Александр Усовский

Тегеран-43. Безоговорочная капитуляция

Светлой памяти моей мамы

посвящается

И сказал сидящий на престоле: се, творю всё новое.

И говорил мне: напиши; ибо слова сии истинны и верны.

И сказал мне: свершилось! Я есмь Альфа и Омега,

начало и конец; жаждущему дам даром от источника

воды живой; побеждающий наследует все, и буду ему

Богом, и он будет мне сыном; боязливых же и неверных,

и скверных, и убийц, и любодеев, и чародеев,

и идолослужителей и всех лжецов — участь в озере,

горящем огнем и серою!

Откровение святого Иоанна Богослова,

Глава 21, ст. 5, 6,7,8

От автора

Полагаю, многие люди, берущие в руки незнакомую книгу, частенько при этом задаются вопросом — для чего она была написана? Какова была цель автора, создавшего эту книгу? Что двигало им — алчность, тщеславие, желание самоутвердиться? Зачем этот человек взялся за перо (сел за клавиатуру)? И что он хочет сказать своими строками? Что и кому доказать?

Считаю нужным попытаться ответить на эти вопросы.

Когда в апреле 2005 года я взялся за написание своей первой книги, исторического очерка под названием «Что произошло 22 июня 1941 года?», то, не скрою, предполагал, что это, вполне возможно, принесет мне известность и благосостояние (чем чёрт не шутит?), и, помимо поиска истины, даст ещё и какие-то осязаемые результаты. Сегодня, когда я пишу свою двенадцатую книгу, названную мною «Тегеран-43. Безоговорочная капитуляция» — то вспоминаю тогдашнего себя с ироничной улыбкой. Литературная деятельность не принесла мне ни заоблачных гонораров, ни всероссийской известности — тем не менее, я продолжаю писать свои книги, бестрепетно расходуя на них свои душевные силы и годы жизни. Причём отнюдь не из-за алчности, тщеславия или желания самоутвердиться — а лишь потому, что человеку свойственно искать истину…

«Тегеран-43. Безоговорочная капитуляция» будет издан (если автору очень повезет, и издатель окажется к нему благосклонен) тиражом максимум в пять тысяч экземпляров — на двести миллионов человек, читающих по-русски; иными словами, прочтет эту книгу, в самом лучшем случае, лишь один из каждых двадцати тысяч русскоязычных жителей планеты Земля (и то, при условии, что обладатель этой книги даст её почитать кому-нибудь из своих друзей или родственников). Прямо скажем, не густо; всенародная слава и почёт автору в этом случае, говоря откровенно, никак не грозят.

На написание этой книги ушло около восьми календарных месяцев — то есть более двухсот рабочих дней, наполненных поиском материалов, подбором цитат, переводом источников, напряженной работой мысли, написанием текста, его шлифовкой и доводкой — по семь-восемь часов в день. Эти восемь месяцев автор смело вычёркивает из своей жизни — потому что ничем, кроме написания этой книги, заниматься он не мог, книга забирала все его силы без остатка.

Гонорар за эту книгу составит, в самом лучшем случае, пятьдесят тысяч российских рублей, минус подоходный — то есть чистыми на руки автор получит чуть более сорока тысяч. Это, повторюсь, за восемь месяцев напряженного творческого труда; если бы автор занимался, вместо бумагомарания, оптовой продажей макарон, написанием рекламных текстов или поставкой элитных вин в московские рестораны — то он заработал бы минимум раза в три больше.

Тогда зачем, спросит меня любознательный читатель, автор написал эту книгу — если она не принесет ему ни славы, ни денег, да ещё вырвет у него изрядный кусок жизни?

ЗАТЕМ, ЧТО НЕПРАВДА ОТВРАТИТЕЛЬНА.

Хуже того — она смертельно опасна! Если мы по-прежнему будем идти на поводу у фальсификаторов истории Второй мировой, послушно принимая их ложь и соглашаясь с их шулерскими приёмчиками, и при этом отводя взгляд от истинных виновников того колоссального смертоубийства — то, рано или поздно, вновь окажемся в испепеляющем огне всемирного военного кошмара. По той простой причине, что виновники Второй мировой войны, задумавшие и развязавшие её, остались БЕЗНАКАЗАННЫМИ — и поэтому сегодня они вновь замышляют вселенское кровопролитье!

Не хочу сказать, что мои книги — это истина в последней инстанции; вполне может статься, что где-то в каких-то моментах я ошибаюсь, где-то моя концепция причин начала Второй мировой и моё видение её истинных виновников хромают однобокостью — всё может быть. Но, я надеюсь, мой читатель простит мне эти промахи — ведь тот, кто ищет правду, разгребая многомиллионные завалы лжи, похоронившие, как казалось, навечно, реальную историю Второй мировой — делает это во имя справедливости. Более того — он делает это во имя того, чтобы подобный кровавый кошмар больше никогда не повторился, и если даже где-то он ошибается — то совершает это непреднамеренно, сугубо во имя установления истины.

Те же, кто пятьдесят лет подряд создавали «официально одобренную» концепцию причин Второй мировой войны (причем по обе стороны «идеологического фронта» Холодной войны) — ЗНАЛИ, ЧТО ЛГУТ. Они знали, кто на самом деле спланировал это чудовищное смертоубийство, знали, на ком лежит ответственность за пятьдесят миллионов загубленных жизней, знали, кто и как сделал эту войну столь кровавой — но либо молчали, либо сознательно искажали правду о Второй мировой. Лгали для того, чтобы как можно глубже скрыть её подлинных виновников, для того, чтобы эти виновники продолжали править государствами и народами — в надежде, что истина надежно погребена ими под гигантскими терриконами фальши и подлогов.

Я смотрю на вещи трезво — и понимаю, что «Тегеран-43. Безоговорочная капитуляция» отнюдь не перевернет мир, не изменит «официальные» взгляды на Вторую мировую войну — слишком мал её тираж, слишком много других книг о войне сегодня издаётся в России — но, по крайней мере, я точно знаю одно: моя книга заставит взявших её в руки и прочитавших людей ЗАДУМАТЬСЯ.

Задуматься о том, кто на самом деле вскормил и взлелеял демона Второй мировой войны, кто не дал этой войне завершится «малой кровью», на ком — смерть десятков миллионов её жертв. Кто в действительности виновен в том, что наши прадеды ушли на фронт и не вернулись, что наши прабабушки пережили чёрную ночь оккупации, что наши родовые деревни были сожжены и разрушены.

Кого же, спросит удивлённый читатель, автор полагает виновником того шестилетнего вселенского кровопролитья — если это, по его мнению, отнюдь не национал-социалистическая Германия Адольфа Гитлера?

Я обвиняю в развязывании Второй мировой войны англосаксонско-еврейскую мировую финансовую олигархию. Я обвиняю политических деятелей США, Франции и Великобритании в том, что эта война продолжалась так долго и так дорого стоила человечеству. И я обвиняю в смерти моего деда, Головейко Герасима Федоровича, в смерти двух с половиной миллионов белорусов, в смерти двадцати семи миллионов граждан Советского Союза — самого кровожадного врага человечества: я обвиняю МИРОВОЙ КАПИТАЛ.

Пролог

Первой жертвой войны всегда становится правда

Джонсон Хайрам

* * *

Когда в действительности началась Вторая мировая война?

Надеюсь, никто из моих читателей не станет возражать на то, что внезапно начавшаяся на рассвете артиллерийская канонада, сопровождаемая ружейной стрельбой и рёвом пикирующих бомбардировщиков — отнюдь не есть подлинное начало войны, что это — не более, чем итог многомесячной подготовки к ней, и что любая война начинается, прежде всего, с ПОЛИТИЧЕСКОГО РЕШЕНИЯ руководителей какого-либо государства оную войну начать? Причём это решение должно быть принято задолго до первых выстрелов — потому что от мужественно брошенной фразы «Решено! Начинаем войну с этими негодяями!» и до перехода через линию границы первых штурмовых рот — как говорится, «дистанция огромного размера». И Вторая мировая здесь — не исключение. Для того, чтобы ранним туманным утром 1 сентября 1939 года доселе сонное польско-германское пограничье внезапно огласилось ревом пушек, лязгом гусениц и ружейно-пулеметной стрельбой — кто-то должен был задолго до этого момента спланировать это событие. Чтобы пушка выстрелила — надо, чтобы кто-то решил, что именно в этот день, и именно в этом месте эта пушка выстрелит; и поэтому для того, чтобы выяснить, кто первым НАЧАЛ ПЛАНИРОВАТЬ войну, имеет смысл тщательно покопаться в документах Генеральных штабов ключевых фигурантов того вселенского смертоубийства…. А равно полезно и нужно полистать заодно и бумаги министерств иностранных дел, переписку политических деятелей, прессу, прочие документальные свидетельства тех лет; конечно, в идеале было бы лучше всего полазить по архивам, но туда обычно людей с улицы не запускают — так что будем обходиться тем, что есть под рукой. Благо, в открытом доступе фактических материалов о событиях тех лет с избытком — нужно лишь правильно их прочесть…

Итак, начнем.

Принято («прогрессивной общественностью») считать, что Вторая мировая война разразилась из-за желания национал-социалистической Германии покорить Европу (а в перспективе — и мир; уж таковы были нравы и обычаи у этих злобных немецких нацистов). Начать же покорение Европы и мира немцы решили с Польши — выдвинув последней абсолютно неприемлемые условия, прочитав которые, гордые шляхтичи ту же схватились за сабли. Что коварным немцам, собственно говоря, и было нужно — и 1 сентября их танковые армады принялись терзать тело прекрасной Польши. Ну, а затем за Речь Посполитую вступились благородные юноши — французы и британцы — и с 3 сентября 1939 года германо-польская война стала общеевропейской, а потом и мировой.

Что ж, версия недурна, и имеет право на существование. А теперь посмотрим, КАК ВСЁ БЫЛО НА САМОМ ДЕЛЕ.

* * *

Увертюрой ко Второй мировой стала германо-польская война, начавшаяся из-за невозможности урегулирования накопившихся между Третьим Рейхом и Речью Посполитой проблем мирными методами.

Что ж такого невероятно унизительного потребовали немцы от поляков — что те сочли принципиально невозможным обсуждать эти требования и решили, вместо ведения мирных переговоров, затеять с бесчестными вымогателями из Берлина войну, в результате которой оные вымогатели разнесли Польшу вдребезги пополам?

Да, в общем-то, ничего ужасного.

Вот дословно те требования, что были изложены Риббентропом польскому послу в Берлине Липскому 24 октября 1938 года и выполнение которых со стороны Польши немцы считали безусловно необходимыми: I. «Вольный город» Данциг возвращается из-под управления Лиги наций под управление Германии. 2. Через «Польский коридор» прокладывается экстерриториальная автострада и экстерриториальная четырехколейная железная дорога, которые будут принадлежать Германии. 3. Германо-польский договор 1934 года будет продлен с 10 до 25 лет. Было ещё несколько второстепенных требований — исполнение которых зависело от результатов плебисцитов на некоторых спорных территориях, при этом немцы полагали необходимым проводить вышеозначенные плебисциты под надзором Великобритании, Франции и СССР.

ЭТО ВСЁ. Более никаких безусловных требований к Польше Германия не выдвигала до самых первых выстрелов туманным сентябрьским утром 1939 года.

Посол Польши выслушал требования Риббентропа, неопределенно хмыкнул в усы — и убыл в Варшаву для консультаций. 19 ноября пан Липский, вернувшись из Варшавы, заявил германскому министру иностранных дел, что его шеф считает, что «по внутриполитическим причинам было бы трудно согласиться на присоединение Гданьска к Германии… всякая попытка включить вольный город в империю неизбежно приведет к конфликту. Это примет форму не только местных затруднений, но также и прекратит всякую возможность польско-германского взаимопонимания во всех сферах».

Заметьте — Гданьск Польше НЕ ПРИНАДЛЕЖИТ, Польша в этом городе осуществляет, причем на основании мандата Лиги Наций, ограниченные административные функции — полицейские и таможенные. Тем не менее — при переговорах с немецким руководством польские внешнеполитические деятели бестрепетно относят Гданьск к числу польских городов — чья потеря была бы немыслимым горем для всего польского народа.

Кроме того, возврат Гданьска немцам, как заявили поляки, стал бы чудовищным нарушением условий Версальского мира, его 108-й статьи. На каковое нарушение Бек с Липским «пойтить никак не могли»! О том, как они во времена оны лихо наплевали на условия Версальского договора в Силезии — вельможные паны скромно умолчали.

Несмотря на столь, мягко говоря, прохладную реакцию официальной Варшавы, вопрос Данцига и «коридора», продолжал считаться немцами ещё в январе 1939 года вполне решаемой проблемой. Ведь Польша, по мнению немецких руководящих деятелей, была вполне себе дружественным Германии государством (выступая в «Спорт-паласе» 30 января 1939 года, Гитлер говорил, что германо-польская дружба в тревожные месяцы 1938 года являлась «решающим фактором политической жизни Европы», и что польско-германское соглашение 1934 года имеет «важнейшее значение для сохранения мира в Европе»). Каковое дружественное государство взамен уступок в вышеназванных вопросах вполне может удовлетвориться весьма щедрыми предложениями Германии относительно Закарпатской Украины — ведь Бек не раз во всеуслышание заявлял, что мечтает о «польско-венгерской границе по Ужу». Размен «вы нам — Данциг и «коридор», мы вам — северо-восточную часть Закарпатья» вполне мог бы устроить обе стороны, и потенциальный очаг военного противостояния затух бы сам собой. Но разве ТАКОЙ результат нужен был подлинным Хозяевам Польши?

Если бы этот вопрос решали только поляки и немцы — то, скорее всего, никакой Второй мировой войны в сентябре тридцать девятого года и не началось бы. Но история сослагательных наклонений не терпит — и человечество получило то, что получило…

* * *

5 января 1939 года Гитлер, беседуя с польским министром иностранных дел Беком, предложил тому, в обмен на признание Польшей германской юрисдикции над Данцигом и разрешения на постройку экстерриториальной автострады и железной дороги, вполне эквивалентный, по мнению германского фюрера, обмен — Закарпатскую Украину (без территорий с преобладанием венгерского населения). Бек же заявил в ответ, что «предложения канцлера не предусматривают достаточной компенсации для Польши и что не только политические деятели Польши, но и самые широкие слои польской общественности относятся к этому вопросу очень болезненно». Иными словами — Беку мало Закарпатья, он хочет получить ещё и возможность включить в состав Польши, тем или иным способом, Словакию; 1 марта 1939 года, выступая в Варшаве в сенатской комиссии по иностранным делам, Бек это «право Польши на протекторат над Словакией» обосновывает с политической, экономической и даже этнографической точки зрения.

Но экспансионистские пассажи Бека — это было только полдела. 4 марта 1939 года польское руководство отдаёт приказ своим военным ГОТОВИТЬ ПЛАН ВОЙНЫ С ГЕРМАНИЕЙ. Прошу заметить — немцы продолжают надеяться на мирный исход «проблемы Данцига и коридора», засыпают поляков разными вариантами разрешения вопроса; в немецких штабах НИКАКОЙ ПОДГОТОВКИ К ВОЙНЕ с Польшей не ведется! Об этом пишет Манштейн: «ОКХ до весны 1939 г. никогда не имело в своём портфеле плана стратегического развёртывания наступления на Польшу» — то есть все германские планы войны с Польшей (выработанные ещё во времена Веймарской республики) были ОБОРОНИТЕЛЬНЫМИ. Лишь В НАЧАЛЕ АПРЕЛЯ 1939 года верховное командование германских вооруженных сил приступило к разработке плана наступательной войны против Польши — тогда как польский план грядущей войны БЫЛ УТВЕРЖДЕН 22 МАРТА 1939 года.

И это был весьма любопытный план!

* * *

21 марта в Польше началась частичная мобилизация — с целью довести численность вооруженных сил до 800.000 человек и укомплектовать кадровые части по полному штату. Призвано было четыре года резервистов, досрочно новобранцы 1918 года рождения и шесть возрастов специалистов всех категорий воинских специальностей (всего более полумиллиона человек). Началось развертывание четырех дивизий второй очереди (вдобавок к тридцати дивизиям, доводимым этой мобилизацией до штатов военного времени), формирование новых авиационных (бомбардировочная бригада резерва Главного командования — из 36 средних бомбардировщиков PZL.37 «Лось» и 50 лёгких бомбардировщиков PZL.23 «Карась») и танковых (Варшавская кавалерийская бригада) частей. Но главное — даже не это. Гораздо важнее — ГДЕ польский Генеральный штаб начал развертывание своих армий…

Как известно, решение о развертывании шести полевых армий для войны с Германией польский Генштаб принял на следующий день после утверждения плана войны, 23 марта — причем, прошу заметить, немцы в эти дни о войне с Польшей ещё даже не помышляли.

Что сразу же бросается в глаза после ознакомления с этим планом? ДИСЛОКАЦИЯ одной из польских армий — а именно, армии «Познань». Она крайне любопытна; и именно здесь у трубадуров «звериной агрессивности Третьего рейха», утверждающих о безусловно оборонительном характере польских предвоенных приготовлений, зияет логическая лакуна — которую до сих пор никто не озаботился заполнить. Не озаботился, ибо заполнять нечем — поскольку для любого мало-мальски знакомого с ситуацией 1939 года человека дислокация армии «Познань» вдребезги разбивает тезис о «заведомо обороняющейся» Польше и «безусловном агрессоре» — Германии. Потому что объяснить с ОБОРОНИТЕЛЬНОЙ точки зрения развёртывание этой армии НЕВОЗМОЖНО…

* * *

Вот передо мною схема развёртывания основных оперативных соединений Войска Польского накануне сентябрьской войны 1939 года (для любознательных — www.1939.pl). И если с логичностью местоположения армий “Карпаты”, “Краков”, “Лодзь”, “Прусы”, “Модлин” и оперативной группы “Нарев” ни у кого, я думаю, сомнений не возникнет (все эти армии образуют оборонительную дугу, опирающуюся на естественные преграды — реки и пущи) — то дислокация армий “Познань” и “Поможе” при первом же взгляде на карту рождает откровенное недоумение. Особенно это касается месторасположения армии «Познань».

Единственный вопрос, который хочется задать, глядя на эту карту — ЗАЧЕМ? С какими целями польский Генштаб вынес далеко на запад, в заведомый “котёл”, целую армию, 106.450 солдат и офицеров? Любому человеку, хоть минимально знакомому с теорией войсковых операций, при первом же взгляде на театр военных действий становится ясно, что единственная возможность для Польши устоять в первые недели войны — это удерживать линию Нарев — Висла (до Торуни) — Быдгощская пуща — правый берег Варты (до Серадза) — Верхняя Силезия, изо всех сил сражаясь в предполье этой линии. Всё! Западнее этой линии все войска автоматически, в первые же дни боёв, оказываются в окружении!

Ладно, ситуацию с армией “Поможе” ещё можно понять — всё же Коридор, связь с Гдыней, фланговые угрозы немецким войскам, которые будут наступать на Польшу из Западной или Восточной Пруссии. А вот армии “Познань” (состоящей из вышколенных кадровых частей — никаких запасных, территориальных и прочих эрзац-дивизий в её составе нет!) НИКАКИХ ОБОРОНИТЕЛЬНЫХ ЗАДАЧ поставлено быть не может — вражеское вторжение, исходя даже из чистой логики, будет проходить намного ВОСТОЧНЕЕ, и никаких ударов по флангам наступающих немецких дивизий армия “Познань” нанести не сможет — ввиду удалённости её от мест грядущих сражений. Кстати, именно этот сценарий и был немцами воплощён в жизнь — у них ведь тоже под рукой были карты местности…

А если добавить к абсолютно идиотскому, с точки зрения обороны, месторасположению армии “Познань” ещё и её состав — то вопросов становиться уже даже излишне много!

Все три пехотные дивизии первого эшелона армии “Познань” имели в качестве приданных средств усиления танковые роты (14-я дивизия — 71-ю отдельную танковую разведроту из тринадцати танкеток ТКС, 25-я дивизия — 82-ю роту, 26-я пехотная дивизия — аж две танковые роты, 31-ю и 72-ю). Надо сказать, что на все 39 пехотных дивизий, которые планировалось использовать в войне, у командования Войска Польского имелось всего 11 отдельных танковых рот, и то, что ВСЕ дивизии первого эшелона армии “Познань” получили эти роты (и даже не по одной!) — говорит весьма о многом…. Плюс к этому, 25-й пехотной дивизии были приданы два батальона территориальной обороны ("Krotoszyn" и "Ostrów"), 26-й — три таких батальона ("Wągrowiec", "Kcynia" и "Żnin"). Чем хороши эти батальоны? Тем, что их личный состав — это здешние жители, прекрасно знающие местность!

Но и это ещё не всё. НАСТУПАТЕЛЬНЫЕ свойства армии “Познань” вполне сравнимы с её оборонительным потенциалом — ибо означенная армия, кроме пехоты, имела ДВА ПОДВИЖНЫХ УДАРНЫХ СОЕДИНЕНИЯ — Великопольскую бригаду кавалерии (с 71-м танковым батальоном и четырьмя приданными батальонами территориальной обороны) в первой линии и Подольскую бригаду кавалерии (с 62-м танковым батальоном) в резерве. Обе бригады, кстати, имели полностью идентичную структуру — в каждой было по три кавалерийских полка, по дивизиону конной артиллерии, по сапёрному эскадрону и эскадрону связи, батальону велосипедистов, стрелковому батальону и отдельной моторизованной батарее ПВО (оснащённой лучшими на тот момент 40-мм зенитными пушками «Бофорс»). В резерве же находилась и ещё одна, четвертая по счёту, пехотная дивизия — 17-я. Кроме того, в состав армии «Познань» входила отдельная бригада территориальной обороны ("Poznań", или "Wielkopolska"), имеющая в своем составе шесть батальонов пехоты, дивизион бронепоездов из пяти единиц ("Śmierć", "Paderewski", "Sosnkowski", "Poznańczyk" i "Danuta"), 7-й полк тяжелой артиллерии и отдельный дивизион ПВО. Авиация армии состояла из двух эскадрилий истребителей (20 PZL P-11C), двух разведывательных эскадрилий (7 RWD-14 "Czapla", 7 R-XIII "Lublin" и 2 RWD-8) и одной эскадрильи ближних бомбардировщиков (10 PZL P-23B "Karaś").

Прошу ещё раз заметить — никаких резервных, запасных и прочих эрзац дивизий в составе армии “Познань” нет. В изобилии, правда, частей территориальной обороны — но эти войска, хотя и уступают регулярной армии в части оснащения тяжёлым вооружением, дают им сто очков форы в знании местности. Впрочем, тяжелого вооружения в армии “Познань” тоже с избытком.

Из всего вышеизложенного можно сделать всего один-единственный вывод: непригодная для целей защиты польской территории, армия «Познань» была предназначена совсем для другого….

* * *

К концу августа 1939 года армия “Познань” представляла собой мощный ударный кулак, для целей ОБОРОНЫ польской территории, повторюсь, абсолютно негодный — причём отнюдь не потому, что комплектовался этот кулак второразрядными частями, оснащёнными антикварным вооружением — отнюдь, как раз с этим у армии «Познань» все было в полном порядке. Не годилась она для обороны по той простой причине, что наступать на занимаемые ею позиции, с точки зрения оперативного искусства — не более, чем бессмысленное кровопролитье. Армия находилась в, так сказать, «оперативном вакууме», не имея локтевой связи с остальными объединениями Войска Польского, была вынесена в предполье — находясь в котором, она, по сути, вообще не имела (да и не могла иметь!) никаких внятных боевых задач на оборону. Скажу более, развертывание этой армии с ВОЕННОЙ точки зрения — абсолютно бессмысленно; но вот с ПОЛИТИЧЕСКОЙ — весьма и весьма необходимо. Ведь от позиций боевого охранения её 25-й дивизии до окраин Берлина — сто пятьдесят километров, или пять дневных переходов пехоты…

Посему решительно утверждать, что все армии Войска Польского развёртывались исключительно в видах обороны территории страны — я бы лично не торопился. … По крайней мере, одна из них создавалась совсем не для защиты от вероятной германской агрессии!

* * *

21 марта Риббентроп приглашает к себе Липского и вновь предлагает тому передать в Варшаву германские предложения относительно Гданьска, «коридора» и подписания договора о ненападении. Липский в ответ оглашает условия польского руководства, при выполнении которых немецкие требования могли бы рассматриваться (только РАССМАТРИВАТЬСЯ!) польской стороной — и первым из них значится «польский протекторат над Словакией». И Липский, и Риббентроп понимают, что это требование заведомо невыполнимо — Гитлер лично дал гарантии независимости Словацкого государства, и отступить от своего слова не сможет ни при каких условиях. Тем не менее — польский посол, не моргнув глазом, объявляет немецкому министру, что ни на каких других условиях Польша далее вести переговоры не собирается.

Таким образом, Липский извещает Риббентропа, что последние шансы мирно уладить вопрос Гданьска и «коридора» катастрофически стремятся к нулю. Дабы у немцев рассеялись последние сомнения — 26 марта публикуется меморандум польского правительства, составленный в намеренно грубой и бесцеремонной форме. Этот документ окончательно и бесповоротно давал понять Берлину, что, по словам посла Липского, «любое дальнейшее преследование цели этих германских планов, а особенно касающихся возвращения Данцига рейху, означает войну с Польшей».

21 марта премьер-министр Французской республики Даладье и министр иностранных дел Бонне прибывают в столицу Британии с официальным визитом. Цель этого визита — подписание англо-французского договора, направленного против Германии. Советский посол в Великобритании Майский извещает своё правительство, что 22 марта «окончательно договорено и оформлено соглашение между Англией и Францией о взаимной военной поддержке в случае нападения Германии». Кроме того, «Бонне настаивал на введении воинской повинности в Англии, без которой, по мнению французов, невозможна никакая серьезная политика по организации сопротивления агрессорам…. Бонне ставил вопрос о твердых обязательствах Англии в отношении Польши и Румынии, опять-таки доказывая, что без этого условия названные страны не пойдут на участие в каком-либо антигерманском блоке».

К 26 марта 1939 года Гитлер получил достаточно информации для того, чтобы понять: время переговоров окончено: Англия и Франция заключили антигерманский военный союз, а их восточному союзнику, Польше, более не нужны ни Закарпатская Украина, ни Словакия, не нужен вообще никакой мирный выход из сложившейся ситуации.

Польше — вернее, её западным «хозяевам» — нужна война.

И 31 марта 1939 г. Чемберлен объявил об этом в своей речи в парламенте — сделав это, правда, по англосаксонскому обыкновению, весьма завуалировано. Он объявил, что если будут «предприняты с чьей-либо стороны действия, угрожающие независимости Польши, которым польское правительство сочтет нужным оказать сопротивление при помощи вооруженных сил, то правительство Его Величества будет считать себя обязанным оказать польскому правительству всякую поддержку, какая будет в его силах. Британское правительство дает в этом гарантию польскому правительству. Я хочу добавить, что французское правительство уполномочило меня заявить, что в этом вопросе точка его зрения полностью совпадает с позицией правительства Его Величества».

* * *

Но англо-французским хозяевам Польши отнюдь не требуется, чтобы поляки самочинно начали войну с Германией — ведь в этом случае будет довольно трудно объявить немцев агрессорами! Западным державам требуется совсем иной сценарий — по которому зачинщиком войны должен стать Третий Рейх. И именно поэтому 30 марта английский посол в Варшаве Кеннард передал Беку англо-французские предложения о заключении договоров о взаимной помощи в случае агрессии со стороны Германии — давая этим понять Беку сотоварищи, что торопиться в деле развязывания войны не надо. На всякий случай английское правительство в тот же вечер запросило Бека, имеются ли у него возражения против именно такой формулировки «обеспечения Англией независимости Польши» — британцы хотели иметь стопроцентную гарантию того, что польские вожди согласятся с ИХ сценарием начала будущей войны. Бек сообщил, что возражений не имеет — как сказал он Кеннарду «я согласен без колебаний».

Итак, в последних числах марта создаётся антигерманская коалиция Франции, Великобритании и Польши, имеющая многократный перевес над Германией в ресурсах сырья, в людях, в вооружении и военной технике — ВОЕННАЯ коалиция; любые коалиции создаются в предвидении войны — и англо-франко-польский союз здесь не исключение.

Таким образом, можно констатировать, что с 31 марта 1939 года, а именно — с момента оглашения премьер-министром Великобритании Чемберленом английских «гарантий» Польше («Англия и Франция «предоставят польскому правительству всю возможную помощь, какую в силах оказать, если Польша подвергнется нападению») — ВТОРАЯ МИРОВАЯ ВОЙНА СТАНОВИТСЯ НЕИЗБЕЖНОЙ. При этом Польша демонстративно начинает подготовку к этой будущей войне — развертывая ударную армию «Познань» в пяти дневных переходах от ступеней рейхстага…

* * *

Более того — англичане, не довольствуясь уже имеющимися силами, намереваются втянуть в создаваемую ими антигерманскую коалицию и те страны, которые полагают себя нейтральными. Британский министр торговли Хадсон, будучи с визитом в Москве, заявил перед своим отъездом в Финляндию: «В Хельсинки я намерен поставить перед финнами альтернативу — или с Германией, или с Англией. Кто не с нами, тот против нас. Если Финляндия хочет предпочесть Германию, ей придется подчинить свою экономику требованиям этого партнера и получать от него лишь то, что он ей навяжет. Если же финны решатся пойти за нами, они заработают на этом несколько миллионов фунтов стерлингов в год. Так же поставлю я вопрос и перед шведами. Если они не хотят стать в полную зависимость от Германии, они должны отказаться от своего пресловутого «нейтралитета». В будущей войне никому не удастся сохранить нейтралитет. От Швеции я буду добиваться, чтобы в случае нашей войны с Германией ни одна тонна шведской руды не отправлялась немцам».

А вы говорите — «уважение нейтралитета» …

* * *

3 апреля министр иностранных дел Польши Бек едет в Лондон. 6 апреля им и Чемберленом подписывается англо-польский договор о взаимопомощи. В коммюнике, опубликованном по результатам этого визита, сказано: «Две страны готовы вступить в соглашение постоянного и взаимного характера с целью заменить существующую временную и одностороннюю гарантию, данную польскому правительству правительством Его Величества. До заключения постоянного соглашения господин Бек дал правительству Его Величества гарантию, что правительство Польши будет считать себя обязанным оказывать помощь правительству Его Величества на тех же самых условиях, что и условия, содержавшиеся во временной гарантии, уже данной Польше правительством Его Величества. Подобно временной гарантии, постоянное соглашение не будет направлено против какой-либо другой страны, а будет иметь целью гарантировать Великобритании и Польше взаимную помощь в случае любой угрозы, прямой или косвенной, независимости одной из сторон».

Ну, а чтобы этот договор имел под собой серьезные основания — 27 апреля Великобритания принимает закон о всеобщей воинской обязанности, который вступит в силу 27 июля; с этого дня английская армия перестаёт быть вольнонаёмной (весьма, надо сказать, дорогостоящей), к концу августа 1939 года её численность будет увеличена до двух с половиной миллионов человек.

28 апреля Германия расторгает польско-германский договор 1934 года. В меморандуме немецкого правительства указывается, что, заключая англо-польский договор, Польша связывает себя политическими обязательствами в отношении третьей державы и отвергает предложенное ей Германией урегулирование данцигского вопроса, а также отказывается от укрепления дружественных соседских отношений с последней.

5 мая 1939 г. в польском сенате с ответом на речь Гитлера по поводу одностороннего расторжения Германией договора с Польшей выступил министр иностранных дел Бек, заявивший, что Польша не желает урегулирования проблемы Данцига и «коридора» ввиду «недостаточных компенсаций Польше с германской стороны».

* * *

Но время речей, по большому счету, прошло — обе стороны начали деятельную подготовку к войне, решение о начале которой было принято 22 марта 1939 года в Лондоне руководителями Франции и Великобритании. И с этого момента самым главным для Запада было сделать так, чтобы первым начал эту войну Гитлер — для чего главами англо-французской коалиции на роль ритуальной жертвы старательно готовилась Польша — руководство которой с этой ролью для своей страны однозначно согласилось. Ну, а для того, чтобы польский народ веселей шёл на грядущую бойню — его старательно бодрили разного рода «патриотическими» лозунгами и призывами. Летом тридцать девятого их в Польше раздавалось изрядно!

Западный союз Польши (Polski Związek Zachodni, до 1933 года носивший название Związek Obrony Kresów Zachodnich, весьма влиятельная общественная организация в межвоенной Польше) заявлял в своей программе, что «естественной границей Польши является западный берег Одры», но что какой-то Западный Союз! Сам пан Пилсудский писал в журнале «Mocarstwowiec» в 1930 году: «Мы отчетливо понимаем, что войны между Польшей и Германией избежать нельзя. Мы должны систематически и энергично готовиться к этой войне… Нашим идеалом является Польша с границами по Одеру на западе и округленные по Нейсе в Лужицах, а Пруссию от Прегеля до Шпрее присоединить. В этой войне мы не будем брать пленных, в ней не будет места для гуманитарных чувств. Мы весь мир приведем в шок своей войной против Германии». В листовках, изданных подготовительным комитетом Грюнвальдского фестиваля, проводимого в июне 1939 года в память битвы 1410 года, прямым текстом говорилось: «Мы заберём назад то, что немцы отняли у нас на Эльбе, Одере и Вистуле!». 21 июня 1939 года небезызвестный впоследствии Станислав Миколайчик, тогда бывший председателем Великопольского сельскохозяйственного союза, заявил: «Каждому нужно чётко уяснить, что Польша не будет знать мира, пока она не будет покоиться на Одере». 7 августа 1939 г. газета «Słowo Pomorskie» из Торуни обратилась к «польским» немцам с призывом убираться из Польши подобру-поздорову: «Поэтому сегодня мы, поляки, вполне ясно говорим: идите туда, откуда пришли. Вы прибыли сюда на собачьих упряжках. Вы принесли с собой только жалкую подстилку. Можете возвращаться таким же образом».

В общем, пропагандистская кампания по подготовке к войне шла в Польше ничуть не менее яростно и тотально, чем в Германии — и даже громче; польским вождям нужно было довести градус антинемецкой истерии до крайнего предела — дабы у западных соседей исчезли последние сомнения в необходимости войны.

Польша должна была мученически погибнуть (в то же время де-юре даже после своего разгрома оставаясь «стороной конфликта» — для чего польское руководство бежало из страны, дабы ни в коем случае не подписывать с немцами даже перемирия), нацистская Германия должна была обрести мрачный ореол «кровожадного зверя» (для чего «свободная пресса» «свободного мира» превзошла саму себя в придумывании всякого рода кошмарных ужасов, кои на польской земле творят проклятые тевтоны). Предначертанные им роли и злодей, и жертва сыграли блестяще — уже к концу сентября 1939 года мир твердо знал, кто на самом деле есть враг мировой цивилизации, душитель правды и свободы, изверг рода человеческого, а кто — спаситель свободного мира, утешитель сирых и убогих, защитник вдов и сирот.

Но это все же была только присказка. Сказка будет впереди…

Часть первая

От ультиматума 3 сентября 1939 года до Атлантической хартии, или Кто превратил германо-польскую войну во Вторую мировую

Гитлер отдал приказ о начале войны с Польшей, но до последней минуты надеялся, что территорией Польши эта война и ограничится — ведь никаких претензий к западным державам Германия не выдвигала; в своей речи в рейхстаге, произнесенной 1 сентября 1939 года, рейхсканцлер подтвердил незаинтересованность своего правительства в каких-либо территориальных приобретениях на Западе: «Я торжественно заверяю….что мы ничего не требуем и никогда не потребуем от западных держав. Я заверяю, что граница между Францией и Германией — окончательна. Я снова предлагаю Англии дружбу, и, если необходимо, тесное сотрудничество… У Германии нет никаких интересов на западе».

Фюрер и после того, как Англия предъявила Германии ультиматум о прекращении огня, невыполнение которого означало начало войны на Западе, продолжал надеяться на благополучный исход затеянного им «наказания» Польши — и для таких надежд у него было немало оснований! Он был солдатом Западного фронта Первой мировой — и знал, какие чудовищные потери за четыре года той бойни понесли англичане и французы, сколько лучших сыновей Франции и Англии полегло на Сомме и у Пашанделя, у стен Вердена и на полях Фландрии. Каждый восьмой французский мужчина, способный носить оружие, был убит на той войне, 2 800 000 французов были ранены и искалечены; у англичан был убит каждый шестнадцатый мужчина призывного возраста, ранено на полях сражений было 1.663.000 солдат и офицеров. Посему общественное мнение бывших союзников по Антанте решительно и категорически было против того, чтобы вновь отправлять своих сыновей на войну с Германией — тем более, для того, чтобы Польша продолжала управлять Данцигом и взимать с немцев грабительские сборы за их восточнопрусский транзит. И как ни старались средства массовой информации Франции и Великобритании в летние дни 1939 года поднять боевой дух населения — идея новой войны с Германией во имя «защиты Польши» имела крайне низкую поддержку у тамошнего населения. Французы и англичане, в отличие от поляков, на войну не рвались и брать Берлин штурмом решительно не хотели!

Поэтому нет ничего удивительного в том, что Германия не предприняла практически никаких мер в предвидении грядущей ОБЩЕЕВРОПЕЙСКОЙ (и уж тем более — мировой!) войны — по той простой причине, что её руководители были уверены в том, что никакой ТАКОЙ войны не будет, и что максимум, на что пойдут Лондон и Париж — это на ноты протеста, отзывы послов, разрыв дипломатических отношений и, в крайнем случае, на формальное объявление войны — которое, после победы Германии, можно будет по-тихому аннулировать.

Безусловно, Гитлер понимал, что польская воинственность постоянно подпитывается из Лондона, и что инициатором грядущей войны являются англосаксонско-еврейские международные финансовые круги — но полагал, что в политических элитах Англии и Франции найдется достаточно здравомыслящих и ответственных людей, у которых достанет ума не ввергать свои народы и европейский континент в целом в ужасы тотальной войны.

Как выяснилось уже 3 сентября 1939 года, Гитлер был слишком высокого мнения о европейских политиках…

* * *

3 сентября Великобритания и Франция объявили войну Германии — и с этого момента локальный польско-германский вооруженный конфликт начал постепенно превращаться во Вторую мировую войну. Которой немцы отнюдь не хотели и к которой даже и не думали готовиться.

Примеров этому — с избытком. Для примера возьмем немецкий флот — военный и гражданский.

О том, что по состоянию на 3 сентября 1939 года германский военно-морской флот имел в строю лишь двадцать две подводные лодки, способные вести операции к западу от Гринвича, известно сегодня практически любому человеку, который интересуется историей войны на море. Опять же, всем знающим людям понятно, что из этих двадцати двух субмарин оперировать в Атлантике против франко-британского (и союзных им держав) судоходства единовременно могли лишь семь-восемь подлодок — то есть не более трети наличных сил (ещё треть находится в пути — на позиции или возвращаясь с них, остальные ремонтируются, их экипажи отдыхают). Таким образом, ясно, что никакой войны с Великобританией и Францией Гитлер и его коллеги не планировали — иначе в 1937-1939-м Германия живенько настроила бы штук двести или триста u-boot-ов седьмой серии, обучила бы для них экипажи, и в первые же месяцы Второй мировой устроила бы Англии хорошенькую ресурсную катастрофу, отправив на дно процентов десять её торгового флота.

Патентованные «антифашисты» из числа «историков» мне ответят, что немцы планировали против всех своих врагов учинить зверский и безжалостный блицкриг — и поэтому решительно плюнули на идею блокады Великобритании путем организации неограниченной подводной войны. Блокада — дело долгое, Гитлеру без надобности — ведь он, как известно, за три недели планировал разгромить Польшу, а затем недель за пять — Францию, попутно удавив всех её реальных и потенциальных союзников на европейском континенте. В этом случае, дескать, никакой нужды в подлодках нету — Англия без континентальных союзников и без всякой блокады живенько скиснет и запросит пардону. Немцам же для блицкрига нужны танки, которые и строились массово — главари вермахта алкали намотать на их гусеницы внутренности польской, французской, бельгийской и голландской армий и британского экспедиционного корпуса. После какового наматывания Англия естественным образом поднимет лапки кверху — убоявшись вновь проявившейся в немцах furor teutonicus.

И ведь самое смешное — в эту несусветную чепуху верит БОЛЬШИНСТВО НАСЕЛЕНИЯ ЕВРОПЫ! И никто — НИКТО! — не пытается осмыслить всем известные факты…

А они таковы — в августе 1939 года британский торговый флот был безусловным лидером по тоннажу своих судов среди всех остальных морских держав мира, дедвейт судов, ходивших под «юнион джеком», превышал двадцать миллионов тонн, а количество вымпелов приближалось к пяти тысячам (считая и океанские, и каботажные пароходы); французы могли похвастаться двумя миллионами семьюстами пятьюдесятью тысячами тонн тоннажа своего торгового флота. Плюс к этому — после нападения Германии на Норвегию и Голландию под британскую руку уходили колоссальные торговые флоты этих государств: норвежский (более тысячи вымпелов общим дедвейтом в четыре миллиона тонн) и голландский (более пятисот судов общим водоизмещением 2.760.000 тонн). Антинемецкая коалиция, таким образом, могла опереться на более чем шесть тысяч судов торгового флота общим дедвейтом под тридцать миллионов тонн. Что сие означало?

Это означало, что данный колоссальный флот легко и свободно обеспечивал создание и функционирование единого антигерманского военно-экономического пространства по всему миру — давая возможность врагам Рейха использовать для войны с ним ресурсы практически всей Ойкумены, которые в сотни раз превосходили возможности как собственно НС-Германии, так и всех её союзников и симпатизантов, вместе взятых. …

Не понимать этого Гитлер и его адмиралы не могли — они ведь не законченные олигофрены — но НИЧЕГО для противодействия подобному катастрофическому для Германии (в случае втягивания её в тотальное противостояние с англо-французским блоком) развитию событий накануне сентября тридцать девятого НЕ ДЕЛАЛИ. Не строили подводных лодок, не готовили для них базы, не планировали маневр силами по внутренним водным путям, не минировали заблаговременно вражеские территориальные воды (что они, кстати, накануне 22 июня 1941 года делали на Балтике), не создавали в портах вероятного противника диверсионные группы. И когда 3 сентября 1939 года Великобритания и Франция объявили войну Германии — единственным ответом Гитлера на это были жалкие семь подводных лодок и парочка «карманных линкоров», направленных на судоходные пути врага. Не шибко серьезная угроза для трехтысячной армады, находившейся в это время в море, вы не находите?

Но и это ещё не самое интересное!

* * *

Немецкий торговый флот занимал в мировой табели о рангах отнюдь не последнее место — под германским флагом ходило семь процентов мирового тоннажа (4.492.708 брутто-регистровых тонн имели немецкую «прописку»). Логично и разумно было бы со стороны немецкого командования накануне начала войны с «владычицей морей» — разумеется, при условии, что эту войну оно запланировало — отозвать свои торговые суда из иностранных портов — во-первых, эти корабли могут быть интернированы, во-вторых, дома они нужнее.

Как вы думаете, уважаемые читатели, был ли отдан соответствующий приказ?

НЕТ! Сто девяносто восемь торговых судов Германии общим водоизмещением 829 568 тонн (то есть около 20 процентов общего дедвейта германского флота) весть о начале войны застала в иностранных портах. Из них лишь считанным единицам удалось после 3 сентября 1939 года удрать в Фатерланд — все же остальные суда были сначала интернированы, а затем (с течением времени) и реквизированы, чтобы сражаться против Германии. Как вам такая вопиющая непредусмотрительность обычно крайне предусмотрительных немцев? Если бы они знали, что грядущая война будет войной с Великобританией (надежно контролировавшей мировые торговые пути полутора сотнями своих крейсеров) — совершили бы они подобную роковую ошибку? Которая очень дорого потом стоила Германии!

Например, в голландских колониях нашло убежище 31 германское судно; в Европу они уйти не могли, море контролировали британцы. Но голландцы, объявив о своем нейтралитете, согласились на пребывание немецких «торговцев» в портах Ост- и Вест-Индии без спуска германского флага (только в гавани острова Кюрасао находились "Сиэттл" (7369 брт), "Ганновер" (5537 брт), "Везермюнде" (5356 брт), "Ванкувер" (8269 брт), "Патриция" (3979 брт), "Эсте" (7915 брт), "Генри Хорн" (3164 брт), "Алемания" (1383 брт), "Карибия" (428 брт) и "Фризия" (561 брт)). И тут в мае 1940 года немцы начинают вторжение в Голландию! Естественно, все немецкие торговые корабли (22 парохода общим водоизмещением 135 533 тонны в Ост-Индии, 7 кораблей общим водоизмещением 25 994 тонны — в Вест-Индии) тут же были реквизированы голландским правительством в изгнании (то бишь — в Лондоне; лишь два немецких «торговца» не достались врагу и были затоплены своими экипажами).

С итальянским торговым флотом, кстати, произошла та же петрушка — к тому же в гораздо большем масштабе: почти треть итальянского торгового флота (256 судов) в день объявления англичанами войны немцам оказалась за пределами Средиземного моря. Все эти корабли с течением времени были англичанами и американцами реквизированы — чтобы послужить врагам своей Родины…

А вот все английские, французские и подавляющее большинство польских торговых судов накануне войны покинуло немецкие и итальянские порты. Да, за годы войны немцам удалось захватить несколько торговых судов и военных кораблей Норвегии, Голландии, Франции и некоторых других государств — но это были жалкие крохи, и количество захваченных судов и на треть не компенсировало число оставшихся 3 сентября 1939 года в иностранных портах немецких кораблей — затем захваченных врагом.

Но и это ещё не всё!

* * *

Единственное чувство, которое охватывает меня всякий раз, когда я перечитываю мемуары Карла Дёница — это НЕДОУМЕНИЕ. Особенно, когда вновь и вновь я открываю главу четвертую, каковая носит наименование «Политика в области строительства подводных лодок в 1935–1939 годах». Полноте, да о кригсмарине ли эта книга? Где зловещие планы учинения вселенской катастрофы? Где замыслы по организации неограниченной подводной войны? Где кровожадные мечтания о реванше за ноябрь восемнадцатого? Где всё это?

Нету.

Безжалостные нацистские монстры начали строить свой флот отнюдь самовольно — в 1935 году они совершенно официально получили право на строительство военно-морского флота. А именно — Великобритания подписала морское соглашение с Германией, по которому общий тоннаж немецкого надводного военного флота мог составлять 35 % от такового английского. Каковой цифры, кстати, немцы так никогда и не достигли — даже в самые лучшие времена общее водоизмещение их надводных боевых кораблей не превышало 17 % от тоннажа Royal Navy. По этому же соглашению немцам теоретически разрешалось строить подводные лодки общим водоизмещением, равным тоннажу британских подводных сил (вообще соотношение тоннажа планировалось, как 100:45, но немцы выбили себе лазейку в договоре, позволявшую в случае нужды довести это соотношение до 1:1); воспользовались ли этой возможностью кровожадные тевтоны?

Отнюдь. К 1 сентября 1939 года общий тоннаж немецкого подводного флота, U-Bootwaffe, составил менее 23.000 тонн (22 подводные лодки водоизмещением 517–540 тонн, 24 лодки II серии водоизмещением в 250 тонн и 10 временно небоеспособных u-boоt-ов) — что составляло 2/3 от тоннажа английских субмарин.

Причём заметьте, подводная лодка — это не линкор, построить её — при наличии грамотных специалистов — дело плёвое. За время Второй мировой войны немцы построили их 1.162 штуки — в 1944 году на воду каждые 36 часов спускалась одна субмарина. При том, что ситуация с ресурсами в 1944 году у Германии была куда как более скверная, чем в благополучных 1938-м или 1939-м…

* * *

Что для постройки подводной лодки нужно? Тонн двести листовой стали разной толщины, полсотни тонн разных труб, двутавра и прочего профиля, парочку мощных и надежных дизельных двигателей, полсотни аккумуляторных батарей, компрессоры, оптические приборы, да ещё по мелочи — резины там, строевого леса, пластмасс, чуток цветных металлов — и всё. Строить лодки можно где угодно — хоть на речных верфях, доселе специализировавшихся на постройке яхт для преуспевающих биржевых дельцов. Повторюсь, здесь главное — наработанный опыт, знания, а вовсе не тысячи тонн броневой стали — как в случае с постройкой линкоров, линейных крейсеров и прочих бесполезных пожирателей мазута. Подводные лодки, в отличие от больших надводных кораблей — оружие бедных.

Опыт в постройке лодок у немцев был — и ещё какой! Достаточно сказать, что самый успешный тип субмарины Второй мировой войны — немецкие лодки VII серии — свою родословную вели от кайзеровских u-boоt-ов («семерка» была дальнейшей разработкой подводной лодки UВ-III серии)! Да и в межвоенные годы, несмотря на все строгости Версаля, немецкие адмиралы о подводных лодках не забывали. Под вывеской различных гражданских проектно-исследовательских контор начали работать офицеры флота, не состоящие в штате военного ведомства. В 1922 году через подставную фирму «Дешимаг» германский флот приобрел контрольный пакет акций голландской проектировочной компании. Тут же в ее штат были включены немецкие судостроители, немедленно начавшие проектирование боевых кораблей для немецкого флота. Формально «голландская» фирма проектировала подводные лодки для разных финляндий и уругваев — на самом деле, это была важная работа по возрождению немецкого подводного флота. Для Испании была спроектирована подводная лодка Е-1 («Эчивариетта») — модификация последней кайзеровской лодки В-III, для СССР в 1933 году на ее базе спроектировали подводную лодку Е-2 (позже ставшую Н-1 и положившую начало серии советских подводных лодок типа С). Главное же в деятельности этого конструкторского бюро было отнюдь не снабжение субмаринами флотов малых стран — хотя лодку для Финляндии тут не только построили, но даже испытали. Главное было — находится в постоянной готовности (немедленно после оглашения «дня Х») начать строительство боеспособных подводных лодок для Германии.

* * *

Карл Денниц в своих мемуарах описывает, как перед войной он неоднократно и безрезультатно пытался донести до фюрера ту простую мысль, что, если Германия готовится к войне с Англией — то надо как можно быстрее построить три сотни u-boot-ов VII серии, чтобы, буде случится война — тотальной подводной блокадой быстренько поставить заносчивых островитян на место. Фюрер только отмахивался от предложений энтузиаста подводной войны…

Но разве Дёниц предлагал что-то немыслимое?

Отнюдь. Триста «семерок» Рейх в 1938–1939 году мог построить запросто, и даже особо не напрягаясь; за это же время на них можно было бы подготовить и экипажи. Да, этот U-Bootwaffe серьезно страдал бы отсутствием опыта, что стоило бы определенных потерь — но на то и война, чтобы были убитые…. Сам Дёниц за время войны потерял двух сыновей-подводников — тем не менее, недрогнувшей рукой посылал в море все новые и новые лодки; общие потери немецких подводников по сию пору поражают воображение — из сорока тысяч членов команд u-boot-ов навеки ушло в глубину вместе со своими кораблями 32.000 матросов, старшин и офицеров.

А если бы предложение Дёница было принято? Да, потери бы были — но не столь колоссальные; но при этом и успех был бы куда более весомым! Одно дело — когда (в реальности) на английские коммуникации вышло 15–17 лодок, и совсем другое (по планам Дёница) — когда на них же вырвалась бы армада из сотни u-boot-ов!

* * *

Но всё это разумно и логично с точки зрения подготовки войны — и абсолютно бессмысленно тогда, когда война не предполагается…

Взяться за строительство целого флота подлодок и потратить колоссальные средства на подготовку экипажей для них есть смысл лишь в одном случае, если вами планируется война. Если войны не планируется — этот U-Bootwaffe будет бесполезно ржаветь у причальных стенок, а бесчисленные подводники будут отирать скамьи в пивных Киля, Бремерхафена, Свинемюнде и Асконы. Оно вождям Третьего рейха было надо?

Дёниц с возмущением пишет, что темпы строительства субмарин были крайне низкими: в 1935 году было введено в строй 14 подводных лодок; 1936 год — 21 подводная лодка; 1937 год — 1 подводная лодка; 1938 год — 9 подводных лодок; 1939 год — 18 подводных лодок; при этом главный подводник Рейха горько сетует на слепоту и крайний пацифизм рейхсканцлера, из-за которых кригсмарине вступил в битву с «владычицей морей» практически безоружным. Но он пишет это уже после войны — зная, что она произошла, что Германия потерпела в ней поражение, что его U-Bootwaffe не смог добиться победы;

А ЕСЛИ БЫ ЭТОЙ ВОЙНЫ НЕ БЫЛО?

В этом случае действия германского канцлера были бы вполне логичны и разумны: зачем тратить бесчисленные миллионы на постройку трех сотен подводных лодок и обучение (весьма недешёвое) их экипажей — если для этих лодок и этих экипажей в ближайшем будущем не найдется никакого разумного применения?

* * *

Впрочем, Гитлер продолжал надеяться на то, что ему удастся сделать англо-французскому руководство предложение о мире, от которого Лондон и Париж не смогут отказаться — и тщательно готовил почву для этого.

Уже через неделю после начала Польской кампании он принял решение немного попридержать рвение своих подводников — за первые семь дней боевых действий потопивших 11 английских судов общим водоизмещением 64 595 тонн. Немало, если учесть, что в самый разгар подводной войны с Англией в Первую мировую (в апреле 1917 года) немцами было потоплено всего вдвое больше торговых судов — а ведь в те дни Великобритания была поставлена на грань продовольственной катастрофы! 7 сентября адмирал Редер был вызван на беседу с Гитлером, который, посоветовал флоту «замедлить темпы». Франция, по словам фюрера, проявила «политическую и военную сдержанность», англичане «колебались». Учитывая такую обстановку, фюрер настоятельно рекомендовал Редеру уменьшить накал подводной войны, чтобы подводные лодки, бороздящие воды Атлантики, в дальнейшем «щадили все, без исключения, пассажирские суда и воздерживались от нападения на французские суда». Кроме того, было решено, что карманный линкор "Дойчланд" в Северной Атлантике и "Граф Шпее" в Южной Атлантике вернутся на некоторое время на свои базы. Как отметил Редер в своем дневнике, общая политика в данный момент сводится к проявлению «сдержанности, пока не прояснится политическая ситуация на Западе, на что уйдет около недели».

После этого распоряжения Гитлера английские потери пошли на убыль: за вторую неделю войны британский торговый флот потерял 651 561 тонну, за третью — 12 750 тонн, за четвертую — только 4 646 тонн.

Немцы старательно демонстрировали западным союзникам Польши своё желание закончить войну — в том числе на самом высоком уровне.

* * *

19 сентября (еще не завершена Польская кампания!) Гитлер в Гильдхалле в Данциге произносит речь, в которой впервые говорит о мире: «У меня нет никаких военных целей против Англии и Франции, — заявил он. — Мои симпатии на стороне французского солдата. Он не знает, за что сражается»[1]. А затем он призвал всемогущего, благословившего немецкое оружие, «ниспослать другим народам понимание того, насколько бесполезной будет эта война… и натолкнуть их на размышление о мирном благоденствии»…

Что характерно — не только Германия жаждала мира; прекратить войну в Европе хотел и Советский Союз. Молотов и Риббентроп подписали в Москве 28 сентября декларацию о мире. В ней говорилось, что «правительства Германии и России, урегулировав конкретные проблемы, возникшие в результате распада польского государства, и заложив прочную основу для длительного мира в Восточной Европе, выражают уверенность, что это будет служить подлинным интересам всех народов, положит конец состоянию войны между Германией и Англией и Францией. Оба правительства будут направлять совместные усилия на скорейшее достижение этой цели. Если же, однако, усилия договаривающихся правительств окажутся бесплодными, то это должно подтвердить тот факт, что Англия и Франция ответственны за продолжение войны…»

6 октября Гитлер произносит очередную речь — в ней он уже прямым текстом извещает западных союзников о своей готовности ЛЮБОЙ ЦЕНОЙ добиться мира: «Мои главные усилия были направлены на то, чтобы освободить наши отношения с Францией от всех следов злой воли и сделать их приемлемыми для обоих народов… У Германии нет никаких претензий к Франции… Я даже не буду касаться проблемы Эльзаса и Лотарингии… Я не раз высказывал Франции свои пожелания навсегда похоронить нашу старую вражду и сблизить эти две нации, у каждой из которых столь славное прошлое… Не меньше усилий посвятил я достижению англо-германского взаимопонимания, более того, установлению англо-германской дружбы. Я никогда не действовал вопреки английским интересам… Даже сегодня я верю, что реальный мир в Европе и во всем мире может быть обеспечен только в том случае, если Германия и Англия придут к взаимопониманию. … Зачем нужна эта война на Западе? Для восстановления Польши? Польша времен Версальского договора уже никогда не возродится… (Замечу в скобках, что и в этом аспекте германский фюрер оказался удивительно прозорлив!) Вопрос о восстановлении польского государства является проблемой, которая будет решена не посредством войны на Западе, а исключительно Россией и Германией… Бессмысленно губить миллионы людей и уничтожать имущество на миллионы же для того, чтобы воссоздать государство, которое с самого рождения было признано мертворожденным всеми, кто не поляк по происхождению. Какие еще существуют причины? Если эту войну действительно хотят вести лишь для того, чтобы навязать Германии новый режим… тогда миллионы человеческих жизней будут напрасно принесены в жертву… Нет, эта война на Западе не может решить никаких проблем…»[2]

* * *

Прошу заметить, что вышеупомянутая речь Гитлера в рейхстаге отнюдь не была набором добрых пожеланий — в ней содержались вполне здравые и разумные предложения о том, как стоило бы завершить эту войну. Немецкий фюрер предложил «после самой тщательной подготовки» созвать конференцию ведущих европейских стран — причём желательно предварительно заключить перемирие и отвести войска от линии огня: «Недопустимо, чтобы такая конференция, призванная определить судьбу континента на многие годы вперед, могла спокойно вести обсуждение назревших проблем в то время, когда грохочут пушки или отмобилизованные армии оказывают давление на ее работу… было бы более разумно урегулировать их до того, как миллионы людей будут посланы на бессмысленную смерть и уничтожено на миллиарды национальных богатств».

Кроме того, Адольф Алоизович выступил ещё и как провидец — нарисовав весьма суровую картину будущего в том случае, если мир не будет заключен: «Продолжение нынешнего состояния дел на Западе немыслимо. Скоро каждый день будет требовать новых жертв… Национальное благосостояние Европы будет развеяно снарядами, а силы каждого народа истощены на полях сражений… Одно совершенно ясно. В ходе всемирной истории никогда не было двух победителей, но очень часто только проигравшие. Пусть народы, которые придерживаются того же мнения, и их лидеры дадут сегодня свой ответ. И пусть те, кто считает войну лучшим средством разрешения проблем, оставят без внимания мою протянутую руку».[3]

Протянутая рука была оставлена без внимания. Хуже того, западные союзники, не слишком переживая о разгромленной Польше (в конце концов, «мавр сделал своё дело — мавр может уходить»), начали разработку стратегического плана по сырьевому удушению Германии — найдя в её народном хозяйстве самое слабое место.

Этим местом была ЖЕЛЕЗНАЯ РУДА.

* * *

Никакую современную войну решительно невозможно вести без нефти и стали; если с нефтью немцы всё же как-то выкручивались (не в последнюю очередь — благодаря инновационному решению топливной проблемы: в 1939 году четырнадцать гидрогенизационных заводов выдали на-гора 3.895.000 тонн топлива, полученного из угля), то производство стали требовало поставок железной руды — каковой в Германии практически не было. Вопрос с нею решался сугубо импортом — причём в первую голову из Швеции; и импорт этот постоянно рос (ещё бы ему не расти — выплавка стали в Германии увеличивалась едва ли не в геометрической прогрессии!). Если в 1929 году ввоз железной руды составлял 15, 8 миллионов тонн, то в 1939 году — уже 22, 1 миллиона тонн. Это позволило Германии выплавить в 1938 г. 23, 3 миллиона тонн стали.

Начавшаяся война серьезно ограничила ареал поставки железной руды в Рейх — из списка поставщиков выпали Франция (23 % довоенного импорта), Испания, Алжир, Марокко и Бразилия. Это серьезно сказалось на производстве стали в Германии — если в августе 1939 г. месячная выплавка стали там превышала 2 миллиона тонн, то к февралю 1940 она упала до 1,6 миллиона, то есть на 20 %. Но это было не смертельно — пока существовал канал поставки руды из Швеции, немецкая металлургия могла дышать спокойно.

В 1938 году импорт Третьим рейхом этого стратегического сырья из Швеции составлял 9 миллионов тонн, покрывая 41 % потребностей германской металлургической промышленности в руде. С учётом же высокого процента содержания чистого железа в шведской руде, можно утверждать, что 60 % немецкого чугуна выплавлялись из руды, импортированной из Швеции[4]. В 1939 году этот импорт вырос едва ли не на 20 % — и далее до самого апреля 1945 года не снижался ниже уровня в 1.2 миллиона тонн ежемесячно (16–18 миллионов тонн в год). Немцы понимали, что, оборвись эта линия снабжения железной рудой — и с любыми надеждами на победу в войне можно распрощаться — воевать будет нечем.

Но ещё лучше это понимали англичане…

* * *

Руководство Великобритании поздней осенью 1939 года ничуть не считало, что Германия «выиграла первый тайм», разгромив Польшу — отнюдь, в Лондоне полагали, что ситуация держится ими полностью под контролем. Да, немцы умудрились за неделю до начала войны нейтрализовать и даже в какой-то степени записать в свои союзники Советский Союз — но в целом время играло против Германии: с каждым днем силы западных союзников нарастали (на военные рельсы переводилась экономика Британской империи — а это полмиллиарда человек и 2/3 всей Ойкумены), силы же Третьего рейха помаленьку уменьшались (содержать четырехмиллионную армию для девяностомиллионной страны весьма и весьма накладно!). Посему все призывы Гитлера сесть за стол переговоров и миром закончить эту войну британцами холодно игнорировались. К тому же в их руках (как им казалось) находилась та самая пресловутая игла из русской народной сказки — на конце которой была смерть Кощеева (пардон, Гитлера). Стоило им перерезать поставки шведской руды в Рейх — и всё, шах и мат! А перерезать их для Великобритании не составляло никакого труда — достаточно было занять норвежские порты, куда по железной дороге доставлялась шведская железная руда с месторождений Кирунавара и Галливаре — и дело в шляпе! Правда, у немцев существовал резервный вариант доставки этой руды, маршрут по Балтике — но он был намного хуже (к тому же в Ботнический залив могли заходить лишь рудовозы водоизмещением до 5.000 тонн), да и никто бы не помешал англичанам, высадившись в Норвегии, заодно оккупировать и шведские железорудные месторождения — войск шведских там практически не было, а моральные аспекты подобного нарушения чужого нейтралитета британский кабинет волновали ничуть не более, чем кабинет германский (а может, и поменее).

.

* * *

Впервые о возможности пресечь поставки шведской руды в Германию английское правительство заговорило 19 сентября 1939 года, когда по настоянию Черчилля (согласно его мемуарам) британский кабинет принял проект создания минного поля в норвежских территориальных водах для «блокирования перевозок шведской железной руды из Нарвика в Германию». Но Форин оффис решительно возразил против такого вопиющего нарушения нейтралитета Норвегии, и Черчилль вынужден был признать, что «аргументы министерства иностранных дел были весомы, и я не мог доказать своей правоты. Я продолжал отстаивать свою точку зрения всеми средствами и при любом случае» — но до конца осени все его попытки упирались в упорство британских дипломатов.

Ситуация радикально изменилась 30 ноября 1939 года, с началом советско-финской войны. Черчилль писал по этому поводу: «Я приветствовал это развитие событий и видел в нем возможность достижения главного стратегического преимущества — лишения Германии доступа к жизненно важным запасам железной руды». Отправка английского «ограниченного контингента» на помощь «подвергшейся нападению Советов» Финляндии была бы отличным поводом для того, чтобы занять Нарвик — в котором грузились германские рудовозы. И хотя британский кабинет в очередной раз отверг предложение Черчилля, направленное на рассмотрение 16 декабря, но все же поручил комитету начальников штабов «разработать план высадки некоторых сил в Нарвике».

Поскольку англичане в то время не особо заботились о сохранении в тайне своих планов (ибо по-прежнему полагали, что обладают подавляющим преимуществом в силах), то нет ничего удивительного в том, что многие детали оных довольно быстро становились известны немцам. Которые, в противовес британским прожектам, начали разрабатывать свои — ибо тоже прекрасно понимали важность Нарвига для судеб своего Рейха. Более того — эти планы рассматривались на самом высоком уровне, правда, без каких-либо реальных последствий. Так, на встрече с Гитлером 30 декабря 1939 года Редер, докладывая о необходимости что-то делать с «норвежским транзитом», подчеркнул опасность британского вторжения в Норвегию, а также возможное отсутствие сопротивления норвежцев германской высадке (ибо Квислинг практически убедил адмирала в том, что у него в Норвегии едва ли не стопроцентная поддержка населения и армии). Но германский фюрер продолжал считать норвежскую операцию тем, чем она и была на самом деле — голимой авантюрой. Поэтому, несмотря на «норвежский» энтузиазм Редера, 13 января штаб флота в своем рапорте продолжал считать, что «самым благоприятным решением было бы сохранение нейтралитета Норвегии»

Западные союзники так не считали. 15 января главнокомандующий французской армией генерал Гамелен направил премьер-министру Даладье записку о важности открытия нового театра войны в Скандинавии. План предусматривал «захват портов и аэродромов на западном побережье Норвегии», а также возможное «распространение операции на территорию Швеции и оккупацию рудников в Галливаре»

Такая настойчивость союзников принудила немцев к ответным действиям — и 27 января Гитлер приказал своим военным советникам разработать — на случай необходимости — детальный план военного вторжения в Норвегию. Специально сформированный для этой цели штаб провел 5 февраля свое первое заседание.

В этот же день, 5 февраля 1940 года, в Париже собрался союзный верховный военный совет. На заседании вместе с Чемберленом присутствовал и Черчилль. Совет одобрил план отправки «на помощь Финляндии» экспедиционных сил в составе двух английских дивизий, французской дивизии и польской горнострелковой бригады. Согласия Норвегии и Швеции для подобной экспедиции (по уставу Лиги Наций) не требовалось, поскольку это был транзит войск для оказания помощи жертве агрессии — а для такого транзита разрешения хозяев территории, по которой он осуществляется, испрашивать не было нужды. Было решено, что экспедиционные силы высадятся в Нарвике в начале марта.

Скорее всего, так бы и случилось — если бы Финляндия не спутала англо-французам все карты, и вдобавок не произошёл бы инцидент с немецким транспортом «Альтмарк» …

* * *

Когда англичане заперли в устье Ла-Платы рейдер «Адмирал граф фон Шпее», его командир принял решение «карманный линкор» затопить; после этого немецкие торговые суда, обеспечивавшие жизнедеятельность рейдера, остались не у дел. Главным среди них был транспорт «Альтмарк», на борту которого, как память о погибшем рейдере, осталось 299 пленных англичан с потопленных транспортов.

Капитан «Альтмарка» повел свой осиротевший корабль к немецким берегам. Проскочив мимо восточных берегов Исландии (к тому времени оккупированной англичанами — это к вопросу о международном праве и о том, кто его на самом деле беззастенчиво попирал), 15 февраля 1940 года он привел его в нейтральную Норвегию, в порт Йоссингфиорд. Капитан Дау полагал, что, находясь в нейтральном порту, он может рассчитывать на защиту норвежского флага — что, в общем-то, гарантировалось всеми морскими законами.

Ага. Два раза.

Английские эсминцы под командованием капитана 1 ранга Вайэна вошли в норвежский порт и 16 февраля взяли «Альтмарк» на абордаж. Это, повторю, имело место в НЕЙТРАЛЬНОМ порту! Норвегия не воевала ни на чьей стороне — англичане никакого права вторгаться в норвежские территориальные воды, и уж тем более — захватывать в них немецкий корабль — не имели!

Налицо был правовой нонсенс — Норвегия не посчитала нужным защищать немецкий транспорт «Альтмарк», попросивший покровительства ее флага. То есть, по сути, норвежское правительство нарушило свои внешнеполитические обязательства, превратив международные законы, подписанные в том числе и ею, в пустые никчемные бумажки.

После пиратского захвата «Альтмарка» Норвегия могла бы приостановить дипломатические отношения с Англией из-за нарушения ею законов морской войны. Могла выслать из Осло британского посла. Могла заморозить счета английских банков в Норвегии. Много чего могла сделать — но не сделала НИЧЕГО. Норвежское правительство ограничилось формальным протестом, от которого в Лондоне просто походя отмахнулись.

Норвегия, таким образом, показала Германии, что английские интересы для нее значительно важнее интересов Рейха.

То есть, по сути, пока неформально, но перешла в лагерь врагов Германии.

Чем и подписала себе смертный приговор.

* * *

20 февраля Гитлер вызвал генерала фон Фалькенхорста и поручил ему подготовку экспедиционных сил для высадки в Норвегии, сказав при этом: «Меня информировали о намерении англичан высадиться в этом районе, и я хочу быть там раньше их. Оккупация Норвегии англичанами была бы стратегическим успехом, в результате которого англичане получили бы доступ к Балтике, где у нас нет ни войск, ни береговых укреплений. Противник сможет двинуться на Берлин и нанести нам решающее поражение». Генерал бодро ответил «Яволь!» и отправился готовить планы вторжения — как гласит германская штабная байка, по туристическому справочнику….

Немцы, надо отдать им должное, начали подготовку к СВОЕМУ десанту в Норвегию активно и деятельно — в отличие от неспешно собирающих силы англичан. Правда, 21 февраля Даладье заявил, что инцидент с «Альтмарком» необходимо использовать как повод для «немедленного захвата норвежских портов неожиданным ударом» — но кипуч и деятелен французский премьер был лишь на словах. Хотя — куда было союзникам спешить? В их руках было абсолютное господство на море — смешно было бы ожидать немецких десантов на побережье Норвегии севернее Бергена…. Любой немецкий транспорт, появись он в открытом море, был бы немедленно перехвачен и потоплен английскими крейсерами — от британских баз до норвежских фьордов было рукой подать, а крейсеров у Англии в Северном и Норвежском морях было больше сотни! Торопиться англо-французам было решительно некуда…

Впрочем, на заседании военного кабинета 12 марта британцы приняли таки решение о высадке своих войск «в Тронхейме, Ставангере, Бергене, а также в Нарвике» не позднее 20 марта. Но поскольку оную высадку планировалось подать мировому сообществу как «помощь Финляндии», то уже 13 марта эти планы англичанам пришлось пересмотреть — Финляндия сложила оружие, советско-финская война завершилась. Это было до боли обидно — а, главное, чертовски не вовремя! Англичане с досады едва было вообще не поставили крест на норвежской операции, отправив две из трех предназначавшихся для высадки на побережье Норвегии дивизии во Францию — но новый глава французского кабинета Рейно (сменивший решительного на словах, но крайне неторопливого на деле Даладье) 28 марта отправился в Лондон на заседание союзного верховного военного совета, полный решимости настоять на немедленном осуществлении плана вторжения в Норвегию.

Впрочем, и без Рейно англичане, пережив финское вероломство, приняли решение плюнуть на все приличия и начать действовать уже без всяких «помощей Финляндии» и прочих благоглупостей. Решено было провести 5 апреля минирование норвежских вод южнее Бергена, а затем, через двое-трое суток, высадить десант в Нарвике, Тронхейме, Бергене и Ставангере. Первый контингент войск должен был отправиться в Нарвик 8 апреля. Но, поскольку этот план был увязан с планом минирования с воздуха Рейна, а французы против этого резко протестовали (полагая, что в этом случае немцы накидают своих мин во французские реки), то начало действий союзников в Норвегии было отложено на три дня — минирование территориальных вод решено было начать 8 апреля, высадка десанта была назначена на 10–11 апреля.

И именно эта небольшая трехдневная задержка оказалась для англичан роковой…

* * *

1 апреля Гитлер принял окончательное решение о начале норвежской операции и назначил вторжение в Норвегию и Данию на раннее утро 9 апреля. В ночь с 8 на 9 апреля передовые отряды немецких войск, в основном на боевых кораблях, прибыли в главные порты Норвегии — от Осло до Нарвика — и захватили их. Командиры кораблей объявили местным властям, что Германия берет Норвегию под защиту от вторжения союзников. Операция «WESEREBUNG» этим, правда, не закончилась, бои в Норвегии шли ещё целый месяц, англичане высадились таки в Нарвике и даже какое-то время контролировали этот северный норвежский порт, немцы потеряли у входа в гавань Осло тяжелый крейсер «Бисмарк» и отыгрались потом, потопив авианосец «Глориес» — но всё это уже не столь важно.

Важно другое.

На Нюрнбергском процессе немецкому руководству были предъявлены обвинения в планировании и осуществлении агрессии против Норвегии. Но почему точно такие же обвинения не были предъявлены английскому и французскому руководству? Ведь они так же, как и немцы, планировали вторжение в нейтральную страну, так же, как и немцы, собирались развернуть войну на чужой земле. Да, они не успели это сделать ПЕРВЫМИ — ну и что? Ведь ПЛАНИРОВАЛИ ЖЕ? Так почему ни Черчилль, ни Рейно, ни другие британские и французские политики не разделили скамью подсудимых с Герингом, Розенбергом и прочими руководителями Германии?

Ответа нет…

* * *

Что интересно — Эдуард Даладье, один из «архитекторов» Второй мировой, был смещён с должности премьер-министра за «затягивание» войны; французским правящим кругам на это место потребовался решительный и энергичный человек, способный круто изменить ход войны. И такой деятель нашелся! Новый премьер, Поль Рейно, отвергал любые предложения, основанные на «стратегии затягивания войны», согласно которой союзники должны были измотать соперника и одержать победу «малой кровью». Напротив, Рейно считал, что война должна распространиться на Балканы и Скандинавию. Кстати, одним из первых шагов правительства Рейно была совместная декларация с британским премьер-министром Чемберленом о том, что ни одна из двух стран не заключит сепаратного мира с противником.

Любопытно — 21 марта французским премьер-министром становится Поль Рейно, сторонник активных действий и открытия новых фронтов. 10 мая английским премьер-министром назначается Уинстон Черчилль — ещё больший сторонник активных действий и открытия новых фронтов. Причем и тот, и другой — получили свои должности весьма сомнительным, с точки зрения легитимности, путем: Рейно стал премьером в результате сговора (Фланден, руководитель Демократического альянса, и Лаваль, премьер-министр в 1935–1936 годах, владелец газет и радиостанций, провели тайное заседание Палаты депутатов, на котором было решено снять Даладье и назначить Рейно), причём прошёл большинством всего в один голос. Черчилль так и вовсе был НАЗНАЧЕН премьер-министром вместо Чемберлена — хотя, согласно британской политической традиции, на эту должность может претендовать лишь лидер победившей на выборах партии. И опять же — КАК он был назначен?

7 мая 1940 в Палате общин состоялись слушания, посвящённые поражению в битве за Норвегию (инициатором которой, кстати, был Черчилль), на следующий день состоялось голосование по вопросу доверия правительству. Вопреки распространенным позже домыслам, Чемберлен ПОЛУЧАЕТ вотум доверия — но отчего-то решает подать в отставку. Премьер-министром становится Черчилль — ярый сторонник войны с Германией «до последнего солдата и последнего патрона». Именно благодаря этому человеку и его решимости ни на каких условиях не заключать мир с Германией Британская империя в течении пяти последующих лет сполна и с перебором испытала все тяготы и невзгоды войны — и по её окончанию рухнула, обесценив все завоевания британской короны за последние четыреста лет…

* * *

Кстати — о людях, вставших у руля первой антигерманской коалиции весной сорокового года, об Уинстоне Черчилле и Поле Рейно.

Как уже было сказано выше, начать войну с Германией — во всяком случае, публично — приняли решение премьер-министр Великобритании Чемберлен и премьер-министр Франции Даладье; но весной 1940 года они оба лишаются своих постов — им на смену приходят политики, схожие между собой, как близнецы. Очень любопытные политики!

И Рейно, и Черчилль истово ненавидели национал-социалистическую Германию. Оба они были отступниками в своих партиях и имели весьма сомнительную репутацию, как политики. Оба они со всем возможным пылом призывали к перевооружению своих стран, пугая общественность угрозой усиления Германии. Оба, кстати, были сторонниками теории механизированной войны (Рейно после назначения на свой пост выдвинул полковника де Голля в заместители министра обороны), оба были яростными противниками политики уважения прав Германии на пересмотр наиболее одиозных пунктов Версальского договора. Рейно решительно протестовал против передачи Судет Германии, Черчилль о решениях Мюнхенского саммита глав Германии, Италии, Франции и Великобритании говорил: «У вас был выбор между войной и бесчестьем. Вы выбрали бесчестье, теперь Вы получите войну», старательно делая вид, что никаких немцев в Чехословакии нет и быть не может. Близнецы-братья! А, учитывая, что оба они заняли свои посты на весьма сомнительных основаниях — можно сделать вывод: мировой финансовой олигархии надоели осторожные Даладье и Чемберлен, не способные справится с Германией одним могучим ударом. Посему им на смену были назначены Рейно и Черчилль — политики хоть и с весьма сомнительной репутацией, зато однозначно антигермански настроенные — причем активно настроенные!

Эти хлопцы покажут Гитлеру, где раки зимуют! Так, очевидно, полагали те, кто назначил Рейно и Черчилля на высшие правительственные должности.

Но очень скоро немцы доказали Мировой Закулисе, что просто так Германию не победить…

* * *

Всего за три недели мая-июня 1940 года германский вермахт нанес сокрушительное поражение французской, бельгийской, голландской армиям и британскому экспедиционному корпусу. Успех немцев были невероятным! А, учитывая, что вермахт уступал союзникам практически по всем видам вооружений — то эта победа вообще становится эпической; впрочем, рассуждая здраво, этот ВОЕННЫЙ успех, при всей его эпохальности, к ПОЛИТИЧЕСКОЙ победе, увы, не привёл.

Разгром Франции для инициаторов Второй мировой войны отнюдь не означал крушения их планов — он лишь означал крах первой антигерманской коалиции (принято почему-то называть эти коалиции «антигитлеровскими», но война велась не против Гитлера, а против немецкого народа, велась во имя того, чтобы лишить этот народ права иметь собственное национальное государство — и посему правильней будет называть обе враждебные Третьему Рейху коалиции «антигерманскими»). Франция выбыла из игры — что ж, превратности войны допускают и такое; но вместо маломощной Франции в строй врагов Германии англосаксонско-еврейская финансовая олигархия начала постепенно заталкивать Соединенные Штаты — хотя «изоляционистское лобби» в тамошних властных кругах и сопротивлялось этому изо всех сил.

А Франция…. Да, её разгром позволил немцам серьезно поправить свои дела по части снабжения железной рудой (под немецкое управление уходил богатейший Лотарингский железорудный бассейн), уже не так завися от поставок из Швеции; плюс к этому в интересах Германии теперь работали французские автомобилестроительные и авиационные заводы. Но тут уж ничего поделать было нельзя, ни рудники, ни заводы англичане утащить с собой на острова не могли. А вот сделать так, чтобы французский флот (который, по условиям перемирия, подписанного Петэном, должен был прибыть в пункты довоенной дислокации, и там, под контролем немецких или итальянских представителей, провести разоружение кораблей и демобилизацию команд) пополнил флот британский или ушёл бы на морское дно — англичанам было вполне по силам.

И они это сделали!

* * *

Французский флот за всё время войны практически не понёс потерь, и по праву считался четвертым военным флотом в мире. Причём в его состав накануне войны вошли (а также вот-вот готовились войти) четыре новейших линейных корабля — что многократно увеличивало его боевую ценность. Посему Черчилль бестрепетною рукой подписывает план операции «Катапульта» — операции, призванной захватить или уничтожить французские военные корабли.

Те корабли, которые стояли в базах, контролируемых англичанами, последним удалось захватить относительно бескровно: 3 июля в Портсмуте им досталось два старых линкора («Париж», спущен на воду в 1911 году, и «Курбе», сделавший это на год раньше), два эсминца, пять подводных лодок и две сотни разных малых кораблей и катеров; стоявшие в Александрии линкор «Лоррейн» (1912 «года рождения»), четыре крейсера и полудюжина эсминцев 5 июля тихо-мирно слили топливо, сняли замки с орудий и объявили себя интернированными. А вот с новейшими французскими линкорами такой финт не прошёл: англичанам пришлось направить в Алжир (где в недостроенной базе Мерс-эль-Кебир было сосредоточено боевое ядро французского флота) эскадру адмирала Соммервила. Которая огнем из орудий главного калибра объявила французским морякам, что Великобритания отныне им не союзник. Всего было убито 1297 французов, 350 человек было ранено; линкор «Бретань» взорвался, линкоры «Дюнкерк» и «Прованс», поврежденные огнем британского флота, были посажены своими командами на мель (а затем отремонтированы у убыли в Тулон). В Тулон в этот день удалось прорваться линкору «Страсбур» с пятью эсминцами — впрочем, в ноябре 1942 года он был потоплен своей командой. Линкор «Ришелье» был обстрелян англичанами в Дакаре.

«Устранение французского флота, как важного фактора, почти единым ударом, с помощью насильственных мер, — писал по поводу операции «Катапульта» сэр Уинстон, — произвело глубокое впечатление во всех странах. Это сделала Англия, которую многие сбросили со счетов, думая, что она беспомощна; Англия, которая, как полагали иностранцы, трепещет на грани капитуляции… Англия нанесла жестокий удар по своим вчерашним друзьям и обеспечила себе временное бесспорное господство на море. Стало ясно, что военный кабинет ничего не страшится и ни перед чем не остановится».

Мистер Черчилль гордится предательским ударом в спину, нанесенным своему недавнему ближайшему союзнику, гордится убийством людей, которые до самой своей последней минуты полагали англичан товарищами по оружию. … И этого человека сегодня принято считать образцом политика?

* * *

Впрочем, совесть для сэра Уинстона, как известно, было понятием абстрактным — он предпочитал оперировать категориями конкретными, главной из которых была «целесообразность»

В чём же была цель и ключевой смысл операции «Катапульта»?

Если бы Черчилль хотел установления мира в Европе — никакой нужды в потоплении французского флота не было бы; зачем? Германия доказала своим врагам, что способна одержать победу над любыми армиями, которые эти враги могут выставить против неё на линию огня — и единственной целью Гитлера и его коллег является заключение мира, причём на максимально мягких для проигравшей стороны условиях. В своей речи в рейхстаге 19 июля 1940 года он говорил об этом прямо и откровенно — как и подобает великодушному победителю: «В этот час я чувствую себя обязанным прислушаться к голосу совести и предложить Англии образумиться. Я надеюсь, что нам хватит разума перестать говорить о грядущих победах. Я не вижу причин, которые могли бы оправдать продолжение этой войны. Жертвы, которые может принести продолжение огня, тревожат меня, ибо я предпочитаю беречь свой народ так же, как, надеюсь, и вы[5]». То есть прямо предлагал англичанам выслать парламентеров и сесть за стол переговоров — где и решить, каким будет послевоенный мир. Это было великодушие победителя — чтобы потом ни говорили историки победителей…. Таким образом, если бы Черчилль хотел мира — он бы адмирала Соммервила в Мерс-эль-Кебир не посылал.

Может быть, опасность захвата немцами французского флота и действительно была столь велика — что для её избежания крайне необходимо было открыть ураганный огонь по кораблям, ещё вчера ходившим с британскими в одном ордере?

Ничуть не бывало! Такой опасности НЕ БЫЛО ВООБЩЕ!

О чём говорилось в подписанном немцами и французами соглашении о перемирии?

«Статья 8. Французский военный флот, за исключением кораблей, необходимых французскому правительству для защиты французских интересов в колониях, должен собраться в портах для пересчета и разоружения под германским или итальянским контролем. Выбор этих портов определяется припиской кораблей в мирное время. Германское правительство торжественно объявляет французскому правительству, что не намеревается использовать в войне для своих целей французский флот, находящийся в портах под германским контролем, за исключением тех боевых единиц, которые будут необходимы для прибрежного патрулирования и траления. Более того, оно торжественно и искренне заявляет, что не намеревается предъявлять какие-либо требования к французскому военному флоту на время заключения мира. За исключением той части французского флота, которая будет определена для представления французских интересов в колониях, все корабли, находящиеся за пределами французских территориальных вод, должны быть отозваны во Францию.

Статья 9, Французское Верховное Командование обеспечивает Германское Верховное Командование подробной информацией обо всех поставленных Францией минных полях, а также обо всех гаванях, береговых батареях и средствах береговой обороны. Траление минных полей должно производиться французскими силами в масштабах, указанных Германским Верховным Командованием[6]».

То есть — немцы потребовали у французов НЕЙТРАЛИЗАЦИИ своего военного флота — чтобы он не попал в руки англичан. И не более того!

Адмирал Дарлан 24 июня разослал по всем военно-морским базам телеграмму, где разъяснил подчиненным суть перемирия: «1. Демобилизованные корабли должны остаться французскими, под французским флагом, с французскими экипажами и базироваться на французские базы в метрополии и в колониях. 2. Следует принять специальные секретные меры саботажа, чтобы не допустить захвата кораблей силой любым противником или иностранным государством. 3. Если по условиям перемирия изложенное выше не будет принято, все корабли без дополнительного приказа должны уйти в США или затопиться, если не будет никакой возможности предотвратить их захват врагом. В любом случае они не должны целыми попасть в руки противника. 4. Корабли, интернированные таким образом не должны принимать участия в операциях против Германии или Италии без приказов главнокомандующего».

Немцы согласились с тем, чтобы французский флот прекратил существование в качестве военной силы, де-юре и де-факто оставаясь под французским управлением во французских военных базах. То есть ЗАХВАТИТЬ эти корабли немцы НИКАК НЕ МОГЛИ — даже исходя из чисто географических соображений (как известно, юг Франции, с его портами Марселем и Тулоном, на которые до войны базировались французские эскадры, после капитуляции Франции оставался НЕОККУПИРОВАННЫМ, от «границы» между петэновским «государством Виши» и занятой немцами территорией Франции до моря было от трехсот пятидесяти до пятисот километров). Когда же они эту попытку предприняли — в ноябре 1942 года оккупировав «вишистскую» Францию — то французские моряки в Тулоне просто потопили все свои корабли: 3 линкора, 8 крейсеров, 17 эскадренных миноносцев, 16 миноносцев, 16 подводных лодок, 7 сторожевиков, 3 патрульных судна, 60 транспортов, тральщиков и буксиров[7] ушло на дно, так и не спустив французские флаги.

То есть французский флот летом 1940 года никоим образом в руки немцев бы не попал. Тогда зачем же британскому премьер-министру Черчиллю понадобилось устраивать это подлое смертоубийство?

* * *

ЧТОБЫ ДОКАЗАТЬ СВОЮ РЕШИМОСТЬ ВОЕВАТЬ ДО ПОБЕДНОГО КОНЦА. Доказать тем, кто его на эту должность назначил, что НИКАКОГО МИРА ни на каких НЕМЕЦКИХ условиях, будь они хоть трижды мягкими и никак не затрагивающими интересы Великобритании, он не подпишет. Ибо это означало бы, что немцы сохранили бы за собой право быть хозяевами в своей стране — а такой исход войны в планы англосаксонско-еврейской финансовой олигархии никак не входило. Они спланировали и развязали мировую бойню — именно для того, чтобы УНИЧТОЖИТЬ Германию; и никакие мирные договора с ней им были не нужны.

И во имя того, чтобы пресечь любые мысли о возможном замирении с немцами — и были английской эскадрой потоплены французские корабли и убиты французские моряки. Urbi et orbi было продемонстрировано, что война будет продолжаться врагами Германии до победного конца — какова бы ни была цена этой победы!

А по поводу гипотетического захвата французских кораблей немцами — так командование Кригсмарине вынуждено было, ввиду острой нехватки топлива, 2 февраля 1943 года вывести из боевого состава флота линейный крейсер «Гнейзенау», снять с него вооружение и превратить в блокшив в порту Гдыни. У немецких адмиралов не хватало нефти для заправки своего собственного линейного крейсера, и чем бы они заправляли трофейные французские линкоры и крейсера, если бы, паче чаяния, те вдруг попали бы в их руки — одному Богу известно…

* * *

Все попытки Гитлера «принудить к миру» Великобританию летом 1940 года оказались тщетными. Британский кабинет на подписание перемирия с Германией НЕ ПОШЁЛ. Более того — Невилл Чемберлен, с которым еще как-то можно было бы вести переговоры, ушёл в отставку. Новым премьер-министром король Георг VI назначил бывшего Первого лорда Адмиралтейства Уинстона Черчилля, человека с бульдожьей хваткой, выдвинутого на эту должность финансовыми кругами Сити именно для того, чтобы, в случае необходимости, сражаться с немцами до последнего англичанина.

Черчилль на деле продемонстрировал свою решимость вести с Германией тотальную истребительную войну; а такую войну, фактически против всего мира, бескомпромиссную, а посему безнадежную (для ограниченного в ресурсах немецкого государства) — Германия однозначно бы проиграла. Вопрос времени, и не более того…

Великобритания (и постепенно втягивающиеся на её стороне в войну Соединенные Штаты) настолько превосходила Германию по части ресурсов, необходимых для войны (если выплавка стали Германией в 1940 году еле-еле превышала тридцать миллионов тонн, то США в этом же году выплавили 60 765.000 тонн стали[8], не говоря уже о том, что в этом году добыча нефти в Штатах превысила 160 миллионов тонн), что у немцев не было ни единого шанса на победу; как-то улучшить эту безнадежную ситуацию немцы могли бы — если бы в их распоряжении оказалось бы десяток миллионов тонн нефти, пару десятков миллионов тонн железной руды, пару-тройку миллионов тонн пшеницы, хотя бы миллион тонн мяса и ещё, по мелочи, десяток миллионов тонн разного нужного для войны товару. Создать из воздуха это количество ресурсов Гитлер, конечно, не мог — он же не волшебник! — но вот найти их где-нибудь поблизости — нашёл.

На территории Советского Союза…

* * *

21 июля 1940 года, через два дня после неудачной попытки фюрера предложить мир Великобритании — он отдал приказ о начале разработки варианта «Барбаросса». Варианта войны с СССР — после победы над которым Германия становилась бы доминирующим государством на западе Евразийского материка и, опираясь на захваченные ресурсы, могла бы говорить со своими врагами по ту сторону Ла-Манша (а также по другую сторону Атлантики) с позиции силы, не боясь катастрофического превосходства последних в минеральном сырье и продовольствии.

Вариант «Барбаросса» германский Генштаб начал разрабатывать одновременно с подготовкой к «Битве за Англию» и операции «Морской Лев» — и поэтому работа над планами войны с Россией поначалу шла ни шатко, ни валко, потому как немцы всё же надеялись, что Люфтваффе одержит таки победу над RAF и обеспечит гипотетическим германским десантам «чистое небо» над Ла-Маншем. То есть вариант «Барбаросса» был планом «на всякий случай», вернее — на случай провала «Морского Льва». Тем более, война с Россией — это СОВСЕМ ДРУГИЕ потери в людях и технике, это битва многомиллионных армий, достижение победы в которой будет стоить целых морей крови. Драгоценной германской крови…

Поэтому Гитлер все лето и осень 1940 года продолжал колебаться относительно войны с СССР; заключить же соглашение с Англией все не удавалось. Американская поддержка Англии с каждым днем все усиливалась, воздушное наступление на Великобританию не приносило результата — лишь стремительно увеличивая цифру потерь экипажей Люфтваффе. Германская авиационная мощь оказалась меньше, чем авиационная мощь Великобритании. Тактический род оружия, Люфтваффе, по определению не могли решить стратегическую задачу завоевания господства в воздухе над Британскими островами — они создавались не для этого. Все остальные причины немецкого провала — всего-навсего производные от этой главной, базовой причины.

7 сентября, в разгар воздушного сражения над Южной Англией, силы сторон составляли: Великобритания — 746 истребителей первой линии и 390 в резерве — Германия 623 одномоторных истребителя и 129 «сто десятых». К 28 сентября силы сторон — КВВС 732 истребителя в строю и 469 «в запасе», люфтваффе — 276 «сто девятых» и 230 двухмоторных истребителей.

С июля по сентябрь немцы потеряли 521 пилота Bf-109, в то время как англичане — только 381 пилота-истребителя. Количество английских пилотов почти никогда не падало меньше 2(!) не один самолет в строю, а количество истребителей — меньше 700 (только в июле было меньше). Зато немцы, особенно бомбардировщики, действительно устали — полгода почти беспрерывных боев сказывались и на пилотах, и на наземном персонале. Так, почти каждый четвертый бомбардировщик — 230 из 964 — был потерян из-за небоевых причин, преимущественно при авариях на взлете и посадке. Более того, пилотов истребителей отправляли заполнять поредевшие бомбардировочные эскадрильи, что также способствовало уменьшению количества ветеранов.

Битва на истощение была люфтваффе над Англией проиграна с треском: если в сентябре сорокового они имели в строю (всего, а не только в составе 2-го и 3-го воздушных флотов) 721 боеспособный одномоторный истребитель, 181 двухмоторный истребитель, 401 пикирующий бомбардировщик и 818 двухмоторных бомбардировщиков, то уже к декабрю это количество снизилось до соответственно: одномоторные истребители — 587, двухмоторные — 168, пикировщики — 375, двухмоторные бомбардировщики — 772. А ведь авиационные заводы Германии все это время работали на полную мощь! В ходе битвы за Англию с июля по конец октября немцы потеряли 1733 самолета, RAF — 915 истребителей.

Увы, немецкое производство никак не поспевало за потерями — в отличие от такового Великобритании. В июле 1940 года немцы потеряли 40 истребителей, взамен от промышленности получив 164. В августе производство уже едва покрывало потери — на 160 сбитых истребителей люфтваффе получило всего 173 новых. В сентябре соотношение сбитых и вступивших в строй стало отрицательным — 310 к 218, в октябре картина стала лишь чуть оптимистичней — на 136 сбитых истребителей немцы ввели в строй 144 новых. Итого: за четыре месяца сверх восполненных потерь люфтваффе получило всего 53 истребителя. КВВС за это же время, сверх восполненных потерь, ввело в строй 882 истребителя — причем в боевые эскадрильи начали поступать «Спитфайры», значительно превосходящие Бф-109 модификаций «Эмиль», которыми были вооружены немецкие истребительные эскадрильи.

Всего Великобритания в 1940 году произвела 15.049 самолетов (из них 9924 боевых, в том числе 3.710 бомбардировщиков и 4.283 истребителя) — против 10.826 немецких (из которых 8070 боевых самолетов — 3954 бомбардировщика и 2424 истребителя). А ведь англичане еще получали военные самолеты из-за океана (как минимум за этот период — 400 только истребителей)!

Так что можно уверенно сказать, что люфтваффе даже близко не приблизились к выполнению тех задач, что возлагал на них план «Морской лев». Немудрено, что у Гитлера, по словам Типпельскирха, «пропал всякий интерес к операции, когда борьба за господство в воздухе над Англией неожиданно приняла совершенно другой оборот».

Хуже того — англичане начали авиационное наступление на гражданское население Германии. Директива английского правительства в отношении целей бомбардировок, отданная 30 октября 1940 г., гласила: «Хотя и следовало бы придерживаться правила о бомбардировке только военных объектов, однако немецкое население, проживающее в районе таких объектов, должно испытать тяготы войны». Налет 134 английских бомбардировщиков на Маннгейм 16 декабря 1940 г. без указания конкретных целей бомбардировки открыл новую страницу воздушной войны — ударов с воздуха «по площадям».

Немцы проиграли «Битву за Англию» — и теперь им пришлось всерьез задуматься о «Битве за небо Германии» …

* * *

18 декабря 1940 года Гитлер ВЫНУЖДЕН БЫЛ подписать директиву № 21 — План «Барбаросса». С этого момента все силы Третьего Рейха были направлены на подготовку войны с Россией.

Но руководители НС Германии были людьми тёртыми, жизнью ломанными, по большей частью воевавшими на фронтах Первой мировой. И эти люди отлично понимали, что означает для Германии война на два фронта, один из которых к тому же — на бесконечных русских равнинах. Это, в первую очередь, ПОТЕРИ, причём потери на порядок большие, чем те, что понёс вермахт на полях Фландрии и Артуа. Причем эти потери могут и не быть компенсированы военной добычей — особенно в случае затягивания войны и превращения войны на Востоке в один огромный Верден.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что, по документам британского министерства иностранных дел, с 19 сентября 1939-го по 22 июня 1941 года Гитлер по разным каналам 42 раза (сорок два раза!) пытался продвинуть свои мирные инициативы и предлагал перемирия на фронте военных действий. Для этого германский фюрер пытался использовать разных иностранцев, германских дипломатов, своих ближайших сотрудников, даже представителей Ватикана. Германии нужен был МИР!

28 июля 1940 года заместитель Гитлера по партии Рудольф Гесс на Me-110 (опознавательный знак VJ-OQ) вылетел из Аугсбурга в Лиссабон для того, чтобы там встретиться с доброжелательно к Германии настроенным бывшим английским королём Эдуардом VIII, герцогом Виндзорским. Последний хотел помочь навести контакт с миролюбивыми кругами в Англии. Увы, эта встреча ни к чему не привела — Черчилль, узнавший об этих переговорах, заставил бывшего короля прекратить «сношения с неприятелем» и отправиться на Багамы в качестве британского губернатора.

Но Гитлер продолжал надеяться на то, что ему удастся уговорить англичан сесть за стол переговоров. По его поручению Гесс в конце 1940 года несколько раз летал в нейтральную Испанию и еще больше раз в Швейцарию, для того чтобы там инкогнито встречаться с сэром Самуэлем Гором, послом Великобритании в Испании. В руководстве Рейха существовала безусловная уверенность в том, что в английских правящих кругах далеко не все деятели готовы плясать под дудочку мировой финансовой олигархии, и что там есть силы, склонные к миру с Германией.

Увы, немцы ошибались.

* * *

На самом деле, Черчилль организовал с немцами фальшивую игру, призванную создать впечатление, что заключение мира вполне возможно, и что в Англии якобы есть ряд видных политиков, которые хотят мира с Германией, для чего готовы свергнуть Черчилля, организовав ему в парламенте вотум недоверия, и после этого тут же заключить мир с Третьим Рейхом.

Якобы существовавшая «партия мира» на самом деле была операцией британских тайных служб, имевшей целью внушить Гитлеру надежду на то, что он вскоре может этот мир получить. На самом деле, все важные личности в этой операции были посвящены в её настоящую суть, а созданная для этого спецкоманда SOE (Special Operations Executive) министерства экономического ведения войны, которая действовала с территории имения герцога Бедфорда в Вобурн Аббей, следила за всеми контактами с немцами и управляла ими.

Зачем это делалось? Черчиллю и стоящим за ним вненациональным финансовым кругам не нужен был мир ценой сохранения Германии. Постоянный госсекретарь британского министерства иностранных дел и ближайший советник Черчилля сэр Роберт Ванзитарт в своём письме министру иностранных дел Великобритании Энтони Идену объяснил настоящие цели вступления Британии в войну: «Врагом является Германский Рейх, а не, к примеру, нацизм, а те (в британских учреждениях), кто этого ещё до сих пор не поняли, не поняли вообще ничего… Все возможности для компромисса исчерпаны, и теперь будет борьба до конца, а именно до самого горького конца…» Черчилль и его присные понимали, что, рано или поздно, немцы найдут подходы к людям в английских правящих кругах, которые отнюдь не разделяют точку зрения сэра Уинстона на войну. Поэтому Черчилль решил взять это дело в свои руки — и с этого момента все попытки немцев найти на Альбионе взаимопонимание натыкались на расставленные бывшим Первым лордом Адмиралтейства ловушки…

Наконец, в одну из этих ловушек попался второй человек в Третьем Рейхе — Рудольф Гесс!

* * *

В апреле 1941 года, после одержанной вермахтом (и абсолютно ему не нужной) победы на Балканах перед Гитлером встал вопрос об окончательном решении по вторжению в СССР. Конечно, германский фюрер много и хорошо говорил своим генералам о слабости «русского колосса на глиняных ногах», о мощи вермахта, способного сокрушить Красную Армию в одном сражении, о тотальном превосходстве немецкой военной мысли над закосневшими в дикости большевистскими генералами, о мощи германской индустрии — в общем, старательно создавал перед своим окружением вид человека, абсолютно и полностью уверенного в своем успехе. Но в глубине души, как и всякий воевавший человек, он боялся большой войны на практически безграничном сухопутном театре военных действий — которая потребует участия нескольких миллионов солдат и офицеров и в очень многие немецкие семьи принесет похоронки.

Поэтому во второй декаде апреля Гитлер через посредника потребовал у Самюэля Гора контакта с «представителем влиятельной личности» и заявил, что готов послать для этого в Англию своего эмиссара. Под «влиятельной личностью» имелся ввиду король Георг VI (так как только он был в состоянии отправить в отставку Черчилля), его «представителем» был не кто иной, как брат короля — герцог Кентский.

Британцы на это согласились и предложили встречу этих лиц с германским эмиссаром в Шотландии, в имении герцога Гамильтона Dungavel House[9]. В первых числах мая в Берлине было решено, что на встречу с герцогом Кентским полетит заместитель фюрера по партии Рудольф Гесс — поскольку в этом случае переговоры вели бы равноценные партнеры.

Гитлер поручил Гессу сделать британцам такое предложение, от которого те, по мнению германского фюрера, никак не могли отказаться. Это были те самые «семь пунктов», о существовании которых до последнего времени ходили лишь смутные легенды. Но Мартин Аллен, германский историк, досконально изучивший британские архивы, полностью опубликовал их в своей книге «Ловушка для Гитлера. Тайна полёта Гесса в 1941 году». Вот они:

1. Норвегия, Дания, Голландия, Бельгия и Франция снова станут независимыми государствами и будут сами определять, как свою конституцию, так и своё правительство.

2. Германия готова выплатить репарации тем странам, которые потерпели разрушения и потери из-за военных действий в Западной Европе, хотя не она, а именно западные державы объявили Гитлеру войну.

3. Всё наступательное вооружение должно быть уничтожено, а вооружённые силы воюющих стран должны быть сокращены до такого уровня, который соответствовал бы экономическим и стратегическим потребностям каждой страны.

4. Германский Рейх требует свои старые колонии за исключением Юго-западной Африки, но обязуется компенсировать потери британских владельцев в этом регионе, если они захотят его покинуть.

5. Польское государство будет восстановлено в своих этнических границах; эту гарантию Германия может дать, естественно, только по той части польской территории, которая занята немцами.

6. Чехия останется протекторатом Германского Рейха, но чехи могут свободно пользоваться своим языком и жить в соответствии со своим национальным характером.

7. Для послевоенной Европы необходимо создать условия для экономической солидарности, для чего следует разработать всеевропейские соглашения.

Третий Рейх был готов практически полностью отказаться от результатов своих военных побед — во имя того, чтобы война в Европе прекратилась. Увы, как оказалось, Гесс летел не к тем людям — в результате чего его миссия полностью провалилась.

Да, кстати — герцог Кентский в следующем году погибнет в загадочной авиакатастрофе…

После краха миссии Гесса все мосты были сожжены — Гитлер принял окончательное решение начать войну с СССР, хотя и до самой последней минуты мучался сомнениями. Как он писал в своем письме Б. Муссолини 21 июня 1941 года: «Дуче! …месяцы тревожного размышления и постоянного нервного ожидания завершаются принятием мною самого трудного за всю мою жизнь решения. … Поэтому после долгих и мучительных раздумий я, наконец, принял решение разрубить узел, пока он не затянулся. … Обстановка в Англии плохая… Настроение продолжать войну сохраняется главным образом лишь в мечтах. Эти мечты основаны на двух предпосылках: Россия и Америка. У нас нет никаких шансов устранить Америку, но в нашей власти устранить Россию…»[10].

На рассвете 22 июня 1941 года западная граница СССР озарилась вспышками разрывов — Германия начала «устранять Россию» …

* * *

Ничуть не сомневаюсь, что Черчилль, услышав о начале советско-германской войны, пришёл в полный восторг и несколько раз прогнал на своем граммофоне пластинку с записью «Интернационала» (как он писал в своих мемуарах) — 22 июня 1941 года война приобрела именно тот характер, который и должна была, по мысли его закулисных кукловодов, иметь с самого начала: германский Рейх плотно увязает на Востоке, англосаксы неторопливо и вдумчиво готовят СВОЁ покорение Европы, чтобы в момент, когда силы обеих континентальных держав окончательно иссякнут — высадится на материке и продиктовать ВСЕМ европейским государствам, большим и маленьким, СВОЁ видение послевоенного мира. Поэтому уже 22 июня британский премьер-министр в своем радиообращении (как обычно, в свойственной ему пафосной манере) объявил о поддержке СССР («Гитлер хочет уничтожить русскую державу потому, что в случае успеха надеется отозвать с Востока главные силы своей армии и авиации и бросить их на наш остров… Его вторжение в Россию — лишь прелюдия к попытке вторжения на Британские острова… Поэтому опасность, угрожающая России — это опасность, грозящая нам и Соединенным Штатам… Великобритания окажет России и русскому народу всю помощь, какую только сможет»); то же самое через два дня сделал Рузвельт, а 26 июня американским правительством было объявлено, что закон о нейтралитете не распространяется на Советский Союз.

Англосаксы, разумеется, отнюдь не желали ПОБЕДЫ Советскому Союзу — для них главным был сам факт появления Восточного фронта, как геополитической и военно-стратегической реальности — посему особо спешить с помощью Советской России они не торопились. В конце концов, был риск, что Сталин не выдержит следующих одна за другой военных катастроф его армий и предложит Гитлеру подписать «второй Брестский мир». Сражающаяся с Германией Россия — это было воплощение в жизнь самых смелых мечтаний Мировой Закулисы, но от России отнюдь не требовалось нанести поражение вермахту — от неё требовалось лишь как можно дольше удерживать немецкую армию на Востоке, изматывая её тяжелыми длительными боями, отступая хоть до Урала. Только бы она не сложила оружия!

Но для этого англосаксам нужно было, во-первых, добиться того, чтобы Советский Союз продолжал сражаться, во-вторых, требовалось привлечь на свою сторону как можно больше доселе нейтральных государств — чтобы использовать для войны с Германией ресурсы всей Ойкумены. И то, и другое требовало серьезных затрат ресурсов — материальных и политических, причём от обоих англосаксонских государств. Причём от Великобритании — в гораздо большей степени, поскольку она УЖЕ находилась в состоянии войны с Германией; США же могли позволить себе неторопливо определять те бонусы, ради которых они ДЕ-ЮРЕ вступят в войну на стороне англичан (де-факто они вступили в неё уже 11 марта 1941 года, приняв закон о ленд-лизе).

12 июля было подписано советско-британское соглашение о совместных действиях в войне против Германии — но документ этот носил все же по большей части декларативный характер, реально помочь Советскому Союзу техникой и вооружением англичане летом сорок первого года не могли. Зато могли американцы — но для того, чтобы на месте выяснить ситуацию (устоит ли Советская Россия или все же рухнет под тяжестью жестоких поражений в Белоруссии и Прибалтике), 30 июля в Москву прибыл личный представитель президента Рузвельта Гарри Гопкинс. Он на месте убедился, что русские будут сражаться до упора — и после этого Рузвельт принял решение о начале поставок американской техники и вооружения в СССР.

С Восточным фронтом англосаксы к началу августа более-менее определились — во всяком случае, они убедились, что оный фронт — это «всерьез и надолго». И теперь перед «лидерами свободного мира» встал вопрос — каким будет послевоенное мироустройство (потому что в своей победе над Германией они не сомневались — не для того затевалась ими эта война, чтобы проиграть…). И вот здесь между «заклятыми друзьями» возникли серьезные разногласия…

* * *

Англо-американская конференция в Арджентии близ Ньюфаундленда проходила с 9 по 12 августа 1941 года. И на этой конференции президент Рузвельт, будучи фактически хозяином положения, буднично и весьма спокойно огласил премьер-министру Черчиллю «цену крови»: взамен вступления Америки в войну с Германией он попросил у последнего сущую мелочь — Британскую империю. Со всеми потрохами!

В разговоре со своим сыном Эллиотом он так обосновал свои требования: «Есть еще одно обстоятельство. На карту поставлена судьба Британской империи. Английские и германские банкиры уже давно прибрали к рукам почти всю мировую торговлю — правда, не все отдают себе в этом отчет. Даже поражение Германии в прошлой войне не изменило дела. Так вот, это не слишком выгодно для американской торговли, не правда ли? Если в прошлом немцы и англичане стремились не допускать нас к участию в мировой торговле, не давали развиваться нашему торговому судоходству, вытесняли нас с тех или других рынков, то теперь, когда Англия и Германия воюют друг с другом, что мы должны делать? Никаких искусственных барьеров, как можно меньше экономических соглашений, предоставляющих одним государствам преимущества перед другими. Возможности для расширения торговли. Открытие рынков для здоровой конкуренции!»[11]

Рузвельт отлично знал, что Англия после Первой мировой войны торговала со своими доминионами по преференциальным соглашениям, неравноправным по отношению к ним, а в торговле с колониями вообще предпочитала безвозмездные изъятья сырья (в крайнем случае — за весьма символическую плату) — ни на дюйм не допуская никакого фритрейдерства на поднадзорных территориях. И что сама идея фритрейда была для властителей Альбиона, как красная тряпка для быка — дряхлеющая британская экономика не имела сил, чтобы на равных вести конкурентную борьбу, и поэтому старательно ограждала преференциальными барьерами своё «поле для охоты». Америка же готова была конкурировать на любых рынках и рассчитывала на победу в этой борьбе — но для достижения этой победы американцам не хватало сущей мелочи — крушения Британской империи…

Надо отметить, что Черчилль поначалу яростно сопротивлялся предлагаемой Рузвельтом свободной мировой торговле — особенно с Индией и другими британскими колониями. Когда американский президент констатировал, что более не могут сохраняться в прежнем виде «имперские торговые соглашения, так как именно из-за них народы Индии и Африки, всего колониального Ближнего и Дальнего Востока так отстали в своем развитии», Черчилль, побагровев, ответил довольно резко: «Господин президент, Англия ни на минуту не намерена отказываться от своего преимущественного 'положения в Британских доминионах. Торговля, которая принесла Англии величие, будет продолжаться на условиях, устанавливаемых английскими министрами!»

Увы, Черчилль сопротивлялся недолго; не в его положении было требовать и настаивать — немцы могли вот-вот одержать верх в «Битве за Англию», тут уж не до амбиций. В результате умелого выкручивания рук, совершенного Рузвельтом с истинно джентльменским тактом, британский премьер был вынужден 14 августа подписать «Атлантическую хартию» — в которой чёрным по белому было сказано: «Соблюдая должным образом свои существующие обязательства, они будут стремиться обеспечить такое положение, при котором все страны — великие или малые, победители или побежденные — имели бы доступ на равных основаниях к торговле и к мировым сырьевым источникам, необходимым для экономического процветания этих стран». Это была эпитафия над могилой Британской империи — которую, по иронии судьбы, подписал самый ревностный её паладин, сэр Уинстон Черчилль, внук герцога Мальборо…

* * *

Как ТАКОЕ могло произойти?

Очень просто. Рузвельт в Арджентии оказался в ситуации, о которой политику можно только мечтать: возглавляемые им США в августе 1941 года находятся ВНЕ войны, в то же время по максимуму используя существующую ситуацию европейской бойни, диктуя всем своим клиентам «правила игры» — Великобритания же не просто находится в состоянии войны с Германией, она в этот момент ведёт с врагом ожесточенное сражение, исход которого ещё отнюдь не предрешен; вполне может статься, что британский кабинет во главе с сэром Уинстоном вынужден будет просить убежища в Канаде, Англия же станет полем боя. В такой ситуации британский премьер вынужден пойти на условия США — иными словами, на конференции в Арджентии Ротшильды с треском проиграли Рокфеллерам, а фунт стерлингов окончательно уступил место мировой валюты американскому доллару… Американцы ЗАСТАВИЛИ англичан согласится с тем, что отныне мир будет принадлежать самой твердовалютной и золотозапасной стране в мире — британцам же оставлялась почётная роль доставщиков пиццы истинному Хозяину Земли.

Впрочем, несмотря на столь печальный для Великобритании итог этой конференции (коему Черчилль изо всех сил сопротивлялся, заявляя, что «он стал премьер-министром Его Величества не для того, чтобы председательствовать при ликвидации Британской империи»), англосаксы все же остались едины в одном — Германию надо уничтожить. И вовсе не потому, что, как говорил Рузвельт, «одной из главных причин возникновения войны было стремление Германии захватить господствующее положение в торговле Центральной Европы» — а потому, что Германия просто ВЫШЛА из той системы мировой торговли, которая была создана англосаксами. Немцы отвергли и фунт, и доллар — вместо этого вводя в торговую практику клиринг, который не требовал свободно конвертируемой валюты. И именно за это немцев надо было жесточайше покарать — ибо их пример становился заразителен для всего остального мира…

Более того — Германию следовало окончательно и бесповоротно УНИЧТОЖИТЬ, превратив в колонию англосаксонского мира. И именно для того, чтобы выработать метод такого уничтожения — и была назначена конференция глав США и Великобритании в Касабланке.

Но об этом — в следующей главе.

Часть вторая

Конференция в Касабланке: Германия должна умереть! или Рузвельт и Черчилль определяют конечную цель войны и эскиз будущего мира

Большинство «историков», которые пишут о конференции глав США и Великобритании в Касабланке, предпочитают долго и нудно рассказывать о военных планах союзников, о том, сколько тоннажа генеральные штабы обеих армий планировали выделить на те или иные десантные операции, и о прочей тому подобной второстепенной ерунде. О главном же, что, собственно говоря, и составляло смысл вышеозначенного «саммита» Рузвельта и Черчилля — о принятии принципа «Безоговорочной капитуляции Германии», как главной цели войны — эти люди обычно предпочитают говорить походя, между прочим, как о чём-то второстепенном, о чём и говорить-то не стоило, но, увы, положение обязывает….

Лжецы и лицемеры.

Во-первых, что означает сам принцип «безоговорочной капитуляции» (по-английски — «unconditional surrender»)? Он означает АБСОЛЮТНОЕ УНИЧТОЖЕНИЕ государства противника. То есть война должна вестись до полного и безусловного разгрома армий Германии, ликвидации её государственного аппарата, оккупации её территории и установления над территорией, где когда-то находилась Германия — режима внешнего управления. Никогда до этого в истории современной цивилизации цели войны таким образом НЕ ФОРМУЛИРОВАЛИСЬ. — войны велись для достижения каких-то результатов, и когда они достигались — победитель предлагал побежденному сесть за стол переговоров и закрепить фактическое состояние дел МИРНЫМ ДОГОВОРОМ. В случае же «безоговорочной капитуляции» НИ О КАКОМ МИРНОМ ДОГОВОРЕ речи не шло — Германия должна была просто исчезнуть с лица земли, а на её месте победители были вправе установить такую форму государственного управления, которую посчитали бы нужным. Формулой «безоговорочная капитуляция» США и Великобритания брали на себя обязательство не подписывать никаких договоров и соглашений с правительствами Германии и Японии. Была обозначена перспектива того, что победители не будут рассматривать своих противников как субъектов будущих мирных переговоров.

Это было не просто беспрецедентно — на глазах всего мира Рузвельт объявил, что никакого мира ни с какой Германией США и Великобритания подписывать НЕ БУДУТ — вне зависимости от того, какой политический режим будет существовать в НЕПОБЕЖДЕННОЙ Германии! Отныне даже убийство Гитлера и одностороннее прекращение огня немецкими войсками по всем фронтам — НИЧЕГО НЕ ЗНАЧИЛО! Германия должна была умереть!

И об этом чудовищном, жутком, беспрецедентном условии, заведомо превращающим войну против Германии в БИТВУ НА ИСТРЕБЛЕНИЕ — «историки» пишут, как о чем-то незначимом!

* * *

Во многих исследованиях, посвященных Второй мировой, о том, КАК Рузвельт предложил Черчиллю подписать соглашение о «безоговорочной капитуляции», рассказывается, как о деле пустяковом и малозначительном. Дескать, во время пресс-конференции, созванной 24 января 1943 года по случаю завершения работы Касабланкской конференции, Рузвельт сообщил журналистам — что характерно, в самом конце своей речи: «Еще одно положение, которое премьер-министр и я давно хранили в своих мыслях, но никогда раньше не излагали официально, состоит в убеждении, что мир может наступить только после полного уничтожения германской и японской военной мощи.

Некоторые из вас, англичан, помнят, что у нас был генерал Улисс Симпсон Грант, которого в дни нашей юности называли Грант «Безоговорочная Капитуляция». Уничтожение германской, японской и итальянской военной мощи означает безоговорочную капитуляцию Германии, Японии и Италии. Это означает разумную гарантию будущего международного мира. Вместе с тем речь идет об уничтожении не населения Германии, Японии или Италии, а господствующей в этих странах идеологии, проповедующей агрессию и порабощение других народов. Эту конференцию можно назвать конференцией о безоговорочной капитуляции». То есть мы хотим не уничтожения Германии — а всего лишь жаждем избавить немцев от охмурившей их идеологии, наша цель — не ликвидация Германии, как суверенного государства, а просто наставление заблудших германских обывателей на путь истинный. Ничего вам не напоминает, уважаемые читатели?

Что характерно — замысел этой самой «безоговорочной капитуляции» вынашивался Рузвельтом задолго до января 1943 года — более того, ЗАДОЛГО ДО ВСТУПЛЕНИЯ США ВО ВТОРУЮ МИРОВУЮ ВОЙНУ. Ну, в каком смысле «вынашивался»? Эту идею вложили в уста американского президента люди, никаких формальных постов в администрации не занимавшие — а просто ВЛАДЕВШИЕ АМЕРИКОЙ. Именно этим людям и нужно было полное, абсолютное и тотальное уничтожение Германии — что как нельзя лучше можно было бы осуществить, загнав немцев в угол и заставив их сражаться с отчаяньем обреченных…

Вы спросите меня, что это за люди нашёптывали Франклину Делано Рузвельту эти жутковатые слова — «безоговорочная капитуляция»? Охотно отвечу!

* * *

Генерал Эйзенхауэр в своей «Кампании в Европе» утверждает, что формула «безоговорочная капитуляция» впервые была упомянута на заседании комитета начальников штабов 7 января 1943 года. Очень может быть — но для того, чтобы эта формула «была упомянута», кто-то должен был ей сформулировать. И произошло это задолго до января сорок третьего…

Комптон Маккензи (Compton Mackenzie) в книге «Mr. Roosevelt» (N.Y., 1944, p. 251) датирует происхождение плана о безоговорочной капитуляции к периоду «семейной беседы» Рузвельта от 29 декабря 1940 года, примерно за год до формального вступления США во Вторую мировую войну. Яростным сторонником «безоговорочной капитуляции» был Генри Моргентау — но «отцом» этого термина применительно к Германии является всё же Бернард Барух, «смотрящий» за Рузвельтом от американской еврейской финансовой олигархии, официально — «экономический советник» американского президента (при этом не имело значения, КАКОГО президента, Барух «комиссарил» и при Трумэне, и при Эйзенхауэре). Он же, кстати, был отцом выражения «Холодная война»[12].

Реальная власть в Штатах с 1913 года — с момента принятия закона о Федеральной резервной системе, позволяющей частной банковской структуре печатать бумажные доллары — принадлежала финансовой олигархии, состоящей из семей Рокфеллеров, Варбугов, Шифов, Кунов, Леебов и Ротшильдов, плюс «второй эшелон», состоящий из еврейских «талантливых юношей», готовых на всё и лишённых каких бы то ни было моральных принципов — которые, как известно, только мешают бизнесу. Все рычаги влияния на общественное мнение принадлежали этим «некоронованным королям» Америки, и они — и ТОЛЬКО ОНИ — решали, кто из публичных политиков будет президентом, кто — государственным секретарем, кто — министром обороны или генеральным прокурором. Эта система, кстати, успешно существует в США и сейчас — и посему разные забавные россказни о том, что очередной клоун в Белом доме что-то может решать — суть смешные байки и не более того. При каждом американским президенте всегда есть своеобразный «комиссар» — который и даёт ему «ценные советы», ослушаться которых президенты обычно не рискуют. Потому что судьба Гарфилда, Мак-Кинли и Кеннеди у всех на слуху…

Таковым «комиссаром» при президенте Рузвельте и был Бернард Барух — прожженный спекулянт и матёрый аферист, напрочь лишенный разных ненужных сантиментов типа совести. Этот человек — разумеется, вместе со своими подельниками Шифом и Варбургом, использовав Закон о Федеральной резервной системе — в 1929 году организовал биржевой крах, скупив акции ведущих американских компаний по бросовым ценам — что позволило ему и его подельникам сосредоточить экономическое могущество Америки в руках еврейской финансовой олигархии (отодвинув на вторые роли ранее могущественных Морганов и разных прочих Фордов). И именно этот человек формулировал «пожелания» Владетелей Америки, обращённые к исполнительной власти — главным из которых было: не прекращать войну против Германии до полного и окончательного её сокрушения, вне зависимости от того, чего это будет стоить народам «антигитлеровской коалиции», и сколько миллионов жертв придется принести ради того, чтобы осуществилась эта формулировка. Германия должна быть повержена ниц, безжалостно наказана за попытку вырваться из ярма вненациональной финансовой олигархии и отказаться от правил, выработанных Мировым Капиталом — и плевать финансовому интернационалу было на то, что из-за этого человеческая кровь будет литься рекой…. На судьбы людские им всегда было плевать.

* * *

Естественно, далеко не все в элите США были согласны с таким безумным решением — и бывший президент Герберт Гувер, и Аллен Даллес, руководитель Женевской резидентуры (по сути, глава внешней разведки Штатов) Бюро Стратегических Служб (ставшего впоследствии Центральным разведывательным управлением) и Уильям Буллит (бывший до 1940 года послом во Франции и близко общавшийся с Рузвельтом) были категорически против принципа «безоговорочной капитуляции» — правда, по разным причинам. Но из-за различий во взглядах противники этой формулировки так и не смогли создать единый «фронт» — в результате чего президент США благосклонно отнесся к пожеланию финансовой олигархии уничтожить Германию.

Что характерно — евреи, стоящие во главе США (давайте не будем грешить политкорректностью и называть вещи своими именами), понимали, что «безоговорочная капитуляция» приведет к серьезным проблемам у их единоверцев в Европе. В апреле 1943 года в Нью-Йорке была даже организована «Срочная конференция по спасению европейских евреев» — и что? И НИЧЕГО! Эта конференция почти единодушно поддержала требование «безоговорочной капитуляции», против оказался лишь один человек — по иронии судьбы, единственный НЕ еврей из числа руководителей конференции — Герберт Гувер… Сходняк американских евреев порекомендовал американской армии бомбить концентрационные лагеря — дабы заключённые могли невозбранно сбежать из-под охраны (правда, не сказав, куда), а также поддержал эмиграцию евреев из Европы во время продолжения военных действий — весьма, надо сказать, нетривиальное решение.… Хочу заметить, что немцы до войны всячески приветствовали эмиграцию евреев из Германии, но немецкое предложение по эмиграции европейских евреев, представленное Адольфом Эйхманом в Лиссабоне в 1940 году и ещё раз — в Берлине в 1941 году, не принесло никаких результатов, а уж после вторжения вермахта в пределы СССР пути эвакуации евреев из охваченной войной Европы и вовсе были начисто перекрыты. Те же несчастные, которым все же удавалось сбежать от войны — далеко не всегда достигали заветного мирного берега. И совсем не немцы тому виной…

25 ноября 1940 года французский лайнер «Патриа» был подожжён и потоплен английскими военными кораблями вблизи Хайфы. Тогда погибло 2.875 евреев. В марте 1942 года британцы запретили высадку в Палестине немецкого парохода «Штрума» с 769 пассажирами-евреями из Европы. Вскоре после этого пароход затонул; спасся только один человек. Но кто для нью-йоркской финансовой олигархии какие-то европейские евреи? Конкуренты, и не более того! Таких и утопить не грех…

* * *

Решение о принятии англосаксами в качестве modus vivendi идущей против Германии войны принципа «безоговорочной капитуляции» в Германии вызвало весьма разнонаправленную реакцию (оглашён этот принцип был 24 января 1943 года на пресс-конференции, завершающей «саммит» в Касабланке — иными словами, немцам было публично предложено «Сдохните, суки!»). Истые национал-социалисты на это лишь скрипнули зубами: «Мы так и знали!», остальные немцы, много более склонные к конформизму (а таковых даже в руководстве Германии было изрядно), растерянно развели руками: «Ну ты подумай, что творят!». Но ни те, ни другие — не знали, что можно предпринять в данной ситуации. Впрочем, выхода для Германии в данных условиях НЕ БЫЛО в принципе — Черчилль и Рузвельт (вернее, их Хозяева) оставили немцам лишь одну возможность — геройски умереть…

Нельзя сказать, что ВСЕ вожди Третьего рейха после публичного оглашения англосаксами принципа «война до последнего немца!» согласились с тем, что отныне у них есть лишь одна стезя — война до полного уничтожения Германии. До Касабланки (да и много позже неё) среди германской «номенклатуры» находилось немало людей, изо всех сил пытавшихся переломить худую судьбу Третьего рейха и выторговать — не важно, на каких условиях — ему право сохранить хоть малую толику суверенитета после поражения в идущей войне (а о том, что поражение неизбежно, говорил уже 29 ноября 1941 года министр вооружения и боеприпасов Германии Ф. Тодт — «в военном и экономическом отношении Германия войну уже проиграла» (К. Reinhardt. Die Wende vor Moskau. s. 184)). Но все эти попытки натыкались на глухую стену…

Джордж Ирли, американский посол в Софии, а затем, после объявления войны Болгарией Соединённым Штатам — личный представитель Рузвельта на Балканах — в начале 1943 года получил письмо от адмирала Канариса, а затем встретился с ним лично. В приватном разговоре с журналистом Седриком Солтером (бывшим тогда корреспондентом «Дейли экспресс» в Турции) Ирли заметил, что вопрос шел о проекте мирного договора, намеченного Канарисом, хотевшего, чтобы этот проект обсудили в Америке»[13]. По словам Солтера, письмо Канариса Ирли было написано во время конференции в Касабланке. Также имеется подтверждение Аллена Даллеса, что представитель Канариса в Берне Гизевиус в январе 1943 года настойчиво пытался узнать у представителей швейцарской резидентуры Бюро Стратегических служб, каковы могут быть условия мира, предложенные союзниками. С января по апрель 1943 года в Швейцарии состоялись переговоры между главой бернской резидентуры Бюро стратегических служб США, с одной стороны, и агентами главного управления имперской безопасности и министерства иностранных дел Германии — с другой. В одной из бесед Даллеса с М. Гогенлоэ, немецким аристократом, близким к правящим кругам Германии, Даллес выразил согласие с тем, что «федеративная Германия, подобная Соединенным Штатам, будет лучшей гарантией порядка и восстановления Центральной и Восточной Европы». Шеф Бюро выдвинул также идею создания «санитарного кордона против большевизма» из Польши, Румынии и Венгрии Также в этих переговорах затрагивались вопросы о включении Австрии и Чехословакии в состав «великой Германии» и некоторые другие стороны «мирного урегулирования».

Впрочем, попытки «договориться» с англосаксами предпринимались и Шелленбергом, и Гиммлером, и некоторыми другими вождями Третьего рейха — как известно, без какого бы то ни было успеха. Хозяева англосаксов даже не рассматривали предложения немцев всерьез. Не зря Господь называл евреев «жестоковыйными» …

* * *

Кроме решения о «безоговорочной капитуляции», Рузвельт и Черчилль захотели в Касабланке заодно решить и «французский вопрос». К январю 1943 года британский премьер понял, что ранее старательно лелеемый им (несмотря на невыносимо скверный характер и неспособность к компромиссам) полковник де Голль отнюдь не желает быть английской марионеткой и склонен думать, что после победы англосаксов в войне Франция будет опять «великой державой». Сие, с точки зрения и Черчилля, и Рузвельта (это был, пожалуй, единственный пункт повестки дня конференции, где мнения английского и американского «вождей» совпадали практически полностью) было решительно невозможно — и для того, чтобы «уравновесить» излишне самостоятельного де Голля, ему в компаньоны был навязан генерал Жиро — в отличие от полковника-танкиста, целиком и полностью разделявший мнение англосаксов о том, что в будущем Франция может рассчитывать сугубо и исключительно на роль вассала Вашингтона и Лондона.

Поначалу, в 1941–1942 годах, американцы вообще и слышать не хотели о том, чтобы британский «ручной француз» де Голль представлял Францию — президент США в принципе отказывался признавать французское Сопротивление движением национального возрождения французского народа, а «Сражающуюся Францию» — легитимной властью в Северной Африке. После того, как англосаксы заняли часть Французской Северной Африки, Рузвельт решительно воспротивился планам переезда в Алжир комитета «Сражающаяся Франция» и создания на его основе французского временного правительства — американцы «ставили» на адмирала Дарлана, которого Эйзенхауэр объявил верховным комиссаром и «главой государства Северной Африки». 15 ноября 1942 года Дарлан «от имени маршала Петэна» объявил об установлении новой власти — 16 ноября генерал де Голль объявил, что «Французский национальный комитет заявляет, что он не принимает никакого участия в переговорах, которые ведутся в Северной Африке с представителями Виши, и не берёт на себя никакой ответственности за них. Если эти переговоры приведут к решениям, результатом которых будет закрепление режима Виши в Северной Африке, то эти решения не будут приняты «Сражающейся Францией». Американцы равнодушно плюнули на эту декларацию (кто такой для них был де Голль? Английский наёмник без роду и племени!), и подписали с Дарланом, как с главой признаваемого ими правительства, соглашение о сотрудничестве. Логику Рузвельта понять в этом случае можно — Дарлан априори соглашался забыть о восстановлении после войны французской колониальной империи, а некоторые колонии, например Индокитай — не требовал вернуть после войны «законному владельцу». Понятно, что такой «глава французской администрации» был американцам куда милее де Голля, постоянно тралялякающего о «Великой Франции».

Англичане поняли, что все их усилия по «раскрутке» де Голля (стоившие им, между прочим, семьдесят миллионов полновесных фунтов стерлингов!) могут пойти прахом (хоть и вздорный сукин сын, но ведь свой!) — и 24 декабря 1942 года 20-летний француз Ф. Шапель застрелил адмирала Дарлана. Теперь Рузвельту ничего не оставалось, как признать де Голля и его «Сражающуюся Францию» младшим партнером в своей игре — но, дабы уравновесить этого весьма плохо управляемого полковника, 26 декабря на пост «гражданского и военного главнокомандующего» Северной Африкой был назначен генерал Жиро. Теперь у англосаксов под началом были две союзные им французские армии (ну, пусть не армии, а дивизионные боевые группы — но всё равно, это были реальные воинские части, вооруженные и обученные), и им, хочешь — не хочешь, всё же пришлось прийти к общему знаменателю по «французской проблеме». Это была безусловная победа англичан — они принудили-таки надменных янки считаться со «своими» французами. Дело оставалось за малым — уговорить Жиро и де Голля встретится и решить, кто из них будет главным, а кто — на подтанцовке. Учитывая, что к этому времени у де Голля за спиной уже были определенные военные успехи на Мадагаскаре, в Сомали и в Ливии — его шансы стать главой «французской администрации» были предпочтительней, чем у Жиро. Но у Жиро в руках были рычаги управления Французской Северной Африкой — к тому же Рузвельт полагал именно его «своим человеком» в Алжире.

Черчилль понял, что американцы любым способом хотят избавиться от его протеже — и 17 января де Голль получил от Черчилля из Марокко телеграмму, в которой британский премьер-министр сообщал, что имеет возможность устроить ему секретную встречу с Жиро, и просил срочно прибыть для этого в Касабланку. Де Голль колебался — но 19 января он получил вторую телеграмму от Черчилля, в которой передавалось официальное приглашение Рузвельта срочно прибыть на переговоры и содержалась угроза в случае очередного отказа прекратить защиту интересов «Сражающейся Франции» перед США. Сие было уже чревато — и глава «Сражающейся Франции» вылетел в Касабланку.

Англосаксы предложили де Голлю «урегулирование французской проблемы» в следующем ключе: для управления французскими колониями, находящимися под юрисдикцией Виши или оккупированными союзниками, предполагалось создать комитет, возглавляемый Жиро, де Голлем и генералом Ж. Жоржем, а его членами назначить деятелей из администрации Виши — Ногеса, Буассона, Бержере и Пейрутона. В общем, это было бы сугубо марионеточное «правительство», целиком и полностью готовое плясать под дудку англосаксов. Де Голль отказался от участия в этом балагане, громко хлопнув дверью. Таким образом, «отжать» де Голля от управления заморскими французскими территориями или сделать из него голимого вассала у англосаксов не получилось — несмотря на все их старания…

* * *

Кроме признания принципа «безоговорочной капитуляции» в качестве базиса ведения войны, конференция в Касабланке приняла ещё одно, не менее важное, решение — открытие «Второго фронта» путем высадки в Северной Франции было дружно решено перенести минимум на год. Вместо Северной Франции объектом для вторжения в Европу в 1943 году была избрана Южная Италия — и не важно, что Сицилия с точки зрения оказания «помощи русскому союзнику» была на порядок хуже Нормандии. По большому счету, на интересы этого самого «русского союзника» англосаксам было попросту плевать — что они доказали принятием принципа «безоговорочной капитуляции» без всяких консультаций с Москвой. К тому же англосаксонские генералы дружно убедили себя в том, что в случае вторжения союзных войск в Северную Францию немцы тут же перебросят свою авиацию из района Средиземного моря в Европу — поелику, дескать, Англия и США недостаточно сильны для нанесения одновременного удара на севере и на юге. Если же союзники предпримут вторжение в Италию, то это приведет к рассредоточению немецких ВВС, что крайне необходимо для осуществления продолжительного бомбардировочного наступления союзной авиации на Германию, являвшегося предпосылкой успешного вторжения в Европу. Более того, в случае успешного вторжения союзных войск в Италию, англосаксы могли бы производить с итальянских аэродромов бомбардировочные налеты на Австрию, где располагалась значительная часть немецкой авиационной промышленности, главным образом заводы Мессершмитта в Винер-Нейштадте, и на Румынию, где находились основные источники снабжения Германии нефтью. Ну а то, что русским придется в сорок третьем году проливать реки крови в битве один-на-один с немцами на Восточноевропейской равнине — так такая у них, азиатских варваров, тяжёлая судьба.

Впрочем, у Черчилля был ещё один довод против высадки на южном берегу Ла-Манша — наглухо провалившийся в августе 1942 года «рейд на Дьепп». На все доводы Сталина, что, дескать, негоже не держать слова — сэр Уинстон тут же выложил бы на стол гибель сводной канадской дивизии на пляжах Дьеппа — и сказал бы при этом, что мы де пытались, но у нас ничего не получилось, потери оказались чудовищными, укрепления Западного вала — непреодолимыми, а немцы, засевшие в дотах на берегу — были просто форменные звери!

На самом деле, рейд на Дьепп имел совершенно иные цели — которые «дядюшке Джо» совсем не следовало знать…

Пожалуй, стоит поговорить об этом событии немного подробнее.

* * *

На фоне непрерывных обвинений Сталина и советского руководства в "забрасывании немцев трупами советских солдат" имеет смысл подробно разобрать ход операции «Юбилей», печально известной, как «рейд на Дьепп» — о котором современные западные историки стараются лишний раз не вспоминать: уж больно неприглядно в этой операции выглядели высшие британские руководители, и в первую голову — великий демократ, пламенный борец с деспотиями всякого рода и патентованный человеколюб сэр Уинстон Черчилль.

Как известно, летом 1942 года британская армия (впрочем, по большей части состоящая из южноафриканских, индийских, кенийских и австралийских полков и дивизий, а также разных экзотических воинских частей типа польской бригады карпатских стрелков и батальона французских волонтёров) перестреливалась с ребятами Роммеля в Киренаике и Триполитании — в Европе же с германским вермахтом боевого соприкосновения не имея. Англичане и американцы в основном предпочитали бомбить немецкие города — убивать беззащитных женщин и детей им казалось более рентабельным, чем драться с вооруженным врагом лицом к лицу; правда, им несладко приходилось от «волчьих стай» Денница, и потери тоннажа в то лето были весьма болезненными — но всё же на фоне великой битвы на юге России, сотрясавшей континент гигантским противоборством миллионных армий, на европейском театре военных действий была тишь да гладь да Божья благодать.

Эту тишину английский премьер-министр решил немного потревожить — дабы, по его словам, преодолеть «инертность и робость штабов регулярной армии и королевского флота». Для чего поручил Объединенному управлению оперативного планирования (специально созданный орган, призванный замышлять разные пакости немцам в виде «иррегулярных» боевых действий в рамках «дерзкой стратегии») разработать план операции по временному захвату маленького французского портового городка Дьепп.

Нельзя сказать, что работа в британских штабах тотчас же забурлила, но все же к началу мая 1942 года вышеозначенное Управление предоставило канадскому генералу Эндрю Мак Нотону (поелику планировалось бросить в рейд канадцев) план «Раттер» — по которому на французский берег высадиться порядка десяти тысяч штыков. Затем с планом был ознакомлен назначенный командовать операцией генерал Бернард Монтгомери.

Не сказать, чтобы план был плох или в чём-то ущербен — план был вполне себе недурён. Планировалось захватить Дьепп за полчаса путем фронтального штурма — перед которым предполагалось высадить восточнее и западнее мысов, возвышавшихся с обеих сторон центрального пляжа, группы обеспечения Десант на флангах предполагалось высадить на рассвете. Воздушному десанту (предполагалась выброска парашютно-десантного батальона) ставилась задача по уничтожению замаскированных береговых батарей. Предшествовать атаке должен был налет тяжелых бомбардировщиков. В общем, план как план, вполне разумный и логичный.

Затем в план рейда начали вносить изменения — по очереди армия, флот и авиация. Время высадки на пляж решили увеличить до одного часа, тяжёлые бомбардировщики из плана вычеркнули, заменив истребителями-бомбардировщиками; главной ударной силой решили назначить 14-й танковый полк «Калгари» — только недавно оснащённый тяжелыми танками «Черчилль» I, II и III серий. 57 этих машин специально дооборудовали для высадки с моря. Просимую армейскими штабами поддержку огнём с моря (сухопутные умоляли адмиралов дать хотя бы один старый крейсер или пару мониторов с артиллерией крупного калибра) моряки зарубили на корню — вводить в Ла-Манш корабли крупнее торпедного катера или, на худой конец, старого эсминца — они считали не более, чем изощрённым самоубийством для их экипажей.

Впрочем, назначенный на 4 июля рейд был отменен — английские штабные деятели посчитали, что разработанный план страдает острой нехваткой огневой поддержки: по сути, десантников предполагалось высаживать в хорошо укрепленный порт, ничем и никак не разрушив укрепления и огневые точки немцев. Иными словами — в таком виде рейд был обречён. Если бы на то была воля английских и канадских генералов — они бы вообще отменили эту авантюру.

Но тут вмешались высшие силы — и операция «Юбилей» (теперь она так называлась) снова была возвращена на рабочие столы штабов. У. Черчилль считал «крайне важным, чтобы этим летом была предпринята какая-либо операция крупного масштаба, и военные круги, казалось, сходились на том, что до тех пор, пока не будет предпринята операция таких масштабов, ни один ответственный генерал не возьмет на себя задачу планирования главного вторжения» Сэру Уинстону кровь из носу требовалась высадка на европейский континент — и посему канадские войска начали подготовку к этой высадке.

Участия в огневой поддержке с моря кораблей Royal Navy (кроме кораблей непосредственной поддержки десанта — эсминцев и канонерских лодок — артиллерия которых калибра 75-102 миллиметра для этих целей совершенно не годилась) по новому плану вновь не предполагалось — как не предполагалось и поддержки штурмовиками непосредственно над зоной высадки: десантники, таким образом, заведомо обрекались на серьезные потери. Впрочем, канадские генералы все же надеялись, что фактор внезапности поможет им как-то компенсировать нехватку огня — увы, они ошибались…

* * *

Вечером 18 августа 1942 года из Портсмута, Саутгемптона и трех других портов Южной Англии вышла десантная эскадра — 237 десантных кораблей и судов обеспечения — на которых к французскому берегу пошли 2-я дивизия канадской армии (Южно-Саскачеванский, Королевский Канадский, Легкопехотный Гамильтона, 14-й танковый Калгарийский полки), полк Эссекских шотландцев британской армии и батальон «фузилеров Монт-Рояля», всего 6.100 солдат и офицеров (4.963 канадцев, 1075 английских «коммандос», 50 американских «рейнджеров» — это, кстати, было первое появление американских военнослужащих на европейском континенте в ходе этой войны — и 18 французов, по ходу, будущая администрация захваченного Дьеппа). Воздушное прикрытие десанту на переходе морем осуществляли восемь канадских авиаэскадрилий, приблизительно шестьдесят британских авиаэскадрилий, и двадцать три американских «Летающие Крепости».

Рейд был изначально обречён — и это отлично понимали в британских штабах: без предварительной бомбёжки предполагаемого района высадки тяжелыми бомбардировщиками и непосредственной авиационной поддержки штурмовой авиацией (о предварительном нанесении бомбоштурмовых ударов по Дьеппу даже речи не шло, командование надеялось, что десантникам гораздо лучше бомб и снарядов поможет внезапность высадки — которой не случилось) и огня с моря (тяжелыми орудиями калибра от шести дюймов и выше; те пушки, что были на кораблях десантной группы, калибра 75-102 мм, для поддержки десанта никак не годились) десантники становились живыми мишенями для обороняющих порт немецких огневых точек, укрытых сталью и бетоном и выдерживающих прямое попадание снарядов «крейсерского» (203-мм) калибра. Как писал лорд Маунтбеттен, «Мы поняли, что лобовая атака на порт не имеет шансов на успех, если нет поддержки стратегической авиации и корабельной артиллерии.… К сожалению, бомбардировка и артобстрел неизбежно уничтожат большую часть порта и его сооружений, которые мы хотим захватить неповрежденными для использования в своих собственных целях». Все вроде правильно — но ведь рейд на Дьепп НЕ ПРЕДУСМАТРИВАЛ ПОСЛЕДУЮЩЕЙ ВЫСАДКИ ВТОРОГО ЭШЕЛОНА ДЕСАНТА! То есть «сохранять неповрежденными» большую часть порта и его сооружений НЕ БЫЛО НИКАКОЙ НУЖДЫ!

Подробно описывать эту «мясорубку» не вижу необходимости — желающие могут найти это в других изданиях. Скажу лишь, что произошло то, что и должно было произойти — рейд на Дьепп завершился сокрушительным поражением союзников: из 4963 канадских пехотинцев 3367 были убиты или захвачены в плен, из вернувшихся на корабли полутора тысяч бойцов каждый третий был ранен или контужен. Британские «коммандос» потеряли 275 человек. Английский флот потерял один эсминец (выполнявший роль десантного корабля), 33 десантные баржи и 550 человек. Потери немцев составили только 561 человек убитыми и ранеными, Канадцы потеряли экипажи практически всех танков 14-го Калгарийского полка (всего на корабли было погружено 33 тяжелых танка “Черчилль”, 7 бронемашин “Динго” и один гусеничный бронетранспортер “Брен”), 157 танкистов попало в плен — и самолеты Люфтваффе на следующий день после дьеппской катастрофы сбросили на казармы Калгарийского полка в Сифорде фотографии пленных танкистов — достаточно редкий для второй мировой войны рыцарский жест, благодаря которому стали известны имена выживших танкистов.

* * *

Принято считать, что рейд на Дьепп — абсолютное и безусловное поражение союзников: ни одна из поставленных задач десантниками выполнена не была, немцы, понесшие небольшие потери, разгромили значительно большие по численности силы десанта (на одного защитника Дьеппа пришлось по двое пленных канадцев и англичан), новые английские танки оказались никуда не годными…. Всё это так. Но все же полагаю, что ГЛАВНУЮ ЗАДАЧУ десант на Дьепп всё же выполнил — просто задача эта ни рядовым десантникам, ни их командирам, ни штабным офицерам, разрабатывавшим планы высадки, известна НЕ БЫЛА. Британцы понесли тактическое поражение — но выиграли стратегически!

Ради чего господин Черчилль отправил умирать на французский берег канадскую дивизию, преднамеренно лишив её поддержки с моря и с воздуха — заставив канадцев, по сути, высаживаться прямо под огонь немецких пулеметов? Ради того, чтобы доказать Сталину (как это подавалось советским агитпропом), что открытие Второго фронта в 1942 году невозможно? Хм…. Если отбросить то, что планы высадки в Дьеппе начали разрабатываться ещё в апреле — то да, эта версия имеет право на существование. Но, увы, факты — против неё: операция «Раттер» задумывалась британскими военными задолго до обострения разногласий между Черчиллем и Сталиным по поводу бездействия союзников на Западе. Так что — мимо: рейд на Дьепп ни в коей мере не был «Доказательством невозможности открытия Второго фронта в Европе в 1942 году», увы. Чем же он был тогда? И кому предназначалась информационная составляющая этого десанта?

Гитлеру Адольфу Алоизовичу. Верховному главнокомандующему германских вооруженных сил. И никому более!

То, что высаживающийся на вражеское побережье десант, как в воздухе, нуждается в поддержке своего флота огнем с моря — это даже не аксиома, это безусловное условие ЛЮБОЙ высадки. Сэр Уинстон Черчилль в 1915 году послал в Дарданеллы (прямо под жерла турецких орудий береговой обороны!) на поддержку высадки австралийско-новозеландского корпуса целый флот из пусть устаревших, но все равно весьма серьезно вооруженных броненосцев — не считая линкора «Куин Элизабет», там отметилось 17 подобных кораблей («Свифтшур», «Альбион», «Лорд Нельсон», «Имплейкебл», «Виндженс», «Принс Георг», «Голиаф», «Корнуоллис», «Куин», «Лондон», «Принс оф Уэллс», «Трайэмф», «Маджестик», «Канопус», «Агамемнон», «Жоригиберри», «Анри IV»), плюс к этому дюжина крейсеров, три десятка эсминцев и опять же дюжина подводных лодок. Сила! А вот для поддержки с моря канадской дивизии Черчилль не то, что линкора — старенького крейсера не послал!

У британского адмиралтейства, конечно, было формальное оправдание — они решительно не желало отправлять в Ла-Манш корабли крупнее торпедного катера или, в крайнем случае, миноносца; но в июне 1944 года это нежелание вдруг испарилось, и высадку в Нормандии поддерживало огнем несколько сотен боевых кораблей, среди которых были линкоры «Уорспайт», «Рэмиллис», «Родней» и «Нельсон», корабли хоть и старые, но всё ещё весьма грозные (на первых двух главный калибр состоял из 8 381-мм пушек, на других — из 9 406-мм орудий). У британского адмиралтейства летом 1942 года было в избытке старых, но всё ещё весьма грозных кораблей — крейсеров, мониторов, эсминцев, в конце концов — которых можно было использовать для поддержки канадцев в Дьеппе. Но — НИ ОДИН британский корабль крупнее миноносца или канонерской лодки на траверзе Дьеппа за все время, пока немцы безнаказанно истребляли десант — так и не появился…

* * *

Во имя чего же Черчилль отправил на смерть пять тысяч канадцев и тысячу англичан? Что он хотел сказать Гитлеру этим десантом?

Очень важную вещь.

Вторая половина августа 1942 года — это разгар немецкого наступления на Дону и на Северном Кавказе. Немцы рвутся к Сталинграду, чтобы перерезать волжскую транспортную артерию, они жаждут захватить нефтяные поля Грозного, им уже грезится в их мечтах Баку с его нефтяными вышками…. Счастье уже близко! Но есть одна незадача — в далёком тылу, на французском побережье, зреет неизвестная (а поэтому — весьма опасная) угроза — угроза английского десанта. И Гитлер со своими генералами об этой угрозе вынужден помнить еженощно и ежечасно. А ну как британские войска возьмутся всерьез за «Атлантический вал» — который, как отлично знали в Берлине, по большей части есть лишь рекламный продукт?

И поэтому довольно много немецких дивизий (в том числе танковых — одна из них, 10-я, аккурат размещалась недалеко от Дьеппа, в городке Амьен) германское командование продолжало держать во Франции — в опасении английского десанта. И англичанам надо доказать Гитлеру, что его «Атлантический вал» существующими у них силами не проломить, что, как говорится, «граница на замке», и что ему вольно отправить на Восток «лишние» во Франции дивизии — которые благополучно сгорят в пламени Восточного фронта, избавив англичан от опасности встретиться с ними где-нибудь у Шато-Тьерри, Седана или Тобрука. Доказать делом!

Поэтому Черчилль отправляет штурмовать Дьепп канадскую дивизию — преднамеренно лишив её средств усиления, фактически — обрекая её на смерть. Канадские десантники должны были доказать Гитлеру, что ни о каком британском (американском) десанте на континент в 1942 году не может быть и речи, что германский фюрер может смело и безбоязненно двигаться на Восток — в заволжские степи и калмыцкую полупустыню, в горы Кавказа…. Главное — подальше от французского побережья!

А то, что для этого доказательства мистеру Черчиллю потребовалось залить пляж Дьеппа на полметра вглубь канадской кровью — ну так что ж, на то и война, чтобы были потери…

* * *

Немецкое командование «послание Черчилля» восприняло именно так, как и хотел сэр Уинстон — начиная с сентября 1942 года, войска во Франции в Берлине стали восприниматься, как постоянный источник подкреплений для Восточного фронта, а сама Франция — как большой военный санаторий, в котором части, битые на русской равнине, могут привести себя в Божеский вид. О том, что французское побережье — это эвентуальная линия фронта, в Берлине решили забыть.

За примерами далеко ходить не надо. Их — с избытком, и даже чуток с перебором.

Как известно, операция наших войск по окружению сталинградской группировки немцев началась 19 ноября; 4-й механизированный и 4-й кавалерийский корпуса, прорвавшие оборону румын на южном фасе сталинградского выступа, лихо и по-молодецки рванули в глубь обороны противника. Но если 4-й мехкорпус, двинувшийся на северо-запад, уже через несколько дней соединился с наступающими с севера войсками Донского фронта — то у 4-го кавкорпуса судьба сложилась совершенно иначе. И виной тому — именно злополучный «рейд на Дьепп».

Утром 27 ноября 81-я кавалерийская дивизия этого корпуса вышла к Котельникову, надеясь взять город с ходу. И если бы это произошло хотя бы числа 25-го — то всё бы случилось именно так, город и станцию защищали (если применительно к этим «войскам» можно применить этот глагол) тыловые подразделения 4-й румынской армии, персонал госпиталей, зенитчики и интендантские команды. НО….

23 ноября 6-я танковая дивизия вермахта, отдыхающая во Франции, получила приказ грузится в эшелоны и двигаться на Восток. И, начиная с рассвета 27 ноября, её части начали прибывать на железнодорожную станцию Котельниково. Дивизия была отлично оснащена и подготовлена, на момент прибытия в донские степи в её составе числилось 159 танков (21 “Pz.II”, 73 “Pz.III” с длинноствольной 50-мм пушкой, 32 “Pz.III” с короткоствольной 75-мм пушкой, 24 “Pz.IV” с длинноствольной 75-мм пушкой и 9 командирских танков). Поэтому очень скоро 4-й кавкорпус из атакующего превратился в атакуемого, понёс жестокие потери и вынужден был начать отступление — отойдя с боями до реки Мышкова (которую все мы помним по фильму «Горячий снег»). Корпус, по сути, был разгромлен, и лишь своевременное прибытие войск армии Малиновского не позволило ситуации на южном фланге кольца превратиться в катастрофическую.

Немцам не удалось деблокировать армию Паулюса — но уже в феврале-марте 1943 года мы понесли тяжелое поражение под Харьковом — опять же, ввиду того, что немцы легко и непринужденно перебросили на Украину отдыхавшие во Франции танковые дивизии СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер» и «Дас Райх», плюс в декабре 1942 года на Восток была переброшена из Франции 7-я танковая дивизия, которой с 5 февраля 1940 года по 15 февраля 1941 года командовал генерал-майор Эрвин Роммель.

* * *

Такая практика продолжалась и дальше, более того, качество личного состава войск на Западе постоянно снижалось. В основном в пехотных дивизиях служили солдаты либо старших возрастов (от 40 лет и старше), либо совершенно молодые (18 лет). Большую часть артиллеристов батарей береговой обороны составляли мужчины примерно 50-летного возраста. Им в помощь были приданы курсанты военных училищ, продолжавшие учебу заочно. Некоторые части были чем-то средним между обычной линейной войсковой частью и резервом, состоящим из гражданского ополчения. К маю 1944 года немецкие части во Франции по большей части представляли собой «эрзац-армию», в которой было немало подразделений, вообще не говоривших по-немецки. Достаточно сказать, что в районе высадки союзников первую линию обороны занимали 23 батальона, состоявших из бывших советских военнопленных.

Правда, нельзя сказать, что немцы слепо доверились результатам своей блестящей победы при Дьеппе и принялись почивать на лаврах — работы по усилению позиций Атлантического вала шли всё время оккупации французской территории, и к моменту высадки союзников береговая артиллерия германской армии представляла собой весьма значительную силу — увы, размещена она была крайне неудачно. Немцы были уверены, что союзники будут высаживаться там, где есть возможности снабжения десанта — вблизи портовых городов. И свою береговую артиллерию размещали вокруг них же. Довольно много береговых батарей было размещено возле Дюнкерка, Кале, Булони, Гавра — англосаксы же высадились на пустынном побережье Нормандии, вдали от каких бы то ни было крупных портов; порты они ПРИВЕЗЛИ С СОБОЙ.

Такого немцы даже предположить не могли — они были уверены (и рейд на Дьепп это подтверждал) что союзники будут атаковать портовые города!

В общем, можно сказать — рейд на Дьепп донёс до руководства Третьего Рейха то, что хотел им сказать Черчилль. И с этой точки зрения операция «Юбилей», безусловно, удалась!

Жаль, что этого так и не узнали канадские десантники, брошенные сэром Уинстоном умирать под немецкие пулеметы Дьеппа…

Впрочем, вернемся к конференции в Касабланке.

* * *

Что во всем этом англосаксонском «междусобойчике» наиболее скверно пахнет — для нас, русских?

То, что Советский Союз был попросту ПОСТАВЛЕН ПЕРЕД ФАКТОМ объявления Черчиллем и Рузвельтом ведущейся им войны ВОЙНОЙ ДО ПОЛНОГО УНИЧТОЖЕНИЯ ГЕРМАНИИ. НИКАКИХ консультаций по поводу принятия принципа «безоговорочной капитуляции» со Сталиным до конференции в Касабланке не проводилось, НИКАКИХ документов об этом ему не высылалось, НИЧЕГО, что хотя бы минимально было похоже на предварительные переговоры по этому вопросу — НЕ ВЕЛОСЬ. То есть Сталина формально пригласили в Касабланку — понимая, что он не приедет — но все ключевые решения по ведению войны и её принципам Рузвельт и Черчилль приняли САМОВЛАСТНО, без всяких предварительных консультаций с союзником — который, прошу внимания, в основном и вёл эту самую войну! Причем Сталин в своём письме Рузвельту от 14 декабря 1942 года просит последнего: «Мне пока неизвестно, какие именно вопросы предполагалось Вами, г. Президент, и г. Черчиллем обсудить на нашем совместном совещании. Нельзя ли эти вопросы обсудить в порядке переписки между нами, пока нет возможности устроить нашу встречу? Я допускаю, что у нас расхождений не будет». А в ответ? А в ответ — тишина. В письме Сталину, написанному по итогам конференции, Рузвельт даже не счел нужным упомянуть «безоговорочную капитуляцию»!

К январю 1943 года война Тройственным союзом была по факту проиграна. Под Сталинградом, Эль-Аламейном и у Мидуэя стратегическая инициатива была у Гитлера и его союзников антигитлеровской коалицией вырвана — а подавляющее превосходство Объединённых Наций в ресурсах (людских и материальных) не оставляло немцам и их подельникам никаких шансов на победу Причем это понимали не только в Вашингтоне, Лондоне и Москве — отлично это осознавали в Берлине и Риме (в Токио, правда, сомневались — ну да что взять с японцев, азиаты, одно слово). То есть в той реальности, которая сложилась на начало 1943 года, проигравшая сторона конфликта должна была начать (и, кстати, начала!) интенсивный зондаж противной стороны на предмет заключения перемирия — в ходе которого хотела бы определить те границы своего поражения (а именно — размер территориальных потерь, имущественных и денежных контрибуций, и прочих бед и несчастий, кои всегда сопровождают классическое «Vae victis!»), которые удовлетворят победителя.

Но Вторая мировая война НЕ БЫЛА обычной войной, которая ведется для достижения каких-то определенных целей. Это была война НА УНИЧТОЖЕНИЕ — причем на уничтожение Германии — и посему все зондажи немцев на предмет «хорошо бы закончить стрельбу и сесть за стол переговоров» успеха не имели. Главным же «уничтожителем» Германии англосаксами был назначен СССР. И принцип «безоговорочной капитуляции», озвученный ими в Касабланке, был своеобразным «замком», который эту конструкцию — в которой решения принимали Вашингтон и Лондон, а вся черновая военная работа и практически все людские и материальные потери возлагалась на Советский Союз — замыкал наглухо.

Впрочем, решения конференции в Касабланке Сталин не подписывал — стало быть, у СССР были шансы избежать той тяжкой судьбины, которую ему готовили англосаксы?

Теоретически — были. Фактически же — нет. А почему — я расскажу вам в следующей главе…

Часть третья

СССР осенью сорок третьего: надвигающаяся катастрофа

Надо сказать, что подготовка к грядущей войне в Советском Союзе в 1939–1941 годах шла весьма напряженная — достаточно сказать, что ответственным за создание материальных резервов в предвидении грядущего кровопролитья товарищем Сталиным был назначен Лаврентий Павлович Берия. Который за полтора года стремительно создал колоссальные запасы стратегического сырья — например, запасы ферросплавов (и ферромарганца в том числе) были созданы такие, что когда с началом войны Запорожский завод эвакуировали в Новокузнецк, Зестафонский — в Актюбинск, а Никопольский марганец попал в руки немцев, производство стали в СССР не прекратилось. Всего государственные материальные резервы составляли по состоянию на 22 июня 1941 года: 5.900.000 тонн хлеба; 43.000 тонн мяса; 110.000.000 банок мясных и рыбных консервов; 310 тысяч тоннсахара; 3 тысячи тонн каучука натурального; 1600 тысяч тонн нефтепродуктов; 500 тысяч тонн нефтяного сырья; шести-девятимесячные запасы металлов, таких, как цинк, олово, никель, медь, алюминий.

В целом, запасы, созданные перед войной, теоретически давали возможность Красной Армии вести войну в течении шести месяцев — по продовольствию, горючему, боеприпасам и фуражу. Причем ОТМОБИЛИЗОВАННОЙ армии — численность которой, по Мобилизационному Плану — 41, должна была достигнуть 8.9 миллиона военнослужащих.

Накопление стратегических запасов, а равно и стремительный рост военного производства, к сожалению, привели к резкому падению уровня жизни советских людей — которые уже начали привыкать к постоянному его росту. В январе 1939 года выросли цены на ткани, готовое платье, белье, трикотаж, стеклянную посуду. С 24 января 1940 года были повышены цены на мясо, сахар и картофель, с апреля — на жиры, рыбу, овощи. В июне 1940 года резко выросли цены на обувь и металлические изделия. СНК, пытаясь ограничить покупательский спрос на муку, крупы и макароны, цены на которые остались без изменения, сократил "нормы продажи товаров в одни руки". В апреле 1940 г. они были уменьшены в 2–4 раза и вновь сокращены в октябре. Снабжение больших городов продуктами стало крайне скверным — за весь 1939 год в розничную торговлю в расчете на одного человека поступило всего лишь немногим более полутора килограммов мяса, два килограмма колбасных изделий, около килограмма масла, пяти килограммов кондитерских изделий и крупы. Треть промышленного производства сахара шла на внерыночное потребление. Рыночный фонд муки был относительно большим — 108 килограммов на человека в год, но и это составляло всего лишь около 300 грамм в день. Но что такое понижение уровня жизни по сравнению с надвигающейся войной? Пыль!

И страна, понимая, что война на пороге, что к ней необходимо как следует подготовится, накопить запасы — дружно затянула ремни, серьезно снизив размер потребления продуктов и товаров народного потребления — но, как оказалось, этого было крайне недостаточно…

* * *

22 июня 1941 года немецкая армия перешла границу Советского Союза — началась советско-германская война. Которая с первых своих дней сопровождалась для нас чудовищными потерями не только в живой силе и технике — но и, что было крайне болезненно, в пахотных площадях, тягловой силе, рабочих руках в сельском хозяйстве и запасах продовольствия.

С промышленностью, которая находилась на территориях, которые оккупировали немцы, мы проблему частично решили — перебазировав на Восток 1523 предприятий, в том числе 1360 — тяжёлой и оборонной промышленности, а также рабочих и инженеров с семьями, в том числе только из Украины — 3,5 млн. человек, а также свыше 500 крупных предприятий УССР. В течение первых трёх военных месяцев в Поволжье и на Урале были созданы 8 танковых, 6 корпусных и 3 дизельных крупных заводов, а также перепрофилированы на выпуск танков Челябинский, Сталинградский тракторные заводы и «Уралмаш», а на выпуск боеприпасов — заводы Москвы, Свердловска, Молотова, Ленинграда, Челябинска и Горького.

Впрочем, в деле строительства пушек и танков у нас было неоспоримое преимущество перед теми же немцами — наши пушки и танки целиком и полностью создавались из отечественного сырья, проблем с которым у нас не было никогда, к тому же ездили эти танки на топливе, которого у нас тоже был избыток. К тому же уровень оплаты труда рабочих, занятых на строительстве этих пушек и танков, в условиях войны снижался на порядок….

В какую сумму обходился Советскому Союзу танк Т-34?

В условиях экономики мирного времени — дорого. Согласно калькуляции завода № 183, составленной в мае 1941 года — 249 тысяч 256 рублей 96 копеек. ДВЕСТИ СОРОК ДЕВЯТЬ ТЫСЯЧ ДВЕСТИ ПЯТЬДЕСЯТ СЕМЬ РУБЛЕЙ!

Для того, чтобы оценить это количество денег, нужных на производство одного танка, достаточно сказать, что легковая «эмка» (ГАЗ-М1) в этом же 1941 году стоила 6 тысяч 590 рублей, шевиотовый костюм — 230–250 рублей, пачка папирос «Беломорканал» или «Труд» — два рубля (тогда это были очень приличные папиросы, пачка простенького «Мотора» стоила 35 копеек), килограммовая буханка ржаного хлеба в магазине стоила от 95 копеек до 2 рублей, пшеничного — от 1 рубля 10 копеек до 5 рублей, говядина и баранина продавались по цене от 1 рубля (кости на бульон) до 9 рублей 60 копеек (парная вырезка), масло сливочное (по сортам) — от 15 до 22 рублей за килограмм, литр водки стоил 33 рубля. Правда, в 1941 году далеко не всё можно было купить в магазине, но на рынке в продуктах не было недостачи даже тогда. Килограмм говядины стоил 20–24 рубля, баранины — 20–26 рублей, свинины — 24–26 рублей, литр молока — 2 рубля 50 копеек, десяток яиц 9 рублей.

Так что танк Т-34 в 1941-м году обходится нашему государству в астрономическую сумму — в сто двадцать четыре тысячи шестьсот двадцать восемь пачек «Беломора», или семь тысяч семьсот пятьдесят три литровые бутылки водки, или в тысячу сто семьдесят два шевиотовых костюма. Потом, правда, с развитием производства, эта стоимость, конечно, будет значительно снижена, и к 1944 году танк Т-34 производства завода № 183 будет стоить заказчику — Советскому государству — уже всего 140 тысячи 996 рублей 70 копеек. И это будут уже совсем другие деньги…

* * *

Что нужно еще, кроме денег, для того, чтобы построить этот танк?

Во-первых, сырье и материалы. Во-вторых, труд рабочих и инженеров. Само собой разумеется, шахты, мартены, нефтеперерабатывающие и танкостроительные заводы, железные дороги — иными словами, инфраструктура.

Какое сырье и какие материалы нам нужны для того, чтобы наш танк получился «на уровне мировых стандартов»? Что нам нужно для того, чтобы этот танк смог выполнить ту базовую функцию, для которой создавался — вести бой с врагом, используя комплекс вооружения, броню и собственную подвижность?

Железная руда — из которой на металлургическом комбинате сделают броневую сталь. Уголь, и не просто уголь, а антрацит — с помощью которого эта самая железная руда превратиться в эту самую броневую сталь. Различные ферросплавы, с помощью которых эта броня сможет выдерживать удар противотанкового снаряда врага. Целый список цветных и редкоземельных металлов, которые сделают механизмы танка — двигатель, трансмиссию, подвеску, радиостанцию, пушку и пулеметы — надежными и долговечными. Нефть — из которой получат не только топливо для этой прожорливой машины, но и разные виды пластмасс для танковых приборов, искусственный каучук для катков, изоляцию для электропроводов, краску — чтобы внутри он был белый, а снаружи — грязно-зеленый.

Вот, в общем-то, и все. Все исходное сырье и все материалы на нашей территории есть в изобилии, транспорт работает, инфраструктура (будем считать) для создания танка в наличии. Рабочих и инженеров тоже хватает — так что весь комплекс необходимых условий для создания танка внутри страны у нас сложился.

Теперь — о расходах.

Чтобы добыть все это сырье и получить все необходимые материалы, нам нужно заплатить его добытчикам — шахтерам, металлургам, нефтяникам, химикам — изрядно денег. Гораздо больше нам надо заплатить денег танкостроителям — рабочим и инженерам. Само сырье нам не стоит ни копейки — все это подарок Господа Бога нашей стране — но его добыча и переработка влетают нам в немалые суммы.

Совокупные расходы на всю эту музыку и составляют стоимость танка. И в мирное время она весьма высока: танк — изделие высокотехнологичное. Один его дизельный двигатель требует ювелирной работы машиностроителей — автомобилисты скажут, насколько дизель сложнее бензинового мотора. Поэтому лишь бы кого к станкам мы не допускаем, соответственно — денег высококвалифицированным специалистам платим кучу.

* * *

И тут начинается война. Сколько теперь стоит танк Т-34?

В человеко-часах он стоит столько же, сколько и до войны — и даже меньше. В 1941 году затраты на производство одного танка Т-34 на танковых заводах составляли 8.000 человеко-часов, в 1943 же году — всего 5700 человеко-часов. Но реально танк во время войны стоит не в полтора — а в двадцать раз меньше, чем до ее начала! И вовсе не потому, что мы добились колоссального увеличения массовости производства (что само по себе снижает расходы) и в полтора раза увеличили производительность труда.

А потому, что до войны мы вынуждены были на один человеко-час, потраченный на строительство танка (включая сюда труд шахтера, металлурга, нефтяника, химика и танкостроителя) выдавать рабочему денежный эквивалент буханки хлеба, или фунта сыра, или трехсот грамм колбасы, или пары бутылок пива и пачки папирос (а инженеру — еще больше!). Средняя зарплата рабочего в 1940 году составляла 324 руб., а инженера — 696 руб. в месяц, на военных заводах, где требовалась более высокая квалификация, платили процентов на 15–20 больше — ибо за меньшую зарплату этот рабочий или инженер на танковый конвейер, в шахту, к мартену, на нефтеперегонный завод — не пойдет. Там грязь, копоть, грохот сварки — вредные условия производства, одним словом. И чтобы заинтересовать в своём труде шахтера, металлурга, нефтяника, химика и танкостроителя — мы вынуждены платить им немыслимо высокие зарплаты, значительно более высокие, чем в среднем по стране. Оборона страны — дело дорогое.

В условиях же войны мы с легким сердцем можем платить рабочим, задействованным в создании танка, за один час их работы — причем по всей цепочке, начиная от шахты и кончая готовым танком, — эквивалент четверти фунта черного хлеба с мякиной и горохом. Потому что война. Потому что враг у ворот. Потому что Отечество в опасности!

Рабочий нас поймет; а не поймет — на это дело есть военный трибунал. Рабочие военных заводов приравнены к военнослужащим — это называется «броня» — и вместе с правом на усиленный рацион (то есть за дополнительную миску супа в день) получают и ответственность за оставление рабочего места вплоть до расстрела.

Мы уже условились считать, что все сырье и материалы для создания танка есть на нашей территории, и никакому чужому дяде за них платить не надо. Таким образом, стоимость танка Т-34 для нас в условиях военного времени составляет столько четвертьфунтовых кусков черного хлеба, сколько человеко-часов на протяжении всей цепочки его изготовления (от шахты и мартенов до выезда готового танка из ворот сборочного цеха) вложено в этот самый танк — и ни копейкой больше!

До войны танк стоил 249.256 рублей 96 копеек — танки строились малыми сериями, это было новое изделие, и нам приходилось в его стоимость закладывать всевозможные издержки по этому поводу. В разгар войны этот танк стоит всего 140.996 рублей 70 копеек, причем с одной очень важной оговоркой.

До войны на свою зарплату в 500 рублей рабочий танкового завода мог купить, например, тридцать пять килограмм «краковской» колбасы, или двадцать три килограмма говяжьей вырезки, или двести литров молока, или сто семьдесят килограмм ситного хлеба, или двести пятьдесят пачек «Беломора» — ибо эти товары были в свободной продаже; иди и покупай, в крайнем случае — на рынке. Конечно, крайне негусто, но всё же…. С началом же войны в свободной продаже остались только веники из сорго и уксус — все остальные промышленные и продовольственные товары государство выдает теперь своим гражданам по карточкам, которые обеспечивают физиологический минимум для выживания организма. Деньги тоже выплачиваются — но их покупательная способность уменьшается по сравнению с довоенным периодом многократно. Государство не беспокоит инфляция — государство беспокоит положение на фронтах. То есть индекс розничных государственных цен на нормированные продовольственные и промышленные товары в период военной экономики в СССР остается неизменным (в 1943 году он составил 100,5 %) по отношению к довоенному уровню. Но это касается именно цен на продукты, получаемые по карточкам — индекс же цен на колхозных рынках в 1943 году по сравнению с уровнем довоенного 1940 года увеличился на продукты растениеводства в 12,6 раза и на продукты животноводства — в 13,2 раза. Килограмм свинины, стоивший в 1940 году на колхозном рынке двадцать рублей, в 1943-м стоит уже 220–250 рублей!

И рабочий за свою зарплату (пусть теперь уже в 700 рублей) сможет после того, как оплатит тот минимум продуктов, который ему «продает» государство по фиксированным «пайковым» ценам, — купить на базаре всего пару килограмм свиного сала и десяток луковиц — после чего его кошелек станет девственно пуст. Хотя государство по карточкам выдает этому рабочему необходимый минимум продуктов — этот минимум обеспечивает лишь физическое выживание рабочего, и то при условии, что он работает; если же гражданин иждивенец — норма этих продуктов становится просто голодной. Потому что враг у ворот. Потому что Отечество в опасности!

И получается наш танк Т-34 на выходе из сборочного эквивалентным набору продуктов из пятисот семидесяти килограммам хлеба, трехсот килограммам картошки, пятидесяти килограммам мяса и двадцати килограммам сливочного масла, десятка суконных брюк и полудюжине ватников — вот это и есть его реальная стоимость во время войны!

Одна беда — где взять эти пятьсот семьдесят килограмм хлеба, триста килограмм картошки, пятьдесят килограмм мяса и двадцать килограмм масла на каждый выпускающийся танк? При том, что предвоенные запасы продовольствия ввиду стремительного продвижения вермахта вглубь советской территории частично захвачены врагом, частично уничтожены, и лишь в малой степени — розданы отступающим частям и растащены населением? На территории крупнейших сельскохозяйственных регионов, подвергшихся оккупации, находилось 47 % всех посевных площадей СССР, в том числе 38 % посевов зерновых, 87 % — сахарной свеклы, 50 % — подсолнечника, льна и других культур, животноводческие хозяйства насчитывали 57 % крупного рогатого скота и лошадей, около 60 % свиней. В августе-сентябре 1941 года с земельных массивов Украины было вывезено 12,5 млн. т зерна и других культур, что составило восьмую часть зерновых, собранных и заготовленных в восточных районах страны. С огромными трудностями проходила эвакуация скота. До тыловых районов дошло примерно 13 % колхозного и совхозного стада из Украины, Белоруссии и западных областей Российской Федерации. К концу 1941 г. машинный парк сельского хозяйства уменьшился по сравнению с довоенным уровнем на 242 тыс. тракторов, 61 тыс. комбайнов, 162 тыс. автомашин.

Проблема нехватки продовольствия в СССР уже к осени 1941 года начала становится весьма острой. Потому как посевные площади, в отличие от заводов и фабрик, погрузить в эшелоны и отправить на Восток — БЫЛО НЕВОЗМОЖНО…

* * *

Надо признать, что до контрнаступления под Москвой продовольственное снабжение войск (и населения неоккупированных территорий) было, в целом, удовлетворительным — во многом потому, что к ноябрю 1941 года немцы захватили лишь Украину, вторая основная житница страны, Кубань, осталась за нами, и сбор зерновых в этом году составил тридцать пять с половиной миллионов тонн (прошу сравнить — в 1940 году мы получили почти семьдесят пять миллионов тонн зерна). Учитывая, что к этому времени кормить пришлось уже намного меньше граждан, чем до 22.06.1941 года — этого урожая было достаточно, чтобы прокормить (хоть и впроголодь) армию и обеспечить население. Но всё равно — наши потери в этой отрасли экономики были огромны!

«По отношению к довоенному уровню посевные площади зерновых к концу 1941 г. составляли 46,4 %, сахарной свеклы — 13 %, поголовье крупного рогатого скота упало до 57,3 %, свиней — до 32,6, лошадей — до 39 %. Валовой сбор зерна в 1941 г. по сравнению с 1940 г. во всех категориях хозяйств снизился более чем на 40 млн. т.»[14]

В этих условиях страна быстро перешла на карточную систему снабжения продовольствием. Продажа продовольственных, а затем и промышленных товаров по карточкам была введена в июле 1941 г. в Москве, Ленинграде и ряде других городов и пригородных районов. С сентября нормированное снабжение хлебом, сахаром, кондитерскими изделиями распространилось на 197 городов и рабочих поселков, а спустя два месяца — на все остальные города и поселки. С ноября в крупных городах и промышленных центрах были введены карточки на мясо, рыбу, жиры, крупу, макароны.

Нормы снабжения основными продовольственными товарами разделялись по четырем группам населения: для рабочих и приравненных к ним лиц, служащих, иждивенцев и детей. В свою очередь, нормы для рабочих предусматривали две категории: по первой категории обеспечивались работники оборонной, угольной, нефтяной, химической, резиновой, металлургической, машиностроительной, цементной промышленности, станкостроения, транспорта, оборонного строительства и ряда других предприятий, выполнявших военные заказы. Рабочие этой категории получали в день по 800 г хлеба, по карточкам иждивенцев и детей выдавалось по 400 г хлеба. В месячный паек рабочих входили: мясо и рыба — 1,8 кг, жиры — 0,4 кг, крупа и макаронные изделия — 1,2 кг[15].

К сожалению, уже к январю 1942 года даже такие, весьма скудные, продовольственные пайки — становилось всё трудней и трудней выдавать населению. Из-за нехватки продуктов люди не везде могли полностью получить установленную норму продуктов зимой. Даже в Москве продовольственные карточки зимой 1941/1942 годов отоваривались всего на 30–40 %. Привычной картиной стали многотысячные очереди возле продовольственных магазинов. В провинциальных городах положение было гораздо хуже — в Архангельске за первую военную зиму от голода и болезней погибли 20 тыс. человек — каждый десятый житель!

При этом жители деревень НИКАКИХ карточек НИ НА ЧТО вообще не получали — официально считалось, что они прекрасным образом проживут и без оных. Лишь для сельских учителей, медицинских работников и других категорий служащих в сельской местности, а также инвалидов войны и труда было установлено снабжение хлебом и другими продуктами питания по спискам и талонам в пределах наличных ресурсов.

Всего на централизованном продовольственном снабжении в 1941 г. состояло около 62 млн. человек. Купить же продукты на рынках — которые, как это ни странно звучит, продолжали действовать — можно было только за очень большие деньги. Советский рубль обесценился просто катастрофически…. К февралю 1942 года рост рыночных цен на продовольствие превзошёл все разумные пределы — килограмм зерна стоил в среднем 53 руб. 80 коп. (вместо 1 руб. 88 коп. до войны), литр молока — 38 руб. (вместо 2 руб. 28 коп.), 1 кг капусты или свёклы — 28 руб., килограмм сала — более ста рублей. Над страной реально замаячил призрак голода…

Но это ещё были цветочки. Первые ягодки созрели к сентябрю 1942 года…

* * *

Катастрофа лета 1942 года под Харьковом, в Крыму и на Среднем Дону была не только военной — в первую очередь, она была продовольственной. Колоссальные площади, засеянные зерновыми, к концу июля были захвачены немцами, вместе с урожаем на них. В результате летнего поражения Красной армии в 1942 году общая посевная площадь (с которой мы могли собрать урожай) сократилась по сравнению с 1940 г. на 52 %. Если в 1941 году мы смогли собрать тридцать пять с половиной миллионов тонн — то урожай сорок второго года составил всего ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ МИЛЛИОНОВ ТОНН зерна! Для сравнения — десятимиллионная Беларусь сегодня собирает восемь с половиной миллионов тонн зерна, а в 1942 году советским властям прокормить надо было сто тридцать миллионов человек! Валовой сбор сахарной свеклы сократился по сравнению с 1940 годом с 18 миллионов до 2,2 миллионов тонн, картофеля — с 76,1 миллионов. до 23,6 миллионов тонн, подсолнечника — с 2.2 млн.т. до 0.2 млн.т., В РАЗЫ, а по некоторым продуктам — НА ПОРЯДОК! Не менее катастрофические потери были и в животноводстве — численность крупного рогатого скота за 1942 г. уменьшилась на 3 млн. голов, свиней — на 2,2 млн., овец и коз — на 8,8 млн.

Это был уже не призрак голода — это был ГОЛОД…

* * *

Единственное, что в этой ситуации мог сделать Сталин — это обратиться за помощью к союзникам, вернее, к союзнику — к президенту США Рузвельту. А что ему ещё оставалось делать? Только для обеспечения хлебом рабочих промышленности (при действовавшей в годы войны дневной норме 800 грамм) требовалось 5,84 миллиона тонн хлеба в год — а ведь хлеба требовала ещё и семимиллионная армия, и не только хлеба….

Поставки продовольствия осуществлялись из США в СССР и до официального подписания Советским Союзом соглашения о поставках по ленд-лизу — которое произошло 11 июля 1942 года. Тем более, что, в соответствии с законом о ленд-лизе, принятым конгрессом США в марте 1941 года, президент Рузвельт в октябре 1941 года принял решение о выделении СССР беспроцентного займа для приобретения вооружения, боеприпасов, сырья и продовольственных товаров. 1 октября 1941 года в Москве был подписан представителем президента США А. Гарриманом первый протокол о поставках сроком на 9 месяцев — до 30 июня 1942 года. Стоимость импортируемых товаров составляла 1 млрд. долларов.

Как свидетельствовал бывший государственный секретарь США Стеттиниус, «с весны 1942 года начались обильные поставки продовольствия — сначала зерно, мука и сахар, а потом свиная тушенка, яичный и молочный порошок, бульонные кубики, жиры»[16]. Но это были всё же довольно ограниченные поставки — Сталин надеялся на урожай Кубани и Среднего Дона, Поволжья и Северного Кавказа. Подсчеты специалистов были довольно радужными — предполагалось, что урожай 1942 года будет ну как минимум не меньше урожая сорок первого (а особо рьяные оптимисты полагали, что валовый сбор зерновых превысит цифру в сорок миллионов тонн — именно такое количество зерна позволяло надеяться на самообеспечение хотя бы хлебом).

Увы, этим надеждам не суждено было сбыться — немцы своим наступлением на Сталинград и Баку разрушили их напрочь! Мы потеряли урожай Среднего Дона и частично Кубани — последнюю нашу надежду…. И уже осенью сорок второго года Советскому Союзу потребовались срочные поставки продовольствия — в масштабах, доселе немыслимых.

В послании Рузвельту от 7 октября 1942 года Сталин пишет: "… мы крайне нуждаемся в увеличении поставок самолетов-истребителей…. Кроме того, важно обеспечить поставку в течение 12 месяцев 2 миллионов тонн зерна (пшеницы), а также возможное количество жиров, концентратов, мясных консервов. Мы смогли бы значительную часть продовольствия завезти через Владивосток советским флотом, если бы США согласились уступить СССР для пополнения нашего флота хотя бы 2–3 десятка судов». В переводе на обычный язык это означало — ХЛЕБА! Иначе не выстоим!

16 октября 1942 года Рузвельт пишет Сталину. "В ответ на Вашу просьбу я рад сообщить Вам, что предметы, о которых идет речь, могут быть выделены для поставок, как указано ниже: Пшеница — 2 миллиона коротких тонн в течение оставшегося периода протокольного года приблизительно равными частями ежемесячно…. Мясо — 15 000 тонн в месяц. Консервированное мясо — 10 000 тонн в месяц. Свиное сало — 12 000 тонн в месяц. Растительное масло — 10 000 тонн в месяц».

Ситуация с продовольствием стабилизировалась — как выяснилось уже к осени сорок третьего года, весьма условно…

* * *

Сделаем небольшое отступление — может быть, напрямую и не касающееся тяжелых проблем с продовольственным обеспечением армии и тыла в Советском Союзе в 1942–1943 годах, но непосредственное отношение к ним имеющее. А именно — поговорим о наших военнопленных, точнее, о том, почему среди советских солдат и офицеров, взятых в плен немцами, был столь чудовищно высок процент смерти от голода. И снимем заодно обвинения в этом в адрес товарища Сталина — каковыми обвинениями любит разбрасываться наша «либеральная общественность».

Массовая гибель советских военнопленных, оказавшихся в немецком плену в 1941–1942 годах — одна из самых мрачных страниц истории Второй мировой. Всего, за всё время войны, пропало без вести и попало в немецкий плен четыре миллиона пятьсот пятьдесят девять тысяч советских солдат и офицеров, кроме того, в июне-июле 1941 года более 450.000 мобилизованных, но не успевших одеть военную форму советских граждан призывного возраста было направлено немцами в лагеря для военнопленных, хотя формально они военнослужащими ещё не были. Из этого числа сегодня более-менее достоверно известно об участи 3 447 250 человек — 1 836 500 вернулись из плена после войны, 937 700 из пропавших без вести в 1941–1942 годах были призваны вторично в 1944-1945-м, на 673 050 человек есть немецкие свидетельства о смерти (то есть эти люди были учтены в качестве военнопленных и умерли в лагерях), и неизвестна судьба 1 561 750 военнослужащих и интернированных — из которых, по некоторым данным, не менее 180.000 эмигрировали после войны в другие страны, более 500.000 погибло в боях, но попало в число «пропавших без вести», судьба же остальных остаётся и по сей день неизвестной.

Сегодня известно, что из попавших в немецкий плен к 1 декабря 1941 года 2.835.000 командиров, красноармейцев и гражданских лиц по окончании жуткой зимы 1941–1942 годов за колючей проволокой осталось чуть менее полутора миллионов. Правда, надо сказать, что не все остальные погибли, многих немцы выпускали — с 22 июня 1941 года по 31 января 1942-го было освобождено 280 108 человек, из них — 270 095 украинцы, остальные — советские военнослужащие из прибалтийских республик. Но даже с учётом выпущенных на волю пленных цифра погибших остаётся весьма значительной — более миллиона солдат и офицеров! Советская пропаганда довольно долго скрывала общую цифру наших военнопленных — из понятных соображений. Цифра в четыре миллиона сдавшихся в плен советских бойцов и командиров ставила под сомнение тезис о «массовом героизме» солдат Красной Армии; посему, если ГлавПУР и признавал сам факт пленения какого-то количества наших воинов, то тут же утверждал, что попали они в плен контуженными, израненными, а то и вовсе — в бессознательном состоянии. И, оказавшись в лагерях, тут же немедленно начинали готовить побег, дабы воссоединиться со своими сражающимися товарищами — немецкие же сатрапы и палачи, видя это неуёмную страсть к бегству, безжалостно уничтожали военнопленных всеми возможными способами, в очередной раз явив миру свой человеконенавистнический звериный облик.

* * *

Во времена перестройки (и сопутствующей ей кликушеской «гласности») общая цифра военнопленных стала известна широкой публике — более того, наиболее продвинутые из демократических публицистов умудрялись загонять за колючую проволоку немецких лагерей для военнопленных куда как большие контингенты красноармейцев, чем это было на самом деле. Самые смелые «прожекторы перестройки» «брали в плен» до десяти миллионов советских солдат и офицеров! Причём смерть большинства из них либеральные публицисты вменяли в вину исключительно товарищу Сталину и советскому руководству — которые не подписали Гаагскую (1907 года, «О законах и обычаях войны») и Женевскую (1929 года, «Об обращении с военнопленными») конвенции, что, собственно, и позволило немцам безжалостно истребить от трех до пяти (в зависимости от фантазии очередного «ниспровергателя истин») миллионов наших соотечественников. Дескать, если бы кровожадный Сталин не провозгласил людоедский тезис: «У нас нет пленных — у нас есть предатели», если бы подписал вышеозначенные конвенции — то Международный Красный Крест завалил бы лагеря наших военнопленных посылками с разного рода изысками, и жили бы советские пленные за колючкой ничуть не хуже своих французских, британских и американских коллег — для которых, как известно, плен был лишь небольшим неудобством. Более того, поскольку согласно Гаагской конвенции 1907 года питание военнопленных должно было соответствовать нормам питания резервных войск страны, захватившей пленных, то наших бойцов и командиров, даже без посылок МКК, немцы обязаны были бы кормить не хуже, чем своих запасных зольдатов.

Самое печальное, что подавляющее большинство нашего населения всерьез восприняло сей демократический бред!

Об имевших место зверствах немцев по отношению к пленным мы здесь говорить не станем — к сожалению, в свидетельствах очевидцев очень трудно отделить правду от вымысла (каковым зачастую сопровождали рассказы о своей тяжкой доле в плену вернувшиеся на Родину); примем за истину, что отношение это в любом случае не было доброжелательным и корректным, и разного рода зверств хватало с избытком. Военнопленные действительно истреблялись безжалостно, и в первую очередь — путем лишения пищи; дошедшие до нас нормы питания для советских военнопленных, разработанные осенью сорок первого, определяют калорийность их пайка в восемьсот-девятьсот калорий — тогда как только для поддержания жизнедеятельности в состоянии покоя здоровому человеку требуется минимум тысяча двести калорий, а для нормального существования нужно никак не менее трех тысяч калорий.

Впрочем, для немцев разного рода Женевские и Гаагские конвенции тоже не были Священным писанием — некоторые американские военнопленные (например, прошедшие через лагерь «Шталаг-люфт-1») вспоминают, что в 1942 году они получали ежедневно около 230 грамм хлеба, полкило вареного картофеля, 15 грамм маргарина, 20 грамм конины, 20 грамм мармелада или повидла, две кружки “отвратительного кофе из листьев”. Такой рацион составлял 1500–1900 килокалорий в день — что, конечно, было больше, чем у советских пленных, но никак не дотягивало до рациона запасных полков вермахта, каковой составлял в этом же 1942-м году:

Хлеб (в день) — 750 г.

Крупы (манная крупа, рис) — 8.6 г.

Макароны — 2.86 г.

Мясо (говядина, телятина, свинина) — 118.6 г.

Колбаса — 42.56 г.

Сало-шпик — 17.15 г.

Жиры животные и растительные — 28.56 г.

Масло коровье — 21.43 г.

Маргарин -14.29 г.

Сахар — 21.43 г.

Кофе молотый -15.72 г. (в неделю)

Чай — 4 г. (в неделю)

Какао-порошок — 20 г. (в неделю)

Картофель — 1500 г., или фасоль (бобы) — 365 г.

Овощи (сельдерей, горох, морковь, кольраби) -142.86 г.

— или овощи консервированные — 21.43 г.

Яблоки — 1шт. (в неделю)

Огурцы соленые — 1шт. (в неделю)

Молоко — 20 г (в неделю)

Сыр — 21.57 г. (в неделю)

Яйца — 3 шт. (в неделю)

Консервы рыбные (сардины в масле) -1 банка (в неделю).

То есть рацион немецкого военнослужащего в запасном полку как минимум вдвое превосходил рацион американского военнопленного — хотя США и подписали все необходимые конвенции…

Так что немцы отнюдь не отличались скрупулёзным выполнением разного рода международных договоров в части обеспечения продовольствием военнопленных (как и разных других прочих). Другое дело, что американцы могли рассчитывать на посылки Красного Креста — наши же военнопленные таковых были лишены.

Но есть ли вина Советского правительства и лично товарища Сталина в том, что в немецком плену умерло более миллиона советских солдат и офицеров? Правда ли, что, если бы в 1929 году советская делегация прибыла бы в Женеву и подписала Конвенцию — то полтора миллиона пленных остались бы живы?

Увы.

С полной ответственностью хочу заявить — НИ В ОДНОЙ СМЕРТИ СОВЕТСКИХ ВОЕННОСЛКЖАЩИХ В НЕМЕЦКОМ ПЛЕНУ НИ ЛИЧНО СТАЛИН, НИ СОВЕТСКОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО В ЦЕЛОМ — НЕ ПОВИННЫ.

* * *

Надо сказать, что пресловутые конвенции не подписал не только тоталитарный СССР; не сделала этого, например, и демократическая Финляндия — что, в общем-то, никакого значения ни для советских, ни для финских пленных, на самом деле, не имело.

Советская сторона в обеспечении финских военнопленных продуктами руководствовалась телеграммами Генерального штаба № 131 от 23 июня 1941 года, В70/133 от 26 июня 1941 г., а также ориентировкой УПВИ HКВД СССР 25/ 6519 от 29 июня 1941 г. Согласно этим документам, в сутки на одного военнопленного полагалось 600 грамм ржаного хлеба, 90 грамм круп, 10 грамм макарон, 40 грамм мяса, 120 грамм рыбы, по 20 грамм муки, масла растительного, сахара и соли, 600 грамм картофеля и других овощей, 1,5 грамма чая, а также разного рода специи. Кроме того, на месяц военнопленному полагалось 5 пачек махорки и 5 коробок спичек, 200 г хозяйственного мыла. С увеличением числа пленных (особенно зимой 1942–1943 годов) нормы довольствия понизились — впрочем, в это время голодали не только пленные, но и всё население СССР.

Финны в деле снабжения советских военнопленных руководствовались своими внутренними документами, нормы питания в которых были изначально куда как более скудными — учитывая процент умерших советских и финских военнопленных (соответственно, 29 % и 14 %) — как минимум вдвое меньшими. Но надо добавить, что к 1943 году и гражданское население Финляндии снабжалось ненамного лучше пленных — норма выдачи хлеба, например, на работающего финна составляла 450 грамм в день, военнопленному же полагалось его же 400 грамм.

Продовольственных посылок от Международного Красного Креста ни те, ни другие не получали — хотя теоретически могли бы это делать: Советское правительство с началом Великой Отечественной войны через посольство и Красный Крест Швеции (нота НКИД СССР от 17 июля 1941 г.) довело до сведения воюющих сторон, что Советский Союз будет соблюдать требования Гаагской (1907 г.), а также Женевской (от 27 июля 1927 г.) конвенций о пленных, раненых и больных на основе взаимности. А поскольку этой взаимности не было — не было и посылок.

* * *

Отчего же западные военнопленные в немецких лагерях всю войну регулярно (не менее двух раз в месяц) получали щедрые посылки МКК, а советские пленные вынуждены были жрать жуткую баланду из нечищеной брюквы и «хлеб» из соломы и опилок?

Ответ на этот вопрос, на самом деле, довольно прост.

Посылки Международного Красного Креста, на самом деле, к МКК никакого отношения не имели. Красный Крест — был всего лишь посредником, исполняющим функции нейтрального передаточного звена; сам же он никакими ресурсами — продовольственными, товарными, финансовыми — не располагал. Красный Крест образца 1939–го года имел всего 11 представителей по всей Европе и 57 служащих в штаб — квартире в Женеве, и единственное, на что был способен — принимать посылки и почтовые отправления для военнопленных от тех стран, которые БЫЛИ В СОСТОЯНИИ ЭТИ ПОСЫЛКИ КОМПЛЕКТОВАТЬ.

Богатые продовольствием государства — Великобритания, США, вишистская Франция (до июля 1942-го) — могли себе позволить от пуза кормить своих военнослужащих, оказавшихся в немецком плену. Посылки, отправляемые ими в Германию, состояли из разнообразных питательных и калорийных продуктов. Например, обычное содержимое посылки американского Красного Креста, которую получали американские военнопленные в 1943 г. включало:

тушенка говяжья — 1 банка (340 г);

кофе или какао -1 банка (113 г);

тушенка свиная — 1 банка (340 г);

изюм или чернослив — пачка (454 г);

паштет ливерный — 1 банка (170 г);

шоколад — 2 плитки;

лососина — 1 банка (226 г);

бисквит -1 пачка (454 г.);

консервированный сыр — 1 банка (226 г);

апельсиновый концентрат — 1 банка (113 г);

молоко концентрат-порошок — 1 банка (454 г);

оливковый маргарин — 1 банка (454 г);

сигареты — 2 пачки;

сахар -1 пачка (226 г);

мыло — 2 куска (по 50 г.).

Американский Красный Крест с 1 января 1941 г. до 30 июня 1944 г. отправил находившимся в плену американским и другим солдатам союзнических армий, КРОМЕ СОЛДАТ КРАСНОЙ АРМИИ, 14 274 210 посылок. Четырнадцать миллионов двести семьдесят четыре тысячи двести десять — если прописью…

Французский Красный Крест, учитывая национальные пристрастия своих соотечественников, даже включал в посылки, перец, зеленый горошек, сардины, канадская посылка (которую получали в том числе и пленённые десантники Дьеппа, брошенные Черчиллем под немецкие пулеметы без всякой поддержки с моря и с воздуха) включала масло, мясной рулет, чай или кофе, сахар, шоколад, изюм, бисквиты, соль. Новозеландский Красный Крест баловал своих подопечных (новозеландцы сражались с немцами и, соответственно, попадали в плен в Северной Африке и Греции) сыром, ветчиной, сгущенным молоком, шоколадом, кофе, медом, джемами из дыни, лимона, яблок, грейпфрутов, апельсинов, зеленым горошком.

По словам сотрудника МКК Д. Моргана, наибольшей популярностью пользовалась английская посылка, в которой, кроме традиционной овсянки, были порошки различных бульонов, яичный порошок, порошок для приготовления заварного крема и различных пудингов.

Военнопленный подтверждал получение посылки, отправляя почтовую открытку, на которой был указан номер лагеря, его личный номер и дата получения посылки.

В общем, военнопленные Англии, США и их сателлитов никаких продовольственных проблем в плену не испытывали — потому что никаких продовольственных проблем не испытывали их метрополии (во всяком случае, таких, которые вынуждали бы их сокращать содержание своих военнопленных).

А вот у СССР ситуация была ровно обратной…

* * *

Советский же Союз, в отличие от своих союзников, комплектовать посылки для своих военнопленных физически не мог — к осени 1942 года страна оказалась на пороге голодной смерти. Это не шутка, не гипербола — ко второй половине 1942 года в Советском Союзе возникли серьезнейшие трудности с продовольствием — предвоенные запасы исчерпали себя, основные сельскохозяйственные районы оказались захвачены врагом (вместе с урожаем). Государственные заготовки зерна по сравнению с 1940 г. уменьшились в три раза, сахарной свеклы — в 11 раз, подсолнечника — в 12 раз, 40 % хозяйств оказались разорёнными. 7 октября 1942 г, Сталин был вынужден обратиться с личной просьбой к Рузвельту — о которой написано выше — о срочной поставке в СССР, наряду с военными товарами, не менее двух миллионов тонн зерна пшеницы, а также возможного количества жиров, концентратов и мясных консервов. При этом, ввиду недостатка транспортных средств, Сталин был готов временно полностью отказаться от поставок танков, артиллерии, боеприпасов, пистолетов. Без срочных поставок продовольствия из США перед СССР явственно замаячил призрак голода…

О каких посылках для военнопленных тут можно говорить? Сегодня хорошо известно, что основной причиной гибели советских военнопленных зимой 1941–1942 годов были катастрофически низкие нормы выдачи продуктов питания, не обеспечивавших даже простой жизнедеятельности организма. Принято обвинять в этом немецкое руководство — дескать, исходя из своих человеконенавистнических идей, они обрекли советских военнопленных на голод и массовую смерть, тогда как сами немцы катались, как сыр в масле.

Это не совсем так — вернее, совсем не так!

Во-первых, содержать многомиллионную армию военнопленных долгих четыре года немцы не планировали в самых своих пессимистических прогнозах — по плану «Барбаросса» война должна была закончиться самое позднее к осеннему листопаду, после чего пленных можно было бы отправить домой, на свои хлеба. Сложившая оружия и сдавшаяся в плен кадровая Красная Армия стала для Третьего Рейха страшной обузой — для прокорма которой в Германии попросту не было продовольствия. НЕ БЫЛО!

Сельское хозяйство Германии не могло обеспечить достаточным количеством продовольствия даже собственное население, причем положение ухудшалось с каждым годом войны. Послевоенные немецкие историки приводят следующие данные: в течение 84 дней, с 7 апреля по 29 июня 1941 г., каждый взрослый получил по 27 кг хлеба, 2,175 кг круп и макаронных изделий, 1,2 кг эрзац-кофе, 5,6 кг мяса, 3,233 кг жиров, 0,75 кг сыра, 0,375 кг творога, 29 яиц, 4,05 кг сахара; картофель до 2 июня продавался свободно, после — по 7 кг на взрослого (на 28 дней). Средняя калорийность ежедневного пайка на человека снизилась с 3000 калорий в 1936–1938 гг. до 2445 калорий в 1940–1941 гг. Каждый немец получал немногим более 320 г хлеба в день и по 400 г картофеля.

В Германии в 1939 году население по карточкам, которые были введены за несколько месяцев до начала войны получало:

Калорийность питания немецкого населения в течение войны постоянно снижалась и составляла:

к зиме 1942/43 — 2 078 ккал,

к зиме 1943/44 — 1980 ккал,

к зиме 1944/45 — 1670 ккал

Для сравнения калорийность питания населения оккупированных стран к зиме 1943/44:

Бельгия -1320 ккал,

Франция -1080 ккал,

Голландия -1765 ккал,

Польша -855 ккал.

Когда нечем кормить своё население — можно ли прокормить трехмиллионную армию военнопленных? Если о находящихся в плену военнослужащих западных стран могли (через МКК) позаботиться их правительства, то о советских пленных Москва заботиться не могла — у неё попросту не было для этого ни одного лишнего сухаря, ни одной лишней банки тушёнки.

* * *

Кстати, высокие нормы снабжения продуктами питания немецких (и союзных Германии) военнопленных в Советском Союзе просуществовали ровно до осени 1942 года. И это не случайно: до 31 декабря 1941 года в советский плен попало всего 9328 вражеских солдат и офицеров, и прокормить их не составляло особого труда. Когда же в лагеря военнопленных повалили многотысячные контингенты из Сталинграда и с Кавказа — ситуация в наших лагерях стала в точности напоминать ситуацию в немецких лагерях годом раньше. Пленные мерли от голода тысячами и десятками тысяч — и вовсе не оттого, что советские власти задались целью уморить их из какой-то уж совсем немыслимой злобы, в отместку за ранее совершенные злодеяния. Нет — у нас просто НЕ БЫЛО для этих военнопленных еды…

К 22 февраля 1943 г. только в районе Сталинграда оказалось сосредоточено свыше 95000 военнопленных, которые находились в чрезвычайно тяжелых условиях. Из 91545 военнопленных, направленных в Бекетовский лагерь № 108, по состоянию на 10 июня 1943 г. умерло 27.078 человек, госпитализировано 35.099 человек и отправлено в другие лагеря 28098 человек. В лагере № 108 осталось 1270 военнопленных. 16 февраля 1943 г. начальник конвойных войск HКВД СССР генерал-майор Кривенко докладывал заместителю наркома внутренних дел СССР генерал-лейтенанту Аполлонову, что на приемном пункте, расположенном на ст. Воробьевка, где на 12 февраля находилось 5400 военнопленных, из-за холода в помещениях и отсутствия регулярного питания смертность составляет 20–30 %, наблюдаются случаи людоедства. Случаи людоедства отмечались и в Хреновском лагере военнопленных 81 в Воронежской области.

К 15 апреля 1943 года в лагерях и приемных пунктах HКВД умерло 99.946 военнопленных из числа взятых в плен под Сталинградом и на Северном Кавказе, а всего с начала войны до 15 апреля 1943 года из 291.856 учтенных военнопленных умерло 171.774, или почти 59 %. А ведь Советский Союз отнюдь не желал их смерти! Просто ввиду того, что в стране царил голод, для пленных были установлены смертельно низкие нормы питания. Калорийность суточного рациона военнопленных составляла 1750 килокалорий а работающих пленных — 1945 ккал. Такая калорийность питания не покрывала даже энергетических затрат человека, находившегося в полном покое. Hедостаток пищи вел к дистрофии и авитаминозу. Эти заболевания составляли тогда 70 % среди других болезней и были причиной 80 % всех смертельных случаев

К 1 мая 1943 года число умерших возросло до 196.944 человек — что заставило HКВД СССР издать приказ № 00683 “Об изменении норм продовольственного снабжения для военнопленных”, который увеличивал калорийность основного пайка до 1839 килокалорий. Военнопленные, занятые на тяжелых физических работах, получали паек, калорийность которого составляла от 2015 ккилокалорий до 2773 килокалорий, в зависимости от нормы выработки. Но всё равно смертность немецких военнопленных в лагерях оставалась довольно высокой, и лишь к середине лета ситуация стала более-менее нормальной. 2 июля 1943 г. специальным циркуляром № 341 были установлены ежедневные дополнительные выдачи к основному пайку по 120 г. рыбы на каждого военнопленного — и калорийность суточного рациона, достигнув 2.200 килокалорий, уже позволяла большинству пленных избежать смерти от голода.

Кстати, то же самое в это время происходило в Рейхе. Оставшиеся в живых после страшной зимы 1941–1942 годов советские военнопленные постепенно начали превращаться в ценный ресурс — ввиду постоянного оттока немцев из промышленности. Соответственно, для сохранения этого ценного трудового ресурса немецкое руководство предпринимает все возможные усилия — главным образом, постепенно увеличивая нормы выдачи продуктов. К лету 1943 года калорийность пайка советского военнопленного, занятого в металлургической или горнорудной промышленности, составила 2.100 килокалорий хлеб — 2375 граммов в неделю, мясо и жир — 500 грамм, маргарин — 100 граммов в неделю), что, конечно, тоже было не сахар, но всё же позволяло как-то выжить. А в августе 1944 года нормы питания советских и иностранных промышленных рабочих и военнопленных, занятых в тяжелой промышленности, уравнялись с нормами питания немецкого населения…

В целом можно сделать вывод: массовая гибель советских военнопленных зимой 1941–1942 годов была трагической неизбежностью идущей войны, такой же, как и гибель зимой 1942–1943 годов подавляющего большинства немецких, румынских, венгерских и итальянских пленных, взятых Красной Армией под Сталинградом, на Дону и на Северном Кавказе. Обе страны, СССР и Германия, вели жесточайшую войну на пределе своих возможностей, и ни русские, ни немцы не могли выделить для больших масс пленных необходимого продовольствия — в ином случае голод грозил бы собственному населению этих стран…

А теперь вернемся к нашему повествованию.

* * *

19 ноября 1942 года Красная Армия начала наступление под Сталинградом. В течении последующих четырех месяцев из-под немецкой оккупации были освобождены районы Кубани, Среднего Дона, Воронежской, Липецкой, Орловской, Курской областей, советские войска заняли восточные районы Украины. «На баланс» советского народного хозяйства были приняты обширные зерносеющие регионы — к сожалению, практически лишенные тягловой силы и сельскохозяйственной техники. К тому же немцы, отступая, как правило, увозили запасы продовольствия и сельхозинвентарь, угоняли скот, эвакуировали трудовые ресурсы — стараясь оставить наступающей Красной Армии «выжженную землю». Далеко не всегда им это удавалось — тем не менее, освобожденные районы остро нуждались в продовольствии и товарах повседневного спроса. Которых у товарища Сталина, увы, не было…. Плюс к этому, весной 1943 года США и Англия решили приостановить отправку конвоев с грузами в советские северные порты Мурманск и Архангельск, мотивируя это подготовкой к операции против Италии, высадке на ее территории. В результате к концу действия второго протокола Штатами было недопоставлено 1,5 млн. т грузов — в числе коих более двухсот тысяч тонн продовольствия. Но это было не самое страшное….

* * *

Сорок третий год — самый тяжелый военный год для советского сельского хозяйства. Даже уменьшенный план весеннего сева колхозы недовыполнили на 11 %, главным образом из-за нехватки семян. Хуже, чем в 1942 г., взошли озимые. Общая посевная площадь по всем категориям хозяйств составляла 84,8 млн. га против 86,4 млн. га в 1942 г., в том числе по колхозам — 72 млн. га против 74,5 млн. га в 1942 г. При этом освобожденные районы не имели практически никакого производственного значения — сельское хозяйство в них оказалось настолько разрушенным, что о каком-либо улучшении продовольственного баланса страны за счет этих районов в 1943 г. не могло быть и речи. Тем не менее, людей на этих территориях нужно было чем-то кормить — самостоятельно выжить в условиях тотального разгрома местных сельскохозяйственных предприятий они бы не смогли. К тому же Советский Союз постигла ещё одна беда — летом 1943 г. большинство районов Поволжья, Южного Урала, Западного Казахстана, Северного Кавказа и Сибири постигла сильная засуха

«Уборка урожая 1943 г. проводилась на всех посевных площадях. Однако из-за засухи и снижения уровня агротехники урожай оказался крайне низким — в целом по тыловым колхозам 3,9 ц зерна с 1 га. Неблагополучно обстояло дело и с техническими культурами. На урожайность свеклы и хлопка особенно повлияло прекращение поставок минеральных удобрений и химикатов. Так, в 1943 г. было собрано всего 726 тыс. т хлопка-сырца — почти в 2 раза меньше, чем в 1942 г. В целом по стране валовая продукция сельского хозяйства составляла всего 37 % уровня 1940 г., а в тыловых районах — 63 %. Валовой сбор зерновых культур в 1943 г. составил 29,6 млн. т, т. е. остался на уровне 1942 г»[17] НА УРОВНЕ СОРОК ВТОРОГО ГОДА! При том, что «едоков» прибавилось!

* * *

Победа Красной Армии на Курской дуге позволила ей начать наступление на Запад на широком фронте — от Ржева до Новороссийска. За три, последовавших за крахом операции «Цитадель», месяца из немецкой неволи были освобождены Левобережная Украина, Донбасс, западные области РСФСР, восточные районы Белоруссии. Под советскую юрисдикцию вернулись более тринадцати миллионов человек! Территория, очищенная от захватчиков, составляла 1 020 тысяч квадратных километров. К концу октября 1943 г. население страны увеличилось до 143 миллионов человек, в то время как в сентябре 1942 г., когда была оккупирована наибольшая часть территории СССР, оно составляло 130 млн. человек.

Такая серьезная прибавка трудовых ресурсов весьма, надо сказать, благотворно сказалась на советской промышленности — выпуск продукции которой в 1943 г. возрос по сравнению с 1942 г. на 17 процентов и составил 125 млрд. рублей (в неизменных ценах 1926/27 г.). Валовая продукция промышленности составила 90 процентов к довоенному уровню вместо 77 процентов в 1942 г., а предприятий оборонных отраслей — 224 процента вместо 186 (к тому же году). При этом доля гражданской продукции промышленности выросла — В 1943 г. производство гражданской продукции составило 41,7 процента вместо 36,1 процента в 1942 г., а военной — 58,3 вместо 63,9 процента. Тем не менее — основная доля изделий промышленности в 1943 году приходилась на военные заводы. Мы изо всех сил увеличивали производство техники и вооружения — нам надо было выиграть войну!

Хотя, надо сказать, первые три месяца года поводов к оптимизму отнюдь не давало — в начале 1943 г. состояние народного хозяйства СССР ухудшилось: в первом его квартале, по сравнению с четвертым 1942 г., произошло снижение промышленного производства по таким важнейшим показателям, как выработка электроэнергии, добыча угля, нефти, железной руды, марганцевой руды, выплавка чугуна, стали, прокат черных металлов, производство первичного алюминия, цинка, никеля, свинца, олова, цемента, выпуск автомобилей и металлорежущих станков. В целом общий выпуск промышленной продукции в течение первых трех месяцев 1943 г. сократился на 12 %. Но центральные власти сумели переломить ситуацию. Были приняты срочные и действенные меры по устранению отставания топливной, металлургической и энергетической промышленности. Многое достигалось за счет повышения и без того напряженного ритма в работе. Были радикально увеличены ассигнования на народное хозяйство. Они составили «33,1 млрд. руб., из них на развитие промышленности -17,5 млрд. руб. Причем ведущие отрасли тяжелой и оборонной индустрии получили около 89 % всех средств, отпущенных промышленности, сюда же направлялась дополнительная рабочая сила. Так, предприятия наркомата угольной промышленности СССР (нарком В.В. Вахрушев) в 1943 г. получили 187 тыс. рабочих (в 4 раза больше, чем в 1942 г.); предприятия наркомата черной металлургии СССР (нарком И.Ф. Тевосян) — 101 тыс. рабочих (в 1,5 раза больше, чем в 1942 г.) …. Были сделаны некоторые шаги в сторону ослабления военных тягот и улучшения материального положения работников промышленности и транспорта. Так, средняя заработная плата промышленных рабочих в октябре 1943 г. увеличилась, по сравнению с апрелем 1942 г., на 27 %, и прежде всего в таких отраслях экономики, как черная и цветная металлургия, оборонная, угольная и нефтяная индустрия»[18]. Как результат всех этих сверхчеловеческих усилий — в середине 1943 г. Красная Армия превосходила врага в орудиях и минометах в 1,9 раза, в танках и самоходных орудиях — в 1,7 раза, в боевых самолетах — в 3,4 раза.

Но промышленность — промышленностью, а кушать людям надо каждый день — увеличивают ли они объём выпускаемых их заводами пушек-танков-самолётов, или иждивенствуют на шее у трудового народа. А вот с этим в СССР к осени 1943 года наметился полный швах….

* * *

Трудоспособное колхозное население летом 1943 года составляло 47 процентов по отношению к аналогичному показателю 1940 года. Нагрузка на каждого колхозника увеличилась почти вдвое. Площадь посевов сократилась до 58 процентов; осталось около 59 процентов тракторного и лишь 19 процентов автомобильного парка. К тому же, как уже отмечалось выше, в 1943 году наши основные зерносеющие регионы поразил неурожай. Сухая осень 1942 г., жаркая и сухая погода весной и летом 1943 г. в Поволжье, Западном Казахстане, на Северном Кавказе, а затем длительные дожди в центральных областях РСФСР и ранние заморозки в Сибири нанесли огромный урон посевам. По итогу зерна нам удалось собрать 29.4 миллиона тонн, картофеля — 34.9 миллиона тонн, мяса и сала в убойном весе получить 1.8 миллиона тонн. Население страны, напомню, к октябрю 1943 года составляло 143 миллиона человек. Таким образом, на каждого гражданина СССР его сельское хозяйство произвело 205 килограмм зерна, 244 килограмма картошки и двенадцать с половиной килограмм мяса и жиров. На этих, с позволения сказать, «запасах» Советскому Союзу и предстояло жить весь грядущий год — причем не только жить, но и яростно сражаться с могучим врагом…

Подводя итог всему вышесказанному, можно утверждать, что общий объем сельскохозяйственной продукции, произведенной в 1943 г., находился на самом низком уровне за все годы войны. Даже самые оголтело-верноподданые советские источники сквозь зубы вынуждены сообщить, что «осенью пришлось временно снизить нормы выдачи хлеба»[19] — ОСЕНЬЮ! После сбора урожая! Как говориться, приехали…

Это была катастрофа — урожая 1943 года населению страны, по самым смелым расчетам, хватило бы максимум до февраля. Ну, или до апреля — если в общий «котёл» добавить поставляемое (в объёмах, существующих на сентябрь 1943 года) из США продовольствие После чего руководителям Советской России можно было смело стреляться — кормить людей им было бы попросту НЕЧЕМ…

Часть четвертая

Тегеранская конференция: РККА становится сухопутной армией англо-саксонского мира

Отношения между СССР и США к сентябрю 1943 года ухудшились настолько, насколько это вообще было возможно между союзниками, ведущими войну против общего врага — во многом потому, что Рузвельт окончательно решил перевести Советский Союз в ранг «второстепенных союзников», уровня Китая. Естественно, Сталин этому всемерно препятствовал — вот только рычагов влияния на ситуацию у него было крайне мало, а у Рузвельта, наоборот — вагон и маленькая тележка.

С одной стороны, победы Советской Армии летом 1943 года позволяли Сталину требовать для Советского Союза равной степени участия в делах антигерманской коалиции — но, с другой стороны, неурожай 1943 года вынуждал того же Сталина постоянно просить у Рузвельта увеличения поставок продовольствия, что никак не способствовало «выпрямлению спины». Рузвельт, осознавая себя «владыкой мира», считал возможным пренебрегать интересами СССР и его мнением в тех вопросах, которые, по логике вещей, касались ВСЕХ участников антигерманской коалиции — предпочитая обсуждать их со своим «ближним кругом» или, в крайнем случае, с Черчиллем и его окружением.

На конференции в Касабланке англосаксы решили отложить открытие второго фронта в Северной Франции — что, между прочим, уверенно обещали Сталину осенью сорок второго года. Причем решили просто, без особых извинений перед Москвой! При этом на обращение Сталина к Рузвельту относительно послевоенных советских границ на Западе последний вообще НЕ ОТВЕТИЛ — что было просто верхом дипломатической невежливости…. Что после такого афронта могли подумать в Кремле об американских союзниках? А ведь от Вашингтона просили немногое.

Да и фактическое прекращение помощи в 1943 году усилило негатив по отношению к англосаксонским союзникам. В Москве после этих шагов Рузвельта был повод полагать, что американцев вполне устраивает ослабление России, теряющей на фронтах десятки и сотни тысяч лучших своих граждан, мобилизующей последние ресурсы и бьющейся с врагом практически один на один.

Что в такой ситуации мог предпринять Сталин? Сугубо и исключительно демонстративные шаги — что он и сделал, в июне 1943 года отозвав из США посла Литвинова, а из Великобритании — Майского, а также в очередной раз отказавшись от личной встречи с Рузвельтом (американский президент 5 мая 1943 года направил в Москву бывшего посла Дж. Дэвиса с целью договориться о встрече со Сталиным предположительно в районе Берингова пролива летом 1943 года — советский вождь отказался от этого «саммита»). Также 11 июня 1943 года Сталин прислал Рузвельту письмо, в котором отмечал, что решение о переносе открытия второго фронта на 1944 год создает для Советского Союза исключительные трудности. Это решение «оставляет Советскую Армию, которая сражается не только за свою страну, но также и за всех союзников, делать свое дело в одиночестве, почти одной рукой против врага, который все еще очень силен и опасен».

Американцы гнобили СССР практически демонстративно: были практически полностью прекращены поставки оружия, амуниции, продовольствия и военных материалов через Северную Атлантику — при том, что южный маршрут был крайне сложен, а снабжение по тихоокеанскому затруднялось огромными расстояниями от Владивостока и Находки до Центральной России. Кроме того, американцы взяли сторону Лондонского комитета поляков и не признавали новых (после сентября 1939 года) границ СССР. Соединенные Штаты не разорвали отношений с Финляндией, которая вела войну с Советским Союзом. При этом СССР сделал всё возможное для улучшения отношений с западными союзниками, для чего был даже распущен Коминтерн.

В письме Черчиллю 19 июня 1943 года Сталин писал: «Речь идет не только о недоумении Советского правительства, но и о сохранении доверия к союзникам, доверия, которое ныне поставлено под жестокий удар… Это вопрос спасения миллионов жизней на оккупированных территориях Западной Европы и России и об уменьшении огромных жертв Советской Армии, по сравнению с которыми жертвы англо-американских армий незначительны».

В отношениях СССР со своими западными союзниками создалось крайне двусмысленное положение — которое ещё более усложнилось после событий в Италии.

* * *

А там происходили весьма серьезные события!

Большой фашистский совет 24 июля 1943 года после шестичасовых обличений сместил дуче. Король Виктор-Эммануил подтвердил его отставку — назначив премьер-министром маршала Бадольо; но этим судьбоносным для Италии событиям предшествовала довольно длинная и запутанная история…

Италия, как союзник Третьего Рейха, никогда не считалась немецкими генералами серьезной военной силой — ни на пике её военных успехов, ни, тем более, во дни жесточайших поражений. Немцы относились к своим апеннинским союзникам с изрядной долей недоверия — почву для коего создали сами итальянцы, отнюдь не желающие драться до последней капли крови. Итальянская армия в глазах немцев всегда ассоциировалась более с опереттой, нежели с таким понятием, как «вооруженные силы». Причем итальянцы делали для этого всё возможное!

Например, первое, что они сделали, когда начался довольно вялый вооруженный конфликт с англичанами в Северной Африке («войной» это действо назвать ну просто язык не поворачивается) — 30 июня огнем своей зенитной артиллерии прямо над Тобруком сбили собственного главнокомандующего, военного губернатора Ливии маршала Бальбо.

Это был неожиданный ход, причем как для Муссолини, так и для Черчилля. Так войну в обозримой истории еще никто не начинал!

Дальнейшая война в Северной Африке отнюдь не способствовала славе итальянского оружия — итальянцы не смогли быстро организовать и провести наступление на слабые английские позиции в Западном Египте. 8 сентября 1940 года итальянские части шестью пехотными дивизиями при поддержке восьми танковых батальонов перешли границу Ливии и Египта, имея порядка 230 танкеток L3 и 70 средних танков M11/39.. Продвижение на восток от ливийской границы войск маршала Грациани (сменившего так нелепо погибшего маршала Бальбо) началось лишь 13 сентября. Максимум, чего добились гвардейцы дуче — заняли Эс-Саллум, из которого британские части отошли в полном порядке, и достигли пригородов Сиди-Баррани, на чем их наступление и завершилось. Итальянские войска расположились широкой дугой, выгибавшейся на юго-восток; один конец дуги упирался в море близ Сиди-Баррани, другой находился в 70 километрах от побережья. Итальянцы не оборудовали ни одной позиции, опорных пунктов они тоже не строили. Войска располагались в нескольких больших палаточных лагерях, очень удаленных друг от друга и потому не имевших между собой никакой тактической связи (не говоря — огневой).

Этим воспользовались англичане — решив осуществить прорыв в районе между Нибейвой и Бир-Софафи; 7-я танковая дивизия (292 новых танка, из которых 64 неуязвимых для итальянской артиллерии «Матильд», семь с лишним десятков броневиков, используемых в целях разведки и охранения, и 195 единиц устаревшего хлама типа «Виккерс МК VI», по инерции продолжавшего учитываться в графе «бронееденицы») и 4-я индийская пехотная дивизия, — совершили свой первый марш-бросок в 46 километров в ночь с 7 на 8 декабря. Днем 8 декабря они отдохнули, оставшись незамеченными, и на следующую ночь достигли исходных позиций для наступления. Утром 9 декабря английские войска начали прорыв. Одновременно по левому флангу итальянцев удары с моря нанесли английские корабли.

С 9 до 11 декабря произошло полное крушение итальянского фронта — основные силы четырех итальянских дивизий были уничтожены. Свыше 38 тыс. пленных, 400 орудий и около 50 танков попали в руки победителей, которые со своей стороны потеряли только 133 человека убитыми, 387 ранеными и 8 пропавшими без вести.

К исходу 11 декабря передовые дозоры англичан подошли к Бардии и Тобруку. Итальянская группировка в пустыне перестала существовать.

ВСЕГО ЗА ТРИ ДНЯ!

А если учесть, что за период с сентября по декабрь 1940 года итальянская армия умудрилась понести донельзя обидное поражение в Греции, а флот — в своей собственной базе в Таранто — то отношение немцев к своим южным союзникам можно понять…

* * *

Постоянные поражения низвели боевой дух итальянской армии до отрицательных величин — а если учесть, что лучшие части Муссолини погибли под Сталинградом, в Триполитании и Тунисе, то тот факт, что итальянцы всё же пытались противодействовать англо-американской высадке на Сицилии, вызывает немалое удивление!

О том, что «пора кончать!» в Риме задумались ещё осенью сорок второго, после поражения у Эль-Аламейна. Заговоры множились, охватывая всё новых и новых министров, генералов и прочий истеблишмент «наследников Римской империи» — достаточно сказать, что в одном из заговоров против Муссолини участвовал его зять, граф Чиано! И к двадцатым числам июля 1943 года вопрос о свержении дуче, можно сказать, был уже решен — подавляющим большинством тех людей, которых Бенито полагал своим соратниками…

Маршал Бадольо и «новая» итальянская элита незамедлительно начали искать способы установления связей с союзниками в видах выхода Италии из войны. 15 августа 1943 г. для установления тайных контактов с западными державами генерал Дж. Кастеллано, специально прибывший в Мадрид, встретился с английским послом в Испании С. Хором и заявил о готовности присоединиться к англо-американцам, как только они высадятся в континентальной части Италии. 19 августа в Лиссабоне Кастеллано вел переговоры с американским генералом Б. Смитом. Через десять дней он вернулся в Рим с текстом условий перемирия. В ночь на 1 сентября штаб Эйзенхауэра получил ответ итальянского правительства с согласием капитулировать на условиях, предъявленных союзниками

3 сентября 1943 г. западные союзники высадились на юге Италии, имея в кармане тайное соглашение с Бадольо — которое, между прочим, категорически противоречило заявленному на конференции в Касабланке принципу «безоговорочной капитуляции». Но в Италии Черчилль и Рузвельт решили на свои же решения наплевать, а своего третьего партнера по антигитлеровской коалиции — Советский Союз — поставить в положение стороны, не принимающей непосредственного участия в решении судьбы повергнутого противника. Иными словами, право сражаться до конца англосаксы предоставили Советскому Союзу, себе же разрешили вести переговоры с недавним врагом и признавать того же Виктора-Эммануила законной властью в Италии.

Сталин вынужден был поддержать эту линию Вашингтона и Лондона в Италии — сквозь зубы признав право Рузвельта и Черчилля вести переговоры с итальянским королем и его премьер-министром, как с равными. Собственно говоря, его никто особо и не спрашивал….

Ещё до высадки на Апеннинах, 22 августа 1943 года, Сталин написал своим англосаксонским друзьям: «Великобритания и Соединенные Штаты заключают соглашения», а Советский Союз «представлен просто как пассивный наблюдатель… такое положение является неприемлемым и мы не потерпим такой ситуации». «Я предлагаю создать совместную комиссию (по решению «итальянского вопроса»), а Сицилию избрать местом ее пребывания». Черчилль тут же отверг это сталинское предложение — мотивируя это тем, что проблемы Италии англосаксы решат без русских. 24 августа Сталин объявил союзникам, что роль «пассивного наблюдателя» для него «нетерпима».

Англосаксы лишь пожали плечами. Что этот нищий варвар о себе возомнил? Кто его вообще спрашивает? Единственное, что было сделано — Сталину были высланы условия, на которых итальянцы готовы были капитулировать. То бишь — товарища Сталина просто поставили перед фактом того, что вопрос капитуляции Италии есть вопрос, относящийся сугубо и исключительно к компетенции Лондона и Вашингтона, и что Москву никто ни о чем спрашивать не будет. Товарищ Сталин вынужден был утереться — после получения 26 августа условий капитуляции Италии, он сообщил, что уполномочивает генерала Эйзенхауэра подписать её также от имени СССР.

Товарищу Сталину решительно указали на его место в общесоюзной иерархии — и это было место ВАССАЛА…

* * *

Ситуация с Италией ясно показала Сталину, что западные союзники понятие «безоговорочная капитуляция» в качестве принципа ведения войны готовы применить сугубо и исключительно к Германии — войну с армией которой в это время вёл сугубо и исключительно Советский Союз. Иными словами — вверенную ему страну ждали весьма тяжкие времена, и даже несмотря на то, что Красная Армия успешно продвигалась на Запад, ежедневно освобождая десятки и сотни городов и деревень — предел терпения народа был почти достигнут. Его срочно требовалось повысить — ибо усталость от войны и военных лишений в обществе превысила все разумные пределы.

И товарищ Сталин предпринял — для коммуниста абсолютно невиданный! — шаг в области идеологии. В сентябре 1943 года состоялась историческая встреча Сталина с тремя митрополитами Русской Церкви, на котором был решен вопрос о созыве Поместного Собора, об избрании Патриарха, возрождении духовного образования, выпуска журналов Московской Патриархии и нормализации Церковной жизни в Советском Союзе. Это было доселе неслыханно!

Кроме этого, для того, чтобы взбодрить народ, прибавить ему бодрости духа и осознания того, что война, как тяжела она ни была, все же становилась для нас победоносной — были придуманы и введены в практику праздничные салюты в честь освобождения городов; первым из них, как известно, был салют в честь освобождения Орла и Белгорода, последовавших в результате контрнаступления наших армий на Курской дуге.

К сожалению, забота о душах сражающегося народа не была подкреплена заботой о бренных телах — по совершенно объективным причинам: как указывалось выше, урожай 1943 года был чрезвычайно низким, и стране реально грозил голод — который мог начаться не позднее февраля-марта 1944 года.

Сталин это отлично понимал — но ещё лучше понимал это Рузвельт…

* * *

В нашей исторической литературе принято считать, что согласие на открытие Второго фронта Сталин добился от Черчилля и Рузвельта именно на конференции в Тегеране — взамен этого согласившись на принцип ведения войны до «безоговорочной капитуляции» Германии и на вступление СССР в войну против Японии после окончания кампании в Европе.

Так вот — это не так. Высадка в Нормандии отнюдь не явилась следствием усилий советской стороны на тегеранском саммите — открытие Второго фронта в Северной Франции было сугубо и исключительно англосаксонским решением; более того, это решение было практически ТОЛЬКО американским! Именно американский комитет начальников штабов на конференции в Квебеке в августе 1943 года добился одобрения англичанами следующей стратегической установки: высадка во Франции «будет главным американо-английским наступлением на суше и в воздухе против европейских держав «оси» (день начала операции — 1 мая 1944 года). И хотя Черчилль имел свой взгляд на дальнейшее развитие операций союзных армий в Европе («Если бы решение зависело от меня, я бы не стал отводить войска со Средиземного моря и не вышел бы из узкого «голенища» итальянского «сапога» в долину По, а решительно связал бы противника на узком фронте и в то же время поощрял бы волнения на Балканах и в южной Франции») — ему пришлось с требованием американцев согласиться.

Впрочем, Забияка Уинстон всё же попытался отыграть назад в вопросе высадки в Европе в 1944 году — на встрече с Рузвельтом в Каире 22–26 ноября 1943 года. Но аргументы Черчилля американским президентом не были восприняты всерьез — тем более, аккурат накануне каирской встречи англичане позорно проиграли немцам сражение за Додеканезские острова; британский премьер вынужден был согласиться с американским планом дальнейшей войны.

Для Рузвельта цель предстоящей конференции в Тегеране была проста и прозрачна: ему надлежало добиться от Сталина категорического согласия на принцип «безоговорочной капитуляции», как ключевого modus Vivendi идущей против Германии войны. Понимая, что советский лидер вряд ли просто так согласится на подобное требование (в конце концов, ведь речь шла о бескомпромиссной битве не на жизнь, а на смерть, с лучшей армией мира, до полного её истребления, что, естественно, стоило бы Красной Армии просто чудовищных жертв), и поэтому Сталину надо как минимум предложить взамен этого какие-то «коврижки» (типа увеличения поставок продовольствия, послевоенная аннексия Восточной Пруссии и согласие на «линию Керзона» в качестве западной границы СССР) — Рузвельт предварительно «построил» своего британского союзника в Каире, внятно и чётко объяснив последнему, что ради того, чтобы русские согласились сражаться с немцами до последней капли крови — все «балканские» фантазии «дорогого друга Уинстона» следует засунуть… ну, в общем, куда-нибудь подальше. Слишком весомый куш лежал на кону…

* * *

Итак, конференция в Тегеране — первая конференция глав союзных государств в полном составе — состоялась 28 ноября — 1 декабря 1943 года. Я не стану подробно описывать её ход (таковых подробностей в открытом доступе навалом), не буду заострять внимание уважаемого читателя на разной детективщине, что сопровождала эту конференцию (типа планов немцев устроить покушение на Черчилля, Рузвельта и Сталина — все помнят прекрасный фильм «Тегеран-43») — я просто изложу свой взгляд на исход этого саммита. Кратко и по возможности внятно.

Так вот, если абстрагироваться от всякого рода официальщины — вопрос на Тегеранской конференции стоял всего один. А именно — Рузвельт предложил Сталину принять те условия игры, которые были продиктованы властям Соединенных Штатов Мировым Капиталом; причем НИКАКОЙ альтернативы этому президент США премьер-министру Советского Союза НЕ ПРЕДЛОЖИЛ. Ввиду того, что НИКАКОЙ альтернативы этому не существовало в принципе…

В первый день конференции состоялся совместный ужин Рузвельта и Сталина — на котором советский лидер попытался понятие «безоговорочной капитуляции» свести к вопросу о том, «какое количество оружия, средств транспорта и т. д. должен выдать противник»; Сталин изо всех сил пытался избегнуть той участи, на которую его (и его страну) обрекал Мировой Капитал.

Рузвельт НИЧЕГО Сталину на его вопрос не ответил — пустившись в воспоминания о том, как он, будучи ребенком, путешествовал по Германии, и о том, какие трудности пережила оная Германия в ходе Первой мировой войне — в частности, о царившем там голоде. Сидевшему тут же Идену все стало ясно — американский президент мягко намекнул советскому вождю, что брыкаться не стоит, что ему отлично известно, насколько остро в СССР стоит вопрос продовольственного снабжения, и что если воля Мирового Капитала не будет исполнена — Советский Союз ждут такие тяжёлые испытания, по сравнению с которыми «брюквенная зима» 1916/1917 в Германии покажется лёгкой овощной диетой.

И товарищу Сталину НЕЧЕГО было на это ответить!

Допустим, товарищ Сталин не согласился бы на «безоговорочную капитуляцию» — мотивируя это тем, что такая постановка вопроса приведет к огромным жертвам среди советского мирного населения и военнослужащих Красной Армии. В этом случае Рузвельт, пожав плечами, мог бы сказать: «Окей, но в этом случае нам придется те ресурсы — в том числе и продовольственные — которые мы запланировали для поставки в СССР, направить на усиление наших собственных армий». Что это означало бы для Советского Союза — понятно: смерть от голода миллионов людей. Без вариантов.

Используя тяжелейшее положение СССР в деле обеспечения армии и населения продовольствием — США принудили Сталина согласится с тем, что война будет вестись до полного и окончательного уничтожения Третьего рейха; никакие сепаратные переговоры с существующим в Берлине правительством — о мире ли, о перемирии ли, о частичной капитуляции — Советскому Союзу запрещалось. Более того, Советский Союз лишался вообще каких бы то ни было возможностей в вопросе завершения войны — война с Германией может и должна быть закончена лишь решением западных союзников, как это было с Италией.

Фактически с 1 декабря 1943 года Красная Армия де-факто становилась сухопутной армией англо-саксонского мира — и согласие Сталина на вступление СССР в войну против Японии (после завершения боевых действий в Европе) лишь подчёркивало этот факт….

Все же остальные вопросы, которые обсуждались в Тегеране — в том числе и о пресловутом «расчленении Германии» — не более, чем протокольные разговоры ни о чём. Рузвельт добился ВСЕГО, что от него требовали «комиссары» Мирового Капитала — и после этого мог позволить участникам конференции жарко спорить о том, на сколько частей после войны следует разделить Германию (каковую идею он сам же и подбросил). Пусть ребятишки потешатся, пусть думают, что играют в Большую Политику…

* * *

Справедливости ради надо отметить, что после Тегеранской конференции поставки по ленд-лизу значительно увеличились, в том числе — и по продовольствию. Продовольственные поставки к середине 1944 года значительно превысили суммарный ввоз продовольствия за период действия Первого и Второго Протоколов, потеснив в советских заявках металлы и даже некоторые виды вооружения. В общем объеме ввезенных по последним Протоколам грузов продовольственные заняли свыше 25 % тоннажа. Но спешить слёзно благодарить американцев за пять миллионов тонн продовольствия, поставленных по ленд-лизу, мы не будем — к чему? Ведь США снабжали СВОЮ армию, которая сражалась во имя американских интересов (вернее, интересов Мирового Капитала) — отчего ж здесь надо умиляться?

* * *

В Тегеране произошел фактический отказ СССР не только от возможности установления с Германией сепаратного мира — это как раз логично и правильно — но и частичный отказ от национального суверенитета в пользу Мирового Капитала; после конференции в иранской столице Советский Союз лишался права на инициирование в рамках антигитлеровской коалиции каких бы то ни было вопросов, связанных с прекращением войны в Европе. Это было сделано для того, чтобы Германия избежала конечного и полного поражения в войне — вне зависимости от того, КАКОЕ германское правительство предлагало бы союзникам прекратить войну и сесть за стол переговоров. Даже если бы 20 июля 1944 года покушение полковника Штауфенберга удалось, и власть в Германии каким-то чудом перешла бы к заговорщикам — среди которых были фельдмаршал Вицлебен, генерал-полковник Гальдер, фельдмаршал фон Клюге, фельдмаршал Роммель, фельдмаршал фон Бок — то никаких изменений в отношении конечной цели войны у союзников бы не произошло, не важно, кто был бы фюрером Третьего рейха, Гитлер, Фромм или Гальдер. ГЕРМАНИЯ ДОЛЖНА БЫЛА УМЕРЕТЬ — вне зависимости от того, кто бы её возглавлял на момент смерти…

А для этого Рузвельт милостиво соизволил русским продолжать умирать в великой битве на Восточноевропейской равнине — какое ему было дело до того, что миллионы матерей не дождутся своих сыновей? Ведь это были всего лишь русские….

* * *

Впрочем, нельзя сказать, что Советский Союз после Тегеранской конференции обреченно следовал по проложенному англосаксами курсу на «безоговорочную капитуляцию». Попытки как-то избавиться от диктата Мирового Капитала у нас были — и не сказать, чтобы совсем уж провальные. В конце концов, за каждый день войны мы платили страшную цену, более шести тысяч жизней наших солдат и офицеров — и естественным желанием советского руководства было как-то снизить эту чудовищную плату.

В 1944 году комитет «Свободная Германия», созданный тщанием заместителя начальника 4-го управления НКВД Мельникова из пленных немецких офицеров (в него входили фельдмаршал Паулюс и генерал фон Зейдлиц) — стал рассматриваться в качестве возможного антифашистского немецкого правительства в эмиграции, которое Берия предлагал организовать в Москве в 1944 году. В августе этого года это предложение всерьез рассматривалось Сталиным и Молотовым. Увы, предложения по созданию антифашистского немецкого правительства в эмиграции так и осели в делах Четвертого управления и разработках Главного управления по делам военнопленных и интернированных лиц НКВД СССР — из-за утечки информации об этих планах стало известно в Лондоне и Вашингтоне, откуда незамедлительно последовал окрик «Фу!»

Ещё до Тегерана, летом 1943 года, в столице Швеции появился высокопоставленный советский дипломат А.Александров, который, согласно воспоминаниям П.Кляйста, вскоре принял участие в очередном туре советско-германских контактов (которые начались ещё летом 1942 года). В сентябре 1943 г. в Стокгольм с этой же целью прибыл заместитель наркома внутренних дел СССР, бывший посол Советского Союза в Германии В.Деканозов. Правда, после тегеранской конференции эти контакты практически сошли на нет, но летом-осенью 1944 г. в Стокгольме вновь оживились советско-немецкие контакты, причем на этот раз к ним оказались причастны высшие чины СС — увы, 29 сентября эти переговоры опять зашли в тупик, в основном потому, что о них стало известно американской и английской разведкам. «Союзники» довольно успешно «поработали» со многими нашими «ответственными деятелями» — в результате чего знали о том, что творится в Кремле, иногда лучше самих кремлевских сидельцев. Деньги — большая сила даже в коммунистической стране, знаете ли…

* * *

Мировой Капитал развязал Вторую мировую войну — и сделал всё возможное, чтобы она завершилась именно так, как завершилась; в этой войне погибло более двадцати семи миллионов советских людей — военных и гражданских. Да, их убили немецкие пули и снаряды, их убил голод и болезни, вспыхнувшие в результате немецкого вторжения в советские пределы — это так; но если бы германо-польский конфликт не был сознательно раздут, если бы Польша не стала застрельщиком войны, если бы, проиграв эту войну, польские политические круги сели бы за стол переговоров, а не бежали бы за границу, дав врагам Германии повод для продолжения этой войны уже во всемирном масштабе — то ВСЕ ДВАДЦАТЬ СЕМЬ МИЛЛИОНОВ советских граждан ОСТАЛИСЬ БЫ ЖИВЫ. Если бы в Лондоне и Нью-Йорке тамошние финансовые воротилы не замыслили бы эту войну — то советская земля не пропиталась бы кровью на полметра в глубину, а моя мама увидела бы и запомнила своего отца — погибшего, когда маленькой Танюшке было всего семь месяцев…

Часть пятая

Ялта и Потсдам: зачем англосаксы уступили Сталину Восточную Европу?

За ненадобностью.

Есть такая отличная русская поговорка — «овчинка выделки не стоит» — и именно это идиоматическое выражение наиболее полно, на мой взгляд, характеризует те причины, по которым Рузвельт и Черчилль на конференции в Ялте приняли решение о непротивлении установлению советского господства в тех странах Восточной Европы, до которых уже дошли советские танки, и в тех, куда эти танки вот-вот докатятся. Слишком дорого и слишком малорезультативно — чтобы упираться… Поэтому решено было не упираться. Раз товарищ Сталин хочет, чтобы «Польша, Чехословакия и Венгрия образовали сферу… прорусских государств» — будет ему сфера.

Впрочем, немало для создания означенной сферы сделал и сам товарищ Сталин — естественно, не один; для того, чтобы у СССР появилось право на послевоенное участие в разделе Европы, и на свою «долю» в этом разделе — Советский Союз предпринял просто титанические усилия!

* * *

Во-первых, мы преодолели (ну, или снизили её до разумного минимума) унизительнейшую зависимость от англосаксов в хлебе и вообще в продовольствии — каковая зависимость не позволяла доселе товарищу Сталину твердо отстаивать наши интересы в послевоенном мире. Для этого было сделано всё возможное — утвержденный ЦК ВКП(б) и СНК СССР план развития сельского хозяйства на 1944 г., предусматривал увеличить посевные площади (без территорий, освобожденных зимой 1943/44 г.) на 7,5 млн. га, в том числе под зерновые — на 5,4 млн. га, поднять урожайность, повысить продуктивность животноводства, улучшить организацию полевых работ, укрепить МТС, расширить применение местных удобрений. В то время это были далеко не пустые слова — каждый абзац в этом плане подкреплялся реальными капиталовложениями и привлечением трудовых ресурсов.

Как итог этих усилий — весенние полевые работы были проведены более организованно, чем в предыдущем году. В них участвовало более 187 тыс. колхозов, 3 тыс. совхозов и 6 тыс. МТС. На поля вышло свыше 300 тыс. тракторов. Посевные площади под зерновыми увеличились на 11,5 млн. га, в том числе под пшеницей на 1,4 млн. га, и составили 82,1 млн. га[20].

К концу 1944 года Советский Союз выбрался, наконец, из тяжелого двухлетнего продовольственного кризиса. В 1944 году по сравнению с предыдущим было собрано больше зерна — на 67,1 % (в абсолютных цифрах — 48.7 миллионов тонн), сахарной свеклы — в 3,1 раза, льноволокна — на 7 %, картофеля — на 57,3 %. Увеличилось поголовье скота, выросло производство мяса, сала, молока, яиц и шерсти. Значительно выросло производство основных технических культур. Увеличилось в 1944 г. и поголовье птицы.

Кроме того, серьезно улучшилось материально-техническое обеспечение сельского хозяйства. 18 февраля ЦК ВКП(б) и СНК СССР приняли постановление «О строительстве тракторных заводов и развитии производственных мощностей по выпуску тракторов для сельского хозяйства». Тракторные заводы Наркомата среднего машиностроения должны были выпустить по плану 5,5 тыс. тракторов. Намечалось после расширения и дооборудования строящихся Алтайского, Липецкого и Владимирского заводов на каждом из них выпускать 50 тракторов в сутки. Предусматривалось также быстрое восстановление других предприятий по выпуску сельскохозяйственных машин. Во исполнение этого постановления на Алтае, в Рубцовске, в 1943 году ударными темпами был построен тракторный завод, в январе 1944 г. с его конвейера сошло более тысячи тракторов. К середине 1944 г. был восстановлен тракторный завод в Сталинграде. И хотя в 1944 году парк тракторов и зерноуборочных комбайнов все ещё составлял ¾ такового довоенного — это было намного лучше катастрофически-провального 1943 года.

Кроме того, Советская власть вернулась в регионы традиционно богатых урожаев — с соответствующей перспективой роста валовых сборов зерна в будущем; кроме того, немцы, лихорадочно отступившие (или правильно будет сказать — «бежавшие»?) с Украины и Белоруссии — не смогли, как они это сделали в 1943 году, эвакуировать на Запад запасы продовольствия, не только частных хозяйств (об этом вообще не было и речи), но и с централизованных складов службы тыла вермахта и прочих ведомств Третьего рейха. Наступающая Красная Армия летом и осенью 1944 года захватила более трех тысячи продовольственных складов, и без счета — вагонов, под завязку набитых зерном и прочими продуктами; отступая, немцы бросали не только эшелоны с продовольствием — в руках наших наступающих частей иногда оказывались составы с ничего не подозревающими запасными полками немецких резервных дивизий….

* * *

Во-вторых, боевая мощь Красной Армии к концу 1944 года достигла максимума — наши армии, по словам маршала Конева, могли «штурмовать небо». Вооруженные силы СССР к этому времени насчитывали в своих рядах 9 412 тыс. человек, 144,2 тыс. орудий и минометов, 15,7 тыс. танков и самоходно-артиллерийских установок и 22,6 тыс. боевых самолетов (плюс на стороне СССР сражалось около 430 тысяч солдат и офицеров союзных нам польской, румынской, югославской и чехословацкой армий). ВСЯ территория СССР к декабрю 1944 года была освобождена от врага, советские армии вели операции на территории Югославии, Венгрии, Словакии, Польши, Германии, Финляндии и Норвегии.

Нельзя сказать, что вермахт в это же время перестал быть серьезным противником для РККА — в декабре 1944 года он все ещё насчитывал 9 420 тыс. человек (плюс 350 тыс. чел. в инонациональных формированиях), на вооружении армии имелось 110,1 тыс. орудий и минометов, до 13,2 тыс. танков и штурмовых орудий, свыше 7 тыс. боевых самолетов. Но поскольку против немцев на европейском континенте воевали не только советские, но также и американские (3.3 миллиона человек), британские (2.5 миллиона солдат и офицеров) и прочие союзные (около 1 миллиона военнослужащих) войска — то, понятное дело, шансов у немцев хоть как-то выстоять не было совсем. А если учесть, что военно-воздушная мощь англосаксов превосходила все мыслимые пределы (только ВВС США в декабре 1944 года насчитывали 67.7 тысячи боевых и вспомогательных самолетов) — то вести речь о каких-то возможностях реального сопротивления у немцев не имеет смысла вообще.

Впрочем, германцы отнюдь не сидели уныло у погасшего костра и ждали неминуемого поражения — 16 декабря 1944 года они предприняли попытку «отыграть назад» в Арденнах, и даже на первых порах достигли некоторых успехов — впрочем, довольно быстро закончившихся. Это было «наступление обреченных» — с соответствующими результатами — но определенную роль оно все же сыграло. А именно — прибавило товарищу Сталину уверенности перед Ялтинской конференцией, на которой он хотел добиться достаточно весомых результатов.

* * *

Планы советской стороны на Восточную Европу были довольно серьезными — но, вопреки утверждениям либеральных «историков», никакой «советизации» предполагаемых вассальных княжеств советскими руководителями изначально не планировалось. И вот здесь мы подробно рассмотрим «в-третьих» — последний по списку, но отнюдь не последний по значимости пункт нашего перечисления!

Так вот, в-третьих — у Советского Союза к концу декабря 1944 года были припасены весьма серьезные политические инструменты для установления своей «зоны жизненных интересов» в Восточной Европе. А именно — власть на территориях, занятых РККА, либо уже принадлежала созданным тов. Сталиным правительствам (как это было в Польше и Болгарии), либо готовилась перейти в руки оных (как в Венгрии), либо целиком и полностью была на стороне Советов и без какого бы то ни было перехода (как в Румынии).

Поэтому Черчилль во время своего визита в СССР в октябре 1944 года предложил Сталину «по-честному» разделить Восточную Европу. Он сказал: «Давайте урегулируем наши дела на Балканах. Ваши армии находятся в Румынии и Болгарии. У нас есть там интересы, миссии и агенты. Не будем ссориться из-за пустяков. Что касается Англии и России, согласны ли вы на то, чтобы занимать преобладающее положение на 90 процентов в Румынии, на то, чтобы мы занимали также преобладающее положение на 90 процентов в Греции и пополам — в Югославии?»

Предложенное премьер-министром Великобритании соотношение влияния СССР и англосаксов в Восточной Европе было следующим:

„Румыния

Россия — 90 процентов

Другие — 10 процентов

Греция

Великобритания (в согласии с США) — 90 процентов

Россия –10 процентов

Венгрия

50:50 процентов

Болгария

Россия — 75 процентов

Другие — 25 процентов “[21].

Проще говоря, Черчилль предложил Сталину поменять Грецию — в которой коммунистическое партизанское движение спало и видело приход Красной Армии — на Польшу, где население к СССР относилось по большей части сдержанно-недружелюбно; но Греция была далеко, к тому же уже на три четверти была занята англичанами — а Польша была под боком, и там в Люблине уже сидело правительство, целиком и полностью сформированное Сталиным. Ничего поэтому нет удивительного в том, что тов. Сталин на сей размен согласился. Ну а то, что после этого англичане устроили греческим коммунистам кровавую баню — что ж поделать, Большая Политика иногда бывает чрезвычайно кровавой…

Впрочем, англичане попытались «разбавить» просоветское польское «люблинское» правительство своими креатурами. На той же встрече в октябре 1944 года в Москве Черчилль предложил Сталину ввести в кабинет Берута некоторых деятелей из эмигрантских кругов — премьер-министра Миколайика, министра иностранных дел Ромера и академика Грабского — для чего даже встретился с «люблинскими поляками». Правда, Берут Черчилля несколько изумил, заявив: «Мы явились сюда с целью потребовать от имени Польши, чтобы Львов принадлежал России. Такова воля польского народа». Такого от руководителя ПОЛЬСКОГО государства британский премьер-министр не ожидал!

Но всё это были частности. Главное было в другом — за Восточную Европу не захотел драться Рузвельт — гораздо важнее для него было не торговаться со Сталиным за проценты влияния в окраинных европейских улусах, а добиться согласия советского вождя на вступление СССР в войну против Японии. И за это согласие он готов был очень многим пожертвовать!

* * *

Как сейчас известно, накануне Ялтинской конференции состоялось самое длительное за всю войну совещание руководителей разведки Наркомата обороны, Военно-морского Флота и НКВД и НКГБ — на первых порах шедшее под председательством Голикова, затем ход совещания в свои руки взял Лаврений Берия. Как писал Павел Судоплатов, «главный вопрос — оценка потенциальных возможностей германских вооруженных сил к дальнейшему сопротивлению союзникам — был рассмотрен в течение двух дней. Наши прогнозы о том, что война в Европе продлится не более трех месяцев ввиду нехватки у немцев топлива и боеприпасов, оказались правильными. Последний, третий день работы совещания был посвящен сопоставлению имевшихся материалов о политических целях и намерениях американцев и англичан на Ялтинской конференции. Все мы согласились с тем, что и Рузвельт, и Черчилль не смогут противодействовать линии нашей делегации на укрепление позиций СССР в Восточной Европе. Мы исходили из достоверной информации о том, что американцы и англичане займут гибкую позицию и пойдут на уступки ввиду заинтересованности быстрейшего вступления Советского Союза в войну с Японией. Прогноз НКВД и военной разведки о низкой способности японцев противостоять мощным ударам наших подвижных соединений в обход укрепленных районов, построенных японцами вдоль советской границы, подтвердился в августе 1945 года. Однако мы не предвидели, несмотря на подробные данные о завершении работ по атомной бомбе, что американцы применят ядерное оружие против Японии».

То есть об установлении в новых вассальных государствах «советского строя» речи поначалу вовсе не шло, руководство разведки не видело перспектив «социалистического развития» в Польше, Чехословакии, Венгрии, Румынии. Перспектива строительства «социалистического государства» по образу и подобию СССР была только у Югославии, где И. Тито и компартия опирались на «реальную военную силу». Во всех же остальных будущих вассалиях специалисты в области разведки надеялись иметь только дружественные Советскому Союзу правительства, и не более того. Поэтому все разговоры о коварных планах Сталина по установлению в странах «народной демократии» политического режима, схожего с советским — не более, чем результат воспаленного воображения либеральных «историков» ….

* * *

Да и какой смысл Рузвельту был вступать в интеллектуальное единоборство со Сталиным по вопросу вхождения восточноевропейских стран в ту или иную зону влияния — если ценность этих государств для Штатов была весьма условной (разве что, исключая Польшу — ибо в США на момент окончания войны находилось более пяти миллионов уроженцев Речи Посполитой, и их голоса для Рузвельта что-то значили — во всяком случае, он так говорил Сталину)? Восточная Европа была Рузвельту НЕИНТЕРЕСНА — и он предоставил право «бодаться» за неё со Сталиным Черчиллю, который по старой имперской привычке полагал Британию вправе руководить малыми европейскими народами. Не замечая — вернее, не желая замечать — что саму Британию к концу войны устойчиво и неотвратимо «брали под уздцы» потомки заокеанских колонистов…

К тому же реальных рычагов влияния на внутриполитическую ситуацию в Восточной Европе у англосаксов к моменту Ялтинской конференции практически не было. По-быстрому слепленные ими в начале войны «правительства в изгнании» — Чехословакии, Польши, Югославии — имели в «своих» странах весьма условное влияние (если имели его вообще), снабжение населения этих стран осуществлялось назначенной русскими администрацией, и те же продукты, поставляемые американцами для этих целей — шли через русских, которые полностью контролировали этот процесс. А у кого ключи от продовольственного склада — тот и есть главный в любом коллективе…

* * *

Англичане рассчитывали на югославского короля Петра — увы, к концу 1944 года у югославского королевского правительства в Югославии не было не то, что дивизии — не имелось ни одного верного королю полка! А вот верных Тито войск в бывшем королевстве сербов, хорватов и словенцев было — несколько корпусов, под ружьем у коммунистов стояло до трехсот тысяч штыков и сабель!

На территории бывшей Чехословакии британцы, правда, благодаря своей креатуре Бенешу имели некоторое влияние — но сугубо и исключительно потому, что Бенеша и его «чехословацкое правительство в изгнании» признавали в Москве. Впрочем, о Чехословакии — вернее, о Чехии и Словакии — имеет смысл поговорить поподробнее, сугубо для того, чтобы читатель на этом частном примере мог оценить всю политическую картину в Восточной Европе.

Итак, Чехословакия. Вернее, Чехия и Словакия — историю которых есть смысл рассмотреть с начала тридцатых годов, тогда будет понятно, почему там всё произошло именно так, а не иначе.

В тридцатые годы прошлого века в Словакии расстановка политических сил была достаточно своеобразна — и весьма расходилась с ситуацией в Чехии, хотя номинально обе эти этнически схожие территории составляли единое государственное образование — Чехословакию.

Главным игроком на пространстве к востоку от бассейна Грона были словацкие клерикалы — наиболее серьезной силой которых была «Slovenská ľudová strana», «Словацкая народная партия», или «народники» — созданная ещё во времена Австро-Венгрии и в период Первой республики возглавляемая Андреем Глинкой. Опиралась эта партия на словацкую деревню и провинциальные городки — в которых ещё сохранялась тамошними жителями верность своим национальным традициям, консервативность, искренняя религиозность (большинство жителей Словакии — глубоко верующие католики) и приверженность довольно патриархальному укладу жизни. Плюс к этому, в среде словацкого крестьянства сильны были ксенофобские (по отношению к венграм, цыганам, немцам и, как это ни покажется удивительным, к чехам) настроения и довольно сильный антисемитизм (чему не стоит удивляться, еврейская община Словакии на конец 1930-х гг. насчитывала около 90 тыс. человек, или более 4 % населения, и занимала ключевое положение в торговой и финансовой сферах национальной экономики). Уважение к «народникам» со стороны простых словаков постоянно подпитывалось их непримиримой позицией по отношению к официальной Праге, «забывшей» о «Питтсбургских соглашениях»; к тому же трагическая гибель одного из основоположников Чехословакии, Милана Штефаника — «народниками» целиком и полностью относилась на совесть Бенеша и Масарика — что, естественно, не прибавляло уважения словаков к центральным властям. В 1935 году за народников «народников» в восточных районах Словакии голосовало почти девяносто процентов избирателей!

Вторыми по электоральным предпочтениям населения и политическому «весу» в Словакии были демократы — чьей социальной опорой была городская интеллигенция, коммерсанты, лица свободных профессий, представители национальных меньшинств — в общем, все те, кому местечковый словацкий национализм «народников» казался атавизмом средневековья, но кому также претил и «пролетарский интернационализм» коммунистов. На западе Словакии, и особенно в Братиславе, влияние демократов было весьма серьезным.

Третьими по силе и политическому «весу» в Словакии были коммунисты — опиравшиеся, главным образом, на промышленных рабочих и сельскую бедноту горных деревушек; впрочем, коммунистов официальная Прага давила куда более целенаправленно и изощрённо, чем тех же «народников», поэтому действовать они вынуждены были полуофициально, отсюда — и слабость их позиций в легальной политике. Правда, радикальные лозунги коммунистов в пору экономического кризиса начала тридцатых годов изрядно добавили им симпатий простого народа, но все же превзойти по уровню влияния на массы «народников» и «демократов» коммунисты до самого конца существования независимого чехословацкого государства так и не смогли.

Теперь — о внешнеполитических предпочтениях словацких политических сил; здесь всё было достаточно прозрачно и предсказуемо — «народники» ориентировались на Рим и Берлин (в 20-е годы Андрей Глинка с искренней симпатией писал о фашизме Муссолини, в то же время словацкие «народники» стали одной из первых европейских правых партий, установивших связи с германскими национал-социалистами. Профессор Войтех Тука в 1923 г. посетил Германию, где встречался с руководством НСДАП и вернулся под сильным влиянием идеологии германского национал-социализма). Демократы полагали разумным и правильным «держать равнение» на Лондон и Париж, коммунисты, как и следовало ожидать, с верой и надеждой смотрели на Восток, туда, где возвышались башни московского Кремля.

После Мюнхенской капитуляции акции «народников» взлетели весьма резко — их партия, всегда и во всем придерживавшаяся идей словацкого национализма, смогла быстро и грамотно сориентироваться в новой политической реальности: 6 октября 1938 года в Жилине Словакия (устами монсеньора Тисо) провозгласила автономию, Сам кардинал Тисо сделался премьер-министром первого самостоятельного словацкого правительства — в компетенции которого оказался самый широкий спектр внутриполитических вопросов. Впрочем, и внешнюю политику Словакия проводила фактически самостоятельно, поскольку влияние Праги на Братиславу даже в этом вопросе постоянно слабело. Ничего удивительного, кстати, в этом не было — «народники» задолго до Мюнхена готовились к захвату власти, в июле 1938 года ими были созданы первые отряды «Глинковской гвардии» («Нlinkova garda»), ядром для которых и элитными подразделениями стали ячейки «Родобраны». К тому же достаточно плотные контакты с Берлином позволили монсеньору Тисо и его коллегам иметь дополнительные козыри в разговорах с Прагой.

Но автономия — была лишь первым шагом на пути к полной и безусловной независимости Словакии; судьбоносные для Чехословакии события весны 1939 года позволили словацким «народникам» добиться куда большего…

* * *

Впрочем, надо отметить, что триумфальное шествие «народников» к независимой Словакии в период с сентября 1938 по март 1939 года едва не было прервано официальной Прагой: 9 марта 1939 года президент Чехословакии Эмиль Гаха объявил автономное правительство Словакии распущенным и отдал вооруженным силам приказ взять территорию «мятежной провинции» под контроль. Впрочем, из этой попытки «приструнить» Тисо сотоварищи ничего не получилось — большинство дислоцированных на территории Словакии воинских частей чехословацкой армии, укомплектованных в основном словацкими солдатами и офицерами, отреагировали на приказ из Праги весьма специфически: присягнули на верность «словацкой державе». Однако опасность военного конфликта с Прагой все же заставила премьер-министра монсеньора Тисо поспешно покинуть столицу страны Братиславу и выехать в. Третий Рейх, чтобы просить Адольфа Гитлера о защите. Командование «Глинковской гвардии» объявило всеобщую мобилизацию своих членов — за сорок восемь часов поставив в строй до 15 тысяч вооруженных бойцов. Вялые перестрелки на словацко-чешской границе, продолжавшиеся трое суток, стоили жизни двенадцати бойцам «Глинковской гвардии» и восьмерым чешским жандармам — впрочем, уже 15 марта 1939 года всё завершилось: президент Гаха подписал просьбу к фюреру Третьего рейха о вхождении Чехии в состав Германии на правах Протектората Богемии и Моравии, Словакия же объявила о своем полном и безусловном суверенитете.

Впрочем, новорожденное государство тут же было втянуто в войну — 25 марта 1939 года в придунайские и закарпатские районы Словакии вторглись венгры. Война, продлившаяся неделю, закончилась печально для «глинковских гвардейцев» — венгры нанесли поражение их отрядам (всего в район боевых действий было стянуто до двенадцати тысяч гвардейцев, которым противостоял венгерский экспедиционный корпус в двадцать пять тысяч штыков и сабель при ста двадцати танках и трехстах самолётах) и захватили 1.700 квадратных километров словацкой территории (на которой, впрочем, проживали в большинстве своем венгры). Потери словаков в мартовских боях составили 22 военнослужащих бывшей чехословацкой армии и 36 «гвардейцев» убитыми и более шестидесяти ранеными, венгры потеряли убитыми 23 бойца и 55 было ранено.

Тем не менее, успех «народников» был ошеломляющий — словацкий народ впервые в своей истории обрел своё собственное государство! И даже участие словацкой армии в немецко-польской войне отнюдь не подорвало у населения авторитета Словацкой народной партии — поляков словаки недолюбливали, к тому же по Мюнхенским соглашениям 1938 года к Польше отошло несколько словацких деревень в районе Моравско-Силезских Бескид — что, естественно, отнюдь не прибавило дружеских чувств.

Всё резко и непоправимо изменилось 23 июня 1941 года, в день, когда правительство монсеньора Тисо объявило войну Советскому Союзу и направило в помощь немцам две (из трех имеющихся в наличии) дивизии словацкой армии. Если бы «народники» хотели продолжать удерживать симпатии населения на своей стороне — ТАКОГО в русофильской в своём подавляющем большинстве Словакии делать было НЕЛЬЗЯ НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ!

Но это было сделано.

Понятно, что руководство «народников» долго и массированно убеждало население Словакии в том, что их армия участвует в войне не против России, а лишь против «безбожного» большевистского режима — но помогало это плохо (вернее, совсем не помогало). В стране постепенно нарастало отторжение официально проводимой политики «союзнических уз» с Германским рейхом — словаки с каждым месяцем все более и более негативно относились к «Словацкой народной партии», втянувшей их страну в братоубийственную войну с Россией — каким бы благими целями это ни обставлялось.

Однако довольно долго это недовольство было подспудным, нараставшим втуне, без видимых внешних признаков в виде движения Сопротивления — до весны 1944 года Словакия продолжала быть тихим уютным уголком посреди охваченной войной Европы. Но это была видимость — на самом деле, словацкое общество уже давно созрело для того, чтобы избавится от власти Тисо и компании, и ему не хватало лишь «дрожжей», чтобы забурлить во всю силу. И эти «дрожжи» появились…

Впрочем, поначалу процесс организации словацкого Сопротивления был достаточно нудным и малорезультативным. В середине 1943 года ЦК Коммунистической партии Словакии начал вести переговоры с руководством демократов с тем, чтобы объединить усилия и создать единый центр Сопротивления. Эти переговоры велись всю вторую половину года и к ноябрю 1943 года завершились созданием единого Словацкого национального совета (СНС) — который, впрочем, имел весьма зыбкий статус. Дело в том, что в то время СССР признавал эмигрантское правительство Бенеша — а многие деятели в СНС весьма прохладно относились к идее восстановления Чехословакии (Гусак и его фракция вообще полагали, что после войны Словакия должна присоединиться к СССР); к тому же при посещении Бенешем Советского Союза 12 декабря 1943 года был подписан договор о дружбе, взаимной помощи и послевоенном сотрудничестве между СССР и Чехословацкой республикой — и напрямую взаимодействовать с СНС Сталин не считал возможным, предпочитая убедить Бенеша признать оный СНС в качестве равноценного лондонскому правительству (тоже той ещё лавочке сомнительных персонажей) и работать совместно.

Впрочем, к июлю 1944 года товарищ Сталин понял, что каши ни с «лондонскими» чехами, ни с деятелями СНС ему не сварить — и поэтому принял решение, не веря более на слово ни Бенешу, ни прочим словацким «борцам с нацизмом», послать в Словакию своих офицеров — чтобы те, разобравшись в ситуации, выведали бы, наконец, всю правду.

В июле 1944 года на территорию Словакии была сброшена группа парашютистов во главе со старшим лейтенантом Величко — который сообщил в Москву совершенно сенсационные сведения: как оказалось, в Словакии имеются все возможности для организации широкого партизанского движения, а части словацкой армии готовы перейти на сторону Красной Армии! В начале августа в Словакию был переброшен еще ряд групп для организации партизанского движения, во главе которых были Егоров, Велик, Мартынов, Волянский, Ушияк, Шукаев, Сеганский, Карасев — с задачей создания партизанских отрядов. Выброшенные группы, каждая из которых состояла не более чем из 10–15 человек, в считанные дни обрастали словацкими добровольцами и к середине августа дни превратились в тысячные отряды, готовые вести боевые действия.

Власть Тисо в Словакии к этому времени превратилась в фикцию — все попытки официальной Братиславы погасить нарастающий пожар с помощью частей жандармерии и отрядов «Глинковской гвардии» завершались, как правило, полным фиаско — «гвардейцев» партизаны разоружали, жандармы часто переходили в стан своих противников. К 25 августа численность вооруженных партизан перевалила за сорок тысяч штыков — и вопрос о том, кому фактически принадлежит власть в Словакии, уже не стоял; СНС принял решение о начале восстания против режима Тисо…

* * *

Что произошло в Словакии 29 августа 1944 года? Политический акт низвержения власти Тисо (и его «людаков»), вместе с его «Глинковской гардой» и прочими институтами — произведенный руками словацкого народа. Подчеркну — это была именно смена власти ВНУТРИ Словакии: народ низложил единственно доступным ему путем — путем вооруженного восстания — обанкротившуюся политическую силу, выразил полное и абсолютное недоверие курсу Словацкой народной партии, взяв в руки оружие — поскольку возможность сделать это с помощью избирательных бюллетеней Тисо и его присные у словаков отняли.

Словацкое национальное восстание явилось выражением воли словацкого народа, не желавшего более быть «союзником» Германии и частью «Тройственного союза»; в то же время, это восстание никоим образом не было общественно-политическим действом во имя восстановления Чехословакии — как его трактовал советский агитпроп. Меньше всего словаки хотели сменить немецкое ярмо на власть Праги! И само течение восстания говорит об этом лучше всяких слов…

Призыв «К оружию!» словаки услышали от Словацкого национального совета — политического органа, в котором демократы и коммунисты были представлены примерно поровну — и это были СЛОВАЦКИЕ демократы и коммунисты, то есть те НАЦИОНАЛЬНЫЕ политические силы, которые были полной и абсолютной антитезой правым клерикалам и их главной силе — Словацкой народной партии. Словацкий народ отказал в доверии «людакам» — соответственно, выдав кредит доверия демократам и коммунистам. Поэтому власть Тисо и «людаков» в Словакии была низвергнута махом, одномоментно и практически бескровно — жертвами первых дней восстания стали в основном немцы, в частности, немецкая военная миссия, направлявшаяся из Бухареста в Берлин и расстрелянная повстанцами в Турчанском Святом Мартине (что, кстати, дало повод немцам ввести свои войска в Словакию — одного призыва Тисо к оному вторжению было явно недостаточно). Под властью монсеньора Тисо к 30 августа оставались лишь пригороды Братиславы да некоторые районы в юго-западной части Словакии — вся остальная страна признала над собой власть Словацкого национального совета! Фактически, к концу августа произошла смена политической власти в стране — она оказалась в руках у сил, союзных Объединённым Нациям и дружественных Советскому Союзу.

Но если бы всё было так просто…

Проблема была в том, что Словакию, как независимое государство, никто из союзных держав не признавал — хуже того, все участники антигитлеровской коалиции официально признавали сугубо и исключительно «правительство Чехословакии в изгнании» — пана Бенеша и набранных им в «министры» всякого рода сомнительных персонажей — и, соответственно, официально считали, что оная «Чехословакия» является одной из «объединённых наций» и находится в состоянии войны с Рейхом, начиная с 15 марта 1939 года. То есть тот факт, что абсолютно легитимный президент Чехословакии Эмиль Гаха абсолютно законно передал Чехию под протекцию Германии (согласившись, чтобы Чехия, к тому времени фактически лишившаяся и Подкарпатской Руси, и Словакии, стала «Протекторатом Богемии и Моравии») — союзников нисколько не интересовало. Они приняли решение считать Бенеша и его группку авантюристов «правительством» несуществующей «Чехословакии» — и посему никакой «Протекторат» ни с какой независимой Словакией для них не существовал, ни де-факто, ни де-юре.

Таким образом, исходя из существующих у союзников международных юридических норм (полностью, кстати, расходящихся с политической реальностью Центральной Европы), восстание в Словакии могло быть сугубо и исключительно восстанием «чехословаков» — во имя восстановления «Чехословакии». И никак иначе! То есть словакам было предложено проливать свою кровь ради того, чтобы в результате победы их восстания пан Бенеш снова смог занять своё кресло в Пражском Граде и продолжить править словаками и далее, как ни в чём ни бывало!

Именно этот международно-правовой нонсенс и лишил восстание силы и привёл его к поражению — а отнюдь не безмерный перевес прибывших его подавлять немцев в технике и вооружении (тем более, что этого перевеса не было, да и в словацких горах от него немного толку)…

* * *

Даже не смотря на то, что немцам удалось разоружить две дивизии Восточно-словацкого корпуса — в распоряжении СНС к началу сентября 1944 года имелось, по разным оценкам, от пятидесяти пяти до шестидесяти тысяч вооруженных бойцов (партизан, военнослужащих словацкой армии, гражданских ополченцев). Повторюсь — ВООРУЖЕННЫХ (и весьма обильно оснащённых боеприпасами и амуницией с армейских складов). Плюс имелось не менее двадцати тысяч человек, ускоренно проходивших военную подготовку и являющихся резервом восстания. При этом восставшие словаки имели в своём распоряжении достаточное количество тяжелого вооружения — более двухсот орудий, несколько десятков танков, самолеты и бронепоезда.

Что же касается Германии — то как раз в эти дни происходил окончательный разгром её группы армий «Южная Украина» (23 августа Румыния перестала быть немецким союзником, что привело к катастрофе на южном фланге советско-германского фронта), полыхало Варшавское восстание и в целом Восточный фронт представлял собой постоянно рвущуюся «тонкую красную линию», удержать которую многим немецким генералам уже не представлялось возможным.

Поэтому для помощи Тисо на первых порах немцы смогли выделить всего одну дивизию вермахта, в июле разгромленную в группе армий «Южная Украина» и наскоро пополненную резервистами из депо-дивизии «Бреслау» — 357-ю пехотную — и несколько отдельных батальонов, команд, дивизионов и «боевых групп»; общее количество вторгшихся в Словакию немецких войск не превышало двадцати тысяч штыков и сабель, плюс к этому, командовавший подавлением восстания группенфюрер СС Готлоб Бергер мог рассчитывать на располагавшиеся в Восточной Словакии части 1-й венгерской полевой армии. Немцы довольно быстро овладели западными районами Словакии (в том числе Братиславой) и востоком страны (в том числе Дуклинским перевалом), но дальнейшее их продвижение вглубь охваченной восстанием территории (на Жилину, Зволен и Банска-Бистрицу) быстро остановилось.

19 сентября 1944 г. командующим силами, предназначенными для подавления восстания, был назначен обергруппенфюрер СС Герман Хеффле. В его распоряжение были переброшены три дивизии СС («Галичина», «Татра» и «Хорст Вессель»), бригада СС «Дирлевангер» и ряд более мелких частей — в итоге немецкие войска стали насчитывать сорок шесть тысяч солдат и офицеров, в их распоряжении появились танки и тяжелая артиллерия.

Впрочем, восставшие тоже в это время получили подкрепление — на аэродром «Три Дуба» под Зволеном была переброшена 2-я парашютно-десантная бригада Чехословацкого армейского корпуса, закалённая в боях, обстрелянная часть, которая в грядущих боях окажется самой боеспособной единицей среди сил восставших.

В целом, общий баланс сил оставался за восставшими словаками — но командование восстанием избрало пассивную тактику обороны захваченной территории, что позволило немцам, сконцентрировав силы, наносить удары там, где им это было максимально удобно. Впрочем, даже в этом случае у словаков были шансы на успех — если бы не внутриполитические противоречия в стане восставших…

7 октября на территорию восстания от Бенеша прибыл дивизионный генерал Рудольф Виест (единственный словак из довоенных чехословацких генералов) — чтобы возглавить войска восставших словаков, объявленных «1-й Чехословацкой армией»; с этого момент рвение словаков резко пошло на убыль — «чехословацкой» армией они быть не хотели ни при каких условиях!

Поэтому начавшееся в середине октября немецкое наступление оказалось более чем успешным — многие словацкие войсковые части просто разошлись по домам, ожесточенное сопротивление немцам оказывали в основном лишь партизанские отряды и бригады, где был велик процент советских военнослужащих. 27 октября немцы взяли Банска-Бистрицу, и с этого момента организованное сопротивление словаков завершилось — впрочем, довольно много участников восстания ушло в горы, где и дождались прихода Красной Армии.

Блистательно начатое восстание было разгромлено в немыслимо короткие сроки — и всё из-за того, что союзники так и не решились признать за словаками право на создание собственного государства…. Но подвиг словацкого народа, открыто вставшего на путь сопротивления могучему врагу — навсегда останется в истории Европы; и для очень многих народов — как вечный укор…

Что характерно — в большинстве словацких городков сегодня главная площадь носит имя Словацкого национального восстания; более того, даже молодые словаки, для которых Вторая мировая — уже совсем седая история — истово и ревностно блюдут память об этом событии. Странная привязанность к событию середины прошлого века для европейцев…

Хотя, если рассудить здраво — ничего странного в этом нет.

Чем был акт восстания с точки зрения философского осмысления хода истории? Солидарным решением словацкого народа стать НАЦИЕЙ! Словаки, как народ, известны (по многочисленным письменным источникам, прежде всего немецким) с середины VI века — но НАЦИЕЙ они стали 29 августа 1944 года, когда всем народом отринули холуйский режим Тисо, и с оружием в руках встали в один строй со своими русскими братьями, самоопределившись, как часть СЛАВЯНСТВА, более того, как союзная Русскому Мiру этническая общность. НЕ С ГЕРМАНИЕЙ, НЕ С НОВОЙ ЕВРОПОЙ — А С РОССИЕЙ И РУССКIМ МIРОМ!

Восстал тишайший, миролюбивейший, спокойнейший народ в Европе! Взяли в руки оружие люди, испокон веку привыкшие лишь подчинятся — немецкому барону, венгерскому помещику, австрийскому государству, в конце концов, Пражскому Граду. Поднялись на битву с германской угрозой всему славянству люди, доселе весьма смутно разбиравшиеся в геополитических реалиях своего времени. Но понявшие одно — пришло время взять в руки оружие, чтобы доказать всему миру и прежде всего себе — они не бессловесное податное население, исправно снабжающее "Новую Европу" салом, патронами и сапогами. Они — НАЦИЯ, они — СЛАВЯНЕ, и их место — рядом с русскими!

И именно поэтому главные площади словацких городков носят имя Словацкого национального восстания…

Как ты полагаешь, мой дорогой читатель, в той обстановке, что сложилась в Словакии к 1945 году — был ли у англосаксов хоть один шанс на «перехват инициативы» в этой стране у Сталина — которого полагали если не Богом, то уж во всяком случае — Великим Вождем — девять словаков из десяти? Вот и я думаю, что никакого…. Полагаю, что так же думал и Рузвельт.

И поэтому Восточная Европа была отдана Советскому Союзу — всё равно по факту это была ЕГО территория!

Эпилог

«Есть две истории — история победителей и история побеждённых»

Наум Хомский

Итак, мой дорогой читатель, ты завершил чтение этой небольшой книги — и у тебя, я надеюсь, появилось немало вопросов к «официальным» историкам; но не спеши им их задавать. Потому что ответов на них — НЕ БУДЕТ НИКОГДА. В лучшем случае тебе соврут, в худшем — обвинят в клевете на павших героев, в нигилизме и вообще в «отрицании холокоста», что во многих европейских государствах уже есть уголовное преступление. Поверь, я знаю, о чём говорю…

О конференции глав государств антигитлеровской коалиции в Тегеране написано за последние шестьдесят лет изрядно — но смею утверждать, что никто и никогда не писал об этом событии так, как написано в этой книге, честно и открыто, постаравшись расставить все точки над i. При этом я не хочу сказать, что являюсь великим гением всех времен и народов, и что эта моя работа — квинтэссенция человеческой мудрости, что я раскрыл некие ужасные тайны, доселе лежавшие под спудом, сорвал покровы и разоблачил лжецов, нагло и беззастенчиво скрывавших от нас правду. Нет. Кого-то разоблачать и что-то обнажать — отнюдь не было целью написания этой книги. Просто я решил посмотреть на события тех лет с иной, доселе не используемой, точки зрения. Надеюсь, получилось не слишком плохо…. Во всяком случае, мне не стыдно за написанное — за каждое слово, за каждое предложение, за каждый абзац. За всю эту книгу целиком.

Очень может быть, что ты спросишь меня, мой дорогой читатель — что стало причиной написания этой книги, почему я решил взяться за работу над ней? Ведь эта тема была, казалось, заезжена донельзя, и ничего нового по ней сказать было попросту невозможно? Охотно отвечу.

Лет пять назад, работая над очерком по истории так называемой «Волынской резни» (это — одна из самых горьких и невыносимо тяжких страниц украинско-польских отношений, обильно политая кровью простых людей, не имеющих никакого отношения к большой политике, и, тем не менее, ставших её жертвами) я случайно наткнулся на дневники Александра Довженко — достаточно известного в советское время кинематографиста; его именем в свое время была названа киностудия в Киеве, правда, Бог весть, как она называется ныне….. Не важно. Важно, что это был поистине гениальный художник, чуявший неправду и зло своей душой — поэтому и проживший всего шестьдесят два года.

Так вот, читая эти дневники, я наткнулся на эпизод, который тогда меня неприятно удивил — было в нем что-то неправильное, с моей тогдашней точки зрения, что-то такое, что кольнуло в сердце, пробежало холодком по спине и прошлось по коже морозным порывом ветра. Но именно это неправильное и заставило меня тогда впервые задуматься над смыслом Тегеранской конференции — став отправной точкой для написания этой книги. Вот этот отрывок:

«Передо мной фотографии из газет — конференция трех союзных держав в Тегеране. Сталин — Рузвельт — Черчилль. На другой фотографии — они же на фоне Ворошилова, Брука, Кенингхема и адмирала Леги.

Я долго разглядывал эти фотографии. Мне почему-то вспомнилось, как когда-то в школе проводились беседы по картинкам. Я думал по фотографиям. Я читал их вместо статей… Они мне сказали больше, чем все коммюнике и прочая газетная эзоповщина.

…Рузвельт чувствует себя главным постановщиком предприятия. У него деньги, реквизит, пиротехника. У него в достатке благородства, довольства, спокойствия и величавой ясности безошибочной, заранее подсчитанной с подведенным балансом страшной игры. Его душа витает в «возвышенных» сферах. Он цивильный, он не то, что Сталин. Он воюет капиталом. Его люди умеют умирать на войне! О! Они умеют умирать в наименьшем количестве. Чего им закрывать животами амбразуры вражеских пулеметов, как это делают большевики, которые, безусловно, жить не умели, ведь разве условия их жизни можно назвать жизнью? Ну, так и пусть они умирают, раз это у них так кинематографично выходит. Да, мистер Сталин, ваши солдаты бьются о. кей, и вы, о, фы, самешательный полководець, фы настоящий военный хений, фы толжны пится то полного уничтожения наших врагов… Да, к слову, фам бы не помешало начать войну с японом, что есть тоже фашим врагом, плиз. Савтра же начинайте, плиз. Работа ваша, консервы наши…

Черчилль потонул в кресле, убрал голову в плечи. Он расселся, будто старый хищник, будто старый кондор. Это сидит старая Англия, холодная, хищная, разумная. Она презирает нас. У нее гордо обвисли щеки. Глаза ее смотрят далеко вдаль и вперед. У нее нет американского спокойствия. Ей трудно. Она два раза ездила к сатане за помощью. Черчилль готов облететь всю планету хоть пять раз, добраться до самого дьявола, сочинить с ним договор, продать ему душу, лишь бы спасти свою великую, мудрую владычицу моря и земель Англию.

Сталин уперся в кресло ногами и руками, будто на корабле в шторм. Он чужой. Ему нужно улыбаться. И он это делает с колоссальным трудом. Он не умеет этого. У него несвободные руки и картуз повернут не в ту сторону. Он для них отдельный. Низшая грубая сила. Рузвельт даже отвернулся от него, покривившись. Он кажется простоватым среди них. Ворошилов хочет поддержать его вес. Он надулся и грозно выпятился. Пусть никто мне не говорит, что на этой конференции была дружба или душевное единство. … Это разные миры, персонифицированные в разных символичных персонах, сидели на разных стульях, думая разное зло про других во имя спасения своих государств от грозы и разрухи…

В сцене передачи английского меча я ощутил нечто обидное для Сталина и для всего русского народа, я бы сказал, что-то нахальное со стороны Черчилля, что-то на грани унизительного для Сталина. Они ставят его где-то возле Чан Кай-ши. И мы для них полукитайцы, то есть не первая, а вторая половина человечества, второсортная».

Это было — как вспышка… нет, как озарение! Довженко — благодаря своему дару настоящего художника — мгновенно, на одном дыхании, одним большим и резким мазком нанёс на холст своего видения мира подлинное содержание Тегеранской конференции, одновременно единым движением смёв с него всё ненужное и наносное, всю ложь и фальшивый пафос официальной истории — которые мешали нам разглядеть суровую правду. Взгляд художника мгновенно определил истинную сущность Тегеранской конференции! Довженко понял простую и суровую истину — которую пытались (и пытаются доныне!) скрыть от нашего народа всякого рода лжецы на жалованье и глупцы, повторяющие чужую ложь: Советский Союз на этой конференции не был равноценным партнером своих западных «союзников» — нас позвали туда, чтобы поставить нам задачу и определить наши потребности в материалах, которые нам позволят эту задачу выполнить. И ВСЁ! Нас просто наняли для выполнения определенной задачи — вне зависимости от того, хотелось ли нам её выполнять, и без оглядки на жертвы, которые мы понесем в процессе выполнения этой задачи. На наши жертвы и Рузвельту, и Черчиллю БЫЛО ПЛЕВАТЬ! Как это ни прискорбно осознавать всем тем, кто полагает, что СССР в ТУ войну был самостоятельным игроком…

И ещё один абзац из дневников Александра Довженко — человека, в далёком 1943 году уже знавшего, каким будет мир через полстолетия…

«…БУДУТ обманы, предательства, продажность, дипломатичный блуд и множество событий в жестоком 44-м году. Полетит Гитлер со своим гитлеризмом в трубу, вынырнут другие немецкие псы, сторгуются с англо-американскими тузами, и станет перед советским великомучеником-воином на Западе дымовая отравленная завеса, которую не пройти и не проехать. И будет много печали от несправедливости и много страданий и трудностей житейских после невиданной щедрости нашей на кровь и смерть в Великой Отечественной войне».

Сегодня мы отчётливо видим ту дымовую завесу, о которой говорил великий украинец — за которой «другие немецкие псы» (и не только немецкие — этих псов ныне в Европе полно и с перебором!), сторговавшиеся с «англо-американскими тузами», создают новый миф о Второй мировой — миф, в котором Советский Союз является одним из двух её инициаторов (пока, правда, вторым номером — но погодите, ещё не вечер! Завтра мы будем её ЕДИНСТВЕННЫМИ виновниками!).

И именно для того, чтобы эта подлая и мерзкая ложь не сразу овладела умами слабых детей человеческих — и написана эта книга. И не важно, что прочтут её от силы десять тысяч человек — важно, что эти десять тысяч человек уже никогда не станут частью многомиллионного стада «потребителей», которые послушно жуют идеологическую жвачку, поставляемую им в приготовленном и упакованном виде нашими врагами! И я верю в то, что эти десять тысяч людей с открытыми глазами — всегда будут сильнее десятков миллионов живых мертвецов, послушно смеживших веки и согласных признать ложь правдой.

VIVOS VOCO!

Приложения

Тегеранская конференция. 28 ноября — 1 декабря 1943 г.

Декларация трех держав

Мы, президент Соединенных Штатов, премьер-министр Великобритании и премьер Советского Союза, встречались в течение последних четырех дней в столице нашего союзника — Ирана и сформулировали подтвердили нашу общую политику.

Мы выражаем нашу решимость в том, что наши страны будут работать совместно как во время войны, так и в последующее мирное время.

Что касается войны, представители наших военных штабов участвовали в наших переговорах за круглым столом, и мы согласовали наши планы уничтожения германских вооруженных сил. Мы пришли к полному соглашению относительно масштаба и сроков операций, которые будут предприняты с востока, запада и юга.

Взаимопонимание, достигнутое нами здесь, гарантирует нам победу.

Что касается мирного времени, то мы уверены, что существующее между нами согласие обеспечит прочный мир. Мы полностью признаем высокую ответственность, лежащую на нас и на всех Объединенных Нациях, за осуществление такого мира, который получит одобрение подавляющей массы народов земного шара и который устранит бедствия и ужасы войны на многие поколения.

Совместно c нашими дипломатическими советниками мы рассмотрели проблемы будущего. Мы будем стремиться к сотрудничеству и активному участию всех стран, больших и малых, народы которых сердцем и разумом посвятили себя, подобно нашим народам, задаче устранения тирании, рабства, угнетения и нетерпимости. Мы будем приветствовать их вступление в мировую семью демократических стран, когда они пожелают это сделать.

Никакая сила в мире не сможет помешать нам уничтожать германские армии на суше, их подводные лодки на море и разрушать их военные заводы с воздуха.

Наше наступление будет беспощадным и нарастающим.

Закончив наши дружественные совещания, мы уверенно ждем того дня, когда все народы мира будут жить свободно, не подвергаясь действию тирании, и в соответствии со своими различными стремлениями и своей совестью.

Мы прибыли сюда с надеждой и решимостью. Мы уезжаем отсюда действительными друзьями по духу и цели.

Подписано в Тегеране 1 декабря 1943 года.

Рузвельт

Сталин

Черчилль

Тегеранская конференция. 28 ноября — 1 декабря 1943 г.

Запись разговора И.В. Сталина с Ф.Рузвельтом во время ужина у президента США

28 ноября 1943 года

Сталин сказал Рузвельту, что требование безоговорочной капитуляции со стороны союзников подхлестывает людей во вражеских армиях, заставляя их сражаться с ожесточением, так как безоговорочная капитуляция им кажется оскорбительной. Поэтому он, Сталин, хотел бы знать, что думает Рузвельт по поводу того, чтобы разработать вопрос о том, что означает "безоговорочная капитуляция", то есть определить, какое количество оружия, средств транспорта и т. д. должен выдать противник, и затем огласить эти условия, не называя их безоговорочной капитуляцией.

Рузвельт не дал определенного ответа на этот вопрос, перейдя к рассказу о том, как он учился и жил в Германии в юношеские годы.

Иден, сидевший недалеко от Сталина, внимательно выслушал поставленный им вопрос.

Список использованной литературы:

1. Библия (Книги священного Писания Ветхого и Нового Завета Канонические) РБО, Москва, 2000 г.

2. Гальдер Ф. Военный дневник: Ежедневные записи начальника генерального штаба сухопутных войск Германии, 1939–1942 гг.: Пер. с нем. Москва, 1971 г.

3. Документы по истории мюнхенского сговора. 1937–1939. — М.: Политиздат, 1979

4. Оглашению подлежит: СССР — Германия. 1939–1941: Документы и материалы. — М.: Московский рабочий, 1991

5. Переписка Председателя Совета Министров СССР с президентами США и премьер-министрами Великобритании во время Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. 1-е изд. М., 1958. Т. 1–2; 2-е изд. М., 1976. Т. 1–2;

6. Дёниц К. Десять лет и двадцать дней. Воспоминания главнокомандующего военно-морскими силами Германии. 1935–1945 гг. — М.: Центрполиграф, 2004

7. Шпеер А. Воспоминания. — Смоленск: Русич; Москва: Прогресс,1997

8. Трухановский В. Г. Внешняя политика Англии в период второй мировой войны (1939–1945). М., издательство «Наука», 1965

9. Влейер В., Дрехслер К., Ферстер Г., Хасс Г. Германия во второй мировой войне: Пер. с нем, М., 1971

10. Крал В. Дни, которые потрясли Чехословакию. — М.: Прогресс, 1980

11. Челышев И.А. СССР — Франция: трудные годы 1938–1941. М., 1999

12. Ш. де Голль. Военные мемуары. Единство. 1942–1944. М: АСТ, 2003

13. «Производство важнейших товаров в капиталистических странах за 1937, 1940, 1950–1954 гг. (статистический справочник)», Внешторгиздат, М., 1955

14. Martin Allen "Churchills Friedensfalle: Das Geheimnis des Heß-Fluges 1941", Druffel-Verlag, Inning am Ammersee, 2003

15. Совершенно секретно! Только для командования!». Стратегия фашисткой Германии в войне против СССР. Документы и материалы. Составитель полковник В.И. Дашичев, М. 1967

16. Элиот Рузвельт «Его глазами», Государственное издательство иностранной литературы Москва 1947 г

17. Ладислас Фараго «Игра лисиц. Секретные операции абвера в США и Великобритании» М. 2008

Сельское хозяйство СССР в 1941–1942 гг. Великая отечественная война 1941–1945. М. 1999. т.1

18. Д.В.Павлов Стойкость Москва АСТ 2004

19. Стеттиниус Э. Ленд-лиз — оружие победы. — М.: Вече, 2000.

20. Экономика СССР в годы Великой Отечественной войны (1941–1945 гг) М. 1982

21. У.Черчилль Вторая мировая война

Примечания

1

Речь Гитлера в Данциге 19 сентября 1939 г. // Dоmarus M. Op. cit. Bd. 2, 1. S. 1362.

2

http://www.kuzbass.ru/moshkow/koi/MEMUARY/GERM/shirer2.txt

3

http://wunderwaffe.narod.ru/HistoryBook/Rise_Fall/Sid_War.htm

4

Челышев И.А. СССР — Франция: трудные годы 1938–1941. М., 1999. С.251–252.

5

"Volkischer Beobachter", 25. VI, 20.VII.1940

6

http://www.warfleet.ru/2008-10-25-20-35-46.html

7

Ш. де Голль. Военные мемуары. Единство. 1942–1944. М: АСТ, 2003. с. 59

8

«Производство важнейших товаров в капиталистических странах за 1937, 1940, 1950–1954 гг. (статистический справочник)», Внешторгиздат, М., 1955

9

Martin Allen "Churchills Friedensfalle: Das Geheimnis des Heß-Fluges 1941", Druffel-Verlag, Inning am Ammersee, 2003

10

«Совершенно секретно! Только для командования!». Стратегия фашисткой Германии в войне против СССР. Документы и материалы. Составитель полковник В.И. Дашичев, М. 1967

11

Элиот Рузвельт «Его глазами», Государственное издательство иностранной литературы Москва 1947 г.

12

http://www.history.com/this-day-in-history

13

Ладислас Фараго «Игра лисиц. Секретные операции абвера в США и Великобритании»

14

Сельское хозяйство СССР в 1941–1942 гг. Великая отечественная война 1941–1945. М. 1999. т.1.

15

Д.В.Павлов Стойкость http://militera.lib.ru/memo/russian/pavlov_db/03.html

16

Стеттиниус Э. Ленд-лиз — оружие победы. — М.: Вече, 2000.

17

Экономика СССР в годы Великой Отечественной войны (1941–1945 гг)

18

Советская экономика в 1942 г. — первой половине 1943 г. http://wiki.ru/history

19

http://protown.ru/information/hide/5191.html

20

Советская экономика в 1944–1945 http://wiki.ru/history

21

У.Черчилль Вторая мировая война http://militera.lib.ru/memo/english/churchill/6_15.html

Content

Александр Усовский
Тегеран-43. Безоговорочная капитуляция

От автора

Пролог

Часть первая От ультиматума 3 сентября 1939 года до Атлантической хартии, или Кто превратил германо-польскую войну во Вторую мировую

Часть вторая Конференция в Касабланке: Германия должна умереть! или Рузвельт и Черчилль определяют конечную цель войны и эскиз будущего мира

Часть третья СССР осенью сорок третьего: надвигающаяся катастрофа

Часть четвертая Тегеранская конференция: РККА становится сухопутной армией англо-саксонского мира

Часть пятая Ялта и Потсдам: зачем англосаксы уступили Сталину Восточную Европу?

Эпилог

Приложения

Тегеранская конференция. 28 ноября — 1 декабря 1943 г. Декларация трех держав

Тегеранская конференция. 28 ноября — 1 декабря 1943 г. Запись разговора И.В. Сталина с Ф.Рузвельтом во время ужина у президента США 28 ноября 1943 года

Список использованной литературы:

Примечания