ей наверняка оказали бы необходимую помощь. — И доктор Мэдисон сокрушенно покачала головой.

— Ни в какую больницу она так и не обратилась, доктор Мэдисон. Наверняка она была слишком напугана. А каким было ее состояние, когда она пришла сюда к вам в субботу вечером? Очень плохое?

— Она вовсе не выглядела больной. Просто она была несколько растеряна, — вот и все.

— А кровотечения вы у нее не обнаружили?

— Господи! Конечно же, нет. Неужто вы можете подумать, что я позволила бы ей уйти в таком состоянии… я ведь врач, не забывайте об этом!

— Да, я помню, — сухо возразил Карелла. — Но это не мешает вам подрабатывать на стороне левыми абортами.

— А вам когда-нибудь приходилось носить под сердцем нежеланного ребенка? — спросила доктор Мэдисон каким-то ровным бесцветным тоном. — А мне в свое время пришлось.

— И сам этот факт оправдывает вашу деятельность, да?

— Я пыталась помочь этой девушке. Я знала, что помогаю ей найти хоть какой-то выход из положения, в которое она попала помимо своей воли.

— Да, и славный же выход вы подыскали для нее, — сказал Мейер.

— И сколько же вы с нее получили за убийство? — спросил Карелла.

— Я никого не убивала!

— Сколько?

— Пять… пятьсот долларов.

— А где же эта девчонка могла раздобыть такую сумму?

— Я… я не знаю. Деньги мне вручила мисс Таунсенд.

— А когда вы с Клер договорились насчет всего этого?

— Две… две недели тому назад.

— А как она вышла на вас?

— Ей сказал обо мне один общий знакомый. А почему вы обо всем этом спрашиваете у меня? Неужто она не рассказала сама?

Карелла решил проигнорировать этот вопрос.

— А на каком месяце беременности была Эйлин?

— Чуть больше двух месяцев.

— Значит, забеременела она где-то в начале сентября, так?

— Да, по всей вероятности, именно так.

— Ну хорошо. Доктор Мэдисон, вам придется одеться и поехать с нами.

Только теперь доктор Мэдисон растерялась.

— Но… но мои пациенты. У меня назначен прием, — сказала она.

— Боюсь, что с этого момента вам придется вообще забыть о своих пациентах, — сказал Мейер.

— Почему? Что плохого я сделала? Я попыталась спасти молоденькую девчонку от грозящей ей беды. Ну, что тут плохого?

— Аборты запрещены законом. И вам это прекрасно известно, доктор Мэдисон.

— Эти законы следует отменить!

— Может, вы и правы. Но законы писаны не нами и не нам их отменять, леди.

— Я ж пыталась ей помочь! — растерянно твердила доктор Мэдисон. — Я только…

— Вы убили ее, — сказал Мейер.

Однако в голосе его не было особой уверенности, и наручники ей он надевал уже без всяких комментариев.

Глава 13

Среда. Восемнадцатое октября.

Бабье лето сдает позиции в городе. В дежурном помещении холодно, хотя радиаторы центрального отопления включены и работают отлично.

Осень нагрянула как-то неожиданно и, казалось, без всякого предупреждения. Мужчины, сидящие в комнате, молча потягивают горячий кофе.

В дежурке холодно.

— Берт, нам нужно кое-что спросить у тебя.

— О чем это?

— Насчет Клер.

Тут зазвонил телефон.

— Восемьдесят седьмой участок полиции. Детектив Карелла слушает. О, конечно же, сэр. Нет, весьма сожалею, но мы пока не сумели ничего отыскать. Мы сейчас проводим проверку во всех ломбардах, мистер Мендель. Да, сэр, естественно, как только нам удастся что-нибудь обнаружить. Обязательно. До свидания, сэр, спасибо, что позвонили.

Было что-то нелепое в том, что сейчас происходило здесь. Берт Клинг в напряженной позе сидел на стуле за своим рабочим столом. Карелла, положив на рычажки замолкнувшую трубку, подошел к Берту и остановился рядом с ним, не зная, как разрядить обстановку. Мейер сидел на углу стола, сильно наклонившись вперед, опираясь локтем о колено и глядя в пол. Выражение лица у Клинга было мрачным и настороженным. Больше всего он сейчас походил на затравленного подозреваемого, которого пытается расколоть пара закаленных в таких делах детективов.

— Так что бы вы хотели знать? — спросил он.

— Скажи, в разговорах с тобой она никогда не упоминала об Эйлин Гленнон?

В ответ Клинг только молча отрицательно покачал головой.

— Берт, пожалуйста, попытайся все-таки припомнить. Это могло быть где-то в сентябре, когда миссис Гленнон лежала в больнице. Не говорила ли тогда Клер, что она познакомилась с дочерью миссис Гленнон?

— Нет. Я бы наверняка сразу вспомнил об этом, как только в деле возникла эта фамилия. Нет, Стив, она никогда не говорила об этой девочке.

— Ну хорошо, а говорила она тебе когда-нибудь о какой-нибудь девушке вообще? Понимаешь, я хочу сказать, не волновала ли ее какая-нибудь семейная проблема, возникшая у кого-то из ее подопечных?

— Нет. — Клинг снова покачал головой. — Нет, Стив, ничего такого мне не приходит на память.

— А о чем вы вообще разговаривали? — спросил Мейер.

— Как это — о чем?

— Ну, о чем вы говорили, когда оставались вдвоем? Клинг прекрасно понимал, чего именно добивается Мейер. Он сам в конце концов полицейский и сам сотни раз пользовался этим приемом. Мейер просто старается направить его мысли в определенное русло в надежде на то, что в общем потоке слов удастся уловить что-то для него важное. Но даже зная обо всем этом, он почувствовал какую-то тупую боль. Ему очень не хотелось говорить о Клер. Он ни за что не хотел повторять сейчас вслух ее слова, которыми они обменивались между собой шепотом наедине.

— Ну, не можешь ли ты припомнить хоть что-нибудь? — очень мягко продолжал настаивать на своем Мейер.

— Ну, мы… мы говорили о самых разных вещах.

— Ну, о чем, например?

— Ну, вот однажды… однажды у нее болел зуб и ей пришлось сходить к дантисту. Я отлично это помню… ей ужасно не хотелось идти. А потом однажды… однажды вечером она пришла, а челюсть у нее все еще была заморожена. Ну, ей там сделали укол новокаина. И вот тогда она все подначивала меня. Она… она, помню, говорит мне: “Валяй! Думаешь, ты такой сильный! А вот держу пари, что ты не сможешь сейчас сделать мне больно”. Она просто так шутила, понимаете? Потому что… мы вообще часто шутили на эту тему. Ну, сами понимаете… по поводу того, что я работаю в полиции.

— А говорила она когда-нибудь о своей учебе, Берт?

— Конечно, сколько угодно, — тут же подтвердил Клинг. — У нее не раз возникали разногласия с одним из преподавателей. О, не подумайте чего, — сразу же поспешил добавить Клинг, — там не было ничего серьезного. Просто у того преподавателя были некоторые идеи по поводу функционирования социальных служб, с которыми Клер никак не могла согласиться.

— И что же это были за идеи, Берт?

— Сейчас я уже не помню. Ну, знаете, как это бывает в учебе. Там ведь у каждого возникают свои идеи.

— Но Клер ведь не только училась, она еще и работала в этой области.

— Да, конечно. Но, честно говоря, работало большинство слушателей из их группы. Ей уже предстояла зашита диплома. Ну, вы это и сами знаете. Так вот, она уже писала дипломную работу.

— А об этом вы с ней говорили?

— Очень часто. Работа в социальном обеспечении была для нее очень важным делом, как вы знаете. — Он приостановился. — Собственно, как раз этого вы, может быть, и не знали. Но это действительно было так. Единственной причиной того, что мы… что мы так и не поженились, было то… ну, что она хотела до замужества закончить учебу.

— А где вы бывали, Берт, когда вам хотелось куда-то пойти? Были у вас какие-нибудь любимые места?

— Нет, просто гуляли. Заходили иногда в кино или на стадион. Танцевали. Она очень любила танцевать. И танцевала отлично.

В комнате вдруг воцарилась тревожная тишина.

— Она была… — продолжил было Клинг, но тут же оборвал себя.

Тишина становилась невыносимой.

— Берт, а не мог бы ты припомнить каких-нибудь ее идей относительно работы в социальной области? Может быть, она обсуждала с тобой какие-нибудь ее аспекты, не помнишь?

— Да, что тут сказать, почти никогда таких разговора у нас не возникало. Ну, если только это как-то не касалось работы полиции, понимаете?

— Нет, не понимаю.

— Ну, например, когда у нее возникали сомнения относительно законности тех или иных действий. Или когда она считала, что мы оказываем дурную услугу городу. Вот так, например, она рассматривала нашу борьбу с молодежными бандами, считая ее никуда не годной. Она говорила, что мы не умеем найти к ним подход.

— А в чем же, по ее мнению, мы не правы?

— Видите ли, она считала, что нас в этом деле больше всего интересует правонарушение, понимаете? Ну, например, парнишка в кого-то выстрелит и мы тут же на него напускаемся, не задумываясь о том, что у него алкоголик-отец или еще что-то в этом роде. Вот тут-то на сцену и выступает работа социальных служб. Так вот, она считала, что полиция должна работать в более тесном сотрудничестве с социальными службами города. На эту тему мы тоже часто шутили. Понимаете, я говорю не о полиции вообще или о социальных службах города, а о нас с ней. — Он немного помолчал, а потом продолжил. — Я рассказывал ей о разработке новых программ у нас и о том, что социальные службы города уже предпринимают кое-что в области работы с подростками, но она и сама знала об этом. Просто она считала, что мы должны вести свои дела в более тесном взаимодействии друг с другом.

— А сама она работала с молодежью?

— Только в тех случаях, когда это было связано с ее подопечными. Многие из них имеют семьи, и там редко бывает все благополучно. Ну и, само собой, она часто занималась их детьми.

— А не упоминала ли она когда-нибудь о меблированной комнате на Первой Южной?

— Нет, — Клинг на мгновение задумался, а потом спросил: — О меблированной комнате? А это еще что такое?

— Видишь ли, Берт, мы считаем, что она сняла там комнату. Собственно, мы не просто предполагаем это, а знаем точно.

— А зачем?

— Чтобы поселить там Эйлин Гленнон.

— А это еще зачем?

— Потому что Эйлин Гленнон должны были сделать аборт.

— А какое отношение могла иметь Клер к…

— Именно Клер и договорилась об этом.

— Не может быть, — отрезал Клинг. Для пущей убедительности он отрицательно покачал головой. — Вы ошибаетесь.

— Мы все проверили, Берт.

— Это совершенно исключено. Клер никогда бы… нет, это невозможно. Она прекрасно знала, что закон запрещает это. Нет, нет… Понимаете, она всегда задавала мне вопросы относительно того, что законно, а что — нет. Вы ошибаетесь. Она ни за что не стала бы участвовать в чем-то подобном.

— Постарайся вспомнить, когда она советовалась с тобой по правовым вопросам, не было ли случая, чтобы она расспрашивала тебя об абортах?

— Нет. С чего бы это ей спрашивать?.. — Клинг внезапно умолк, и на лице его появилось удивленное выражение. Он даже тряхнул головой, как бы желая избавиться от глупых мыслей.

— В чем дело, Берт?

Но Клинг продолжал молчать, растерянно глядя перед собой.

— Так, значит, спрашивала она насчет абортов?

Клинг только молча кивнул в ответ.

— И когда это было?

— Где-то в прошлом месяце. Сначала я подумал… ну, я подумал, что она…

— Продолжай, Берт.

— Я подумал, что она… ну, в общем, я решил было, что ей самой понадобилось, понимаете? Но оказалось, что… что ей хотелось знать, в каких случаях это допускается законом.

— Именно это она у тебя спрашивала, да? Значит, она спрашивала, в каких случаях аборт может считаться не противоречащим закону?

— Вот именно. Я сказал ей тогда, что только в том случае, если сохранение беременности создает серьезную угрозу жизни либо матери, либо ребенка. Ну, вы же знаете — статья восьмидесятая “…если только указанные действия не были вызваны необходимостью сохранения жизни женщины или…”

— Да, да. Ну, а дальше.

— А это все.

— Ты уверен в этом?

— Хотя нет. Знаете, она тогда задала мне еще какой-то вопрос… Погодите, дайте припомнить.

И они стали ждать, пока Клинг, потирая рукой лоб, мучительно старался восстановить в памяти разговор.

— Правильно, — наконец изрек он с самым мрачным видом.

— Ну что?

— Она тогда спросила еще относительно жертвы изнасилования… ну, если девушка забеременела в результате изнасилования… Так вот, она спросила, не может ли считаться не противоречащим закону сделанный ей аборт.

— Вот оно! — воскликнул Мейер. — Вот где собака зарыта! Все теперь объясняется. Вот откуда эта меблированная комната и почему Эйлин не могла вернуться домой. Если этот ее братец, с его характером, узнал бы, что ее изнасиловали…

— Погоди, погоди, — сказал Клинг. — О чем это ты?

— Сначала скажи, что ты тогда ответил Клер?

— Ну, я тогда сказал ей, что тут я и сам ничего толком сказать не могу. Я сказал, что с моральной точки зрения в таком случае аборт вроде бы должен допускаться, но полной уверенности у меня все-таки не было. Об этом я ей тоже сказал.

— А что она тебе ответила на это?

— Она попросила меня навести справки и сказать ей. Она говорила тогда, что ей это очень нужно выяснить.

— Ну, и ты навел справки?

— Да, на следующий же день я позвонил в прокуратуру. Там мне сказали совершенно определенно: сохранение жизни матери или ребенка. Все остальное — не в счет. Во всех остальных случаях произведенный аборт рассматривается как уголовное преступление.

— И ты рассказал об этом Клер?

— Рассказал…

— А как она отреагировала на это?

— Ну тут уж она спустила собак! Она заявила, что до этого момента она считала, что законы издаются для того, чтобы защищать права пострадавших, а не для того, чтобы причинять им новые страдания. Я пытался как-то успокоить ее, но куда там!.. Можно подумать, что это я пишу эти дурацкие законы! Она орала на меня так, будто я несу личную ответственность за все, что написано в уголовном кодексе. Я спросил ее тогда, чего это она так разволновалась, но в ответ она стала говорить что-то насчет пуританской морали, которая должна считаться самой аморальной вещью на всем белом свете — что-то в этом духе, я уж точно не помню всего. Помню только, что под конец разговора она сказала, что, в таком случае, жизнь девушки может быть окончательно загублена, с одной стороны — преступными действиями, а с другой — с помощью самого закона. Общими усилиями, так сказать.

— А еще когда-нибудь она заговаривала на эту тему?

— Нет.

— А спрашивала она у тебя когда-нибудь, не знаешь ли ты врачей, которые тайно делают аборты?

— Нет, — тут же ответил Клинг. — Значит, если я все правильно понял… — он немного помолчал. — Значит, Эйлин Гленнон была изнасилована, да?

— Мы пришли именно к такому выводу, — сказал Мейер. — А произошло это скорее всего тогда, когда мать ее находилась в больнице.

— И вы считаете, что узнав об этом… ну, о том, что девушка забеременела, она… она и устроила ей этот аборт, да?

— Да, Берт, мы уверены в этом, — сказал Карелла. — Она даже уплатила за него.

Клинг кивнул.

— Ну, я полагаю… я полагаю, что можно было бы проверить это по ее банковскому счету.

— Вчера мы это сделали. Первого октября она сняла со счета пятьсот долларов.

— Ну, тогда… тогда все, что вы говорите, очень похоже на правду.

— Поверь, Берт, нам самим это очень неприятно, — сказал Карелла.

— Но, знаете, если она пошла на это, — начал было горячо Клинг. — Если она и в самом деле на это пошла, то только потому, что девушка была изнасилована. Я хочу сказать… что в другом случае она ни за что не пошла бы на нарушение закона. Вы и сами это знаете, правда?

— Да на ее месте я и сам пошел бы на это, — проговорил Карелла, стараясь, чтобы голос его звучал как можно убедительнее. Честно говоря, он вовсе не был в этом уверен, но сказать это нужно было ради Клинга.

— Единственное, чего она хотела, так это спасти эту несчастную девчонку, — сказал Клинг. — Ведь на все это можно посмотреть и с другой стороны… В конце концов она… она, можно сказать, спасла ей жизнь, а это как раз то, чего требует уголовный кодекс.

— А заодно, — проговорил вдруг Мейер, — она спасла жизнь и того типа, который изнасиловал Эйлин. Послушай, Стив, ради чего этот подонок должен в конце концов выйти сухим из воды? Почему этот мерзавец спокойно…

— Очень может быть, что он все же не был так уж и спокоен, — сказал Карелла. — Может быть, он сам решил принять кое-какие меры по обеспечению свой безопасности. И очень может быть, что он начал как раз с того, кто наверняка знал о его преступлении, но лично не был причастен к нему.

— О чем это ты?

— Я говорю о том, что ни Эйлин, ни ее мать не решились бы рассказать об этом кому-нибудь из опасений перед тем, что может тогда натворить молодой Гленнон. Но он никак не мог рассчитывать, что станет молчать и Клер Таунсенд. И не исключено, что он выследил ее в этом книжном магазине и…

— А мать ее знает, кто это сделал? — спросил Клинг.

— Мы оба считаем, что она наверняка знает имя насильника.

На этот раз Клинг только коротко кивнул, как бы отмечая что-то про себя. Когда он заговорил, голос его и выражение лица были лишены всяких эмоций.

— Мне она скажет, — сказал он.

Прозвучало это как обещание.

* * *

Человек этот жил этажом выше, прямо над квартирой Гленнонов.

Клинг вышел из квартиры миссис Гленнон и спокойно зашагал вверх по ступенькам. Хозяйка квартиры осталась стоять в дверях и неотрывно следила за ним испуганным взглядом, прижимая руку ко рту. Трудно было сказать, о чем она думает в этот момент. Может, она сейчас думала о том, почему это некоторым людям никогда и ни в чем не везет.

Клинг постучал в дверь квартиры 4-А и подождал. Откуда-то издалека до него донесся голос. — Минуточку! — А теперь дверь приоткрылась, лязгнув цепочкой. В щель выглянуло мужское лицо.

— Да? — сказал мужчина.

— Полиция, — коротко бросил Клинг. Он показал мужчине бумажник с пристегнутым к внутренней стороне жетоном детектива.

— А в чем дело?

— Вы Арнольд Холстед?

— Да.

— Откройте, мистер Холстед.

— А что? В чем дело? Почему?..

— Откройте дверь, если не хотите, чтобы я ее вышиб! — отвечал Клинг.

— Ладно, ладно, открываю, погодите минутку. — Холстед стал суетливо возиться с цепочкой. Как только ему удалось освободить ее, Клинг толкнул дверь и вошел в квартиру.

— Вы один дома, мистер Холстед?

— Да.

— Насколько мне известно, у вас есть жена и трое детей, мистер Холстед. Это так?

В голосе Клинга явно чувствовалась скрытая угроза. Холстед, маленький человечек в черных брюках и нижней сорочке, инстинктивно попятился.

— Д-да, — сказал он. — Совершенно верно.

— А где они?

— Дети? Они в школе.

— А жена?

— Она на работе.

— А как насчет вас, мистер Холстед? Вы что — не работаете?

— Я… я временно безработный.

— И как давно вы состоите во временных безработных? — Вопросы свои Клинг резко бросал в лицо этому невзрачному человечку, и тот каждый раз вздрагивал от них, как от ударов.

— С… с этого лета.

— С какого времени?

— С августа.

— А что вы делали в сентябре, мистер Холстед?

— Я…

— Конечно, помимо того, что изнасиловали Эйлин Гленнон?

— Чт… что? — у Холстеда как бы перехватило горло. Он сразу побледнел и сделал шаг назад, но Клинг тут же шагнул вперед и стал еще ближе к нему.

— Надевай рубашку. Ты пойдешь со мной.

— Я… я ничего не делал. Вы ошиблись.

— Ничего не делал, да? — Клинг перешел на крик. — Ах, ты, сукин сын, ты ничего не делал, да? Ты пошел вниз и изнасиловал там шестнадцатилетнюю девчонку! И ты считаешь, что это ничего? Это ничего, да?

— Тише… тише… соседи услышат… — взмолился Холстед.

— Ах, соседи? — выкрикивал Клинг. — Он соседей стесняется! И у тебя хватает наглости!..

Постоянно пятясь, Холстед дошел до кухни. Руки его дрожали, но Клинг продолжал напирать на него.

— Я… я… это она сама, — торопливо бормотал Холстед. — Она сама хотела… Я… я не хотел. Все это…

— Прекрати врать, мразь! — рявкнул Клинг и влепил Холстеду тяжелую пощечину.

Тот издал какой-то нечеловеческий, приглушенный и испуганный не то крик, не то стон и, пятясь, прикрыл лицо руками.

— Не бейте меня, — сорвалось с его трясущихся губ.

— Ты изнасиловал ее, да? — не унимался Клинг. Холстед только кивнул, не отрывая ладоней от лица.

— Как это произошло?

— Я… я не знаю. Мать ее… понимаете, мама ее была в больнице. Миссис Гленнон, я хотел сказать. Она… она очень хорошая подруга моей жены, миссис Гленнон, она дружит с моей женой. Они и в церковь ходят вместе… они в одной общине состоят… вместе… они…

Клинг терпеливо ждал. Пальцы его помимо воли сжались в кулаки, но он терпеливо дожидался момента, когда придет пора задать Холстеду главный вопрос. А уж после этого он превратит его прямо тут на кухонном полу в кровавое месиво.

— Когда… когда ей пришлось лечь в больницу, жена моя… она готовила ее детям чего-нибудь поесть. Это значит Терри и… Эйлин. И…

— Дальше!

— И я обычно относил им еду… когда моя жена была на работе.

Потихоньку и очень осторожно Холстед отвел от лица свои трясущиеся руки. Однако глянуть на Клинга он так и не решился. Глаза его были прикованы к вытертому линолеуму на кухонном полу. Его все еще била дрожь, и казалось, что этот жалкий щуплый человечек, насмерть перепуганный, весь трясущийся, словно от озноба, в своей нижней рубашке с продранными рукавами, видит сейчас там на полу то, что он натворил.

— Это было в субботу, — сказал он. — Я видел, что Терри ушел из дома. Я сидел у окна и видел. Я видел, как он ушел. Жена моя была на работе. Она — вышивальщица бисером, и на работе ее очень ценят. Это было в субботу. Я помню, что в квартире тогда было очень жарко. Помните, какая жара стояла тогда в сентябре?

Клинг не отозвался ни словом, но Холстед и не ждал от него ответа. Казалось, он уже не замечает присутствия Клинга. Казалось, что возникла какая-то странная связь между ним и этим вытертым линолеумом на полу. Он так ни разу и не отвел от него глаз.

— Да, я хорошо помню. Жарко тогда было, очень жарко. Жена приготовила сэндвичи, которые я должен был отнести вниз ребятам. Но я знал, что Терри дома нет, понимаете? Я все равно понес бы туда сэндвичи, это, конечно, так, но я уже знал тогда, что Терри ушел из дома. Этого я никак не могу отрицать, не могу и не буду. Я ведь знал это…

Некоторое время он просто молча смотрел в пол.

— Я постучал в дверь, когда спустился туда к ним. Никто не ответил, а когда я… когда я попробовал дверь, то она оказалась открытой. Вот я… вот я и вошел. Она… Эйлин… она лежала в постели. Было уже двенадцать часов, а она лежала в постели и спала. Одеяло… нет — простыня… сползла с нее… И я ее видел… всю видел. Она спала, а у нее все было видно. А потом я сам не знаю. Помню, я поставил тарелку с сэндвичами, а сам лег с ней рядом, а потом, когда она хотела кричать, я руками зажал ей рот и я… я сделал это.

Он снова закрыл лицо ладонями.

— Да, я это сделал, — тихо повторил он. — Я сделал, да, я сделал это.

— Приятный вы человек, ничего не скажешь, мистер Холстед, — произнес Клинг свистящим шепотом.

— Просто так… просто так получилось…

— И ребеночек тоже просто так получился, да?

— Что? Какой ребеночек?

— А ты что — не знал, что Эйлин забеременела?

— Забе… да что вы говорите? Кто вам?.. Что вы?.. Эйлин? Мне никто ничего не сказал… почему мне не сказали? Никто?..

— Ты что — не знал, что она беременна?

— Нет. Клянусь Богом! Я не знал этого!

— А отчего же, по-вашему, она умерла, мистер Холстед?

— Мать ее сказала… Миссис Гленнон сказала, что с ней случился несчастный случай! Она сама сказала это моей жене — она с ней очень дружит. С женой. Жене она не стала бы лгать!

— Значит, не стала бы, да?

— Ее сшибла машина! Это было в Маджесте. Она… она поехала навестить тетку. Это нам сказала сама миссис Гленнон.

— Может быть, она и в самом деле сказала это твоей жене. Да только рассказ этот вы придумали вместе с ней, чтобы спасти твою паршивую шкуру.

— Нет! Клянусь вам! — слезы покатились по лицу Холстеда. Он потянулся рукой, как бы ища сочувствия и поддержки у Клинга. — Ну, как вы можете так говорить? — сказал он, всхлипывая. — Что вы тут такое говорите? Господи, прошу вас, ради Бога, не нужно…

— Она умерла от того, что пыталась избавиться от твоего ребенка, — сказал Клинг.

— Я не знал этого. Не знал я, не знал… О, Господи, клянусь вам, я не…

— Врешь, гнида! — рявкнул Клинг.

— Спросите у самой миссис Гленнон! Богом клянусь вам, я ничего не знал и…

— Все ты знал и поэтому решил устранить еще одного человека, который наверняка тоже знал обо всем!

— Что?

— Ты выследил Клер Таунсенд по пути…

— Кого? Я не знаю никакой…

— …по пути к книжному магазину, а потом и застрелил ее, мразь паршивая? Где ты спрятал пистолеты? Говори! Говори, пока я тебя здесь не…

— Клянусь вам, клянусь…

— Где ты был в пятницу с пяти часов вечера?

— Здесь, в этом доме! Клянусь! Мы вдвоем с Луизой, с моей женой поднялись к Лессерам! Это на шестом этаже в нашем доме! Мы там пообедали вместе, а потом сели играть в карты. Клянусь вам.

Клинг некоторое время молча смотрел на него — испытующим тяжелым взглядом.

— Ты и в самом деле не знал, что Эйлин забеременела? — спросил он наконец.

— Нет.

— И ты не знал, что она собирается делать аборт?

— Нет, не знал.

Клинг снова уставился на него тяжелым взглядом.

— Пойдешь со мной, — сказал он, подумав. — По пути мы сделаем две остановки, мистер Холстед. Сначала мы задержимся у миссис Гленнон, а потом подымемся на шестой этаж к Лессерам. Что ж, может быть, окажется, что ты очень везучий человек.

Арнольд Холстед и впрямь оказался очень везучим человеком.

Он был временно безработным с августа, но ему в свое время крупно повезло с женой, которая к тому же оказалась отличной вышивальщицей бисером и которая безропотно взвалила на себя бремя содержания семьи ради того, чтобы он мог сидеть преспокойно дома в нижней рубашке и смотреть в окно, на то, что происходит на улице. Он изнасиловал шестнадцатилетнюю девушку, несовершеннолетнюю, но ни Эйлин, ни ее мать не обратились в полицию, во-первых, потому, что Луиза Холстед была ближайшей подругой матери, а, во-вторых, — и это особенно важно — мать с дочерью твердо знали, что Терри наверняка убьет Арнольда, как только узнает о его подвиге.

Да, мистер Холстед оказался очень везучим человеком.

В этом районе вообще живут семьи, у которых всегда достаточно неприятностей. Миссис Гленнон родилась в этом районе, прожила в нем всю свою жизнь и знала, что и умереть ей придется тоже здесь, а кроме того, она уже успела сжиться с мыслью о том, что неприятности всегда будут преследовать ее, потому что они стали уже давно как бы составной частью ее жизни. И ей не представлялось возможным причинять еще и серьезные неприятности Луизе, ее ближайшей подруге, а если говорить честно — единственному человеку, который относился к ней по-дружески в этом враждебном мире. И теперь, после того как ее дочь умерла, после того, как сына ее посадили за нападение на полицейского, она, выслушав вопросы Клин-га, вместо того, чтобы обвинить Холстеда еще и в убийстве Клер, просто рассказала ему как все было.

Она утверждала с полной определенностью, что он не знал и знать ничего не мог ни о беременности Эйлин, ни об аборте, который та вынуждена была сделать.

Везет же таким, как этот Холстед.

Миссис Лессер с шестого этажа подтвердила, что Луиза с Арнольдом пришли к ним примерно без четверти пять в ту пятницу. Они остались на обед, а потом играли в карты. Значит, он никак не мог оказаться даже рядом с книжным магазином, в котором было совершено убийство.

Да, везет мистеру Холстеду.

Ведь ему теперь будет предъявлено обвинение всего лишь в изнасиловании малолетней, за что ему предстоит отсидеть в тюрьме каких-то там двадцать лет.

Глава 14

Дело умирало, как умерли до этого его жертвы.

Оно было мертво, как внезапно налетевший со своими студеными ветрами ноябрь, заморозивший и город, и его обитателей, стянувший ледяным покровом реку.

Однако те, кто изо дня в день приходил на работу в дежурку Восемьдесят седьмого участка, никак не могли избавиться ни от этого холода, ни от этого дела. Они как бы таскали его за собой весь день, а потом — уносили домой, куда они возвращались на ночь, не в силах стряхнуть с себя этот тяжелый мертвый груз. Дело умерло, и они прекрасно понимали это.

Но ведь умерло не только дело, умерла еще и Клер Таунсенд.

* * *

— И все-таки это имеет отношение к ней! — сказал Мейер жене. — Иначе и быть не может, правда?

— Прекрасно может, — сердито возразила Сара. — Оно может быть связано с сотней других вещей. Но вы все прямо с ума посходили. Убили девушку Берта, и вы просто зациклились все на этом.

В разговорах с Сарой Мейер редко когда выходил из себя, но дело это держало его в постоянном нервном напряжении, а кроме того, стручковая фасоль сегодня была так разварена, что превратилась в какую-то кашу.

— Тоже мне — нашелся знаток! — воскликнул он. — Ты кем себя воображаешь — Шерлоком Холмсом, да?

— Не кричи на маму, — сказал Аллан, старший из его сыновей.

— А ты заткнись и кушай свою фасоль! — заорал на него Мейер. Повернувшись к Саре, он сказал: — Тут столько всего намешано! Эта беременная девчонка, этот…

Сара бросила обеспокоенный взгляд на детей и сделала предупреждающий знак Мейеру.

— Ну, ладно, ладно, — сказал он. — В конце концов, если они до сих пор не знают, откуда берутся дети, то пора бы им это уже рассказать!

— А откуда берутся дети? — спросила Сюзи.

— А ты лучше помалкивай и ешь фасоль, — ответил Мейер.

— Вот-вот, так ты возьми и объясни им, откуда дети берутся, — сердито сказала Сара.

— Пап, пап, а откуда, скажи, пап?

— Это сам Господь вознаградил мужчин прекрасными, все понимающими, заботливыми и терпеливыми созданиями, которые зовутся женщинами, детка. И он наградил этих милых, умных, все понимающих созданий способностью производить на свет Божий еще и деток, на радость мужчинам, чтобы они могли, возвратившись с работы, радоваться жизни в окружении своих детей.

— Да, но откуда все-таки они берутся? — добивалась своего Сюзи.

— А об этом ты спроси у своей мамочки.

— А у меня может быть ребеночек? — поинтересовалась Сюзи.

— Нет, деточка, — сказала Сара. — Это когда вырастешь.

— А почему сейчас нельзя?

— Заткнись, Сюзи, — строго потребовал Джефф, который был на два года ее моложе. — Ты что, все не знаешь?

— Сам молчи, — сказала Сюзи. — И нужно говорить не “все не знаешь”, а “ничего не знаешь”. Понял?

— Молчи, дура, — лаконично порекомендовал ей Джефф, уминая фасоль.

— Не смей говорить сестричке такие слова, — сделал ему замечание Мейер. — Ты, Сюзи, не можешь иметь сейчас ребеночка, потому что ты еще маленькая. Вот подрастешь и станешь женщиной. Такой, как твоя мамочка, которая так хорошо понимает, что когда ее муж весь день как проклятый крутится на работе…

— А что я такого сказала? Я только сказала, что вы сейчас не можете составить себе ясного представления об этом деле. Все вы так хотите рассчитаться с убийцей Клер, что только и выискиваете любые способы хоть как-то связать с нею все подряд, а из-за этого не замечаете всех остальных возможностей и упускаете их.

— А может, ты не откажешь в любезности просветить меня насчет того, что это за остальные возможности, которые мы упускаем? Мы до конца разработали все возможные варианты и всюду уперлись в тупик. Мы ведь занимались не только Клер. Мы проверили всех, кто хоть как-то был причастен к этому делу или мог быть причастен к нему. Всех — понимаешь? Убитых, членов их семей, их родственников и даже друзей. И только когда ничего не нашли, то снова вернулись к Клер, Гленнонам, к доктору Мэдисон и…

— Я все это слышала уже сто раз, — сказала Сара.

— Ну, можешь послушать и в сто первый — от этого никто не умирает.

— Мам, можно выйти из-за стола? — спросил Аллан.

— А ты что — не хочешь кушать сладкое?

— Я хочу посмотреть “Королеву прерий”.

– “Королева прерий” подождет, — сказала Сара.

— Мама, передача начинается…

— Подождет. Ты будешь кушать сладкое.

— Да пусть идет, он же любит эту программу, — сказал Мейер.

— Послушайте, детектив Мейер, — сердито сказала Сара, — может, вы и считаетесь у себя в участке большой шишкой и командуете преступником как угодно, но здесь, за столом, я — хозяйка, и я не позволю, чтобы семья разбегалась прямо за обедом кто куда, если на приготовление этого обеда я потратила целых три часа и…

— Если бы ты потратила чуть меньше, может быть, у тебя не пригорела бы фасоль, — сказал Мейер.

— Фасоль не пригорела!

— Ну, так разварилась!

— Но не пригорела. А ты, Аллан, не ерзай, а сиди как положено. И ты будешь кушать у меня это сладкое, даже если лопнешь от него!

Семья завершила обед в полном молчании. Дети вышли наконец из-за стола, и висящая в воздухе обида переместилась из столовой к гостиную, к телевизору.

— Не сердись, пожалуйста, — сказал Мейер.

— Да что ты, это мне не нужно было вмешиваться в твои дела.

— А знаешь, может быть, мы и в самом деле чего-то не замечаем, — сказал Мейер. — Может, ответ лежит у нас прямо перед носом, а мы его не видим. — Он тяжело вздохнул. — Знаешь, Сара, я ужасно устал. Господи, до чего же я устал.

* * *

Стив Карелла взял чистый лист бумаги и напечатал крупными буквами в разрядку: О’ББИВЩИК. Ниже он стал выписывать столбиком: “столяр”, “краснодеревщик”, “плотник”, просто “оббивка”.

— Честное слово, я не могу придумать, кто еще может заниматься обивкой, — сказал он Тедди, которая, склонившись у его плеча, смотрела на листок бумаги. Она потянула к себе листок и написала на нем “мебельщик”, а потом пододвинула листок к Карелле и вопросительно поглядела на него.

Карелла задумчиво кивнул.

— Тоже подходит, — сказал он неуверенно. Потом он отодвинул листок в сторону и посадил Тедди к себе на колени.

— Знаешь, я все чаще начинаю думать, что это слово вообще не имеет никакого отношения к этому проклятому делу.

Тедди, внимательно следившая за его губами, отрицательно покачала головой.

— Ты считаешь, что оно все-таки имеет к нему отношение? — спросил он.

Тедди утвердительно кивнула.

— Да вроде бы должно быть связано, правда? С чего бы это умирающий человек твердил его при последнем издыхании? Но, знаешь, Тедди, в этом деле припутано еще столько всего разного. Взять хотя бы историю с Клер. Здесь уж наверняка…

Тедди внезапно закрыла ему руками глаза.

— Что?

В ответ она закрыла руками свои глаза.

— Ну, что ж, может быть, мы и в самом деле слепые, — сказал он со вздохом и снова взялся за лист с написанными на нем словами. — Ты думаешь, что в этом чертовом слове действительно кроется какая-то загадка? Но разве станет задавать загадки умирающий? Зачем? Он скажет то, о чем думает. Разве не так? О, Господи! Я уже совсем ничего не понимаю.

Тедди соскользнула у него с колен и направилась к полке с книгами. Карелла тем временем долго рассматривал составленный список. Под конец он даже начал подсчитывать количество букв в словах, надеясь хоть тут получить какую-то разгадку.

Ощутив привычное похлопывание по плечу, он оглянулся и увидел перед собой Тедди с загадочной улыбкой на лице и толстенным словарем в руках.

Для начала она пододвинула к себе листок и демонстративно зачеркнула лишние “б” в словах “оббивщик” и “оббивка”. Видя, что он собирается возражать, она с видом явного превосходства ткнула пальцем в нужную страничку в словаре.

— Ладно, ладно, — смущенно согласился он. — Это же так Уиллис записал, а он записывал то, что говорил ему Векслер.

В ответ Тедди быстро заработала пальцами.

— А может быть, Уиллис, — читал ее знаки Карелла, — вообще неверно расслышал то, что говорил умирающий.

— Конечно, может быть, но тот ведь повторял это слово несколько раз. Уиллис даже специально записал его, чтобы потом не путаться. Он же тоже не понял, что оно обозначает.

Тедди пододвинула к себе листок и быстрым четким почерком написала под столбиком еще одно слово: “ОБОЙЩИК” и снова пододвинула листок к Карелле.

— А это еще зачем? — спросил Карелла. — Так ведь, по-моему, называют тех, кто оклеивает стены обоями. Так мы теперь начнем заниматься еще и малярами или штукатурами.

Все с тем же выражением превосходства Тедди снова ткнула пальцем в словарь. Карелла только отмахнулся Тедди снова ткнула пальцем в словарь. Карелла только отмахнулся, но она потянула его за рукав и заставила прочитать: “ОБОЙЩИК” — мастер, специалист по обивке мебели”.

— А почему это “обойщик” и вдруг — специалист по “обивке”, — возмутился Карелла.

— Потому что ты — итальяшка, — ответила ему пальцы Тедди.

— А Уиллис, по-твоему, — тоже итальяшка. Это ведь он так записал.

— Тоже итальяшка. Вы все там итальяшки, — “сказала” знаками Тедди и вновь решительно заняла место у него на коленях. При этом словарь свалился на пол.

— Знаешь, а не проверить ли нам, достаточно ли прочно сработал обивку на нашей кровати обойщик? — сказал он, подымаясь с нею на руках и направляясь в сторону спальни.

* * *

Ни один из них не знал, насколько близки они были к истине.

Ноябрь.

Листва уже опала с деревьев.

Он в одиночестве бродил по улицам, и холодный ветер трепал его белокурые волосы на непокрытой голове. Только на территории их участка проживает около девяноста тысяч жителей, в городе их восемь миллионов, и только один из них убил Клер.

— Кто? — этот вопрос и днем и ночью терзал его, не давая покоя.

Он уже и сам давно заметил, что пристально вглядывается в лица всех встречных. Каждый прохожий превратился для него в потенциального убийцу, и он вглядывался в эти лица, тщетно надеясь угадать убийцу по выражению глаз, лица и даже по походке. С особым вниманием он высматривал белых мужчин без шрамов и особых примет, нормального телосложения, не отличающихся низким ростом, носящих темные пальто, серые шляпы и, желательно, темные очки.

Темные очки — в ноябре? вечером?

— Кто? Кто он?..

“Леди, леди, это — я!” — кричали ребятишки тогда у дома Векслеров. Господи, до чего же просто! А тут?..

Не приходится дожидаться, что кто-то появится вдруг из-за угла и скажет: “Леди, леди, это я выпалил из этих револьверов… Это я нанес вам страшные зияющие раны… Это я залил тогда кровью пол книжной лавки… Это я отнял у вас жизнь… Это я уложил вас в могилу…”

Кто?

Он шел и слышал, как его одинокие шаги отдаются громким эхо. Вокруг жил своей жизнью город: вспыхивали неоновые рекламы, наплывал со всех сторон размеренный шум уличного движения, изредка долетал чей-то смех, но слышал он только звук собственных шагов, их холодную гулкую четкость, а иногда, откуда-то со стороны — голос Клер, звонкий и ясный, даже когда слова произносились шепотом. Клер, Клер…

— …я купила новый бюстгальтер…

— Да?

— Ты сам увидишь, как он мне идет, Берт. Ты меня любишь, Берт?

— Ты же знаешь, что да.

— Тогда скажи мне об этом.

— Сейчас я не могу.

— А потом скажешь?..

Глаза его вдруг наполнились слезами. Он ощутил утрату настолько безвозвратно, настолько окончательно, что ему показалось, что сердце его вот-вот разорвется и он свалится бездыханным прямо на тротуар. Но он только быстро украдкой отер глаза.

И тут ему вдруг припомнилось, что тогда, в их последнем разговоре он так и не сказал ей, что любит ее, и что теперь он уже больше никогда не сможет ей это сказать.

* * *

Прежде всего им страшно повезло, что, когда позвонила миссис Векслер, к телефону подошел Стив Карелла. Повезло уже потому, что, если бы трубку снял Берт Клинг, то он, всем сердцем сочувствуя несчастной женщине, не обратил бы должного внимания на то, как она говорит. Везение состояло и в том, что на звонок этот не откликнулся Мейер Мейер, который с раннего детства привык слышать вокруг себя этот акцент и скорее всего просто не заметил бы, что именно в нем таится разгадка. Да, было просто здорово, что к телефону подошел именно Карелла, который накануне до поздней ночи ломал голову над всеми этими “оббивщик”, “обивщик” или “обойщик” и, естественно, готов был тут же ухватиться за любой иной вариант, если он хоть как-то увязывался с делом Клинга. Помогло, кстати, и то, что разговор велся по телефону. Телефонный аппарат как бы проложил границу между двумя разговаривающими. Он ведь так никогда и не видел этой женщины. Он только слышал голос, который доносился к нему по проводам, и ему приходилось старательно вслушиваться в каждый звук.

— Алло, тут говорит миссис Векслер, — сказал этот голос.

— Да, мадам, — ответил Карелла.

— Тут говорит жена Джозефа Векслера, моего мужа, понимаете?

— Ах, да, конечно же, миссис Векслер. Здравствуйте, миссис Векслер. С вами говорит детектив Карелла.

— Здравствуйте, мистер Карел, — сказала она. — Я, мистер Карел, не люблю лезть куда-то со своими делами. Я знаю, что вы заняты.

— Что вы, миссис Векслер, это же в порядке вещей. А что именно вас интересует?

— А что меня может теперь интересовать, мистер Карел? Но, знаете, тут приходил ко мне один ваш детектив. Очень милый молодой человек. Так он у меня взял счета — сказал, что вам их посмотреть надо, а потом забыл прислать. Скажите, мистер Карел, вы уже посмотрели их?

— Ох, простите, пожалуйста, миссис Векслер, — сказал Карелла. — Их ведь уже давно следовало вам вернуть.

— Ничего страшного, — сказала миссис Векслер. — Я бы не позвонила вам, но сегодня мне прислали еще один счет за ту же работу. Вот тут я и вспомнила, что не уплатила за отбивку и покраску крыла.

— Я обязательно прослежу за тем, чтобы вам немедленно прислали эти счета, — сказал Карелла. — Это тут у нас какое-то упущение.

— Большое спасибо. Только, мистер Карел, вы, пожалуйста, посмотрите. Там, понимаете, один счет сразу за две работы — и отбивщику и тому, кто красил. Понимаете, мистер Карел, я всегда сразу плачу по всем счетам, но этот повторный — отбивщику и…

— Как вы сказали? — перебил ее Карелла.

— Извините, что?

— Как вы сказали? Как вы назвали этого человека?

— Мистер Карел, я не понимаю, чего вы хотите.

— Вы только что упомянули о повторном счете на два вида работ. Он кому…

— А, так вы не поняли. Крыло в машине не только поцарапали, но еще и помяли. Так, чтобы выровнять, его должны были отбивать, а потом еще и красить. А потом каждому нужно платить отдельно: за отбивку — отбивщику, а за покраску — маляру. Все правильно. Крыло получилось как новое.

— Миссис Векслер, простите, а вы не знаете, этот отбивщик и маляр — это одно и то же лицо?

— Я знаю? Может, там у них все это и один человек делает, но в счете там две графы — за отбивку — отбивщику…

— Миссис Векслер, а ваш муж… ваш муж тоже так говорил, как вы?

— Как вы сказали?

— Я говорю, ваш муж, он тоже называл так эти работы?

— А как он мог еще их называть? А, вы про акцент? Да, он тоже так говорил. Только, мистер Карел, вы не знаете, какой это был золотой человек, добрый…

— Берт! — заорал вдруг Карелла.

Клинг глянул на него из-за своего стола.

— Собирайся! — сказал Карелла. — До свидания, миссис Векслер, я обязательно позвоню вам позже. — И он грохнул трубку на рычаг.

Клинг тем временем уже пристегивал к поясу кобуру с револьвером.

— В чем дело? — спросил он.

— Похоже, мы его нашли.

Глава 15

На задержание отправились втроем, хотя в данном случае можно было ограничиться и одним человеком.

Прибыв на место, Браун, Карелла и Клинг прежде всего переговорили с Батистой — владельцем гаража-мастерской. Разговор они вели вполголоса в крохотном кабинетике, с обтрепанным вертящимся креслом и столом, больше похожим на верстак. Батиста слушал их с расширенными от изумления глазами, потухшая сигара свисала при этом из уголка его губ. Время от времени он только молча кивал. Глаза его еще больше расширились, когда он увидел, что все трое детективов, как по команде, достали из кобуры револьверы, прежде чем направиться на задний двор. Он уже успел им сказать, что Бадди Мэннерс занят сейчас покраской кузова. Они попросили его оставаться в своем кабинете, пока вся эта заварушка не кончится. В ответ он снова кивнул, вынул наконец давно потухшую сигару изо рта, но так и остался в своем кресле. Выражение крайнего изумления не покидало его лица, а то, что сцены, которые он ранее наблюдал только на экране телевизора, вдруг стали разыгрываться у него в мастерской, казалось, начисто лишило его дара речи.

Мэннерс действительно был занят окраской кузова на заднем дворе. В руке у него был пистолет краскораспылителя, а глаза защищали темные очки. Он направлял из распылителя струю краски, и на борту кузова быстро расширялось черное пятно, сияющее при свете дня. Детективы приближались к нему, держа в руках револьверы, однако Мэннерс только бегло глянул на них, и после секундного замешательства решил спокойно продолжать свою работу. Он, по-видимому, решил делать вид, будто ничего особенного не происходит, будто появление трех громил с револьверами в руках на заднем дворе гаража — самое обычное дело.

Первым заговорил Браун — он уже встречался с Мэннерсом.

— Привет, мистер Мэннерс, — сказал он как ни в чем не бывало.

Мэннерс выключил краскораспылитель, сдвинул очки на лоб и, прищурившись, окинул взглядом подошедших мужчин.

— Привет, привет, — ответил он. — А я сначала и не узнал вас, — он продолжал делать вид, что не замечает целого арсенала в их руках.

— Вы всегда носите темные очки, когда работаете? — все тем же обыденным тоном спросил Браун.

— Не всегда, но частенько.

— А зачем?

— Ну, иногда бывает так, что краска летит во все стороны. А когда бывают мелкие работы, то я обхожусь и без них. Короче, когда объем работ большой — покраска больших площадей, то я обычно надеваю очки. Он усмехнулся. — Вы даже представить себе не можете, от скольких неприятностей это меня избавляет.

— Понятно, — сказал Карелла, тоже очень миролюбивым тоном. — А на улице вы тоже носите темные очки?

— Ношу, конечно, — ответил Мэннерс.

— А в пятницу тринадцатого октября вы тоже были в темных очках? — все тем же тоном спросил Карелла.

— Ну, кто его знает? А когда это было, вы сказали?

— Это было примерно в середине прошлого месяца, — любезно пояснил Карелла.

— Наверное, был в очках, кто может запомнить такое? Ведь в прошлом месяце частенько выпадали солнечные дни, помните? Я вполне мог быть и в очках. — Он помолчал немного. — А что?

— А как по-вашему, зачем мы сюда пришли, мистер Мэннерс?

Мэннерс пожал плечами.

— Не знаю. Угнали машину? Угадал?

— Нет, попробуйте угадать еще раз, мистер Мэннерс, — сказал Браун.

— Ну, тогда я не знаю.

— Мы, мистер Мэннерс, считаем, что вы совершили убийство, — сказал Карелла.

— Что?

— Мы считаем, что вы вошли в книжный магазин на Калвер-авеню вечером три…

И тут Клинг пошел на него. Он проскользнул между Брауном и Кареллой, прервав Кареллу на полуслове, схватил Мэннерса за лацканы куртки и швырнул его спиной на борт окрашиваемого кузова, вложив в это всю свою силу и ярость.

— Выкладывай, — сказал Клинг.

— Что выкладывай? Что выкладывай? Ты сначала…

И Клинг ударил его. Это не была хлесткая пощечина, которая наносится с целью оскорбить или образумить, это не был и честный мужской удар в челюсть кулаком. Клинг нанес удар рукоятью тяжелого служебного револьвера. Он пришелся по лбу Мэннерса прямо над его правой бровью. Рукоять револьвера вспорола кожу, и из открытой раны струёй хлынула кровь, заливая глаза. Трудно сказать, чего ждал от них Мэннерс, но этого уж он никак не ожидал. Лицо его, залитое кровью, побледнело, как у мертвеца. Он тряхнул головой, как бы пытаясь стряхнуть кровь, и уставился на Клинга, который всем телом нависал над ним, занося револьвер для нового удара.

— Выкладывай, — сказал Клинг.

— Я… я не знаю, чего…

Клинг снова ударил. Он быстро занес руку с револьвером и резко опустил ее, короткий и точный удар пришелся в то же самое место. Он походил сейчас на боксера, который нащупал слабое место в обороне противника и теперь обрабатывает его безжалостно и точно. Он еще крепче ухватил одежду под горлом Мэннерса левой рукой, а правую вновь занес для удара.

— Говори.

— Ты, сука поганая… я… — только и успел сказать Мэннерс, как Клинг ударил его в третий раз. На этот раз рукоять револьвера раздробила тому нос, из образовавшейся раны хлынула кровь, заливая искривленный в крике рот, а из всего этого месива неестественно проступали острые осколки совершенно белой кости.

— Говори, — приказал Клинг.

Мэннерс выл от боли. Он старался попеременно, то правой, то левой рукой прикрыть лицо и раздробленный нос, но каждый раз рука натыкалась на удар револьвера Клинга. Клинг завис над ним подобно роботу, страшной, бесчувственной и предельно точной машине, запрограммированной на разрушение.

— Говори.

— Я… я…

— Почему ты это сделал?

— Он… он… О Господи, мой нос… Боже мой, Боже мой, Боже мой… — Боль становилась невыносимой. Он хрипло дышал, пытаясь уклониться от очередного удара. Руки его все время тянулись к лицу, к раздробленному носу, но снова и снова натыкались на удары револьвера Клинга. По лицу его текла кровь, смешанная со слезами, кровь текла из раны на лбу, из разбитого носа. Клинг в который уже раз опустил рукоять револьвера.

— Не надо! — взревел Мэннерс. — Перестань!

И вдруг, как бы прорвав плотину, изо рта Мэннерса потекли слова, торопливые и жалкие, вызванные страхом перед тем, что безжалостный револьвер опустится снова. Слова накладывались одно на другое — жалкие всхлипы перепуганного насмерть животного.

— Приходит… приходит этот жиденок… колер ему не тот… не подходит колер… колер… Это жиденок заявляет… колер не подходит… мне заявляет… Нужно было… нужно было уже тогда… убить… пришлось переделывать всю работу… такой жиденок… приходит и командует… Я сказал ему… я предупреждал… честно предупреждал… нельзя спускать… сам и говорить-то не может по-человечески… ничего… я выследил его… а потом… потом… убил его… убил, убил… убил его там!

И револьвер опустился снова.

Удар пришелся прямо в этот окровавленный рот, выталкивающий из себя из себя все эти мерзости. Рукоять раздробила зубы, а сила удара была такова, что Мэннерс свалился окончательно с недокрашенного кузова, но Клинг, непрерывно работая револьвером, навалился на него.

Не меньше пяти минут ушло у Кареллы с Брауном на то, чтобы оттащить Клинга от Мэннерса. К этому моменту тот уже выглядел полутрупом. И все эти пять минут — Карелла мысленно составлял фальшивый рапорт о том, как преступник сопротивлялся при задержании. Сложность состояла в том, что формулировки этого рапорта должны были хотя бы с отдаленной достоверностью объяснить, как именно сопротивлялся задержанию Мэннерс, чтобы умудриться получить именно такие телесные повреждения.

Рутина, ничего не поделаешь.

Рутинным было и то, что Мэннерса сначала долго лечили в тюремной больнице, прежде чем он предстал перед судом по обвинению в убийстве по четырем пунктам. Двенадцать присяжных признали его виновным по каждому из четырех пунктов, хотя любого из этих пунктов с лихвой хватило бы для того, чтобы отправить обвиняемого на электрический стул.

* * *

Рутина…

Давно заведенным порядком декабрьское низкое солнце, прорываясь сквозь забранное решеткой и металлической сеткой окно, бросало мертвенно-светлые блики на вытертый деревянный пол дежурки. Вне этого пространства блуждали тени мужчин в рубашках с закатанными рукавами; декабрь в этом году обещал быть холодным.

Резко прозвенел телефонный звонок.

Это подавал голос простершийся за окном огромный город.

— Восемьдесят седьмой участок полиции. Детектив Карелла у телефона.

Дежурка работала по рутинному, раз и навсегда заведенному порядку. Люди делали свое дело, как бы пребывая вне времени. Они были причастны к древнему ритуалу кровопролития, и он диктовал им правила игры.

Примечания

1

Бар-мицва в иудаизме — праздник по случаю тринадцатилетия, возраста «ответственности перед Богом».

2

Инкриз Мэзер (1639–1723) — американский теолог, отец писателя, ученого и проповедника Коттона Мэзера (1663–1728). Инкриз — по-английски «увеличение», «рост», «прибавка»; Коттон — «хлопок».

3

Примо Карнера — американский боксер-тяжеловес.

4

Капитан Ахав в экранизации Г. Мелвилла «Моби Дик» — одна из лучших ролей американского киноактера Грегори Пека.

5

Любовь (фр.).

6

Поздравляю (идиш).

7

На здоровье (идиш).

8

Пристань, причал (англ.).

9

Так себе (фр.).

10

Адольф Менжу (1890–1963) — американский киноактер.

Content

Макбейн Эд Мошенники

Эд Макбейн Хохмач

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Эд Макбейн Мошенник

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Эд Макбейн Выбор убийцы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Эд Макбейн Леди, леди, это я!

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Примечания