Друг мой море

Моряками становятся по-разному. Одних на флот приводит романтическая увлеченность ранней юности, других — верность фамильной традиции, когда сыновья продолжают дело отцов, и рождается целая династия моряков. У Бронислава Волохова была своя дорога. В его роду никто не имел к флоту никакого касательства, и жил он далеко от моря, в маленькой деревушке Басихино, Стародубского района, Брянской области. Детство его, омраченное тяжелой долей голодного и холодного военного времени, не было легким.

Рано оставшись без отца, в пору летних каникул работал в колхозе наравне со взрослыми: косил, пахал, в ночном пас лошадей.

После окончания десятилетки пошел на военную службу. И так уж случилось — военный эшелон, сформированным в Брянске через всю Россию привез его на берег Тихого океана. Там Бронислав Волохов и увидел впервые море. По окончании учебного подразделения плавал на эскадренном миноносце матросом и оттуда пошел в военно-морское училище. Офицером служил на подводных лодках, был комсомольским работником и тогда выступал в военной печати с очерками корреспонденциями. Первый рассказ опубликовал в 1958 году. В том же году Волохов пришел работать корреспондентом в газету «Страж Балтики», дважды Краснознаменного Балтийского флота. Закончил отделение работников печати Высшей партийной школы при ЦК КПСС.

Журналистика стала его профессией, а походы по морям и океанам не прекращались. Волохов встречался с моряками Балтики и сурового Заполярья, Черного моря и Тихого океана был участником маневров «Океан», дальних походов и флотских учений. Увиденное и пережитое стало сюжетной основой многих его произведений.

Друг мой море» - первая книжка военного журналиста капитана второго ранга Бронислава Волохова. Это рассказы о сильных и мужественных людях, об их нелегкой морской службе.

СЕМЬ ФУТОВ ПОД КИЛЕМ

И так, я вступил в должность командира подводной лодки. Мой предшественник, капитан второго ранга Федор Павлович Бусыгин, уже полностью передал мне все свои дела, разве только кроме опыта и авторитета. К сожалению, это такие вещи, которые нельзя вручить вместе с корабельной печатью или приказом о назначении на должность.

Прошла еще только одна ночь, как Федора Павловича нет на лодке. Мы проводили его в запас, или, как принято говорить в таких случаях, на заслуженный отдых. Я пока не могу поверить в необратимую силу факта, что Бусыгин к нам больше никогда не вернется.

Не знаю почему, но именно в эту ночь я почувствовал к нему особо сильную симпатию, какой не испытывал никогда прежде. Мне многое нравилось в Федоре Павловиче. И то, что он самозабвенно любил морскую службу, и его ровное отношение к экипажу, и самокритичность, с которой он готов был признать свою ошибку.

Случалось, что Федор Павлович был неправ, срывался—да, такое бывало. Но спустя полчаса он вновь становился самим собой — остроумным, неистовым, пытливым, доброжелательным человеком, которому все верили и которого уважали.

Порой меня искренне удивлял он, морской волк, который не растерял жизненный жар: будто вечно разгоряченный от бега, проводил он учения и тренировки в океанских походах, сутками торчал на мостике или в центральном посту, обучая нас, молодых, морской науке. Ни почтенные годы, ни массивность комплекции не мешали ему быть неутомимым, воодушевлять всех боевой своей ненасытностью.

В минуту хорошего настроения, за вечерним чаем в кают-компании Федор Павлович вспоминал свою молодость. В ней мало было светлого и радостного. Ему еще не исполнилось шестнадцати, как началась война. Но он уже в ту пору здесь, на Севере, плавал на буксире рулевым. Таскал баржи, доставлял на рейд кораблям продовольствие и другое имущество. Про их ветхую посудину по имени «Альбатрос», с высокой черной трубой и пронзительным гудком, настоящие корабелы злословили, что, того гляди, затонет у пирса на швартовах.

Рулевого Бусыгина такие насмешки обижали, хотя он сам еще тогда боялся моря, и море било его за это беспощадно, пока он жестоко воевал со своим страхом, пока не одолел его.

А потом, через два года, Федор Бусыгин уже плавал рулевым-сигнальщиком на малой подводной лодке. Их «малютка» часто выходила на боевые задания.

Об одном походе Федор Павлович особенно любил рассказывать. Может быть, потому, что поход тот в своем роде действительно исключителен, а может, Федору Павловичу приятно было вспомнить, что именно тогда он, рулевой-сигнальщик, старший матрос, был удостоен ордена Красной Звезды.

«Малютка» несколько суток находилась на боевой позиции. Кораблей противника обнаружить не удалось. Получили приказ выйти в новый квадрат, где предположительно должны были встретить крупный фашистский транспорт. Поздно вечером пришли в указанную точку. Когда командир поднял перископ, транспорт уже свернул в фиорд и заходил в базу. Торпеды достать его там не могли. И тогда командир принял рискованное решение: на предельной глубине подойти к противолодочным сетям, выждать, когда откроют ворота для захода какому-нибудь судну, и вместе с этим судном, чтобы не обнаружили гидроакустические станции, войти во вражеский порт.

Почти в каждом рассказе о каком-то боевом эпизоде Федор Павлович обязательно, как бы для наставления нам, молодым офицерам, подчеркивал, что его командир лодки никогда не был жестким, тем более придирчивым. Людьми управлял силой разумного внушения и личного примера, не панибратствуя и крайне редко прибегая к разным там «фитилям», то есть наказаниям. По части дисциплины он всегда был строг и требователен, а в такой опасный момент, когда рискнул войти во вражеский порт, дисциплина должна была быть крутой, никаких поблажек, даже намек на нерешительность и колебания подавлял мгновенно и беспощадно.

В двенадцать часов ночи «малютка» проскользнула в порт, а на рассвете у пирса, где стоял транспорт с военным грузом, огненным смерчем вздыбился столб воды, и взрыв огромной силы расколол предрассветную тишину. Все четыре торпеды попали в цель.

— Дальше предстояло самое трудное, — рассказывал Федор Павлович. — Мы-то находились в ловушке: ведь выход в море был перекрыт сетями. Никто на лодке не питал иллюзий относительно ожидающей нас всех участи. Но каждый из нас был военным моряком, который, по закону и обычаю, разделяет участь своего корабля, какой бы горестной она ни была. А неуемная жажда жизни не делала нас ни слепыми, ни чрезмерно эгоистичными, ни трусливыми...

Рассказы Федора Павловича для нас, знающих войну только по книгам, были своеобразными уроками. Мы не могли не восторгаться выдержкой и находчивостью командира, который сумел найти выход, казалось бы, из безвыходного положения. Вначале он решил прижаться к берегу с нордовой стороны, надеясь проскочить там. Наверху раздались взрывы сигнальных патронов. Пробует с зюйдовой — то же самое. Пытается поднырнуть под сети, опять ничего не получается.

— Все это было похоже на игру в шашки, — вспоминал Федор Павлович. —Туда нельзя, сюда нельзя, а бить некого. Лодка почти легла на грунт, и все равно уперлась рубкой в железную решетку. Фашистам ничего не стоило уничтожить нас, но они, как хищные звери, ждали живой добычи, считали, что вот-вот мы начнем задыхаться от недостатка кислорода и тогда сами всплывем и руки вверх поднимем.

И снова, как бы ненароком, похвала в адрес командира лодки:

— Выхода, казалось, уже никакого нет, но командир нашел его. Он приказал продуть две цистерны, чтобы облегчить лодку, подвсплыть и на полном ходу проскочить поверх сетей. Правда, боцману приказал взять две гранаты и залезть в трюм, где лежали боеприпасы: если не удастся проскочить поверх сетей, боцман гранатами взрывает боеприпасы, и лодка взлетает на воздух. Так рассудил командир, и мы с ним согласились.

И вот трос заскрежетал под килем — лодка всползла на сети. По глубомеру вижу, что наша рубка торчит над водой (Бусыгин тогда стоял на вахте на горизонтальных рулях). Докладываю командиру глубину, а он спокойно приказывает: «Держи, Бусыгин, рули на всплытие». Моторы работают на полную мощность. Через одну-две минуты получаю команду переложить рули на погружение, и лодка переваливается через сети, ныряет на глубину.

Тут фашисты всполошились. Их противолодочные катера, как коршуны, бросились в погоню за нами. Сверху посыпались глубинные бомбы. От близких разрывов в лодке погас свет, на прочном корпусе разошелся шов, и в торпедный отсек хлынула вода. Вскоре мы выключили электромоторы и притаились на грунте. Фашисты сбросили около двухсот бомб и успокоились в надежде, что лодка потоплена. А мы выждали, когда они утихомирятся, залечили все повреждения и через трое суток пришли на свою базу...

Вспоминая о прошлом, Федор Павлович всегда обращал наше внимание на то, что война — это тяжелая и рискованная работа и что готовиться к ней надо очень серьезно. В раздумьях об этом он философствовал о неистребимости человека, его бессмертии, если этот человек борется за правое дело.

Он часто сравнивал современные корабли с теми, на которых начинал службу.

— Вся история флота, как говорят, на моих глазах, —в задумчивости рассуждал Федор Павлович. — От тральщиков — до атомных подводных лодок, от пушки сорокапятки —до мощных ракет.

При этом с нескрываемым сожалением упоминал, что с учебой где-то помедлил, поэтому не продвинулся по службе, так и засиделся на лодке.

Однажды, как мне показалось, Федор Павлович был не совсем искренним. Мы вышли с ним вместе как-то из казармы и направились в гавань, где грузными темными пятнами виднелись подводные лодки. Накануне свирепствовал шторм. После него все вокруг выглядело уныло. Над морем висели разбухшие тучи. Вдоль берега тянулся серый пустырь, загроможденный камнями, весь словно в обломках скал, сорвавшихся с гранитных сопок. Сырость съела все яркие краски, которыми природа не очень щедро наделила суровый Север. Простор вокруг был затянут будто паутиной, и не разберешь, где кончается море и начинается небо.

Мы шли не торопясь, разговор вели о каких-то пустяках. Когда поднялись на сопку, Федор Павлович остановился, постоял некоторое время молча, потом спросил меня:

— Никулин, вам нравится вот вся эта муть серая и вообще Север?

Я не знал, к чему такой вопрос, ответил, как думал:

— Красота бывает разная, и человек к ней должен привыкнуть. Мне кажется, во всем этом есть своя прелесть. Так сказать, чистота стиля...

— В беспредельных далях космоса наша планета выглядит прекрасным оазисом... — перебил он меня. Любимая фраза Федора Павловича, слышу не впервые.

Он сосредоточенно сосет трубку. Это всегда помогает, когда во время разговора почему-то не хочется смотреть на собеседника. Шумит море. Изредка прожектор вонзается в сумерки наступающего утра. На мысе скалы пульсирует звездочка маяка. Федор Павлович отрывисто, между затяжками, говорит:

— Чистота стиля... Своя прелесть...— Мне Показалось, что он меня передразнивает. —Море, горы, луна, как медуза, плавает в дырявых тучах... Угрюмая декорация мира...

Все еще не понимая его, я приготовился к сопротивлению, но он опередил меня:

— То ли дело осень где-то в Подмосковье! Представляете, вначале холодные утренние росы обильно покрывают травы. Молочно-белые туманы застилают низины, клубятся над водоемами. — Федор Павлович говорит неестественным для него голосом, словно выступает со сцены. — Просыпаешься утром и вдруг, как открытие, видишь: лес, словно сказочный терем, разрисован... Нет, вы представляете, Никулин? — Федор Павлович щурится, берет меня за пуговицу и мягко, вкрадчиво продолжает: — Потом осень все смелее начинает расписывать небо и землю. Ветер уже играет разноцветным убранством леса. Он теребит и срывает шуршащие листья, устилает зелень лесной травы. Еще цветет ястребинка зонтичная, золототысячник розовый, кульбаба осенняя и пижма. А потом морозные утренники сковывают лужи хрустальными корочками льда. Серебристым ковром иней покрывает травы. В эту пору сходят грузди и рыжики. Только изредка под густой лапчатой елью попадаются молодые крепкие боровики... Вот это прелесть!

— Вы, наверное, в Подмосковье жили когда-то?" — спросил я ради любопытства.

— Пока еще только собираюсь, — ответил Федор Павлович, и мне показалось, что голос его дрогнул, а в глазах отразилось выражение глубокой тоски.

Я не придал этому значения, и у меня мелькнула догадка: наверное, прощупывает меня бывалый северянин, как я тут прижился, не скучаю ли по теплым морям.

Раскурив погасшую трубку, Федор Павлович заговорил снова:

— Всему бывает конец, дорогой Антон Васильевич. Отплавался Бусыгин, понимаете?

Я пока ничего не понимал.

— Давай, Никулин, условимся. — Федор Павлович вдруг перешел на «ты», голос его стал глуше. — У меня нет никаких претензий, что ты займешь мое место. Несмотря на молодость, у тебя есть воля, разум. Военная косточка тоже имеется. Тридцати, кажется, еще нет?

— Двадцать восемь...

— Ну вот, а мне на пятый десяток давно гребет. Стар уже стал для моря. Пришло время, когда остается только сидеть у пруда и рыбу удить да грибы в лесу собирать... — Федор Павлович умолк.

Мне вдруг стало не по себе, чувство какой-то вины перед этим человеком сдавило сердце. Именно он первым поверил в тебя, привил тебе любовь к беспокойной профессии, помог увериться в своих силах и теперь должен еще уступить место на командирском мостике.

— Это как же, Федор Павлович? Неужели вас на пенсию?..

Вопрос мой прозвучал, наверное, нелепо, поэтому Федор Павлович ничего не ответил. Трубка уже торчала у него в зубах, а крупное лицо замкнулось в бесконечном равнодушии ко всему.

Мы молча спустились вниз по скрипучим ступенькам, пошли вдоль берега. Рядом, справа, лениво ворочалось море, густо-синее, с переливами, а дальше — темное, зыбучее, похожее на степь. Из-за вершин сопок выползло солнце, поредевшие облака накалились докрасна, небо окрасилось тысячью переходящих один в другой, непрерывно меняющихся оттенков ультрамарина и изумруда. Море тоже расцвело...

— Вот это мне уже нравится! Хоть какие-то краски обозначились, — как бы между прочим заметил Федор Павлович.

Но я и сам знал, что все-то ему здесь нравится, что и Север, и служба, и «вся эта муть серая» стали неотделимой частью его личности, его души. Он привык считать все это столь же реальным и подлинным, как самого себя. И он не мог расстаться с этой частью своей жизни так легко и просто, словно оторвать пожелтевший листок календаря. Говоря нелестное о Севере, тогда Федор Павлович и был неискренним.

Через два часа мы вышли в море. Попыхивая своей неизменной трубкой, Федор Павлович уже стоял на мостике, притулившись к тумбе компаса, внешне спокойный, одержимый командирскими заботами. Ни во время этого похода, ни потом он не выказал обнаженно никаких эмоций по поводу своего увольнения в запас. Только все не мог угомониться, сетовал на то, что самого главного так и не успел еще сделать.

В последний день, когда я, в сущности, принял уже все дела и мы должны были сделать переход на другую базу, Федор Павлович решил попрощаться с экипажем в море. Рано утром, задолго до подъема Военно-морского флага, я пришел на лодку и удивился: Федор Павлович в парадно-выходной тужурке с орденскими колодочками в четыре ряда, в свеж-белой рубашке с накрахмаленным воротничком ходил по отсекам и хозяйским глазом проверял оружие и технику. Оказывается, он не был дома, ночевал в каюте. Ему хотелось как-то продлить свое пребывание на корабле, хоть несколько часов дольше прожить тем, чего лишался без возврата. Но при встрече со мной он снова держался так, как будто бы ничего не произошло, как будто бы многие годы, проведенные вот здесь, в тесных отсеках, для него ровно ничего не значили, и он свободно с ними расстается.

Федор Павлович поинтересовался, в котором часу выход, хотя знал время точно, потом попросил познакомить его с планом тренировок. Он выслушал меня внимательно, спросил, все ли я учел, хорошо ли продумал. И в голосе, и во взгляде его было как бы тихое снисхождение к моим незначительным просчетам, словно он знал о них, переболевши ими задолго до меня, и теперь допускал их для меня, принимал, зная что-то другое, более главное, еще не пришедшее ко мне.

На какое-то мгновение Федор Павлович задумался и, казалось, забыл о моем присутствии. Потом лицо его вдруг неуловимо заострилось, стало непреклонным и строгим, глаза в сетке морщин уже смотрели на меня проницательно и остро. Я ждал дальнейшей откровенности. Но Федор Павлович, наверное, не хотел быть в словах равным своим переживаниям, поэтому заговорил не о том, о чем подумал:

— Вы знаете, сегодня чуть было не применил власть, но вспомнил, что командир на лодке не я, а вы. Лейтенант Кузин удивил меня своей грубостью.

И Федор Павлович рассказал: он отдыхал в каюте, и вдруг его оглушила тирада грубых и бранных слов. Федор Павлович вышел из каюты и увидел, как Кузин непристойно ругал матроса Федотова. Кузин кричал, а матрос в ужасе смотрел на его лицо— оно было злым, бесстыдно голым. Он кричал, а с губ матроса сходила улыбка, затухали глаза. Они остановились, как у перепуганного человека, который не верит ни в радость, ни в справедливость,

— Вы считаете, мне следует Кузина наказать? — спросил я совета.

— Воля ваша, — уклонился Федор Павлович.— Решайте сами.

И я подумал: настало время, когда тебе во многих вопросах уже никто не советчик. Ищи сам путь к истине.

— Но хочу вас предупредить, — Федор Павлович сделал паузу, — не упустите молодых офицеров. Вы заметили, среди наших новеньких лейтенантов есть такие, которые стыдятся своей интеллигентности. Попав в матросскую среду, они нарочито грубо разговаривают, по каждому поводу вставляют соленые словечки — словом, выдают себя за мариманов. А того не знают, что матросы таких «мариманов» не принимают: слишком сильно от них разит фальшью. Матрос нынче пошел не тот: окриком, грубостью его не воспитаешь...

Когда приготовление корабля к бою и походу было закончено, мы с Федором Павловичем поднялись на мостик. На кормовой и носовой палубах уже выстроились матросы в ярко-желтых жилетах, готовые в любую минуту отдать швартовы. Мне хотелось, чтобы Федор Павлович, как прежде, занял свое командирское место и, как бывало раньше, отрывисто, повелительно бросил:

— Отходить!

Но он прошел под козырек рубки и безучастно смотрел на море, так красиво горевшее в лучах восходящего солнца. Я понял, что Федор Павлович не намерен вмешиваться в мои дела, и обратился к нему официально:

— Прошу «добро» отходить.

Он молча кивнул.

Сниматься со швартовов проще простого, но я почему-то растерялся: стал путать команды, не вовремя отработал левым винтом «полный назад», корма лодки навалилась на стойку пирса.

— Не тушуйтесь, Никулин. Вы же не на экзаменах, — ободрил Федор Павлович.

Неподвижный берег медленно удалялся от нас, по бортам били тугие волны, вскипали пеной, поднимали брызги. Лодка выходила в открытое море.

На мостике стало прохладнее. Ветер злился, колючим вихрем врывался в ограждение рубки, то ударял сбоку, то хлестал прямо по лицу. Фёдор Павлович зябко поежился и: спустился в центральный пост.

Во второй половине дня погода ухудшилась, а к вечеру разыгрался шторм. Море стало похоже на месиво из воды, ветра и туч. Быстро темнело. Мы торопились, чтобы засветло проскочить узкий пролив, опасный для плавания, но лодка, то взметая свой острый нос, то падая вниз, глубоко зарывалась в воду и не могла идти полным ходом.

Когда вошли в пролив, темень, густая и липкая, полностью поглотила берег. Эхом отдавался гул прибоя. Чернота с грохотом наваливалась на нас, умолкала на миг и откатывалась куда-то. Мы шли среди страшной опасности подводного мира —отмелей и каменных гряд. Лодка плохо слушалась руля —она была во власти ветра и сильного течения. Я не находил себе места, метался по мостику, без конца подавая команды рулевому и на машинный телеграф. В душе где-то сетовал на Федора Павловича за то, что его нет на мостике. Его присутствие было для меня крайне необходимым. И вдруг слышу голос:

— Душновато в лодке. Вышел подышать... Ох, крутоверть тут какая!..

Как вовремя!

«Дорогой Федор Павлович, — хочется мне крикнуть — Все-то я понимаю. Не духота привела вас на мостик. Вы знаете этот проклятый пролив. Чувство такта и желание дать мне возможность проявить самостоятельность заставили вас поступить так. А потом, в трудный момент, принять ответственность на себя...»

— На пяток градусов держите левее, — подсказывает Федор Павлович.

Только одна фраза, а она успокаивает меня. И я, довольный, командую:

— Лево руля!

— Есть лево руля! — бодро откликается боцман.

— На румбе пятнадцать!

— Так держать!

Федор Павлович не обмолвился больше ни словом. Мы удачно проскочили опасный район и уже входили в гавань. С берега дул встречный ветер. Он срывал гребешки волн и швырял их до самой рубки. Водяные дорожки на иллюминаторах расходились, переплетались, снова бежали в разные стороны. Мы стояли рядом с Федором Павловичем и, наверное, думали об одном и том же. Он молчал, и только его резко вдруг опустившиеся плечи выдавали, какие бури волнами ходили в его душе.

У каждого бывает что-то первое: любовь, открытие, вахта на командирском мостике... Бывает и последнее. И никуда, наверное, не денешься, как от судьбы, и от последнего дня на корабле..,

В базе, когда лодка пришвартовалась, я спросил у капитана второго ранга, как он желает попрощаться с экипажем — выстроить людей на верхней палубе или соберемся в лодке?

— Я уже со всеми попрощался, — тихо ответил Федор Павлович. — Вам, Антон Васильевич, тоже желаю семь футов под килем. — Он крепко обнял меня и быстро, в каком-то порыве, направился к трапу.

Пошел дождь. Он завесил шумной шторой корабельные огни. На берегу фонари раскачивались, как маятники, и бросали в лужи неровные блики. Федор Павлович остановился у трапа, постоял и, засунув руки в карманы, зашагал торопливо по пирсу. Ветер раздувал полы его шинели. В эту минуту он похож был на огромную птицу с распластанными крыльями, которую спугнули с гнездовья.

... А я, наверное, не одну еще ночь отдам напряженным раздумьям о том, смогу ли хоть что-то добавить к тому, что сделал мой учитель, или хотя бы стать с ним вровень...

ГЛУБИНА

И снова я, кажется, теряю чувство времени. Со мной всегда случается такое, когда на подводной лодке ухожу в море. Люблю походную жизнь, отдаюсь ей до конца. Здесь, в безбрежных просторах, прошлое для меня не существует. Оно отодвигается куда-то, растворяется, как утренняя дымка. Странно счастливое наступает состояние.

Еще несколько дней назад со мной творилось что-то невероятное. Останусь один, возьму книгу, а перед глазами Ленинград, в переулке дом Литвиновых и окна, занавешенные тяжелыми шторами. Закрою глаза и слышу голос Нины...

А теперь это кажется далеким, нереальным. Сейчас время как бы остановилось. И все пережитое мной на берегу утеряло остроту, мир сузился до размеров лодки. Над головой многометровая толща воды. Где-то там, наверху, перекатываются мутно-серые волны. Бездомный бродяга ветер дурит не в меру, свирепо мечется над морем. А здесь — тишина глубин. Что-то таинственное и неповторимое есть у нее.

Сюда никогда не заглядывает солнце, но жизнь здесь все-таки существует. Тут нет времен года, тут всегда постоянная температура... Постоянство...

Нет, оно и здесь мнимое. Подводная тишина обманчива. Она нередко таит в себе предательскую опасность. В это подводное безмолвие я вслушиваюсь всем своим существом. И тогда кажется, что я врастаю в эту тишину, становлюсь ее составной частью. Это состояние помогает мне четко работать.

Только что нашу лодку преследовали корабли «противника». Они не жалели глубинных бомб, и в иную минуту каждый из нас мог бы стать легкой добычей морских пиратов. Но слаженные действия всего экипажа выводят лодку из опасной зоны сплошных взрывов. И мы не только защищаемся, мы — нападаем. Оторвавшись от «противника», выбираем цель и начинаем атаку.

Надо отдать должное акустику Борису Романцову. Обстановка была очень сложная. И тут он показал себя мастером. Главное, не суетился в напряженный момент атаки. У него поразительный слух. Я три года плаваю с Романцовым и не помню случая, чтобы он когда-либо прозевал цель или неправильно классифицировал контакт.

И сейчас, после удачной атаки, я совершенно спокоен, потому что на вахте Романцов. Откинув назад голову, он, как изваяние, сидит в своей крохотной рубке и слушает голос моря. Синие глаза его чуть прищурены. О чем он думает?..

Лодка справилась с одним заданием, а радисты принесли мне телеграмму: впереди новая задача, сопряженная с еще большим риском. Романцов был первым, кому я сказал об этом. Рисуя картину предстоящей «баталии», я смотрел на него, ожидая увидеть недовольство или огорчение. Но матрос попросил об одном: не отправлять его на отдых.

— Честно, я не устал, — убеждал он.

Для меня, командира лодки, все члены экипажа одинаково близки и дороги. Но с Романцовым у меня особые отношения. Может быть, потому, что Романцов более, чем кто-нибудь, напоминает мне ушедшую юность, а может, потому, что ему, немного взбалмошному парню, не хватает логики, последовательности в поступках, и он часто обращается за помощью ко мне. А истории с ним случаются разные. Жизнь ведь тоже похожа на плавание в неведомое, и она не всегда обходится без происшествий.

История, в которой Романцов серьезно оступился, мне знакома до таких подробностей, будто это случилось не с Борисом, а со мной. Помню, как растерянный и взволнованный Романцов пришел просить увольнительную, а Таня осталась ждать у проходной. Она стояла и думала, как я потом узнал, что ей, может, не стоило горячиться и приезжать к Борису вот так неожиданно. В конце концов, можно было обо всем честно и прямо сказать в письме или решить молча, без всяких объяснений. Позже она написала мне, что рассудила тогда так: «Уступлю сейчас, — значит, больше не существую».

Не отпускать Романцова в увольнение у меня были веские основания. В тот день он вернулся с гауптвахты. Но я отпустил его с корабля на сутки. Счастливый и радостный, Борис побежал к Тане. Потом он мне обо всем рассказал, как на исповеди...

Они прошли квартал и оказались в парке. Таня внимательно посмотрела на Бориса и спросила:

— А почему у тебя нет старшинских нашивок на погонах?

— Не верь глазам своим, — пошутил Борис.

— Я серьезно тебя спрашиваю, — сказала Таня.

Романцов, краснея, неуверенно проговорил:

— Понимаешь, моя форма не выглажена, и я надел чужую.

Таня ничего на это не ответила. Она подняла воротник плаща, лицо ее сделалось хмурым и суровым.

— Что с тобой, Танюша?

— Как странно, Борис... Я не хотела верить в то, что ты врешь мне. Я же знаю, что тебя разжаловали.

— Кто тебе наболтал? Неужто Ленька Сорокин? — И Борис тут же стал оправдываться: — К сожалению, это так. Меня разжаловали. Но понимаешь, я не хотел тебя расстраивать, потому что...

Таня не дала ему договорить.

— Ты... Так нельзя, Борис! — с горечью и упреком сказала она.

— Танюша! Не надо... — почти закричал Романцов.

— Я могу замолчать, не досказав. Но будет ли это лучше для тебя? Ты должен выслушать все. Ты поступил подло по отношению ко мне. Леньке Сорокину поручил «присматривать» за мной. Зачем тебе понадобилось это? Зачем?!

Побледневший Борис хотел найти слова защиты.

— Извини, Танюша, дурацкая ревность.

— Ревновать все умеют, а вот любить по-настоящему не каждый. И ты, Борис, не способен на большое чувство.

— Таня!

— Молчи. Ленька писал тебе о моем поведении, и ты не верил ему, потому что он ничего не мог написать плохого. Я переживала за тебя, когда узнала, что ты заболел. А ты выписался из госпиталя и не пошел на корабль, а приехал к Леньке.

Голос Тани дрожал. Борису казалось, что она не говорит, а плачет.

— Тебя как дезертира искали всюду. Командир прислал мне телеграмму и спрашивал, нет ли тебя у меня дома. Что я могла подумать в ту минуту? Потом ты написал мне, что произошло недоразумение. Я понимаю, ты боялся правды. И сейчас солгал насчет чужой формы. Вот и все, Борис. Дальше вместе мы не пойдем. Я не могу простить тебе лжи. Я приехала сказать тебе это, а сейчас уезжаю домой.

И Таня быстро пошла по аллейке парка.

Борис, потупившись, остался на месте. С деревьев падали тяжелые капли. Где-то на высоте стучал дятел. Романцов стоял и думал, как легко можно разбить светлое чувство. Может быть, именно в эту минуту он как-то сразу повзрослел...

Говорят, легче простить обиду, чем нанести ее. Но что-то тут не так. Меня Романцов тоже обидел. Он совершил грубый дисциплинарный проступок: самовольно уехал в город. Но я уже простил ему. Простил потому, что все его бездумные чудачества осыпались, как мусор, и больше никогда к нему не пристанут. В этом я твердо уверен. Мною уже заготовлен приказ о восстановлении Романцова в воинском звании.

А вот что касается взаимоотношений Бориса и Тани —тут все сложнее. Знаю, что Борис любит Таню. Только поэтому я решился написать ей письмо, в котором просил не спешить с окончательными выводами. Она ответила, что на словах простить может, а сердцем вряд ли. И я понял, как трудно будет Романцову забыть Таню, если она навсегда отвергнет его любовь... '

Наверное, перед новым «боем» лучше было бы хоть полчаса поспать. Но мне не до сна. Досада как непрошеная гостья бередит душу. В моем сознании переплелись судьбы разных людей: Бориса Романцова и Тани, Сергея Литвинова и Нины. Сложные противоречия, возникшие в этих судьбах, наводят на грустные размышления. Как часто ошибаются люди: подчас, полагая, что творят добро, на самом деле служат злу...

Сергей Литвинов —мой друг по училищу. Красавец был парень, ему все легко давалось. Он умел показать себя, щегольнуть звонкой фразой, писал стихи. Так уж получилось: мы оба полюбили Нину. И вот между нами возникли сложные отношения. Как выяснилось позже, я оказался третьим лишним.

Мы закончили училище и попали с Сергеем на один корабль. Два года плавали вместе. Сергей был так доволен судьбой, что перестал стремиться к чему-либо хорошему. И это был тот момент, когда «кривая» его души пошла вниз.

Это я понял, когда Сергей вдруг решил уйти со службы. Флот тогда обновлялся, и у нас был выбор: либо пойти на новостроящиеся подводные лодки, либо в ракетчики. Но он выбрал третье — уволиться. Стал придумывать себе хитрые болезни.

Так мы и разошлись на контркурсах: Сергей с Ниной уехали в Ленинград, а я —на лодку. Потом служебные дороги кидали меня на Север, Дальний Восток, снова на Север. С Литвиновыми я даже не переписывался. И вот недавно во время отпуска решил заскочить в Ленинград. Очень соскучился по этому городу. Прихожу к Литвиновым —Нина с сыном дома, а Сергея нет. Как она обрадовалась!..

Шесть лет прошло с тех пор, как мы расстались, а Нина почти не изменилась. Разве только глаза не так озорно горят, как раньше. С Ниной мы допоздна прождали Сергея. Вначале говорили о всякой чепухе. А потом Нина вдруг спросила:

— У тебя есть... семья?

— Нет, — ответил я.

Она вскинула черные брови:

— Почему?

— Не нашел еще ту, которая ищет меня, — уклончиво ответил я.

Наверное, лицо и смущенный взгляд выдали меня. И Нина вовремя прекратила этот скользкий разговор, стала рассказывать о Сергее: как он устраивался в институт, какова тема его будущей диссертации. Об этом она говорила не без гордости. Нина не скрывала и то, что Сергей иногда бывает к ней несправедлив. Когда он учился —она работала, закончил учебу — ей приказал сидеть дома, потому что ему нужны особые условия...

Сергей пришел поздно. Увидев меня, он сделал удивленные глаза:

— Никулин?! Вот не ждал... Какими судьбами?

Мы как-то холодно обнялись. Я сразу обратил внимание на то, что он назвал меня Никулиным, а не Антоном или Антошей, как бывало. И мне подумалось: важничает.

— Ну, рассказывай, морской волк, где бродишь? — спросил он, а потом прищурил глаза, потрогал на моей тужурке маленькую подводную лодочку и на какой-то высокой ноте произнес: —Да ты, никак, в командиры пробился!

Так и сказал: «пробился».

Нина укоризненно посмотрела на него, но промолчала. Я стал рассказывать, как переучивался на подводника. Сергей слушал меня, не перебивал. Один раз он только встал из кресла, извинился, подошел к окну и задернул штору.

— Люблю уют, — сказал он и как бы между прочим спросил:— Слушай, а тебе не надоело еще торчать на своем Севере?

Лицо Сергея было по-прежнему сосредоточенно-вежливо, но в голосе прозвучал почти нескрываемый вызов, и я почувствовал, как кровь плеснула мне в виски. Нина словно заметила это:

— Сережа, ну зачем задаешь глупые вопросы? Тебе служба была не по душе, а у Антона, может, это призвание. У каждого свое.

«Вот именно — каждому свое», — повторил я мысленно, а вслух произнес:

— Кому-то и на Севере надо быть. Всякий имеет право устраивать жизнь так, как ему хочется. Но помимо желаний есть еще долг, совесть.

— Оно-то так, — сказал Сергей и улыбнулся. — По-моему, тебе уже пора перебираться в более приличное место.

Настроение мое упало. Когда, думаю, успел он принять этот балласт? Стало искренне жаль Нину.

Потом мы остались в комнате наедине с Сергеем. Я спросил:

— Стихи-то еще пишешь?

— Стихи? — Сергей брезгливо поморщился: — Это несерьезно. У меня есть более важные дела. Впрочем, — он встрепенулся и прочитал про какую-то звезду, которая пришла к нему издалека.

Прочитал, значит, и шепотом пояснил, что у него назревает романчик с аспиранткой, так вот снова вроде муза дает знать о себе. Я тут же оделся и почти выбежал на улицу.

Звездное небо опрокинуто над городом. Окна в домах залиты светом, а у Литвиновых занавешены тяжелыми шторами...

Всю ночь я бродил в одиночестве по Ленинграду, думал о Сергее... А наутро купил билет на самолет и сюда, на корабль. Море, только море могло погасить мою досаду, мою боль... Да вот еще люди, с которыми бок о бок бороздим эту безмолвную стихию...

Мои размышления прервал доклад штурмана: подходим к точке поворота. Рука машинально тянется кверху и нажимает на кнопку. Тревога! Слышу знакомый звук колоколов громкого боя. Он поднимает все живое, в считанные секунды разбрасывает людей по боевым постам.

— Первый отсек к бою готов! —слышу голос капитан-лейтенанта Михайлова.

— Второй... готов! — Мысленно вижу гордость на лице лейтенанта Кузина.

— Пятый... тов! — Перед взором встает в спокойной позе старший инженер-лейтенант Давыдов.

— Шестой!..

Я уже не имею права на отвлеченные размышления: от меня многое зависит, и сейчас мне, как никогда, нужна ясная голова.

Объявляю задачу: прорвать противолодочный рубеж. Район действия сложный. Силы «противника» неизвестны. Глубины резко меняющиеся: от двадцати до тысячи метров... Боцману приказываю опробовать горизонтальные рули.

Мичман Наумов легко управляет лодкой, она как дрессированный дельфин —то ныряет на предельную глубину, то выскакивает почти до самой поверхности. Лицо у мичмана суровое, с косматыми, сердитыми бровями, но посмотришь в лучистый прищур глаз и увидишь доброго человека. Наумов старше меня по возрасту. Он воевал на Балтике в Отечественную и вот с тех пор не может расстаться с флотом. Порфирий Васильевич для меня — олицетворение духовной силы, щедрого сердца. Здесь же, в центральном посту, у станции погружения и всплытия, стоит его сын, старшина второй статьи Анатолий Наумов. В мастерстве он, пожалуй, не уступит отцу: любую команду выполнит точно, быстро.

Лодка идет средним ходом. Подхожу к рубке, через маленькое окошко спрашиваю у Романцова:

— Что слышно?

Он на миг отрывает взгляд от экрана:

— Много кораблей, товарищ командир. Вот прямо по курсу — два эсминца. Чуть левее — противолодочные корабли... А это, — Романцов указывает на зеленую точку на экране, — это — крейсер.

Значит, здесь нам не проскочить. Выход один: рисковать. Если у Лисьего Носа «противник» не выставил минные заграждения, может, проскочим...

Советуюсь со своим старпомом и штурманом. Мнение единое: зайти с нордовой стороны и попытаться протиснуться между двух скал. Глубины там подходящие, но вот ширина?..

Ложимся на новый курс. Прошли две мили. Стрелка эхолота поползла вверх — резкое уменьшение глубины. Подвсплываем, сбавляем ход до самого малого. И тут взрыв, как удар хлыста. Один... Второй. В ушах — сплошная глухота. Неужели нас обнаружили?

Стопорим ход и, притаившись, ждем. Минуту... Пять... Двадцать... Кругом— зловещая тишина, готовая мгновенно взорваться. Нет, пронесло: «неприятель» бросал «глубинки» для острастки.

Даем самый малый вперед. Снова подхожу к окошечку, заглядываю к Романцову. Он притих, озабоченный, вращает вибратор в разные стороны. Экран весь в расплывчатых светлячках. Акустик смотрит на меня вопросительно: мол, смотрите, что здесь творится.

— Ничего, Романцов, выберемся. Обязательно выберемся! — говорю я и думаю: что-то слишком горячо его убеждаю, как будто сам в это не очень верю.

И вдруг сильный толчок. Лодка вздрогнула и... остановилась. На мгновение я оцепенел. Чувствую, винты работают, а мы стоим на месте.

Бросаюсь к микрофону, спокойно командую:

— Осмотреться в отсеках!

Одним винтом отрабатываем задний ход... Еще толчок...

— Стоп машины! — кричу старпому. И тут же запрашиваю у штурмана координаты. Он показывает мне на карте точку и осторожно произносит:

— Может, всплывем... Иначе не выбраться.

Всплыть —значит не выполнить задачу, а на военном языке — признать себя побежденным.

Боцману приказываю переложить рули на всплытие. Продуваем одну цистерну. Подвсплываем на перископную глубину. Даем малый ход. Лодка со скрежетом сдвинулась с места. Мне так хочется поднять перископ, посмотреть своими глазами на то, что делается наверху. Но нельзя: нас могут обнаружить.

Огибаем последнюю скалу и вырываемся из мышеловки. Я смахиваю со лба капельки пота, довольный, кричу в гидроакустическую рубку:

— Романцов, прослушайте горизонт!

— Горизонт чист, товарищ командир! — отвечает он и широко улыбается.

Лодка всплывает. Над морем светлое утро. Оно разгорается, гонит последние ночные тени. Далеко у горизонта повисла огромная туча. Там еще бушуют грозы. А над нами чистое небо. Украшенное утренним солнцем, оно, как в зеркало, смотрится в морскую глубину.

ВЕСТИ НОВОРЕЧИНСКИЕ

Сегодня снова получил письмо от Бориса Романцова. Кажется, совсем недавно еще он был здесь, на подводной лодке, ходил с нами в дальние походы, вдоволь хлебнул и соленых штормовых ветров, и морской науки. Сейчас нет Романцова-подводника, гидроакустика-аса, а есть главный старшина запаса Борис Романцов, который работает где-то в Новоречинске, в широко раздольной Сибири, на ударной комсомольской стройке. И еще есть его письма...

«Здравствуйте, товарищ командир!

Давненько я вам не писал. Не подумайте только, что забыл или зазнался. Службу флотскую забыть нельзя. Просто обленился малость. А морем до сих пор продолжаю бредить. Походы в океан часто вспоминаю. И вообще, в душе штормит, к морю тянет. Тяготение это, наверное, на всю жизнь...»

Мне пишут многие мои бывшие матросы, старшины. Рассказывают о буднях своих, делятся радостями, сообщают об успехах. А иные просто дают о себе знать или благодарят за житейские советы. Письма Романцова не похожи на другие. Они — предельная обнаженная искренность порывов души человеческой.

«Вам, товарищ командир, наверное, интересно знать, что у нас за город такой? На картах он еще не обозначен, потому что, если по-флотски сравнивать, похож он на маленький островок в огромном океане. Только вместо воды тайга кругом шумит.

Когда мы ехали сюда, догадки всякие строили, Робинзонами себя представляли. Лично я, когда поезд подходил к Новоречинску, ожидал тусклого мерцания в окнах, унылых заборов, обледенелых колодезных срубов. А потом, выйдя из вагона, таращил заспанные глаза на молочные лампы дневного света, на красивые многоэтажные дома.

Правда, их еще не так много, по пальцам можно перечесть. Но сделано все капитально. Даже не верится, что каких-то два-три года назад здесь, говорят, была непроходимая тайга. Медведи только да другое разное зверье бродили по ней. И вот пришел человек. Поставил вначале палатки, потом домами их заменил, построил магазины и даже кинотеатр. Так начал рождаться город. И может, через десяток лет Новоречинск уже крупным центром будет. Стройка наша ударная, поэтому все быстро делается. Молодежь к нам со всей страны едет.

Да, вот о чем забыл еще рассказать. Первое время работал в строительной бригаде. Маляров не хватало, вот меня и бросили туда. Не хотел вначале, а потом рассудил: может, работенка эта и не по мне, но лишнее ремесло за плечами не виснет. Немножко маляром поработал, в лесорубы подался. Потом к слесарному делу потянуло. Короче говоря, первое время метался, свою пристань искал.

Так вот, когда пришел в цех, первое, что бросилось в глаза, — это на столике у окна лежит конторская книга с потрепанными замасленными краями. А на картонной обложке надпись: «Вахтенный журнал». Представляете, вахта — термин нашенский, морской, и я никак не ожидал встретить его здесь, где море было, наверное, в непостижимо давние, доисторические времена. Но флотский термин бытует и в небольшом городке, затерявшемся среди дремучего леса. И сейчас у нас говорят не «пришел на смену», а «заступил на вахту», не «семь часов работаем», а «семичасовые вахты».

Таким все это близким и дорогим мне показалось. Верите, не мог отрешиться от ощущения, что завод действительно напоминает корабль с его приборами, механизмами и четким служебным ритмом. Да и люди у станков под стать бывалым морякам. Против них чувствую себя пока как матрос первого года службы. Но слесарное дело мне нравится...»

Море, корабль, вахты... Слова эти мелькают в каждом письме. И употребляет их Романцов обязательно по какому-то важному поводу, для сравнения, как бы подчеркивая ими убедительную достоверность рассказанного. Читаешь и веришь: действительно, годы флотской службы в памяти его на всю жизнь остались, потому что многое они ему дали, многому научили.

«Пишу из больницы. Кажется, сплоховал на сей. раз. Очередной фортель выкинул. Недавно у нас был сильный ураган. Здесь это часто бывает, когда начинает дуть норд-ост. Но видеть подобное раньше мне не доводилось. Тайга ревела по-дикому. Ветер сдирал крыши с домов, выворачивал с корнями деревья. Казалось, небо смешалось с землей. Представляете, в это время бригада связистов работала на участке в нескольких километрах от города. Нужно было срочно выручать людей. Послали меня и Олега Кондрашова. Это один из моих друзей. Отличный парень, танкист в прошлом. Он и меня трактор научил водить. И как могло взбрести в голову поехать напрямик через перевал?! Хотелось время выиграть. Дорога через перевал и так опасная, а тут еще непогодь. Олег колебался: мол, в объезд надежней будет. Уговорил я его, думал, проскочим. А оно не вышло: не проскочили. Трактор наш с прицепом перевернулся, и мы чудом остались живыми. Обморозились здорово...»

Мудрость жизни всегда глубже и обширнее мудрости людей. И только она безошибочно проводит четкую грань между осмотрительной осторожностью и благородным риском, чтобы потом установить истину и разобраться: что хорошо, а что плохо. Помню, как однажды подводная лодка всплыла в океане в надводное положение. Был шторм. Мы определили место корабля, и я уже дал команду на погружение. Но тут инженер-механик доложил о неисправности в кормовой надстройке. Погружаться опасно, а нам надо было выполнять задачу. Поэтому я принял решение устранить неполадку. Все, кто в центральном посту слышали мои слова, молча переглянулись. Лодка зарывалась в клокочущую пену. Вздыбливаясь, высокая бело-зеленая стена обрушивала на корабль десятки тонн воды. А нужно было выйти из ограждения рубки на палубу, проползти по ней до кормы, а там отдраить верхний лючок, залезть в надстройку и произвести нужные работы.

Когда я сказал, что для этого требуется доброволец, первым вызвался Романцов. Признаться, я не ожидал от него такого. Просто тогда еще мало знал матроса. Вскоре Романцов, одетый в гидрокомбинезон и обвязанный страховочным концом, уже стоял на мостике. Рассказав, как все надо сделать, я попросил его время от времени давать о себе знать ударом молотка о корпус.

Только Романцов высунулся из ограждения рубки, как очередной вал накрыл его, схватил в свои цепкие объятия. Над морем висела густая ночь. Пошел сильный дождь. На мостике включили прожектор, чтобы осветить кормовую надстройку. Луч света лишь на несколько метров пробивал мглу. Романцов в темноте продвигался медленно, на ощупь, с усилием преодолевал каждый метр. Когда на лодку накатывалась очередная волна, он всем телом прижимался к палубе, потом полз дальше. Не помню уже, сколько прошло времени, когда Романцов добрался до лючка и проник в надстройку. Знаю одно, что и там ему было не легче. В сплошной темноте он стал вывинчивать болты. Озябшие руки слушались плохо. Когда Романцов поднимал молоток, чтобы толкнуть болт, вода отбрасывала руку в сторону.

Около часа работал Романцов. Когда мы подхватили его у двери, он еле держался на ногах и, переведя дыхание, доложил:

— Ваше задание выполнил...

Тогда ведь Романцов тоже мог «сплоховать». Все было на пределе сил. Волна могла смыть его за борт. Но он не думал об этом как о чем-то устрашающем и невозможном, а, подвергая себя риску, шел делать нужное нам дело. Наверное, вот от таких людей, как Романцов, и идет мудрость жизни.

Дальше, от письма к письму, нет-нет, да и появится какой-то штрих, раскрывающий Романцова с новой для меня стороны.

«Только что пришел с работы. В общежитии, на удивление, тихо. Ребята разбрелись кто куда: в кино, на танцы, просто побродить по берегу реки. Речушка у нас здесь не ахти какая большая, но уж больно красивая. Вода в ней чистая-чистая. И берега ее кажутся не каменистыми, а сосновыми. Высокие деревья плотной стеной обступили ее с обеих сторон и словно стерегут, чтобы не сменила она свое русло. Среди этих вечных часовых речушка похожа на извивающуюся голубую тропинку. И название ей дано поэтическое — Извилинка.

Перед окнами общежития на той стороне дороги стоят две лиственницы. Их корни взбугрили слежавшийся застарелый дерн, раскинулись вширь и крепко сплелись. Высоко в небе дремотно покачиваются их вершины. С высоты им виден весь наш город, лес, который стоит и молчит, вблизи— темный с серебром, а вдали — ультрамариновый.

Рядом с этим лесом странно как-то выглядит наш городской парк… Впрочем, о парке расскажу в другой раз...»

Интересно устроено человеческое сердце. Оно впитывает все, что видит вокруг, но не сразу на все откликается. Где-то глубоко, словно в кладовых за семью замками, лежат тайные чувства, скрытые от посторонних и самого себя, лежат и ждут своего часа. И только однажды, по какому-то случаю, готовы вырваться восторженным признанием.

Мной давно уже подмечено: если в жизни Романцова ничего нет пасмурного, все идет нормально, он пишет о природе, рассказывает о стройке, о том, как шумит тайга, о том, что все ребята у них хорошие и начальник цеха строгий, дисциплину умеет держать, а на заводе, как и на корабле, без дисциплины порядка не жди. Но иногда посреди умиротворения, душевной успокоенности вдруг, как вихрь, врывается признание в какой-то неудаче.

«Кошмар! Иду ко дну! Сдавал экзамены в институт. Увы, фортуна равнодушно отвернулась от меня. На математике срезался. Ноль целых три десятых не добрал до проходного балла. Представляете — всего лишь три десятых!.. Величина-то ничтожная, а из-за нее за бортом оказался. Обидно! А в институт я все равно поступлю...»

Мне нравятся люди одержимые и кипучие. Каждый их шаг по жизни — это труд, щедрая трата энергии, нервов, здоровья. Знаю, если Романцов что-то задумал по-серьезному, он непременно своего добьется.

«Кажется, я обещал вам рассказать про наш парк. Кругом лес, и вдруг еще какой-то парк. Смешно, правда? Но у нашего парка интересная история. Все, кто приезжает к нам, обязательно сажают маленькое деревце. Посадил и я свою березку. Она хорошо прижилась, ладная такая стала.

А помните, товарищ, командир, Таню?.. Она приезжала ко мне, когда я еще на лодке служил. Тогда мы с Таней поссорились, и вы еще пытались помочь нам разобраться в наших ошибках. Таня вам сказала, что на словах она может мне простить, а сердцем — вряд ли. И вот теперь она здесь, на стройке, работает в химической лаборатории.

Таня тоже посадила березку. И так получилось, что ее березка оказалась рядом с моей. Каждый день подмечаю, как крепнут наши березки, тянутся вверх. Правда, корни их еще не сплелись, как у тех лиственниц, о которых вам рассказывал, но они схватились, держатся за землю и, наверное, все-таки сплетутся...»

Ничто на земле не уходит бесследно. Зерно прорастает колосом, семечко —деревом. И чувства, если они настоящие, тоже дадут свои всходы.

Да, Романцов с Таней поссорились тогда. Такое у молодых людей бывает. Два человека, два разных характера, вырванные из разных окружений, которые должны были научиться ладить между собою, приноровиться друг к другу. Двое молодых, которым все это ужасно трудно, потому что каждый слишком уверен в себе, в безошибочности, в непогрешимости собственного опыта. И то, что Таня не только на словах, но и сердцем простила Бориса, меня очень обрадовало. Вместе им непременно будет хорошо.

«Не могу не похвастаться: меня избрали членом заводского комитета ВЛКСМ. Видите, руководящий товарищ теперь. И у этого руководящего товарища недруги уже появились.

В нашем цехе работает некий Тарасов. Личность отвратительная: лодырь, нытик и хапуга. Недавно в краже его уличили. На комитете разбирали персональное дело. Но нашлись у Тарасова и заступники; мол, оступился человек, бывает такое. А какой там, леший, оступился! В честности он на обе ноги хромает. Да разве место таким в комсомоле? Мы, конечно, исключили его. Но слушайте, что дальше было. Заседание закончилось, начали расходиться, и тут секретарь просит меня в комитете остаться. Ну, думаю, дело какое-то есть. А он мне: «Ты, Романцов, авторитет мой подрываешь. Я все взвесил, продумал и предложил «строгача» Тарасову объявить, а ты со своим предложением влез... Пора флотские замашки бросать, а то на неприятность можешь напороться...» Тут меня и взорвало. «Ты флот мне, — говорю, — не трогай, не дорос еще до него!» Обидно до злости стало. Если разобраться, честности и прямоте кого кто, а меня флот научил. А тут — брось флотские замашки... Ничего себе, постановочка вопроса...»

Не каждое сердце одинаково откликается на добро, борется за справедливость словами горячими, горькими, гневными...

Все чаще в письмах стал Романцов упоминать Таню. В ее адрес много теплых слов уже сказано. Сессию в институте на «круглые пятерки» сдала... И ему помогает готовиться к вступительным экзаменам. Молодчина, кружок художественной самодеятельности сколотила, и теперь в заводском клубе бывают концерты. Ребятам веселей живется... И тут ненароком вкрапится осторожное, доверительное: «О Тане, как о море, можно говорить всю жизнь...»

Читаешь такое письмо и представляешь, как они гуляют в парке после кино, делятся впечатлениями о просмотренной картине и спорят. И вот вдруг оба умолкли. И ему, Борису, неловко, что он молчит. Он придумывает, с чего бы начать разговор. Они молча доходят до конца аллеи и останавливаются у черемухи. Борис отломил маленькую веточку. От нее пахнет мокрой корой. А в морозном еще воздухе медленно кружатся легкие снежинки.

Щеки у Тани горят.

Выбившиеся из-под шапочки волосы посеребрились инеем. А губы, темно-красные, как созревшие вишни, так близко, совсем рядом. Стоит только чуть-чуть податься вперед...

— Зачем обломил веточку? Теперь ее не приклеишь... — говорит Таня.

Голос ее звучит тихо-тихо и как-то особенно мягко. После этого им уже не нужно ни о чем говорить друг с другом. Борис берет Таню за руку, и они идут домой...

А однажды прилетела весть, невеселая, горькая.

«У меня, товарищ командир, беда: с Таней произошло несчастье. В лаборатории авария случилась. И представляете. Таня попала в эту аварию. Кислота обожгла ей руки, лицо. Отправили ее в областную больницу. Не знаю, чем все кончится...»

В жизни бывают трудные минуты, когда надо победить самого себя. Слабого несчастье угнетает, сильного — закаляет.

Двое любили друг друга. Светлые чувства будили в них благородные стремления. Двое мечтали, строи ли планы, хотели быть вместе. И вот один из них — жертва несчастного случая, ужасно нелепого и совершенно неожиданного. Молодые любящие люди, чувства которых не успели еще окрепнуть, такую опасность не представляли и внутренне к ней не готовились. Тем более несчастный случай кажется горькой несправедливостью, злой выходкой судьбы. Но это, по крайней мере, что-то такое, от чего никто не может уберечься. А сможет ли Романцов выдержать испытание, которое уготовила ему судьба?

«Привез Таню из больницы. Когда летел за ней у меня не было ни одной ясной мысли. Я сидел в самолете и чувствовал, как повис над какой-то пропастью. Потом мчался по улицам областного центра сам не свой, словно то был и не я вовсе, словно меня вообще не было. Была только боль. Огромная, безмерная боль.

Прихожу в больницу, тихонько вхожу в палату. Таня сидит ко мне спиной, не видит меня. Я окаменел на месте: слова сказать не могу. А Таня открывает тумбочку, берет мое письмо и говорит:

— Сестричка, почитай, пожалуйста, еще раз, как он там пишет.

Бросился я к Тане, поднял ее на руки. Такой она мне близкой и родной показалась...

Привез ее в свой Новоречинск, вскоре свадьбу сыграли. Теперь Таня — жена моя. Чувствует она себя хорошо. На людях только стесняется, потому что следы ожогов остались. Постоянно твержу ей: разве это самое главное, какое у человека лицо? Важно, чтобы он сердцем был красивый...»

Когда человек любит по-настоящему, он открывает неведомое богатство в самом себе, извлекает из души все лучшее, что в ней таится. Его причастность ко всему сущему тогда видится как неукротимое стремление делать добро людям и щедро украшать жизнь.

Говорят, большое видится на расстоянии. Всякий раз, когда от Романцова приходит весточка с новостями новоречинскими, отзвук каждого слова, доносящийся от небезразличного мне человека, слышится как матросский доклад командиру: «Ваше задание выполнил!» И в эти минуты ощущаешь желание сказать:

— Спасибо, Романцов. Так держать!

Я СКАЖУ ТЕБЕ ЗАВТРА

Со мной такого еще не бывало. И не думал что в жизни моряцкой моей, властно ставившей меня в ряд по какому-то своему ранжиру, вдруг так ощутимо остро будет недоставать чего-то...

Лодка идет под водой, на большой глубине, я сижу в центральном посту, на своем командном пункте, а мысли мои уже где-то там, на берегу. Упали в прошлое, как маленькие искрящиеся капли, дни проведенные в плавании. Пройдут еще сутки, и мы будем в своей базе. В мою душу то и дело врывается светлый луч радости, приводя меня в самое восторженное состояние. Как будто во сне, я все чаще всматриваюсь в сизый дремотный бор, чувствую запах смолистой хвои, душистой земляники. Порой почти явственно вижу поляну, где одиноко растет безобразное, непохожее на другие цепкое дерево Купаясь в солнечных лучах, оно, кажется, вызывающе бахвалится тем, что может расти, как ему вздумается...

Насколько помню, меня постоянно тянуло в яростную, неумолимую морскую стихию, где человек проверяется каждый день, как проверяется на прочность корпус подводной лодки. Здесь, в океане, отделенный от земных соблазнов тысячами миль пространства, глубиной, холодной и угрожающей, я всегда чувствовал себя уверенно и спокойно.

Любое дело может быть ремеслом или искусством. Ремесло —это привычка. А привыкнуть к службе на море просто-напросто нельзя. Море надо понять, прочувствовать, только тогда будешь с ним в бескомпромиссной верной дружбе, и тогда оно поможет тебе сильнее полюбить землю, не требуя никаких клятв, потому что клятва сама по себе уже утверждает существование предательства.

Мы покинули базу в конце июля, в утренние сумерки, спустившиеся с вершин притихших гор, и мне запомнился тот рассвет —час белого неба. Ночная синева уже ушла, звезды погасли, небо медленно блекло и таяло, просыпающиеся горы начинали отдавать твердою просинью. Потом сверху брызнул свет и разлился вокруг половодьем. Катящийся диск солнца был похож на слиток расплавленного золота. Морской простор заголубел, заискрился, а небо стало бездонно-белым. Под ним величественно раздвигались крутые берега, уходили вдаль, затягиваясь легкой дымкой, а впереди все шире расстилались воды залива. За кормой чуть изломанной лентой бежала вспененная винтами дорожка. Лодка ложилась на курс, ведущий в океан.

Я стоял на мостике, поглощенный мыслями о предстоящем плавании, и мне было легко от сознания того, что уходим в очередную автономку, что наконец-то настал черед проверить экипаж после обновления его молодежью. На многих боевых постах у приборов и агрегатов встали матросы, еще не бывавшие в океане, не подвергавшиеся жесткому испытанию, после которого проясняется: из него вот неплохой получится подводник, а ты, товарищ, для этого не создан.

Приветствуя наступающее утро, с шумным гиком нас провожали чайки. Они стайками метались над лодкой, сложив крылья, вытянутыми комочками припадали к воде, хватая добычу, снова взмывали ввысь и, распластав крылья, недвижно парили в воздухе. По моим расчетам, до точки погружения оставалось не более полутора миль. Вахтенный офицер и мой старший помощник уже спустились вниз. Капитан-лейтенант Кузин заканчивал на мостике свои штурманские дела. В отсеках шла подготовка к погружению. И тут раздался голос сигнальщика:

— Товарищ командир! Нам кто-то машет с берега.

Матрос Плотников явно усердствовал (такое бывает по молодости) — уяснив пока еще только истину, что сигнальщик должен быть особенно зорким и бдительным, он докладывал и о том, что не угрожало безопасности плавания.

Порекомендовав Плотникову внимательнее следить за морем и воздухом, я поднял к глазам бинокль. Сильная оптика сжала пространство и, как магнитом, приблизила землю. На пустынно голом берегу я увидел женский силуэт, очерченный белым светом. Девушка стояла, как мне показалось, в какой-то напряженной решимости. И вдруг, словно подхваченная порывом ветра, побежала. Бежала она отчаянно, как будто хотела догнать что-то улетающее от нее и ей до боли страшно было это потерять. Потом резко остановилась...

Опустив бинокль, я посмотрел на стоявшего рядом штурмана. Меня удивили его глаза — внимательно-настороженные, глядевшие на берег с какой-то неуверенной надеждой.

— Она?

Услышав мой вопрос. Кузин вздрогнул.

— Кажется, она...

У меня было желание как-то поддержать Андрея Кузина, но я не знал как, и вряд ли есть такие слова, которыми можно погасить человеческую беду, нежданно нагрянувшую и вот теперь уходящую с ним надолго. Это ведь не просто банальная история — еще одна неудавшаяся любовь, когда нельзя требовать от неверности, чтобы она не была неверностью, чтобы нелюбовь стала любовью. Для людей, часто оторванных от земли, людей, которые, как никто иной, умеют в суровых условиях сохранять тепло и нежность к другим, очень страшно, когда вот так судьба позволяет себе иногда невеселые, злые шутки.

Три года назад Андрей Кузин возвратился из отпуска не один. Три года его провожала в походы и встречала ласковая жена. Частая разлука вначале проверяла их чувства, потом жена устала ждать и вот вчера, собирая мужа в плавание, в истеричном рыдании заявила, что жить так дальше не может, что все это ей надоело и она уезжает домой, к матери.

Быть женой моряка, видимо, нелегко. Может быть, не всегда нужно осуждать женщину за то, что терпение однажды переполнит ее до краев и выплеснется вдруг наружу. Человек человеку рознь, и испытывается он различным образом, поэтому нелепо где-то требовать от него больше, чем он может...

Мне не доводилось переживать ничего такого подобного, я не испытывал еще основательно ни грусти расставаний, ни трепетной радости встреч, потому что меня некому было провожать и некому встречать. Я как-то не ощущал одиночества, и вдруг вот эта история с Кузиным не то насторожила меня, не то пробудила во мне чувства, когда-то загнанные глубоко внутрь. Она заставила меня вспомнить свое прошлое и убедиться в том, что тогда, в юности, и любовь-то, в общем, была у меня не настоящая, коль я не боролся за нее. Какая же это любовь, если она проходит, если мог с ней так безболезненно расстаться?..

— Всем вниз! — распорядился я громче обычного. — Срочное погружение!

Мостик опустел, я последним юркнул в люк, задраил крышку, и над нами сомкнулась расступившаяся на миг морская пучина.

До противолодочного рубежа, который предстояло нам форсировать скрытно, было около четырех часов среднего хода. Лодка уже находилась на нужной глубине, и в центральном посту установилась деловая обстановка. Моторы работали ритмично, в унисон им пощелкивал лаг, шуршали перья самописцев, изредка раздавались короткие слова докладов и команд.

Мне не давали покоя раздумья о том, что означало появление на берегу жены Кузина в такой ранний час: то ли она прощалась с ним навсегда, то ли дала знать, что передумала, справилась со своей слабостью и что будет его ждать, как ждала прежде. Тут я поймал себя на мысли, что чужая боль заставила меня вспомнить Лиду, или, как величают ее у нас на лодке, доктора Лидию Владимировну.

За день до нашего ухода в плавание Лида уехала в свое Отрадное, и мы как-то странно с ней расстались. Она пришла на лодку, всем офицерам пожала руку, а мне сказала:

— Вы, Антон Васильевич, так и остаетесь моим должником.

— Хорошо это или плохо? — спросил я полушутя.

— Для кого как! — В ее загадочном взгляде сверкнуло что-то лихое, чертовски озорное. —Вы когда-то обещали показать мне море...

Я скорее угадал, чем увидел, как ее глаза, мечтательно-лукавые и словно настороженные, смотрели мне прямо в душу, и я неожиданно оробел:

— Готов исполнить любое ваше желание.

— И это правда? — вскинула она тонкие дужки бровей. — О, рабыня будет владеть миром! — Тут она вдруг рассмеялась неожиданно звонко, так что я буквально опешил и в растерянности спросил:

— Как прикажете все это понимать?

— Понимайте, как есть. Она не переставала смеяться. — А если не сможете понять, помогу разобраться.

Офицеры, слушая наш разговор, хитровато улыбались: «Вряд ли устоишь, командир, такая и в твоем сердце пробоину сделает». Меня взяло зло, ее смех показался мне дерзкой выходкой, и я резко ответил:

— С детства не терплю подсказок и грубых намеков тоже!..

— Простите, не знала. — Лида посмотрела на меня как-то снизу вверх. —А вы мне сердитым больше нравитесь, — прошептали ее губы.

«Ну, это уж слишком!» —подумал я, но внутри у меня что-то затеплилось.

Лида и сама, наверное, испугалась того, что сказала. Щеки ее зарделись, она уже не смотрела на меня и объясняла офицерам:

— Имя Лидия — лидианка, оно было позаимствовано из древнегреческого языка и давалось обычно рабыням. —Она искоса взглянула на меня. —А Владимир— означает «владеющий миром». Вот и получается: Лидия Владимировна — рабыня владеет миром... А вы что подумали, товарищ капитан второго ранга? — Она требовала строгого ответа.

Я почувствовал неловкость за свою ершистость:

— Извините, плохого ничего не подумал.

Не знаю, какая озорная мысль рассмешила Лиду, да и случай-то был самый обыкновенный, но почему я тогда вдруг взъерепенился?..

Лодка подходила к противолодочному рубежу, настало время объявлять боевую тревогу, и мне нужно было сосредоточиться. Запросив у штурмана координаты, я про себя отметил: «И у меня, как и у Кузина, на душе тоже неспокойно».

Впереди нас всех ждала неизвестность. Мы не знали, какие силы противолодочной обороны сосредоточены в этом районе: сколько кораблей, будут ли участвовать в поиске самолеты ПЛО и, вообще, удастся ли нам проскочить незамеченными?..

Андрей Кузин доложил долготу и широту, где находилась лодка, и предложил сменить курс на зюйд-вест.

— Помните, товарищ командир, там гидрология моря всегда была плохая, — обосновал он свое предложение. —Глядишь, «противнику» сложнее будет нас обнаружить.

Признаться, я выпустил из виду то, о чем напомнил штурман, и поэтому меня вдвойне порадовала его собранность и сосредоточенность.

«Значит, держится, не раскис, значит», — подумал я, а вслух сказал:

— Курс непременно сменим, Андрей Григорьевич, только вначале подвсплывем и осмотримся в перископ.

Мой старший помощник дал указание акустикам прослушать горизонт. Инженер-механик перевел ручки машинного телеграфа на «оба вперед малый», старшина группы рулевых-сигнальщиков приготовил к включению" механизм подъема перископа, у станции погружения и всплытия стоял в ожидании очередной команды вахтенный трюмный-машинист — весь центральный боевой пост заработал в строгой ритмичной последовательности.

Гидроакустики доложили, что горизонт чист. С дифферентом пять градусов на корму лодка медленно поднималась из глубины. Когда до поверхности оставалось несколько метров, мичман Наумов — наш ветеран, любимец всего экипажа — горизонтальными рулями положил лодку на ровный киль. Откинув рукоятки перископа вниз, я навалился на них обеими руками и припал к окулярам.

Над поверхностью властвовал слепяще яркий день. Спокойное, отполированное море бугрилось мертвой зыбью. На востоке небо было подернуто тонкой облачной пеленой, но свет, смягчаясь, свободно лился сквозь нее, и вся она светилась опаловым светом.

Далеко на горизонте виднелись корабли. Я определил, что они лежали в дрейфе. «Противник» хитрил: он застопорил машины, притаился и ждал. Находиться на перископной глубине было рискованно — нас могли обнаружить. Я опустил перископ в шахту, скомандовал:

— Погружаться на глубину... Курс двести восемьдесят градусов!..

Напряжение пришло раньше, чем я ожидал. Стрелка глубиномера не доползла еще до нужного деления, а в рубку гидроакустиков ворвались шумы от винтов «противника». Мной сразу овладело чувство боевого возбуждения.

— Анатолий Данилович, — обратился я к своему замполиту капитану третьего ранга Лебедеву. — Пройдите по отсекам, объясните морякам задачу, а то как бы молодежь наша не подкачала... Вы, Геннадий Сергеевич, — попросил я старпома, — займитесь торпедистами. Возможно, прорыв придется делать с атакой...

Из-за выгородки непрерывно доносились доклады акустика:

— Левый борт тридцать... Большой противолодочный корабль!..

— Левый борт сорок... Предполагаю крейсер!..

— Правый борт...

И без того было ясно, что мы в цепком кольце, но я подошел к штурману, чтобы взглянуть на карту. Кузин ткнул ножкой циркуля в точку и, оборачиваясь ко мне, сказал:

— Градусов на десять можно отвернуть влево.

Соглашаюсь с ним и командую вахтенному на вертикальном руле:

— Держать лево десять!

Матрос Михоношин невнятно повторил команду, но я оставил это без внимания —новичок и к командным словам привыкает не сразу. А потом заметил, что руки у Михоношина дрожат, сам он весь как-то съежился в цепенеющем напряжении. Я взглянул на него и увидел на лице... страх.

В сознании молодого матроса, не привыкшего еще к подводным перипетиям, вероятно, не укладывалось, что мы выполняем всего-навсего учебную задачу, что нас преследуют наши же корабли и что взрывы «глубинок», больно бьющие по слуху, совершенно безопасны.

А обстановка усложнялась: в центральный отсек врывались нарастающие вскрики посылок гидролокаторов, взрывы раздавались уже где-то совсем рядом, от них так звенел корпус лодки, что, казалось, вот-вот начнут лопаться, как орехи под ударом молотка, на подволоке плафоны. Глаза у Михоношина стали бессмысленными, почти дикими. Оставлять его на вахте уже было нельзя, и я приказал отправить матроса во второй отсек.

Нам никак не удавалось уйти от преследования. В запасе был, правда, не совсем желательный для нас, но единственно возможный вариант — прорыв с атакой.

Лодка легла на боевой курс, я с каким-то азартом скомандовал:

— Аппараты — товсь!

В отсеках на миг повисла напряженная тишина, и я бросил в эту тишину короткое, отрывистое: «Пли!»

Лодка легонько вздрогнула, освободившись от солидного груза, а через некоторое время акустики доложили, что две торпеды прошли под целью. Мы расчистили себе проход. Корабли «противника» рыскали в удалении от нас, шумы винтов то усиливались, то затухали и, наконец, совсем исчезли.

Когда улеглось боевое волнение, малость остыв после «боя», я пригласил доктора. Старший лейтенант медицинской службы Виктор Маслов доложил, что Михоношин не пришел еще в себя, но опасного ничего нет: через пару часов нервный шок пройдет, и матрос вполне будет работоспособным. Что касается остальных новичков, то в их поведении каких-либо психологических нюансов замечено не было.

— Держите Михоношина под наблюдением,— сказал я Маслову. — Изучайте, анализируйте. Ценный материал соберете для Лидии Владимировны...— Тут я спохватился, что произнес ее имя, и не совсем к месту добавил: — Вам и самим это пригодится, если диссертацию писать надумаете...

Маслов ответил: «Есть!» — и исчез в горловине люка, а я казнил себя за то, что имя ее так неожиданно вдруг сорвалось с моих уст. Я знал, что Виктор Маслов крайне неравнодушен к Лидии Владимировне.

«Этого еще мне только и не хватало, — подумал я. — Обзавестись соперником в лице своего подчиненного!»

Мне снова назойливо лезли в голову шальные мысли. Я припоминал детали, сравнивал, сопоставлял и делал все это спокойно, беспристрастно. Человек наедине с собой всегда искренен: ему некому и незачем лгать...

Впервые мы встретились с Лидой год назад. Экипаж лодки после большого похода находился тогда в доме отдыха в Отрадном — тихом местечке, затерявшемся среди буйных рощ и цветущих полян средней русской полосы. Я заскочил в Отрадное всего на несколько дней и должен был вместе с командой возвращаться на лодку к себе на Север.

Утром, после дороги, я нежился еще в постели. Было рано, лучи солнца, напористые и горячие, щекотали мои ресницы, и я чувствовал, что спать уже совсем не хочется, но мне было странно и приятно очутиться среди этого неожиданного земного житейского уюта, спокойного, разумного и ненавязчивого, от которого я отвык и который не шел ни в какое сравнение с тесными отсеками лодки.

И вот в такой ранний, тихий час в моей палате раздался голос:

— Это что ж, у нас нарушители распорядка объявились? — Я увидел в дверях молодое и совсем нестрогое лицо. — Вставайте и приходите в кабинет врача, — сказала она тем же тоном и закрыла дверь.

Вставать мне не хотелось, но ее голос был сильнее моего желания. Примерно через полчаса я уже вошел в кабинет и увидел там Маслова.

— Знакомьтесь, товарищ командир, это Лидия Владимировна. — Старший лейтенант держался с достоинством, чувствовалось, что человек он здесь «свой».

Накануне вечером, когда Маслов докладывал мне о всех подробностях, он не преминул упомянуть строгого, очаровательного доктора Лидию Владимировну и добавить, что она не просто присматривает здесь за здоровыми и сильными людьми, а занимается изучением процесса адаптации подводников, ее интересуют проблемы психологических исследований нашего брата моряка. И вот я сидел перед этим «строгим и очаровательным» доктором, слушал ее голос, отвечал на вопросы. Маслова в кабинете не было, он вышел сразу же после того, как представил мне Лидию Владимировну.

Говорила больше она, я не пытался судить о делах, в которых мало разбираюсь. Мне смутно представлялось, как это со временем биология — наука о живом существе — будет рассматриваться на молекулярном и атомарном уровнях.

Она возмущалась, что нет, как таковой, подводной медицины. Космическая, мол, есть, а вот подводной почему-то нет, а она нужна! Тут я соглашался с ней и все больше, уже не мельком, а с любопытством, рассматривал её. Лида то и дело ловила на себе мой настойчивый взгляд и тогда смотрела на меня вприщур, не смущаясь: она, должно быть, давно привыкла к вот таким стерегущим и навязчивым взглядам мужчин. Мне подумалось тогда, что у нее, наверное, твердый характер...

Каждое утро, пока я был в Отрадном, по каким-то обстоятельствам мы встречались с Лидой, обменивались несколькими случайными, ничего не значащими фразами. Были просто знакомыми. А накануне отъезда (мы уезжали рано утром) в конце дня я зашел попрощаться с Лидой. Она встретила меня едва заметной улыбкой, и я впервые приметил в ее взгляде что-то новое, задумчиво-печальное. И она попросила, чтобы я проводил ее до электрички.

Тогда я не понял: действительно ей хотелось, чтобы проводил ее именно я, или она этим дала понять Маслову, который как тень следовал за ней, что между ними ничего нет и быть не может. Но при любом варианте мое положение было неловким и неприглядным...

...Чем дальше лодка уходила в океан, тем чаще мысли мои возвращались в прошлое и на меня наваливалась тоска по берегу; она нежданно врывалась в мою жизнь.

Воспоминания мои стушевывались только под напором боевых тревог, новых дел. Это было похоже на сон, с которым не хотелось расставаться. Время и расстояние усиливали власть того, о ком я думал.

Ночью мы всплыли в Атлантике. Шторм был дикий. Перед этим мы долго находились под водой. Я поднялся на мостик, океан ревел множеством глоток, а мне казалось, что шумит сосновый бор, а я| иду полусонной улицей мимо темных садов, слушая' песню неодетой весны. !

Эту песню я слышал в Отрадном. Мы шли тогда лесом по тропинке и остановились у безобразной березы, что росла на полянке. Лида собрала букетик цветов:

— Возьмите, пусть он согревает вас на севере...

До нас долетел гудок электрички, и вслед за ним где-то над верхушками леса прокатился шум стальных колес и тут же утонул в лесном безмолвии. Лида сказала: «До свидания», я как-то неуклюже, поспешно сжал ее руку...

То был счастливый день, хотя я и понял это задним числом только теперь. Счастье зачастую оказывается совсем не там, где его ждешь. Оно появляется, а мы не замечаем его, и лишь много спустя до нас доходит, что это ведь и было в общем-то счастье...

А потом... Потом ее приезд к нам, на Север.

И я самому себе тогда боялся признаться, что! неожиданный ее приезд меня обрадовал. И мне хотелось, чтобы то, что работать ей пришлось на нашей лодке, было не просто совпадением, а ее желанием. Три дня она была рядом. Тогда я еще не разобрался в себе. Лида, видимо, считала меня бесчувственным сухарем. Прямо в глаза не говорила, но, наверное, в душе это обвинение таила. Может, поэтому и напомнила о невыполненном моем обещании.

Именно в тот вечер мы пошли с ней гулять. Взобрались на высокую сопку, долго шли вдоль берега. Внизу темнело море. Неспокойное, оно дышало холодной свежестью. Сгущавшиеся на горизонте тучи раньше срока пригасили закат.

— Смотрите-ка, море почему-то нахмурилось!..— сказала Лида, наивная в своем удивлении.

— Оно, как человек, то ласковое, то сердитое.

В воздухе запахло дождем. Мы спускались к берегу. Лида оступилась и совсем близко прислонилась ко мне. Я вдохнул запах сирени. Так пахли ее волосы. Она протянула мне руку, узкую и прохладную.

— У вас красивые руки.

Лида пристально посмотрела на меня.

— Нет, еще глаза... ресницы и вообще...

Краски над морем совсем расплылись и погасли. Я уже не различал ее лица. Стал накрапывать редкий дождик. На развилке дорог мы остановились.

— Спасибо, Антон Васильевич. Дальше пойду одна.

В голосе Лиды была нескрываемая благодарность. Я уходил от нее к себе на корабль, но все оставалось со мной. Она помахала мне рукой, я еще раз обернулся и торопливо зашагал к проходной...

Завтра мы придем в базу. Все прояснится и у штурмана Кузина и у меня, наверное, тоже. Завтра я увижу ее. Лида снова должна приехать к нам на Север по своим делам, и я расскажу ей все-все. Есть слова, которые говорят только любимым.

И я скажу эти слова тебе, мой милый доктор!..

ЗЕЛЕНЫЙ АВТОБУС

Николай Петрович Смирнов ехал к сыну. Век дорогу он был молчалив. Вокруг сидели люди, но он никого из них не знал. Ну и хорошо, что не знал. Хорошо, что один...

Автобус мчался по ровной заасфальтированной дороге. По обе стороны сплошь зеленели деревья. В приоткрытое окно струился свежий утренний воздух, еще не нагретый летним солнцем.

Однообразие пейзажа утомляло. Николай Петрович отвернулся от окна, взял газету, но ему не читалось. Он искоса посмотрел на своего соседа, лейтенанта. Тот сидел с прикрытыми глазами. Лицо его было совсем юным. Прямой высокий лоб. С приметной горбинкой нос. По-детски пухлые губы, казалось, улыбались. А широкий подбородок, как у мальчишки-драчуна, задиристо приподнят: тронь попробуй!

На повороте автобус сильно качнуло, и лейтенант разомкнул веки. Под стрелками бровей, как светящиеся угольки, загорелись пронзительные глаза. Лейтенант изучающе посмотрел на Николая Петровича: залысина, седина на висках, рубец шрама, как ободок, через всю переносицу...

На переднем сиденье громко разговаривали. Два чубатых парня о чем-то спорили. Один не в меру горячился, ссылаясь на законы квантовой механики, другой доказывал, что тайну электрона познают еще не скоро.

«Студенты, должно быть, — подумал Николай Петрович и про себя отметил: — Мой Игорь тоже мог бы быть студентом, да не захотел, баламут окаянный...»

Мысли о сыне перемежались с воспоминаниями о собственной молодости. Тогда была война. Разруха, голод, смерть ходили рядом, заслонив собой все радостное и светлое.

Почему-то вспомнился тот страшный день сорок первого года, когда на тихое смоленское село посыпались бомбы. Жаркое летнее небо запенилось и закипело от огненных разрывов. Хвосты черного дыма то и дело перечеркивали звенящую синь. Речка, в которой беззаботно плавали домашние утки, как и небо, забилась в смертельных судорогах. Высоко взлетали частые белые смерчи, будто в воду одновременно вонзались тысячи гигантских винтов. Несло гарь, копоть. И в этом кромешном аду с плачем и криком метались в страхе дети и женщины.

Две бомбы разорвались в усадьбе Смирновых. Мать бежала огородом и кричала:

— Колюшка, сынок, ложись, прячься в канаву...

А в этот момент низко, над самым садом, проревел самолет с черными крестами. Мать подпрыгнула, мелькнула в воздухе — и все скрылось в черном тягучем тумане...

Потом вынырнуло откуда-то страшное, кричащее лицо тетки Дарьи:

— Марфуша!.. За что же это они нас, сволочи?

Тетка Дарья сорвала с головы платок и дрожащими руками стала стирать кровь с губ. Мать растерянно водила глазами и не понимала, почему сбежались к ней люди, а она лежит среди грядок не встает...

В тот день в маленьком смоленском селе похоронили восемнадцать человек. После этого каждую ночь небо лизали дымно-багровые сполохи. Больно стонала русская земля. Вскоре по узкой улице родного села пропылили чужие мотоциклисты. Немцы шныряли по хатам. Прячущихся мужчин расстреливали на месте. Беззащитных женщин избивали до полусмерти и варварски грабили нехитрое крестьянское добро. У Коли Смирнова сердце сжималось в тугой комочек. Он ненавидел тех, кто сделал его сиротой...

Однажды он не выдержал и заявил тетке Дарье заменившей ему мать:

— Простите, я оставлю вас... Пойду в лес... К партизанам...

Тетка Дарья огрубевшими руками прижала к груди его голову и поцеловала в лоб:

— Иди, сынок. Все равно житья нам здесь не будет. Сделай то, что должен был сделать твой батька. Мсти им, гадам проклятым... За мать, за отца... 3 все наши слезы...

Вечером Коля ушел из села. Война сделала его взрослым раньше времени.

Все это неведомо Игорю, его сыну. Почему же в свои восемнадцать лет он так равнодушен к тому что отобрало у отца юность?..

Учился Игорь хорошо, у него был твердый до упрямства характер. Как и положено отцу, Николай Петрович мог прощать сыну многое, хотя его отцовские чувства нередко подвергались жестоким испытаниям. А однажды — это было как удар — Игорь пришел из института и заявил:

— Учиться больше не буду. Не хочу, надоело!

— А чего ты хочешь?

— Хочу пожить без дурацких лекций, экзаменов и зачетов. Институт от меня никуда не уйдет, а молодость пропорхнет — только ее и видел.

— Выбрось эту блажь из головы, слушать противно.

— Папа, я серьезно!

— А мне шутить с тобой недосуг!

Игорь обиженно взглянул на отца:

— Тебе недосуг поговорить со мной...— И добавил резко: — Как можешь ты воспитывать своих матросов, если не умеешь понять собственного сына!

— Эк куда хватил! — Николай Петрович остановился в недоумении. — Да знаешь ли ты, что я в твои годы в окопах мерз, жизнь на земле защищал...

— Ой, не надо громких слов, — поморщился Игорь.— Я же знаю, о чем сейчас начнешь говорить. Вы, мол, отвоевали нам счастье... Спасли мир... Газетные истины. Скучно, понимаешь?

— Скучно, говоришь? — У Николая Петровича задрожала нижняя губа, он хотел еще что-то сказать, но не нашел нужных слов и ударил сына по щеке.

На следующий день Игорь собрал чемодан и уехал. А через некоторое время от него пришло письмо из Риги — ровное, сдержанное, но без извинений. Он писал, что плавает на траулере, ловит рыбу. Обида на сына была очень велика, хотя мичман Николай Смирнов считал виноватым и себя. Вскоре он ушел на пенсию. А Игорь на свою рыбацкую судьбу не жаловался. Два раза сходил в Атлантику, просолился морскими ветрами. Может, поэтому и служить он попросился на флот...

Николай Петрович сложил газету и хотел сунуть ее в карман.

— Разрешите, пожалуйста, — вдруг обратился к нему лейтенант, — взглянуть, что в мире творится.

— В мире интересного много. — Николай Петрович протянул ему газету и спросил:

—Должно, из училища только, к новому месту службы следуете?

— Не угадали. К старому месту. На корабль возвращаюсь.

«Так и есть: гордец!» — заключил Николай Петрович и на всякий случай поинтересовался:

— А может, вы вместе с моим сыном служите? Смирнов... Игорь. Старший матрос... Не слыхали о таком?

— Нет, не слыхал.

— Баламутный парень... — Николай Петрович хотел добавить слово «был», но лейтенант не дослушал его, сказал:

— Если дома баламутил, значит, и на службе продолжает. — После короткой паузы многозначительно добавил: —Проблема времени: молодежь не устраивают старые методы воспитания, а новых родители пока не изобрели. Нам, военным, это хорошо видно, потому что на службе обнажаются все промахи домашнего воспитания.

«Никакой ты службы еще не знаешь, соколик, — подумал Смирнов. — Без году неделя, как погоны надел, а уже: нам видно... проблема времени...»

Вслух он сказал:

— Все верно. Молодежь нынче не та, что была раньше. Хлопотней стало родителям.

Лейтенант навязывал тему разговора:

— Великое дело, когда родители постоянно чувствуют ответственность за воспитание детей. Вот вы беспокоитесь, хотите помочь командиру. А другие сбагрят сына, да еще и требуют: мол, перевоспитайте его.

Николаю Петровичу стало не по себе от похвалы лейтенанта. Он не заслуживал ее хотя бы потому, что не сумел когда-то перестроить свое отношение к Игорю. Все считал его ребенком и думал, что просто отцовских прав ему хватит еще надолго. А оно вышло по-другому.

На похвалу лейтенанта Николай Петрович ответил:

— А может, я не помочь, а помешать кому-нибудь хочу. Человеку нужна не только помощь, но иной раз и помеха. Смешаешь его благополучную картотеку, смотришь, он ночь не поспит в тоске и тревоге.

—- Не понимаю, зачем это? — удивился лейтенант.

— Ум надо будоражить, иначе застояться может.

Уточнять свою мысль Николай Петрович не стал.

Зачем кому-то поверять, что усомнился в сыне, что не мог принять за чистую монету все, о чем тот писал ему?

Умудренный опытом, многое повидавший на своем веку, Николай Петрович привык видеть жизнь со всеми ее трудностями и противоречиями. Он не хотел, глядя на радугу, замечать только яркие тона. А Игорь о своей службе писал только в радужных красках, в каждом его письме была сплошная похвальба. То его объявили отличником, то он сдал испытания на классность. Освоил смежную специальность. Наконец, его назначили командиром отделения. И все это в течение одного года.

Нет, не мог Николай Петрович поверить в такое. Он слишком хорошо знал корабельную службу, а потом... у него были основания сомневаться в сыне. Ему не нравились в Игоре чрезмерная самоуверенность и бесшабашность...

В окне замелькали дома с высокими остроконечными крышами. Слева неожиданно открылось море. Оно было совсем тихое, вяло-сиреневое, а к горизонту густо-синее, с белесыми полосами течений в легкой серебряной чешуе. Лицо Николая Петровича оживилось. В глазах вспыхнули искорки радости. Он любил море, поэтому не мог смотреть на него без волнения.

На автостанции лейтенант услужливо объяснил Николаю Петровичу, как добраться до гавани, пожелал удачи, и они дружелюбно расстались. А объяснять Смирнову ничего не надо было: он знал в этом прибалтийском городе каждый перекресток и поэтому до места добрался быстро. Гавань встретила его знакомым шумом — гудела, грохотала, лязгала железом. Флотский день был в разгаре: корабли снимались со швартовов, становились на якорь, юркие буксиры сновали вдоль причалов.

Ракетоносец, на котором служил Игорь, только что возвратился из похода и стоял у стенки. Внешний вид корабля с антенными устройствами, ракетными установками был внушительный. Когда-то мичман Смирнов мечтал поплавать на таком красавце, но осуществить мечту так и не удалось. Во время войны служил в морской пехоте. После войны плавал на тральщиках, и эти годы для него, в сущности, были продолжением войны.

И как память об этом на переносице остался шрам. Затраленная мина взорвалась почти у самого борта. Мичман Смирнов работал на верхней палубе, и взрывная волна подхватила его, ударила о леерную стойку.

За боевое траление на Балтике Николай Петрович был награжден орденом Красной Звезды. Сын его в ту пору только что пошел в школу. А сейчас Игорь уже военный моряк, плавает теми фарватерами, которые когда-то очищал от мин отец. Быстро, ох как быстро летит время!..

На ракетоносце проводились авральные работы. Матросы драили палубу, надстройки, мыли борта, красили мачту. Проходя по верхней палубе, Николай Петрович смотрел по сторонам, надеясь увидеть среди матросов Игоря. Он хотел было спросить у дежурного, где работает старший матрос Смирнов, но передумал. Офицер провел Смирнова низким длинным коридором с мерцающими тусклыми лампочками, потом они поднялись по крутому трапу, и дежурный уступил дорогу, указывая на дверь каюты командира корабля.

Из-за стола встал капитан третьего ранга, шагнул навстречу и вдруг воскликнул:

— О, кого я вижу! Если не ошибаюсь — мичман Смирнов?

Николаю Петровичу были знакомы и этот басовитый голос, и густо-черные глаза, и смугловатое лицо.

— Неужели не узнали?

— Как же, узнал...

— Какой приятный сюрприз! Через столько лет встретить своего наставника, своего учителя! Кто бы мог подумать!

Командир корабля усадил Смирнова в кресло, предложил сигарету. Николай Петрович давно бросил курить, но сейчас не отказался, закурил.

— Простите, отчество ваше не помню, — виновато сказал офицер. — Плохим был матросом, по имени и отчеству не знал своих командиров.

— Николай Петрович, — представился Смирнов. — А вас, кажется, Иваном Дмитриевичем величают.

— Смотрите-ка, помните, не забыли...

Иван Дмитриевич встал, прошелся по каюте, остановился у иллюминатора. В движениях, жестах ничего лишнего. Таким и помнил Николай Петрович матроса Сушкова.

... В команду минеров, которую возглавлял мичман Смирнов, Сушков пришел с неважной репутацией. В служебной характеристике так и было записано: «Ершист, резок с товарищами, склонен к пререканиям...» Но мичман Смирнов как-то сразу нашел подход к матросу, и служба у того пошла хорошо. А через год Сушков поступил в военно-морское училище. И вот перед Смирновым стоял командир ракетоносца капитан третьего ранга, в судьбе которого он, Николай Петрович, сыграл немаловажную роль.

— Сто раз вспоминал вас и говорил спасибо, — твердо произнес Иван Дмитриевич. — А вот то, что Игорь Смирнов ваш сын, почему-то и в голову не пришло. За сына тоже спасибо.

— Как?.. Как он тут?

— Отличный парень. Скромный, думающий. Недавно командиром отделения его назначил. Работает что надо.

— Не баламутит?

— Да нет. — Иван Дмитриевич улыбнулся. — Чувствуется отцовская закалка.

Николай Петрович качнул головой:

— Говорите только правду. Я приехал с единственной целью, потому что боялся за Игоря.

— Можете быть спокойным. — Командир смотрел в глаза Смирнову. — Краснеть за сына вам не придется. Не скрою, первое время малость пошаливал, а потом все стало на свое место. — Офицер взглянул на часы: —На корабле у нас скоро начнутся торжества. Ждем командующего флотом. Поговорить с Игорем успеете. Сейчас я вам устрою встречу.

Игорь вошел в каюту робко и сразу увидел рядом с командиром отца — большого, загорелого, в черном костюме.

Николай Петрович пожал сыну руку:

— Ну, как ты здесь?

— Нормально... — неопределенно ответил Игорь.

Чтобы не стеснять своим присутствием, Иван Дмитриевич вышел из каюты.

Игорь сел рядом с отцом, спросил:

— Что нового дома?

— Все по-старому, живы-здоровы. Мать без тебя скучает. Вскочила раз ночью — почудилось, вроде ее кто-то в окно позвал. Выглянул я: никого нет. Тоскует, вот и кажется...

— А как ты сюда попал?

— Купил билет, сел в рейсовый автобус и вот приехал. Тебя решил навестить.

Игорь не знал, что еще спросить. А отец строго глядел на него. Все те же непокорные губы, серые глаза под широким разлетом бровей. Сын знал, чего ждет отец, и виновато произнес:

— Ты меня прости, папа, за тот случай... Помнишь? Глупость я тогда сказал...

— Будет тебе! Что было, то прошло. — Николай Петрович положил руку на плечо сына. — Командир тобой доволен, и меня это радует.

— Стараюсь помаленьку, — совсем по-детски ответил Игорь, а потом его голос зазвучал возбужденно: —Знаешь, я недавно одно маленькое изобретение сделал. Ну, рационализаторское предложение внес. Вчера были ракетные стрельбы, мое предложение на практике проверили. Отлично все получилось. Не веришь? Вот посмотришь, может, сегодня даже командующий флотом об этом скажет.

— Скажет, непременно скажет, — поддакивал Николай Петрович и с нескрываемой лаской смотрел на сына.

— Ну, пап, я с тобой серьезно, а ты... — обиженно заметил Игорь.

— Не ершись, я не смеюсь. — Николай Петрович потрепал сына по плечу. — Мне просто приятно, что ты рядом и что есть вот такой...

В каюту вошел командир корабля, извинился и сказал:

— Скоро объявят построение по «Большому сбору». Игорю нужно еще переодеться в парадную форму. И вы, Николай Петрович, малость прихорошитесь. Я разрешаю вам встать в строй. Если, конечно, желаете...

Экипаж ракетоносца выстроился на верхней палубе. Белоснежный катер под флагом командующего подходил к правому борту. Горнист заиграл захождение. Оркестр — встречный марш. Командующий первым шагнул с катера на нижнюю площадку трапа и быстро, не прикасаясь к поручням, поднялся наверх. За ним поднимались адмиралы и офицеры.

Николай Петрович стоял в строю офицеров — как раз напротив Игоря, на противоположном борту. Он следил за лицом сына —оно бросалось ему в глаза своей юношеской, какой-то чувствительной внутренней привязанностью ко всему происходящему сейчас на корабле.

Приняв рапорт от командира, командующий обошел строй, поздоровался с моряками, потом подошел к трибуне, которая стояла на середине палубы. Говорил он спокойно, размеренно.

— Дорогие товарищи! —неслось из динамиков по всей гавани, —Ваши отцы насмерть стояли у высот Севастополя и стен Ленинграда, громили врагов под Москвой и Сталинградом... Помните, что традиции—это не просто эстафета, это —кровь отцов... Будьте достойными их...

Николай Петрович был растроган. Сейчас он видел уже не одного Игоря, он видел моряков того поколения, которое не только храбро, но и умело разделит со своими отцами любые ратные труды. Вот все они, кто стоит с Игорем в строю, родились после войны. А сегодня им уже доверено сложное, невиданной мощи ракетное оружие. И они, эти повелители грозного оружия, в ответе за судьбу страны. Разве можно ими не гордиться!..

Командующий с благодарностью говорил об успехах экипажа корабля в освоении новой техники, в выполнении призовых ракетных стрельб. Старший матрос Игорь Смирнов украдкой бросал взгляд то на оратора, то на отца и с нетерпением ждал, когда будет названо его имя. Игорю очень хотелось, чтобы командующий персонально отметил его рационализаторское предложение, поблагодарил за службу. Уж больно велико было у него желание сделать что-то необычайно приятное отцу.

Речь уже была окончена, а Игорь так и не услышал своего имени. Он с каким-то равнодушием уже наблюдал за тем, как командир корабля принимал из рук адмирала Почетную грамоту и переходящее Знамя, хотя понимал, что награды эти были и ему наградами. Волна новых чувств нахлынула на Игоря, когда он увидел, как после официального церемониала командующий подошел к отцу и на виду у всех обнял его совсем по-дружески. Потом они разговаривали, Игорь не слышал, о чем, но он видел радостное и одухотворенное лицо отца. Стоящий рядом матрос легонько подтолкнул Игоря локтем. Смирнов-младший не обернулся, а только всем своим видом дал понять: знай, мол, наших. Гордость за отца распирала его, хотелось подойти к отцу и стать рядом...

— А о чем вы разговаривали с адмиралом? И вообще, откуда он тебя знает? — допытывался потом Игорь у отца.

Николай Петрович вместе с радостью почувствовал и какую-то внутреннюю досаду, что раньше не полностью посвятил Игоря в свое прошлое. Сыновьям должно быть известно о жизни отцов все: их детство, юность, их друзья, их авторитет, их идеалы.

— Спрашиваешь, откуда меня знает командующий? — Николай Петрович говорил задумчиво, мягко. — Воевали мы с ним вместе. Можно сказать, моим крестным отцом он был на флоте, В Ленинграде, когда уже немцев жиманули от города, блокаду прорвали, мне страсть как захотелось на корабль попасть. А думаешь легко в ту пору было это сделать? Война, брат, а тут мало ли у кого какие прихоти и желания... А вот он, командующий-то, взял меня на корабль... Тогда он соединением кораблей командовал. Трижды из его рук я награды получал. Один орден уже после войны. Вот так мы и знакомы с ним...

— И с командиром корабля капитаном третьего ранга Сушковым тоже вместе воевал? — У Игоря все больше пробуждался интерес к флотской биографии отца.

— Нет, твой командир помоложе меня. — Николай Петрович подчеркнуто шутя заметил: —У вашего командира когда-то я был командиром! Понятно тебе, мариман зеленый?

— Так точно, товарищ мичман! — Игорь вытянулся по стойке «смирно».

Отец хлопнул по плечу сына, а потом оба рассмеялись.

Вечером Николай Петрович сидел с Игорем в скверике на автостанции. До отправления автобуса оставалось еще несколько минут.

— Папа, я хочу с тобой посоветоваться, — решительно начал Игорь. — Не знаю, одобришь или нет. Хочу поступить в военно-морское училище. Буду офицером. Пусть наш смирновский род традиции морские продолжает.

Николай Петрович, прищурив глаза, смотрел куда-то вдаль. Деревья в скверике были обсыпаны прозрачными бусинками воды. Недавно прошел тихий дождь, и снова светило солнце, готовое спрятаться за горизонт. В крупной капле, что задержалась на веточке, отражались небо, деревья, зеленый автобус. В ней Николай Петрович видел себя, Игоря. По тонкой ветке почти незримой ниточкой стекалась влага. Капля медленно росла, становилась все больше, и отражение в ней увеличивалось. Потом она стала тяжелой, оторвалась и маленькими капельками рассыпалась по листьям. И в них по-прежнему отражались небо, зеленый автобус. Маленькие капельки тоже собирали влагу и медленно вырастали в крупные капли...

— В училище, говоришь, решил? — Николай Петрович испытующе посмотрел на Игоря. — Что ж, дело стоящее. — И, уже прощаясь, сказал: — Только гляди, чтобы все в порядке по службе было...

Еще долго на корабле Игорь, казалось, слышал голос отца: «Чтобы все в порядке...» Потом ему грезилось, будто стоит он на командирском мостике большого ракетного корабля и адмирал крепко жмет ему руку...

А в это время где-то далеко в ночи покачивался зеленый автобус, увозящий отца домой.

ГРОЗА НА РЕЙДЕ

В полночь меня разбудила гроза. Самочувствие мое заметно улучшилось: озноб прошел, только в теле осталась неприятная вялость. Часом позже я еще не спал — впадал в забытье. На какое-то время погружался в туманную дрему, потом снова вспоминал, о чем думал накануне.

А в этот раз меня разбудила гроза. Где-то наверху гремел гром. Он, то приближаясь, то удаляясь, медленно, не торопясь, надвигался с материка к нам на рейд, где подводная лодка стояла на якоре. Я открыл глаза и увидел привычный тесный мир, закованный в железо. Все та же маленькая каюта, стиснутая выгнутыми, как ребра, переборками, на низком подволоке бельмовато торчит плафон, подкрашенный жидким фиолетово-синим светом. За бортом тешится ласковая сила моря, покачивает нас, поднимая и опуская лодку.

Гроза бушевала все ближе, разгульным эхом раскатывалась по рейду, и море поглощало ее картавые, полные недовольства звуки. Все пережитое и передуманное мною за последние сутки, стоявшее до этого в ряд, потеряло последовательность, и мне больше не хотелось думать о случившемся. Вдруг через тонкую переборку каюты до меня долетели приглушенные фразы. Разговаривали обо мне. Узнал по голосам Николая Котова и Валентина Ермолаева.

— Нет, что ни говори, а Демин зря рисковал. — Это басит Ермолаев. — Я сам всегда стою за горячую кровь, только рисковать там, где можно обойтись без этого, никогда не буду.

— Ты, Валентин, человек осторожный. — Это уже Котов. — Может, осторожность тебя и украшает. Только Демина ты не осуждай.

— Что ж, по-твоему, каждый из нас имеет право на ошибку?

— Ошибка ошибке рознь. Если человек хотел сделать лучше для других, о праве тогда нечего и спрашивать.

— Можно подумать, что Демин боевое задание выполнял. На показуху он сработал, вот что!

— Да, учебная задача не боевое задание, но Демин по-иному рассуждал. Ко всему прочему. Мишка оказался храбрым человеком.

— Кому нужна такая храбрость? Нелепость какая-то! — Ермолаев явно вспылил, но, видимо, объяснить сразу толково, почему нелепость, не смог, многозначительно заключил: — Еще посмотрим, кто прав, кто виноват...

Дальше я не мог слушать этот разговор, и мне захотелось посмотреть, что творится наверху. Я натянул на плечи штормовую куртку и шагнул к двери, прошел через отсек и поднялся по крутому трапу на мостик. В рубке под козырьком, мигая глазком сигареты, стоял вахтенный офицер, на сигнальном мостике маячила фигура сигнальщика.

Я стал в сторонке. Молнии раскалывали небо, сверкали яркими зарницами среди отчетливо видных полос дождя. Они освещали весь горизонт на востоке. В их свете была видна огромная туча, косо вздыбившаяся и закрывшая полнеба. Над морем выл ветер, срывал гребни волн и дробил их на колючие брызги. В этом чудовищном по масштабам, неповторимом спектакле тьмы и света широко и надменно хозяйничала гроза. Ее грохот и неистовство показались мне нелепыми, бессмысленными. И во мне вспыхнула с большей, чем прежде, силой мучительная внутренняя борьба. Сознание мое снова как бы раздвоилось, и обе стороны никак не могли примириться. Я понимал, что победа одной стороны означала бы поражение другой. А ведь та, вторая, — это же я...

В команде о моем поступке толкуют по-разному: некоторые моряки чуть ли не героем считают, другие осуждают, лихачом безрассудным называют. Я не разделяю мнение первых и, конечно, героем себя не считаю. Хотя в одном уверен: поступи я иначе, многие упрекали бы, что струсил, мол, нервишки не выдержали.

Не могу согласиться и с теми, кто меня осуждает. Дело тут вовсе не в крайностях суждений — правильно поступил или неправильно, — хотя сам себе я задаю такой вопрос: стоило ли рисковать? Меня мучает сознание своей неспособности открывать в людях невидимое благородство и порой не замечать дурное в себе. Вот почему душу разрывают самые противоречивые чувства: угрызения совести, раскаяние, неуемная жалость к собственному «я». Такого состояния, как в эти последние дни, я никогда еще не испытывал.

Да, я виноват в том, что матроса Шабанова сегодня нет среди нас на корабле. Позавчера его в тяжелом состоянии отправили на берег, поместили в барокамеру, прежде чем положить в госпиталь. В ней он находился не менее суток. Вместе с Юрием Шабановым сидел и наш корабельный доктор. Так положено.

Доктор еще не вернулся на лодку. А я очень хочу, чтобы он скорее вернулся. Я примерно представляю исход Юриной кессонной болезни. Известна глубина, на какой была лодка, когда мы выходили через торпедный аппарат и когда Шабанов выскочил пробкой на поверхность раньше контрольного времени. У меня есть основание верить в то, что он выздоровеет и вернется на лодку. Но хочется услышать об этом именно от нашего доктора. И непременно сейчас.

Мне больно оттого, что раньше о Шабанове думал плохо. Скажу прямо: не нравился он мне. Не нравился его маленький рост, его тонкие черты лица, круглые голубые глаза, ресницы, длинные и мохнатые, как пчелиные лапки, взгляд, манеры. Смотрел я на него как на куклу, а не как на моряка, и в душе ругал тех, кто послал служить на лодку такое хрупкое существо.

Кажется, теперь я начинаю понимать, что настоящим моряком становятся тогда, когда узнают цену берегу. Шабанов не успел еще стать настоящим моряком. Ему пока не довелось побывать ни в одном дальнем походе. Но я заметил в нем другое. Он с умилением смотрит на белый цветок земляники, задыхается от волнения при звуках пролетающих над берегом лебединых и журавлиных косяков, ложится на траву и слушает, как дышит земля. Природолюб, охотник, Юра с непонятной для меня нежностью частенько вспоминал свою Брянщину. Вечером, бывало, молодые матросы соберутся вокруг него и слушают. А Шабанов рассказывает, словно рисует, и картина настолько зрима, как будто сам ее видишь. Вот после хмурых дождей и буйных ветров, валивших в погарах ели, в Брянские леса вошла русская осень — золотая, тихая и росная. Осинки принарядились в монисто цыганок. Ярким румянцем зарделись рябины. В светло-желтых прозрачных косынках высыпали на поляны хороводы берез. Кринично-чистый воздух наполнился запахами грибов, клюквы, ежевики, спелой калины, опалой дички...

Чтобы понять духовный мир другого, нужна собственная духовная культура. Я Шабанова не понимал. Мой «комплекс сельской неполноценности» разжигал неприязнь к матросу, отчего я выглядел высокомерным и придирчивым в его глазах. Юра меня не уважал. А на что я мог еще рассчитывать при таком отношении к нему? Уважение к людям воспитывается только уважением, как огонь зажигается от огня.

Командир отделения торпедистов Николай Котов не раз пытался убедить меня, что я неправ, что нельзя строить отношения с подчиненными по личным симпатиям и антипатиям. Так-то оно так, только Котов не знал главной причины. Мне самому стыдно в ней признаваться. Тут была еще замешана девушка по имени Майя, которую я любил, а она симпатизировала Шабанову. Я бесился от ревности, всякий раз искал случая отомстить ему.

Однажды во время учения по борьбе за живучесть корабля я снял клапан осушения трюма с четырехместной коробки в первом отсеке. Клапан снял, а крышку поставил на место. Сверху посмотришь — все в порядке, а на самом деле герметичность была нарушена.

Началась тренировка. В отсек стали подавать воду через осушительную магистраль. Я приказал Шабанову заделать «пробоину». Конечно, он ничего не знал о снятом клапане. Юра открыл палубный настил и отшатнулся в испуге. Тоненьким голоском доложил: «В трюм поступает вода». Приказываю ему действовать. Вижу, руки его дрожат, слушаются плохо. Такая вводная была бы неожиданностью даже для бывалого подводника, а тут новичок.

Отсек кое-как Шабанов загерметизировал, попытался было заделать «пробоину», но напор воды очень сильный. А лодка все проваливается на глубину.

Командую дать воздух в отсек. Шабанов совсем растерялся, оторопело смотрит, как вода быстро заполняет трюм.

Вижу, дело кончится плохо. Сам повернул красный клапан на подволоке. Сила воздуха приостановила напор воды. Только тогда Шабанов догадался, в чем загвоздка, и засиял от улыбки. А меня такое зло взяло, словно мне хлесткую пощечину отпустили. Чертыхнулся и полез в трюм заделывать «пробоину»...

Вечером, когда пришли на базу, Шабанов записался в увольнение. Но в город его я не отпустил. Посоветовал заняться изучением устройства корабля. Я не хотел, чтобы он встретился с Майей...

Ослепительно-яркая молния испепелила темноту, рядом с кораблем ломаной стрелой вонзилась в море, и в сей же миг, словно вбивая в воду эту огненную стрелу, со страшной силой ударил гром. Я даже вздрогнул и зажмурился... Отовсюду, будто сверху и снизу, со всех сторон накатывались раскаты грома. Ветру подпевал шум густого дождя. Водяная пыль металась в надстройке. Я поднимал лицо, и свежие моросинки падали мне на лицо, губы... Вдруг меня окликнул вахтенный офицер, спросил о самочувствии. Потом сказал, что все будет хорошо. А я продолжал думать о Шабанове. Теперь даже море, которое, казалось, полюбил на всю жизнь, было чужим и безразличным.

Неожиданно я сделал для себя открытие: слепо ничего нельзя любить, так же как беспричинно ненавидеть. Любовь к морю, к людям надо почувствовать сердцем, понять умом. Мужество, храбрость тоже должны быть глубоко осознанными. Вот я сейчас и думаю, так чья же храбрость благороднее: моя или Шабанова? На корабле сейчас разговоров много. А как все было?

Лодка утром вышла на рейд и погрузилась на глубину. Условно она считалась затонувшей. Мы должны были покинуть аварийный корабль, выйти из него через торпедные аппараты.

Распределились по группам — три человека в каждой: два молодых матроса и с ними старшина. В свою тройку я выбрал высокого, крепко сбитого матроса Ганкина и Шабанова. Тут меня подкупил небольшой рост Шабанова. Трем рослым морякам тесновато в трубе торпедного аппарата.

Надели легководолазные костюмы, и я первым нырнул в темноту. Неприятный холодок пробежал по телу. Не помню, какой по счету раз нырял я вот так в эту трубу, и всякий раз на миг становилось жутковато. Не поверю, если кто-нибудь скажет, что никогда не боялся выходить из «затонувшего» корабля.

Юрий Шабанов осторожно полз за мной. Эту осторожность нельзя было не чувствовать. Когда Шабанов рукой прикоснулся к моей ноге, он потом ни на секунду не отпускал ее — боялся меня потерять.

Вот в трубу влез и Ганкин. Гулко стукнула крышка. Темнота настолько сгустилась, что кажется, ее можно потрогать руками.

Даю сигнал: все в порядке. За мной сигналить должен Шабанов, потом Ганкин. Кажется, все просто: стукнуть кольцом по трубе два раза. А Шабанов молчит. О-о, думаю, это тебе не глухаря на мушку брать.

Время давно вышло, а Шабанов молчит. Знаю, что и Ганкину боязно. Выждав еще немного, я пошевелил ногой, напомнив Шабанову, чтобы тот сигналил. Он стукнул по металлу два раза. Вслед за ним просигналил и Ганкин. Потом в трубу хлынула вода. Она быстро заполнила аппарат, сдавила нас со всех сторон. И тут я вдруг обнаружил, что комбинезон на мне неисправен — пропускает воду.

Первое, что пришло в голову, — дать сигнал бедствия, попросить командира немедленно прекратить тренировку. Но когда я зажал дырку в комбинезоне, вода вроде перестала поступать. Немножко успокоился. Что же, думаю, делать дальше? Выходить из аппарата в неисправном снаряжении? Глубина солидная, кто знает, чем может кончиться такой эксперимент? Дать сигнал о прекращении тренировки и возвратиться снова в лодку? Это еще больше бы напугало молодых матросов. Такой «первый блин» плохо действует на психику.

Мне сразу представилось, как будет реагировать на это Шабанов. Если он растерялся на тренировке, когда я снял клапан, то здесь испугается еще больше. И тогда его трудно будет заставить второй раз полезть в торпедный аппарат.

За Ганкина я беспокоился меньше. Считал, что нервы у него покрепче. В общем я рискнул выйти из «затонувшего» корабля. Матросы пошли за мной.

Трос от аварийного буя отыскал быстро. Ухватился за него свободной рукой, поднялся вверх на несколько метров и остановился. Мне надо было пропустить вперед себя Шабанова и Ганкина. Уже здесь я почувствовал, что комбинезон тяжелеет с каждой минутой. Он все-таки пропускал воду, как ни старался я зажимать дырку. Ноги у меня окоченели.

Шабанов спокойно прошел мимо меня, ловко перебирая трос руками. Я ему для порядка еще кивнул: мол, так держать. Проводил приветствием и Ганкина. Вот они сделали первую остановку (чтобы не было резкого перепада давления). «Теперь дойдут, — подумалось мне. — Самое трудное позади».

А в комбинезон воды натекло уже много. Холод сковал мышцы. Не помню, как получилось, что я выронил трос. Меня потащило в сторону и на глубину. Что есть мочи работаю ногами, а к тросу подплыть не могу. Ну, думаю, конец.

Только подумал так, гляжу — ко мне подплывает... Нет, не Ганкин, а Шабанов. По росту определил. Не знаю, как он догадался, что я в беде. Подплыл, схватил меня за руку и потащил к тросу.

Медленно и тяжело я поднимался из глубины. За трос держался мертвой хваткой. Шабанов снизу подталкивал меня.

Так мы прошли несколько метров. Ганкин был уже далеко. Когда я почувствовал, что смогу сам выбраться на поверхность, решил дать знать об этом Шабанову, чтобы он со мной больше не возился. И в этот момент Юра, подталкивая меня, допустил оплошность. Я от ужаса закрыл глаза, когда увидел, с какой стремительностью он полетел вверх. В груди у меня что-то оборвалось — холодное и до крайности неприятное. Я знал, что такое выскочить пробкой из такой глубины...

— Ложись в койку и не терзай душу, — прервал мои размышления вахтенный сигнальщик.

Я ничего не ответил и спустился в лодку.

А утром я проснулся от голоса доктора. Он докладывал командиру: «В легких разрывов нет, травма средняя...»

Я чуть было не крикнул: «Все будет в порядке-е-е!» Но сдержался — командир и доктор вошли ко мне в каюту.

УРАГАН

Солнце, красное, как раскаленный диск, вывалилось из-за тучи, нижним краем коснулось линии горизонта, и на морщинистую поверхность моря хлынул свет вечерней зари. Он затопил все вокруг. Небо и вода покрылись густым багрянцем. Среди этих красок маленький остров, укутанный искрящимся снегом, выглядел сказочно. Словно подкрашенный кусок сахара необычных размеров, плавал он как бы в невесомости.

Эту картину надо было представить, надо было довериться воображению. Мичман Федор Данилов доверяться воображению не хотел. Он шел не спеша по тропинке, петляющей между кустарниками, и думал о конкретных делах, видел реальные вещи. Снег скрипел под ногами — свежесть воздуха и крепость холода были приятны после душной комнаты.

Федор понимающе поглядывал на неласковый закат, на скалистый берег, где сидели нахохлившиеся чайки, и тихонько ворчал:

— Определенно быть урагану. Засвирепствует, шельма, ночью.

С той стороны, где садилось солнце, показалась подводная лодка. Она приблизилась к острову, обменялась опознавательными сигналами с постом наблюдения и пошла дальше. Подводники торопились в базу, уходили от надвигающегося шторма.

— Придут вовремя, — почему-то вслух произнес Федор, и мысли перенесли его в тесные отсеки лодки. Он почти реально представил себя в крохотной, как теремок, радиолокационной рубке, где когда-то был его боевой пост. И вот снова на него смотрят горящие разноцветные лампочки приборов. В рубке тишина, спокойствие. Только изредка доносятся короткие слова команд да где-то рядом, в центральном посту, позвякивает машинный телеграф... Скоро и они смолкнут... Лодка придет в базу, а там дом, маленькая Наташка... Наверное, уже начала говорить. Интересно, как она произносит слово «папа»?..

Вдруг Федор почувствовал, как неровно забилось сердце и что-то неприятное защемило в груди. Он чертыхнулся, ускорил шаг...

С тех пор как Федора Данилова перевели на отдаленный пост, прошло уже около года. Казалось бы, за это время можно было смириться со своей долей, но грусть о корабельной службе мешала Федору окончательно войти в роль «хозяина» острова. Где-то глубоко, в самом сердце, как заноза жила у него надежда на то, что он еще вернется на подводную лодку. Вот только бы наладилось здоровье.

То, что служба на лодке приносила большее удовлетворение, Федор не скрывал ни от себя, ни от людей. Там у него все как-то лучше получалось. Дело свое он знал, к нему почтительно относились, у него были друзья. Да и дома чаще бывал, несмотря на то что плавал много. А здесь, как убеждал себя Федор, он не «прижился», не нашел общего языка с подчиненными. Федор уже на всякий случай заготовил рапорт, но о своем намерении ничего никому не говорил. Подождет весны, а там видно будет: скорее всего, попросит, чтобы перевели на корабль или куда-нибудь в другое место.

Но это потом, а пока мичман Данилов — начальник радиотехнического поста, который находится на краю света. Здесь он командир и за все в ответе.

Хозяйство на отдаленном посту небольшое. Начинается оно с причала, у которого стоят шлюпка, катер и на берегу будка дежурного по плавсредствам. К этому причалу швартуются буксиры, когда доставляют с Большой земли продовольствие или почту Летом это бывает часто, зимой — редко, с перебоями.

Примерно в трехстах метрах от причала, на холмике, высоко в небо вытянулась мачта с антенной. В стороне от нее — домик: он глядит в студеный мир замершими матово-седыми окнами.

На северной окраине острова, у самого обрыва, пряча отмороженные лапы, неугомонно шумят две сосны. Они примостились там как будто затем, чтобы сдерживать холодный нордовый ветер.

Раньше на острове было три сосны. Изогнутые, покореженные, они походили друг на дружку, как сестры-близнецы. Однажды налетел ураган, и сосна, что стояла невдалеке от причала, не выдержала. Ураган выворотил ее с корнями и опрокинул с кручи.

Федор посмотрел на то место, где стояла сосна, и ему невольно подумалось: «Если б она не упала, может быть, и дела пошли бы по-другому...»

То, что произошло в ту тревожную ночь, было похоже на какой-то кошмарный сон. Данилова разбудил непонятный стонущий гул. Вскочив с койки, Федор оделся и выбежал во двор. Кромешная темнота ревела бесчисленным множеством глоток. Канонада моря давила на перепонки. Федора охватил ужас. На острове он был человек новый, и подобное видеть ему еще не доводилось.

Наваливаясь боком на ветер, Федор сделал несколько шагов и юркнул в соседнюю дверь. После темноты яркий свет больно ударил в глаза, ослепил на некоторое время. Когда Федор осмотрелся, на том месте, где должен сидеть вахтенный радист, он увидел главного старшину Олега Кондрашова. Данилов не понял, почему командир отделения радиометристов в такую пору находится в радиорубке. А потом разглядел сидящего рядом с Кондрашовым матроса Емельянова. И ему все стало ясно.

Кондрашов улыбнулся и тут же обратился к Емельянову.

— Слышите? Нас вызывают. Неужели не слышите? — искренне удивился Кондрашов.

Писклявые знаки морзянки назойливо лезли в уши, а Емельянов не успевал их читать.

Кондрашов спокойно наставлял:

— Отвечайте, что слышимость хорошая и мы готовы принимать радиограмму...

Федор тогда подумал, что Кондрашов заигрывает с Емельяновым, ублажает его прихоти. Он вспомнил тот день, когда Олег Кондрашов, временно исполнявший обязанности начальника поста, передавал ему дела. Они зашли в кочегарку. Им навстречу медленно, неуклюже встал матрос Емельянов и дурашливо ухмыльнулся:

— Извиняюсь, конечно, пардон, но здесь вы можете запачкать китель.

Федор отметил, что в кочегарке беспорядок. Емельянов же не смутился и спросил:

— Можно вам задать один вопрос?

— Задавайте!

Емельянов стал в какую-то неестественную позу, начал с расстановкой:

— Мне хочется быть, ну, скажем, радистом или радиометристом, а я вот тут в дыму и копоти прозябаю. Как, по-вашему, товарищ мичман, могу я приобрести более приличную специальность?

Федору не понравились тон и манера обращения матроса, но он сдержанно ответил:

— Это будет зависеть от вас, от вашего старания. А для начала наведите в кочегарке порядок.

— Спасибо! За мной дело не станет.

Когда Федор и Олег остались одни, Олег сказал:

— Веселый, удалой парень этот Емельянов, но бесшабашный.

— И разболтанный, — строго заметил Федор и задумчиво добавил: — Может, сделать попытку: пусть на радиста поучится.

После того случая Федор несколько раз еще беседовал с Емельяновым, однако симпатии к нему так и не почувствовал. Поэтому, когда увидел, что Кондрашов сидит ночью в радиорубке с Емельяновым, ему стало не по себе, он строго сказал:

— Не время сейчас заниматься этим, товарищ Кондрашов, — и, чтобы оправдать свою раздраженность, добавил: — Ветер свирепый. Если не предпримем мер, от катера и шлюпки останутся щепки.

Федор сделал небольшую паузу, потом, обращаясь к Емельянову, сказал:

— Немедленно отправляйтесь на пирс и заведите дополнительные швартовы с катера. Шлюпку тоже прикрепите понадежнее. Ясно?

Емельянов не успел еще ничего ответить, в разговор вмешался Кондрашов:

— Товарищ мичман, на пирс идти сейчас опасно.

Федор вспыхнул:

— Если Емельянову опасно, тогда пойдете вы.

Кондрашов ответил: «Есть!», оделся и ушел. А через час ободранного, с переломанной ногой Олега принесли в кубрик. Упавшая сосна хлестнула его самой макушкой.

С той ночи Данилов почувствовал себя на острове чужим...

Вороша в памяти прошлое, Федор не заметил, как очутился на пирсе. Рядом с ним выросла фигура Олега Кондрашова. Федор и Олег вошли в будку дежурного. Молча присели на скамеечку, закурили.

— Хорошую хатенку мы с вами смастерили. В тепле можно покурить, — начал первым Кондрашов. — Мы уйдем, а память останется...

Федор глубоко затянулся. Выпуская через нос струйки дыма, отозвался с сожалением:

— Что это за память? Разве такую память по себе люди должны оставлять!

— Завидуете подводникам?

— Нет, просто... Впрочем, вру: завидую!

— Федор Терентьевич, хотите, я отгадаю ваши мысли? — предложил Кондрашов. — Вы сейчас думаете о том, как мы все относимся к вам.

— Правда! — сознался Федор. — А как вы угадали?

— Очень просто. Вы не рассчитывали увидеть меня в эту минуту здесь и пришли сюда. А пришли потому, что считаете себя виноватым прежде всего передо мной. Хотя ни у меня, ни у остальных ребят нет никакого сомнения в том, что вы тогда поступили правильно. На вашем месте я сделал бы так же. Верите этому?

— Оно-то верно, но вышло некрасиво.

— Некрасиво выглядело с моей стороны. Матросы вначале этого не поняли. В их глазах я выглядел героем, который готов ломать себе ноги, защищая их. Потом они разобрались, что к чему. Емельянов тоже понял. Смотрите, какой перелом произошел в его характере. Подтянулся, радиометрист отменный и скоро радиовахту будет самостоятельно нести.

— Так это все ваша заслуга, — вставил Данилов.

— Не будем делить славу, Федор Терентьевич. Без вас я не вывел бы Емельянова в люди. Вы меня извините, что я много говорю. Но иногда полезно и учителю послушать своего ученика. Вы старше меня, у вас больше опыта, а дело мы одно делаем. Вот вам, кажется, не нравится здесь, на острове, хотите снова уйти на корабль. Правильно, масштабы там побольше. А я так считаю: если человек хорош в малых делах, он и в больших будет хорош. А матросы привыкли к вам, искренне уважают.

Федору вдруг захотелось сейчас же, немедленно сказать Кондрашову что-нибудь хорошее и теплое, чтобы тот не думал о нем как о человеке бесчувственном. Однако признаться в том, что расслабился, он стеснялся и поэтому, вставая, спросил только:

— А дежурного по плавсредствам будем на ночь выставлять? Погода что-то портится...

— Я думаю, что надо, Федор Терентьевич, — ответил Кондрашов.

...Серая мгла неожиданно заполнила небо над островом. Густо повалил снег. Пока Федор шел до поста радиометристов, уже началась вьюга. На вахте у радиолокационной станции сидел Емельянов и смотрел, как на индикаторе по часовой стрелке бежала светящаяся черточка, оставляя за собой светло-зеленое кружево. Посылая свои незримые импульсы, локатор шарил по поверхности беспокойного моря. Не встретив на своем пути никаких препятствий, электромагнитные волны где-то далеко-далеко затухали. И я индикаторе не появлялось ни одного «светлячка».

А потом Емельянов вдруг насторожился и растерянно сказал:

— Товарищ мичман, антенна вразнобой вращается с разверткой.

— Это худо. — Данилов придвинулся ближе к индикатору кругового обзора.

— Наверное, ветер нашалил, — высказал свое предположение Емельянов.

Федор задумчиво смотрел на экран. Ничтожно маленькое расстояние разделяло развертку с неподвижным индексом. Все, кто находился в посту, ждали, какое решение примет мичман. Матросы хорошо понимали, что с выходом из строя радиолокационной станции их пост наблюдения теряет свою значимость. А это равносильно тому, что остаться без глаз. Да еще в такую погоду.

— Надо подняться на мачту, —сказал Данилов.— Рискованно, но другого выхода нет. Нужен доброволец.

Трудно сказать, сколько секунд длилось бы молчание, если бы Данилов не встретился взглядом с Емельяновым.

— Добро, Емельянов, разрешаю вам идти со мной, — сказал мичман.

Сборы были недолгими. Мичман и матрос привязались друг к другу страховочным концом, взяли инструмент, вышли из комнаты. Ураган налетел на них сразу со всех сторон. Ледяной поток, несущий жесткую кашу из снега и земли, ударил в лицо. Федор почувствовал, как его оторвало от земли и швырнуло в сторону. В то же мгновение рядом очутился Емельянов: он цепко ухватился за Данилова и, прерывисто дыша ему в лицо, прокричал:

— За меня прячьтесь!

Ветер относил его слова, и ему приходилось их повторять:

— Я говорю, прячьтесь за меня!

Они поднимались и пытались двигаться вперед, а порывы ветра то отбрасывали их назад, то, наваливаясь снизу, поднимали вверх. В эти мгновения, казалось, вихрь оторвет их от земли и унесет в море.

Понимая всю отчаянность положения и забыв о себе, Данилов почему-то думал только о Емельянове.

— Ничего, Володя, докарабкаемся. Держись покрепче, — приговаривал он.

Несколько десятков метров, которые отделяли мачту от домика, показались бесконечными. Еще труднее было взобраться на мачту и работать там. Жгучий ветер пронизывал насквозь, до боли прижимал к стальным скобам трапа, не давал дышать. Озябшие руки слушались плохо. Долго пришлось повозиться, пока заменили сопротивление в редукторе антенны.

Когда Федор и Владимир закончили работу, над островом уже было звездное небо. Ветер все дальше угонял в море громадную черную тучу.

— Смотрите-ка, и ураган прошел, — обрадовался Емельянов.

— Да-а, ураган прошел, — многозначительно заметил Данилов...

С моря тянуло влагой. В воздухе еле улавливались запахи талого снега, пробуждающейся земли. Незримо где-то зрела ранняя весна...

Content

Друг мой море

СЕМЬ ФУТОВ ПОД КИЛЕМ

ГЛУБИНА

ВЕСТИ НОВОРЕЧИНСКИЕ

Я СКАЖУ ТЕБЕ ЗАВТРА

ЗЕЛЕНЫЙ АВТОБУС

ГРОЗА НА РЕЙДЕ

УРАГАН