Дана Делон

Артур, Луи и Адель

© Дана Делон, 2020

© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2020

* * *

Hey, there’s nothing left to say

The world is on fre and I love you,

I love you.

Hey, some things never change.

The world is on fre and I love you,

I love you…

Моему Артуру.

Глава 1

ЛУИ

В МОЕМ ОКРУЖЕНИИ ЧАЩЕ ВСЕГО встречались два типа людей. Первые – равнодушные. Им было все равно, что происходило в моей жизни, они плевать хотели на мои проблемы, горести, невзгоды. Они никогда не протянули бы руку помощи, потому что слишком черствы, холодны и безразличны. Предметом их мыслей, интересов и занятий всегда являлись они сами.

Мне нравился такой тип людей только по одной причине: они не учили жить, не лезли со своими нравоучениями и правилами. Для них я просто-напросто не существовал, поэтому они смотрели сквозь меня. А еще рядом с ними было очень одиноко. Так и хотелось крикнуть: «Эй, гляньте, я здесь! Я запутался, и мне нужна помощь». Но в ответ они сказали бы, что все запутались, всем нужна помощь, поэтому, будь добр, разгребай свое дерьмо сам. Не можешь? Тогда сдохни. Сдохни в собственном дерьме! И даже это их не тронуло бы, ведь им все равно. Их нельзя было попросить принять меня таким, какой я есть, ведь невозможно принять то, что для тебя не существует. Меня нет. И на этом точка.

Для второго типа людей я никогда не был достаточно хорош. Они думали, что лучше всех знают, как жить правильно. Они лезли без спроса в мою жизнь и без всякого стеснения критиковали. Даже если я просто дышал, в их понимании это должно было делаться иначе. Косые взгляды, поджатые губы и тихий шепот: «Что можно ждать от сына двух торчков?» Такие люди всегда готовы были помочь и направить меня на путь истинный, но ведь я сам был слишком глуп, чтобы воспользоваться их добротой. По их версии, разумеется. Для них был приемлем только тот вариант, в результате которого я обязательно должен был измениться. Принимать меня тем, кем я был, они бы точно не стали. Я же неправильный. Они бы рады скроить меня по своему подобию, только я из второсортного, испорченного материала. Постепенно понимая свое поражение, они переходили в первую категорию – безразличных.

Среди всего этого равнодушия и презрительной критики у меня были Адель и Артур. Невероятные друзья, которые заменили мне не только близких, но и весь мир, став моей личной галактикой.

Последние несколько лет мы проводили летние каникулы в доме на юге Франции. Это стало нашей традицией. Я жил и считал дни, месяцы, недели до того момента, когда вновь смогу увидеть своих друзей и обрести семью. Мы все с нетерпением ждали этого времени, чтобы снова побыть счастливыми и беззаботными.

Трех одиноких молодых людей смогла связать настоящая, истинная, подлинная, всепрощающая дружба.

АДЕЛЬ

Пять месяцев назад

БОЛЬШЕ ВСЕГО НА СВЕТЕ я ненавижу, когда мной пытаются манипулировать родители. Анна и Жан-Поль де Флориан – мои мама и папа – мастера этого дела. Чаще всего они сравнивают. Мама делает это менее умело, чем папа. Более резко и всегда в негативном ключе: «Когда я была в твоем возрасте, я была лучше, умнее, серьезнее, ответственнее и никогда себе такого не позволяла». Так и хочется, бывает, крикнуть, что я не она.

Или же мама начинает рассказывать про идеальных дочек своих подруг: наверное, тем самым она пытается достучаться до моей совести, но, увы, я давно поняла, что никогда, ни при каких обстоятельствах не буду достаточно хороша для них. С папой дело обстоит сложнее: он политик, поэтому более хитер и всегда, наоборот, возвышал меня над остальными – мол, я самая лучшая, умная и далее по списку. Этакая идеализация меня в моих же глазах. Когда я была поменьше, я изо всех сил старалась соответствовать этому идеалу. Быть самой лучшей всегда и во всем ради него. И меня так пугала перспектива разочаровать своего родителя, упасть с воздвигнутого пьедестала, что я переступала через себя, свои интересы, мечты, желания ради его похвалы. В какой-то момент я поняла, что его одобрение для меня – как та морковка на веревочке перед ослиным носом.

Глупое животное видит предмет своей мечты, уже предвкушает, как с хрустом откусит, как смачно будет жевать, наслаждаясь вкусом. Но, увы, у наездника другие планы: он не хочет, чтобы морковка была съедена, он лишь хочет, чтобы осел шел в нужном ему направлении. Самое страшное происходит, когда осел отказывается идти, ему уже не нужны все морковки мира. Он устал от вечного вранья и чувства разочарования. В этот момент наездник показывает свое истинное лицо: он начинает указывать, заставлять, использовать свою власть. Но он даже не представляет, насколько свободнее ты себя ощущаешь, сказав наконец заветное: «Нет, я не буду больше твоей куклой, не хочу твоей похвалы, и вообще засунь свою долбаную морковку себе в зад – я выросла из этих глупых манипуляций. Я больше ни за что на свете вновь не поставлю себя в то жалкое положение, я больше не буду добиваться твоего одобрения, а пьедестал самой лучшей сожгу и уничтожу собственноручно».

Я со злостью застегиваю чемодан, который мне велели распаковать, и проверяю время: ровно 16:00. Мой поезд отправляется в пять часов, а мне еще нужно доехать до Лионского вокзала. Меня в очередной раз заперли в комнате. Видите ли, моим родителям не нравится место, где я планирую провести лето. Папочка, мечтающий о посте президента, и мамочка, которая бегает за ним собачонкой, считают, что для их дочери неприемлемо проводить каникулы с двумя парнями, которые старше ее на четыре года. И я бы могла все списать на родительскую заботу, но здесь абсолютно другой случай.

– Ты не поедешь в дом этого наркомана! – грозно приказывает папа, как только дело близится к лету.

Ему неважно, что Луи не притрагивается даже к травке, да что там говорить, он практически не пьет. Но папе все равно, он судит его по родителям. Как и большинство людей нашего круга. Но чего они не знают, так это того, что Луи в сто раз лучше их богатеньких, избалованных, холеных деток. Он настоящий, искренний, у него есть сердце, что так редко встречается в нашей гнилой среде. Доброе, понимающее и сострадающее.

– Что у тебя с этим боксером?! – частенько вопит мама, имея в виду моего второго друга Артура.

Про него отец даже не говорит, одного взгляда хватает, чтобы понять: он считает ниже своего достоинства даже произносить его имя. Ведь такие, как Артур, нам не ровня. Он бедный парень из гетто[1], который не окончил школу, решив собственными кулаками пробить себе лучшую жизнь в прямом смысле этого слова.

– У всех, кто занимается боксом профессионально, насквозь пробита голова. Они же тупые. Что может быть у тебя общего с таким парнем? – Вопль номер два, принадлежащий моей мамочке.

Что я нашла в нем? Мужественность, честность, сильный характер, прямоту суждений и… я нашла в нем столько всего, мама, что не описать словами. Нечто такое, чего ты наверняка никогда и не знала. Ведь в твоем мире управляют здравый смысл и выгода.

Что может у меня быть с ним общего? Ничего. Мы две противоположности, познающие друг через друга что-то новое и необъяснимое. И конечно, я не могу озвучить все это вслух, ведь им неважно, что я чувствую. Гораздо значительнее то, какая тень на мою репутацию падает из-за этой дружбы. А репутация в нашей семье – нечто настолько сакральное и неприкосновенное, что они готовы запереть меня в комнате до конца лета, лишь бы я вновь не уехала.

Как же я сейчас ненавижу родителей и то окружение, мнения которого они так боятся! Кучка лживых снобов, узко мыслящих зазнаек с грандиозными амбициями и чувством собственной важности.

Три года назад родители сплавили меня на юг Франции к моей бывшей няне Розе. У отца были серьезные собрания и куча дел, возиться с моими подростковыми бунтами никто не хотел. Вникать в то, что Роза – экономка в доме Луи, никто не стал, вникать в список друзей Кантеля и подавно. В противном случае в будущем у них не было бы сюрприза в лице этих двух парней. То лето было лучшим в моей жизни, я наконец нашла настоящих друзей. Нет, я обрела семью. Мы договорились сделать это нашей традицией, всегда проводить лето вместе. Отдыхать от сложного мира, забывать на время о проблемах, сосредоточившись на лучшем. А лучшим была наша дружба, как бы мои родители ни пытались смешать ее с грязью: задавать нелепые вопросы о том, что нас троих связывает, намекать на идиотские вещи. Наша дружба светлая, добрая, честная. И я ни за что на свете, ни при каких обстоятельствах, в угоду ни одному человеку на этой земле не перестану с ними дружить.

Нервно переминаюсь с ноги на ногу, ведь каждое лето одно и то же: родители пытаются остановить меня. Крича об имидже семьи и о тени, которую я бросаю на них. Но в этом году все зашло слишком далеко: меня закрыли в собственной комнате, и я не представляю, что мне делать. На часах уже 16:15. Нервно кусаю губу и растерянно оглядываю комнату… У меня забрали телефон и ноутбук, я не могу предупредить парней, рассказать им, как со мной поступили. На глазах выступают слезы, но вдруг я слышу легкий скрежет, а затем вижу светлую макушку. Мой брат Марсель аккуратно открывает дверь моей комнаты, стараясь не скрипеть. Прикладывает палец к губам в немой просьбе о тишине. На цыпочках подходит ближе и шепчет:

– Выходи с черного хода, на углу тебя ждет такси. – Он сует мне в руку несколько купюр и просит поторопиться.

Меня не надо просить дважды, я быстро обнимаю его и тихо произношу:

– Спасибо.

Мой младший братик – единственный из всей родни, кого я считаю своей семьей. Его голубые глаза поглядывают на меня с легкой усмешкой, он берет меня за руку и выводит из комнаты.

– Беги, Адель, – тихо напутствует он, – отличных тебе каникул!

Я целую его в щеки, прощаюсь и тихонечко мчусь к черному ходу. На часах 16:18, а это значит, что у меня все еще есть возможность успеть на поезд. «Ты мой маленький ангел-хранитель», – думаю я о Марселе, когда успеваю впрыгнуть в вагон ровно в 17:00. И знаю, что через четыре часа на юге Франции меня встретят два других ангела-хранителя. Луи и Артур. Моя семья.

АРТУР

Наши дни

СКВОЗЬ СОН ДО МЕНЯ доносятся хлопки окон и дверей – я оставил окна открытыми нараспашку, и теперь в моей комнате бушует сквозняк. По телу бегут мурашки от холода, но мне так отчаянно хочется спать, что я ныряю с головой под одеяло и, вновь обретая тепло, проваливаюсь в забытье. Я снова вижу ее глаза, они темно-карие, почти черные, зрачок сливается с радужкой, отчего взгляд кажется глубоким и проникновенным. Они такие большие, задумчивые, мне всегда казалось, что она видит меня насквозь. Вот и сейчас она смотрит прямо внутрь меня и беззвучно зовет: «Артур». Я не слышу ее голоса, я лишь вижу, как полные потрескавшиеся губы произносят мое имя. Сердце сжимается. Я хочу открыть глаза и прекратить эту пытку, созданную моим же сознанием, но не могу себя заставить. Я не могу перестать смотреть на нее, мне хочется протянуть руку, дотронуться до ее лица, нежно погладить по каштановым волосам, обнять и сказать ей, что я рядом. Но она всего лишь мне снится. Три месяца назад я забыл, что такое крепкий полноценный сон. Последнее время я лишь пребываю в бредовом состоянии, когда не могу уснуть, но усталость берет свое и погружает мозг в некую прострацию. Голова кипит, мне не хватает воздуха под одеялом, но, как только я начинаю его приоткрывать, неприятный холодный ветер бьет в лицо, отчего я окончательно перестаю хотеть спать. Окончательно теряю Адель и ее проникновенный взгляд.

Повышенная тревожность, как сказал мне психолог в тюрьме, в которой я пробыл три месяца за нападение. Меня выпустили вчера, выдали справку о судимости и пожизненный запрет на приближение к Адель де Флориан. Девушке, которая снится мне каждую ночь. Документы лежат на кухонном столе. Они реальны. Так же как и мое пребывание в местах лишения свободы. Мне иногда кажется, что я сплю и дикая реальность вокруг является лишь плодом моей больной фантазии.

Все произошло чересчур быстро, моя жизнь слишком стремительно пошла под откос. Так резко, что у меня даже не было возможности очнуться и осознать происходящее. Но пустота внутри меня реальна, так же как и все мои проблемы. Есть те, что видны окружающим: например, мне двадцать три года, я бывший перспективный боксер, который мечтал однажды стать абсолютным чемпионом мира. Я не окончил школу, не поступил в университет, я потратил всю свою юность на тренировки. Сейчас же у меня судимость, моя спортивная карьера пошла под откос, но все, что я умею, – это лишь махать кулаками.

Бокс – очень жестокий спорт, ты очень тяжело карабкаешься вверх, а затем в одну секунду оказываешься на самом дне. И вот тебе все приходится начать сначала. Загвоздка лишь в том, что я не знаю, как начать… Есть и те проблемы, что мучают мою душу. Например, вопрос, который сжимает все внутри меня и разрывает нутро пополам. Как жить с сознанием, что не можешь подойти к человеку, которого любишь? Это гораздо страшнее судимости и несбывшейся спортивной карьеры.

Резко встаю с постели и быстрыми шагами направляюсь в крошечную ванную. Открываю кран и слышу, как шумят старые трубы. А после жду, чтобы вода стала достаточно холодной, и подсовываю под струю лицо. Мне нужно остыть, прийти в себя, собраться. Нельзя раскисать, нельзя мириться с проигрышем. Нужно бороться из последних сил.

Слышу тихий, осторожный стук в дверь.

– Сынок, все хорошо? – спрашивает мама, не в силах скрыть волнения в голосе.

Все хуже не бывает, и я не знаю, как найти выход… Я не знаю, как жить в ладу с собственной совестью. Но я молча вытираю лицо и, собравшись с мыслями, открываю дверь. Мама смотрит мне в глаза, и я знаю, что она видит, насколько я потерян. Я стараюсь ободряюще улыбнуться, но чувствую, что выходит крайне неправдоподобно.

– Я приготовила завтрак, но не смогу с тобой посидеть, у меня смена в магазине. – Она приподнимает руку и нежно поглаживает меня по щеке. – Я так рада, что ты дома, – поломанным голосом произносит она и тут же отворачивается, стараясь скрыть слезы.

Я ловлю ее руку, целую, а после притягиваю к себе и обнимаю.

– Я тоже очень рад, – тихо говорю я, поглаживая ее по спине.

Я никогда не знал своего отца, у меня всю жизнь была только невероятно любящая мама. И меня съедает совесть за то, что я позволил ей пережить. Она целует меня в щеку прямо как маленького ребенка, последний раз проводит рукой по волосам и с грустной улыбкой выходит из квартиры. Я всегда мечтал, чтобы она смотрела на меня с гордостью. Мечтал помочь ей выпутаться из бедности, сверхурочной работы и той жизни, которую она влачит. Но все мои мечты пошли прахом.

Есть совершенно не хочется, но я заставляю себя проглотить омлет, который мне приготовили с любовью. На сегодня у меня весьма простой план: найти работу. Я планировал обойти все спортивные залы, предлагая свои услуги. Возможно, помимо судимости, работодатели обратят внимание на мои боксерские данные. Костяшки моих пальцев покрыты корочкой – так бывает, когда разбиваешь их в кровь. Это, конечно, уменьшит шансы, но попробовать стоит. Нельзя сидеть на месте и ждать, когда все наладится, так как ничего не наладится само по себе. Выглядываю в окно: на улице серость и полнейшее уныние. Я так надеялся, что это место больше никогда не будет моим домом. Но у судьбы свои планы.

Здесь ничего не меняется. Шампиньи-сюр-Марн – пригород Парижа. Преступное гетто. Бетонные муравейники, серые безжизненные коробки, здесь чувствуешь себя угнетенным. В то время как молодежь из более обеспеченных семей сидит на террасах парижских кафе, подрастающее поколение в гетто сбивается в банды. Проституция, оборот наркотиков, воровство, убийства, нападения. В месте, откуда я родом, нет сказок о розовых пони, добрых принцах и прекрасных принцессах. Есть лишь отвратительная реальность людей, где ради денег готовы на все.

Я всегда мечтал оказаться как можно дальше от этих трущоб. Пять лет назад мне казалось, что моя мечта сбылась. Когда мне было восемнадцать лет, Хуго, мой тренер по боксу, сказал, что нам необходимо тренироваться в Штатах. Лучшие залы, высокий уровень подготовки, все чемпионы занимаются именно в США. И мы поехали в Сан-Франциско. Мне открыли визу на пять лет как перспективному боксеру. А Хуго отказали: прошлое у него не самое чистое. Но каждый гражданин Евросоюза имеет право безвизово приехать в Штаты и находиться там в течение трех месяцев на законных основаниях. Хуго приехал и не вернулся. В Штатах он сходил к адвокату, который помог ему с кое-какими бумагами. Я особо не вникал в дела тренера, но понял, что во Францию он сможет вернуться не скоро, а он и не хотел.

В Штатах у нас двоих началась новая жизнь. Мы участвовали в турнирах по стране, я выигрывал. Я даже привык к жизни в Сан-Франциско, изредка навещал маму, которая была за меня счастлива, а лето проводил с Луи и Адель. Но жизнь порой переворачивается с ног на голову. И вот я снова здесь, моя жизнь перечеркнута. С судимостью мне вряд ли вновь откроют визу, плюс ко всему я вылетел из боксерского клуба. И мне вдруг становится страшно, что я и сдохну в этом месте, в этих трущобах. Трясу головой, прогоняя слабость. Соберись, ты еще не все проиграл. Повторяю, как мантру, эти слова. Ты не проиграл, пока сам не решил, ты не проиграл, пока не разрешил своему оппоненту выиграть, ты не проиграл, если все еще готов бороться.

Быстро одеваюсь и выхожу из квартиры. Стены подъезда расписаны новыми граффити, запах мочи невыносим. Я перескакиваю через ступеньки, стараясь как можно скорее покинуть этот смрад, и, выскакивая из дома, резко останавливаюсь. Прямо перед моим подъездом стоит «мерседес» представительского класса. Я не один, как истукан, рассматриваю черный, до блеска вылизанный каркас, мне кажется, глаза всего района направлены в его сторону. Он не вписывается, он здесь чужой. Я не раз видел такие машины, но то были другие места, другой мир, в который однажды я хотел попасть. Дверь открывается, и мне навстречу идет водитель. Мужчина средних лет в отутюженном черном костюме – по нему видно, что он нервничает. Еще бы, даже утром здесь далеко не безопасно. Ради такой тачки его убьют голыми руками.

– Месье Артур Бодер? – спрашивает он натянуто вежливым тоном.

– Зачем он вам? – Я натягиваю капюшон и ускоряю шаг.

Нет ни одного человека на этой земле, который заехал бы за мной на такой машине. Неприятное предчувствие и желание не влезать больше ни в какие проблемы подстегивает меня, и я начинаю поспешно удаляться.

– Это касается моей сестры Адель, – доносится мне в спину, и, не в силах контролировать порыв, я оборачиваюсь.

Светловолосый, голубоглазый, с виду ему лет шестнадцать-семнадцать, точный возраст не помню, я лишь видел его на снимках в телефоне Адель…

– Марсель, здесь небезопасно, – неловко начинает водитель, но парнишке все равно, он уверенным шагом направляется в мою сторону.

– Я заплачу тебе сверхурочные, – тоном, не терпящим возражений, говорит он водителю и внимательно разглядывает меня.

– Ей нужна твоя помощь.

Я столбенею, в голубых глазах моего собеседника появляется неуверенность, но он тут же приподнимает подбородок, стараясь скрыть истинные чувства. У меня же нет слов, оцепенение пронзает все тело. Марсель изучает меня, бросает быстрый взгляд на мои костяшки – сувениры из тюрьмы, я инстинктивно прячу руки в карманы.

– Адель де Флориан – это имя тебе знакомо? – хрипло спрашивает он, изучая мою реакцию.

– Знакомо, – коротко отвечаю я.

– Тогда садись в машину, нам есть о чем поговорить.

Я недоверчиво посматриваю в сторону автомобиля. И мальчишка насмешливо ухмыляется:

– Ты что, боишься?

Я обдаю его ледяным взглядом:

– Приперся в мой район на такой тачке, мажор, и спрашиваешь у меня, боюсь ли я?

Марсель не дрогнув, молча разворачивается и идет к машине. Парень уверен, что я последую за ним, и он, как никогда, прав. Я сажусь на заднее сиденье и громко хлопаю дверью.

Машина трогается с места, а в салоне становится слишком тихо.

– Ты что-то говорил про Адель? – спрашиваю я, нарушая молчание, не в силах сдержать любопытства.

Пульсация моего сердца отдается в ушах, а по спине бежит нервная дрожь.

Парнишка смотрит на мою правую руку, на которой практически нет живого места.

– Ты правда один вырубил пятерых охранников в больнице? – интересуется он.

Я тяжело вздыхаю и киваю:

– Правда.

Повисает очередная пауза, а моя голова вновь погружается в воспоминания того вечера. Я помню его смутно. Подробности стерлись, осталось лишь ощущение страха и беспомощности. Я сидел на веранде, жутко нервничал и думал о Луи. Я был настолько шокирован его поступком, что пытался найти хоть какое-то объяснение происходящему, но у меня ничего не получалось. Затем я помню, как мне сообщили об аварии, после я каким-то образом оказался в Ницце и нашел ту самую больницу, куда отвезли Адель. Помню, как ужас сковал мое сердце, когда я шел по коридору в палату, где она должна была лежать, и мои руки тряслись. Но там был ее отец, который, увидев меня, тут же попытался прогнать. Еще бы! Политик, мечтающий о посте президента, не раз говорил своей дочери не водиться с проблемным парнем из гетто. Я ему никогда не нравился, впрочем наши чувства были взаимны.

Но я не мог просто взять и уйти – только не после случившегося. Я не мог развернуться и оставить ее одну в этой палате. Я попытался объяснить заботливому папаше, что никуда не уйду. А он позвал охрану, и, возможно, я бы ушел, решив, что обязательно зайду позже. Но из палаты Адель послышалось громкое и надрывное: «Артур!» Она звала меня так отчаянно, так оглушительно, так неистово. Я, теряя терпение, попросил пропустить меня. Мне начали объяснять, что в палату имеют право заходить лишь члены семьи. И среди всеобщих споров, доводов, упреков и указаний катиться к чертям собачьим был слышен крик Адель… она продолжала звать меня. Ее крик до сих пор звенит в моих ушах. В какой-то момент я попробовал прорваться к ней, но один из охранников схватил меня за плечо и резко дернул назад. «Артур!» – звенело на весь коридор, но уже тише. Я слышал, как врачи говорили об уколе и успокоительном. Во мне проснулась такая злость! Я лишь хотел увидеть ее и убедиться, что с ней все в порядке. Но меня лишили такой возможности. Я не помню подробностей драки, я лишь знаю, что каждый человек в этом здании, попытавшийся остановить меня, горячо пожалел об этом. А затем меня забрала полиция, после было слушание, далее тюрьма. И я так и не увидел Адель.

– Ей очень нужна твоя помощь, – обрывая поток моих воспоминаний, говорит Марсель.

Я сжимаю челюсть и сцепляю руки в замок.

– Послушай, я не знаю, зачем ты пришел, но, возможно, ты не в курсе, что у меня пожизненный запрет на приближение к твоей сестре.

Парень, поджав губы, кивает:

– Я все это знаю, но проблема в том… – Он запинается. – Она сходит с ума. Она не в себе.

Мое сердце замирает, но я не успеваю задать ни одного вопроса.

– Пожалуй, начну по порядку, – отворачиваясь к окну, говорит он. – После того как тебя скрутили в больнице, Адель пришла в себя, и выяснилось, что она ничего не помнит. У нее амнезия, стерты абсолютно все воспоминания с раннего детства. Она не помнит ни тебя, ни себя – словом, ничего. Но она зовет тебя ночами, – насупив брови, тихо произносит он, – тебя и Луи. В какой-то момент она начала бесконечно выпытывать у родителей, были ли у нее знакомые с такими именами. И однажды мама ей все рассказала, но Адель так разнервничалась, у нее из носа пошла кровь, а потом она грохнулась прямо на пол в гостиной и очень сильно ушибла руку, спину и голову… Но самое страшное: она вновь все забыла. Психотерапевт говорит, что мозг Адель таким образом защищает ее от травмы. Поэтому в нашей семье больше никто не рассказывает ни о тебе, ни о Луи. Но она… – Марсель опускает голову, – каждую ночь кричит ваши два имени. Каждую божью ночь она бьется в истерике. Я не знаю…

Перед глазами темнеет. Я приподнимаю руку, обрывая его, и опускаю голову на колени.

– Останови машину, – грубо прошу я, пытаясь выровнять дыхание.

Водитель выполняет мою просьбу: включив аварийку, он останавливается на обочине. Я выпрыгиваю из машины, и меня начинает выворачивать. Чертов омлет, который я заставил себя проглотить, вода, которую выпил, ощущение, что вместе со всем этим я выплевываю и собственные кишки. «Она ничего не помнит, ни тебя, ни себя… каждую ночь она бьется в истерике…» Когда я сидел в тюрьме, я успокоил себя тем, что, если она захочет, сама найдет меня, напишет мне, придет повидаться. Адель никогда не была послушной, если бы она хотела меня увидеть, никакой запрет бы не помешал ей это сделать. Но за три месяца от нее не было никаких вестей, тогда я решил, что, возможно, она приняла решение не знать меня, вычеркнуть из жизни. И я бы понял, после всего случившегося я бы с большей охотой принял такое ее решение, а не потерю чертовой памяти. В голове не укладывается… Марсель стоит рядом и аккуратно подает мне воду.

– Родители думают, что все наладится. Но я знаю, что нет. Пару недель назад она резала себя. Видел только я… но ты понимаешь? Она резала себя канцелярским ножом.

Трясущими руками я забираю пластиковую бутылку и, судорожно вдохнув, делаю глоток. Я молчу, стараюсь подавить судороги в теле и обрести голос.

– Как это «резала себя канцелярским ножом»? – тяжело дыша, наконец хрипло спрашиваю я.

Видимо, мой вопрос кажется ему глупым и неуместным.

– Она не помнит ни себя, ни своего тела, ни своей жизни, она сходит с ума! Что тут непонятного?! – неожиданно взрывается Марсель и смотрит на меня большими, полными страха глазами. – Я не знаю, как ей помочь! Я ничего не знаю о ее жизни. Ни о ваших проведенных вместе каникулах, ни о вашей дружбе, ни о том, почему случилась та авария! Ничего! Но ты… – Он тычет в меня пальцем и злобно щурится. – Ты в курсе всего. Ты знаешь то, чего не знают даже наши родители. Я помню домашние скандалы, когда отец попробовал не пустить ее к вам летом. Она кричала, как никогда в жизни, что дороже тебя и Луи у нее никого нет! Она жила в ожидании этих летних месяцев. У нее в комнате висел календарь, и она зачеркивала каждый день, а лето было обведено ярко-красным. – Марсель устало облокачивается на машину. – Если ты ей не поможешь, она окончательно спятит!

Я закрываю глаза и сминаю пластиковую бутылку в руках. Хочется кричать и крушить. Сжимаю кулаки и чувствую, как натягивается кожа на ранах. Адель… ее образ вспыхивает в голове. Искренняя улыбка, громкий смех, прямой, дерзкий, заглядывающий в самую душу взгляд. Я помню ее запах, ощущение кожи под своими пальцами, изгибы фигуры и то, как она произносит мое имя. «Артур» в ее устах всегда звучало особенно, она будто произносила молитву. Я был готов защитить ее от всего мира, без всякого сожаления растоптать, уничтожить каждого, кто хоть немного расстроит ее. Адель была в этом мире моим храмом, моей святыней.

– Как ты хочешь, чтобы я помог ей? – рычу я. – У меня запрет на приближение… – Я резко замолкаю и швыряю бутылку. – Если я нарушу его, мне грозит пять лет тюрьмы…

Парнишка остается невозмутимым.

– Она не помнит тебя, не знает про запрет, значит, не сможет рассказать о его нарушении.

Я тяжело вздыхаю и тру глаза, а Марсель продолжает:

– Послушай, я знаю, что это опасно. Но давай она один раз тебя увидит? Просто увидит. Вдруг ей это поможет… вдруг в ее голове что-то кликнет? Я лишь прошу у тебя одну встречу. Я знаю, ты хочешь ей помочь. Я знаю, она тоже дорогой для тебя человек. Ты, в конце концов, устроил такое в больнице просто потому, что тебя отказывались пускать в палату.

– Как ты себе это представляешь? Как именно мы с ней встретимся?

Марсель достает из внутреннего кармана куртки одноразовый мобильник[2] и подает его мне.

– Ее одну никуда не пускают, но скоро будет важное мероприятие, мы всей семьей должны присутствовать. Ты тоже будешь там, я проведу тебя через черный ход и что-нибудь на месте придумаю – по обстоятельствам. Держи телефон при себе, будем на связи.

– А если твой отец узнает об этом?

Взгляд Марселя становится более жестким, в голубых глазах сверкает нечто недоброе.

– Мы провернем все грамотно, он не узнает. А если случится прокол, то это дело на мне.

Я качаю головой – маленький засранец не проводил последних три месяца в тюрьме. Он не знает, насколько меня пугает перспектива остаться закрытым на пять лет. Но образ Адель не дает мне покоя. Она потеряла память… Я не смогу смириться с собственной совестью, если ничего не сделаю. Скорее всего, когда она все вспомнит, она возненавидит меня, как никого и никогда, но я не смогу смотреть в зеркало, зная, что с ней такое творится, а я даже не попытался помочь. Одна встреча может окончательно разрушить всю мою жизнь. Но я не могу пройти мимо, не могу не попытаться. Я молча беру мобильник, гадая, во что в итоге это все выльется. Тихо молюсь, чтобы следующие пять лет я провел на свободе. А затем, приподнимая голову, выпрямляю спину и мысленно шлю все к черту. Правила и устои, страх и ее тупого папашу с его связями. Адель нужна помощь, а это значит, что я помогу ей. И пусть все вокруг горит синим пламенем, и я в том числе.

АДЕЛЬ

ВОДА СТЕКАЕТ ПО НЕЗНАКОМОМУ мне телу. Разумеется, это мое родное тело, но я не уверена. Ни в чем. Я смотрю на свою кожу, изучаю ее цвет, гладкость, кое-где шероховатости, вглядываюсь совсем близко и вижу маленькие точки, должно быть поры. И говорю себе: «Это моя кожа… моя». Я провожу пальцем вдоль локтя, приподнимая его, и смотрю на маленькие шрамы. И я не помню, как их получила, откуда на моем колене маленький рубец или на указательном пальце крошечный след от ожога. Я ничего не помню. Амнезия – страшная штука.

Тело человека – это его обложка. Оно словно рассказывает, через что он прошел и какие трудности повстречал. Но моя обложка без содержания. У меня смутное ощущение, будто я сплю и все, что происходит со мной в реальной жизни, лишь некая матрица, нечто навязанное, неестественное, не имеющее правдивой реальности. Я долго мою голову, мои волосы покрывают всю спину, они прямые, тяжелые, густые, насыщенно-каштанового цвета. Я перекладываю мокрые пряди на грудь и внимательно рассматриваю. Они кажутся сейчас совсем черными. Я родилась с такими волосами? Всю жизнь хожу с ними? Почему у меня ощущение, словно кто-то обманывает меня и старательно пытается скрыть правду? Даже цвет волос – то, что я вижу собственными глазами и в чем должна быть уверена на миллион процентов, – сейчас кажется мне не моим. Я никому об этом не говорю: ни своему лечащему врачу, ни психотерапевту, ни родителям. Я не верю никому из них. Я чертов параноик, который твердо решил, что весь мир ополчился против него. И я не знаю, с кем поделиться, кому задать изматывающие меня вопросы и кому доверять.

Выйдя из душа, я смотрю на себя в зеркало. Интересно, много людей на этом свете, которые, глядя на свое отражение, не узнают себя, а изучают по-новому? Я должна была уже привыкнуть к себе – прошло уже несколько месяцев. Я точно должна помнить, что у меня большие карие глаза, они очень темные, мой взгляд кажется мне тяжелым. Я должна была привыкнуть к прямой форме носа, его слегка вздернутому кончику, немного кривым бровям и пухлым губам. Но я не привыкла – у меня вечное ощущение, что чего-то не хватает, что-то неправильное происходит, а я не могу вспомнить и соответственно противиться этому.

Мама говорит, что я красавица, папа утверждает, что я похожа на свою бабушку, брат молчит и до мяса обгрызает ногти. Он голубоглазый блондин, между нами разница в три года, и мы абсолютно не похожи. Но Марсель единственный, к кому у меня на каком-то инстинктивном уровне просыпается тяга и ощущение родства. Когда же я смотрю на остальную свою родню, в голове пусто. Нет никакого зова крови или узнаваемости. Ничего. Я посмотрела миллион детских фотографий, записей, выслушала целую кучу рассказов – например, о том, что я засыпала только с отцом, хватая его за указательный палец, или о том, как любила без спросу пользоваться маминой косметикой и примерять ее туфли. А может, о том, что дедушка приезжал каждые весенние каникулы и мы отправлялись в Диснейленд.

Таких историй слишком много, и самое ужасное, что я не припоминаю ничего из вышесказанного. Все так перемешалось, что я даже не в состоянии понять, помню ли я хоть что-нибудь или в моей голове лишь ярко вспыхивают кадры придуманной для меня жизни. Рассказанной мне жизни. Я даже не уверена, что мне девятнадцать лет, не уверена, праздновали ли мы мой день рождения неделю назад. Я действительно родилась в ноябре? Я сомневаюсь, что мое настоящее имя Адель, и все, что происходит не является кошмаром.

Я натягиваю на себя майку, делая это крайне аккуратно, стараясь не наклоняться и не напрягать живот. Две недели назад в приступе безысходности или скорее умопомрачения я порезала себя. Мое тело казалось мне не родным. Я так отчаянно хотела добраться до сути! Мне казалось, что под кожей скрываюсь настоящая я. Я лишь жаждала вспомнить, понять, принять и убедиться. Я взяла канцелярский нож, встала перед зеркалом и медленно, с каким-то диким удовольствием вонзила его в кожу, а после миллиметр за миллиметром разрезала ее. Под ней была кровь – значит, я жива. Я чувствовала боль – значит, я живу. Я смотрела, как красные капельки стекают вниз по животу, и не могла оторвать взгляда от собственной крови. Это зрелище загипнотизировало меня. В нем было некое животное наслаждение. Но в комнату без стука зашел Марсель, и ужас в его глазах сработал отрезвляюще. Брат помог мне обработать рану, а после молча покинул комнату.

Рана до сих пор болит, и это странное ощущение, но я получаю удовольствие от этой физической боли. Внутри меня все настолько разрушено, переломано, моя душа до такой степени потеряна, что я не знаю, где искать ее и найду ли я вообще ответы на не дающие мне покоя вопросы. А эта боль реальна. В отличие от всего остального в моей жизни она настоящая. Я не просила брата не рассказывать родителям – он сам промолчал. Марсель практически с ними не разговаривает, а когда говорит, его речь чаще всего груба и нетерпелива. Папа сказал мне, что это переходный возраст. Однако я ему не верю. Я никому не верю. У меня нет воспоминаний, но некое шестое чувство, интуиция, подсказывает мне не верить.

Мама готовит на кухне. По ее словам, это мой любимый завтрак: омлет с грибами и сыром, французские тартинки и зеленый чай. Еда напоминает резину, я стараюсь прожевать ее, прочувствовать весь вкус и прислушиваюсь к своим ощущениям. Вкусно ли мне? Ощущаю ли я наслаждение? Я чувствую рвотный рефлекс и быстро запиваю все чаем. Неловко улыбаюсь маме и слабыми пальцами отодвигаю тарелку, бормоча:

– Спасибо.

Но мама не сдается: она ставит передо мной клубничное варенье и тосты, излюбленные французские тартинки, которые, опять же по ее словам, я обожаю.

– Съешь хоть их, тебе нужно принять таблетки, – просит она, хмуря брови. – Раньше ты так хорошо ела, я все переживала, что поправишься, но, видимо, растущий организм знает, что к чему.

Измученная улыбка на ее лице меня раздражает. Мне и жалко ее, и в то же время я не могу перестать над ней издеваться. Я не в том состоянии, чтобы как ни в чем не бывало проглатывать пищу, не могу притворяться, будто мне вкусно, а на душе спокойно.

Я ерзаю на стуле и предпринимаю последнюю попытку: откусываю кусочек хрустящего багета, обильно намазанного маслом и вареньем и опять быстро хватаю чашку и делаю жадный глоток чая. Мама шумно вздыхает, но тарелки из-под моего носа забирает и выходит в кухню. Я тоже облегченно выдыхаю – я люблю оставаться одна. В комнатах в такие моменты появляется больше воздуха и на плечи не давит чужое присутствие. Но, к сожалению, меня крайне редко оставляют одну.

Я делаю очередной глоток чая и думаю, что он, пожалуй, приятный. Мне нравится нежный аромат жасмина, а также что он слегка горчит, ведь я пью его без сахара. Я допиваю все до последней капли, и в комнату вновь входит мама.

– Я попрошу Себастьяна рассказать тебе об анорексии и ее последствиях. Если ты думаешь, что я все это выдумала, то сильно ошибаешься.

Со временем ей стало сложно сдерживать злость и раздражение.

Себастьян – это мой психотерапевт. Я не знаю, что хуже: иметь дело со мной или с моей матерью. Я, по его словам, не иду на контакт, а она, пожалуй, слишком сильно на него давит, ожидая прогресса. В любом случае я ему крайне не завидую.

– Себастьян сказал, что худеть в девятнадцать-двадцать лет для девушек нормально. Переход из подросткового возраста, детский жир покидает тело и прочее… – устало объясняю я.

– Худеть на двенадцать килограммов – это нормально? – нервно шипит она. – В таком случае нам стоит поменять доктора.

Я поднимаю глаза и встречаюсь с ее разъяренным взглядом; мне становится страшно, ведь я только стала привыкать к Себастьяну, к его маленькому кабинету, белым стенам и участливому голосу.

– Я не пойду ни к какому другому доктору, – сиплю я, не сдерживая слез.

Мама закрывает глаза, и по выражению ее лица я понимаю, что ей становится стыдно.

– Извини, не сдержалась, – тихо начинает она и усталым жестом убирает светлые волосы назад. – Я просто очень сильно переживаю за тебя. – Говоря это, она обнимает меня и целует в лоб.

Я чувствую тепло и безопасность. Именно те чувства, которые, по словам Себастьяна, вызывают матери у детей. Но мне почему-то этого недостаточно. Ощущение, будто в сердце игла и кто-то ею шевелит, не давая мне расслабиться и успокоиться. Я не могу отделаться от чувства, будто мне нагло врут или утаивают нечто очень и очень важное. Нечто такое, без чего я никогда не обрету себя. Ощущение, будто я не просто забыла что-то, а скорее будто оторвали большую часть меня с кровью и мясом и беспощадно вышвырнули в неизвестном мне направлении.

* * *

В четыре часа мне звонит Прюн. Даже не глядя на экран, я знаю, что это она. Прюн – единственный человек, помимо моей семьи, который когда-либо вспоминает о моем существовании. Я решаю проигнорировать ее звонок. По словам моей мамы, мы с Прюн Альбо – лучшие подруги с детства. Но при виде мадемуазель Альбо я испытываю далеко не радостные чувства. Скорее напротив, она меня раздражает и я чувствую неприязнь. Я также почти не нашла наших общих фотографий. Я посмотрела ее фейсбук и инстаграм, в котором вообще нет ни одной нашей общей фотографии. Крайне странно для лучших подруг, но, с другой стороны, откуда мне знать, что и как делают подруги. Как выяснилось, у меня вообще нет страничек в социальных сетях. Мы обнаружили это вместе с Себастьяном, который предложил мне почитать свои старые посты на фейсбуке и просмотреть фотографии в инстаграме. Тогда мама сказала, что я не увлекалась демонстрацией своей жизни из-за отца, так как он популярный политик и любая моя публикация тут же просматривалась бы всеми, кому не лень. Себастьян отметил, что профили бывают закрытыми, но, как стало известно, у меня и такого не было. Что, конечно, нас огорчило, так как не осталось никакой ниточки, ведущей в мою прошлую жизнь, помимо тех, что давали мне родители. Мой телефон и ноутбук были абсолютно новыми, мне пришлось регистрироваться везде с нуля, так как родители не знали ни одного пароля – ни от почты, ни от iCloud или appleID. В эпоху цифровых технологий я оказалась за бортом цивилизации.

В комнату входит мама; она высокая, очень худая и выглядит старше своих лет, но это только из-за излишней худобы. Несмотря на морщины вокруг глаз и у рта, она все равно красивая, интересная женщина. И не идеальной красотой манекенщицы, скорее в ней скрыта необъяснимая изюминка. Вы не найдете ни одного человека на этой земле, который, рассматривая ее, назвал бы красивыми отдельные черты, но также не найдете и людей, которые в целом не увидят ее красоты. Все черты ее лица крупные: большие карие глаза, довольно-таки широкий нос и крупный рот. Но у нее есть то, что отсутствует у миллиона женщин. Уверенность в своей притягательности, особенности. Прямые плечи и гордая осанка: даже сейчас, когда с ее дочерью творится непонятно что, она излучает силу, уверенность и, как бы странно ни было, надменность. Мне кажется, она и меня воспитывала так же, будто я не просто девочка, а особенная девочка. Я иногда ловлю в зеркале свой собственный гордый взгляд и понимаю: эта привычка живет где-то глубоко во мне. Уверенность в своей значимости и особенности.

Есть вещь, которую очень сложно забрать у человека, – характер. С ним мы рождаемся, воспитываемся и умираем. У кого-то он есть, кто-то его вырабатывает, но факт остается фактом: если в тебе есть стержень, ничто никогда его не сломает. Ни потеря памяти, ни незнание того, кто ты есть. Ты ощущаешь свой характер, свою силу на каком-то животном уровне.

Мама садится напротив меня с ноутбуком в руках, она вроде как писательница. Я не помню, читала ли я когда-нибудь ее книги, но, открыв недавно одну из тысячи, поняла, что не осилю и половины. Ей я об этом не сказала, а она, в свою очередь, изрядно удивилась, увидев у меня в руках томик в мягкой обложке с причудливым названием «Поцелуй тьмы». Если вбить в гугле имя моей мамы, мы увидим ссылку на моего отца-политика, а также рейтинги бестселлеров, две экранизации 10-летней давности и миллионную армию ее читателей, но я, похоже, никогда не была в их числе. Зато я нашла в своей комнате другие книги: «Анну Каренину» Толстого, «Братьев Карамазовых» Достоевского, «Тошноту» Жана-Поля Сатра – и прочитала их с большим удовольствием. Я бы не сказала, что была в восторге от этих книг, скорее они навеяли мне новые мысли, размышлять о которых было крайне интересно.

– Дорогая, – обращается ко мне мама, – Прюн только что прислала эсэмэс с просьбой напомнить тебе, что вы сегодня идете на выставку. – Она заглядывает мне в глаза. – Конечно, если ты хорошо себя чувствуешь и хочешь выйти из дома.

Я никуда не хочу идти: каждый раз, когда я оказываюсь в компании Прюн и ее друзей, у меня возникает ощущение, что они надо мной издеваются. Будто пользуются тем фактом, что я ничего не помню, и начинают рассказывать какие-то бредовые истории… как, например, я однажды засунула себе в нос тампоны и ходила так по школе. Все их рассказы сопровождаются диким гоготом. Да и в достоверность их слов верится с трудом. Но мама обожает Прюн и очень ей благодарна за то, что та периодически меня куда-то выводит.

– Я останусь дома, – говорю я и решаю подняться к себе в комнату.

Мама провожает меня взглядом; я знаю, ей хотелось бы, чтобы я пошла. Наконец обрела нормальную жизнь и начала двигаться дальше. Но я не могу… Дверь в комнату брата открыта, я решаю зайти и посидеть вместе с ним.

Марсель учился в закрытой школе в Англии и звонил мне каждый день. Две недели назад он приехал домой погостить, а три дня назад и вовсе вернулся с чемоданами и сказал отцу, что запишется в школу по месту жительства. Дома начался скандал, но мой брат не вел диалога. Он пошел, купил себе учебники и сейчас изучает их. Видимо, английская программа значительно отличается от французской, потому что он проводит все свое свободное время за этим столом и почти никуда не выходит. А еще у меня смутное ощущение, что он вернулся ради меня. Возможно, мой порез напугал его сильнее, чем мне хотелось. Даже если мы не особо разговариваем, находиться с ним в комнате в разы приятнее, чем с другими. Я очень рада тому, что он дома. Рядом с ним я чувствую себя спокойнее. Марсель читает учебник по биологии, я рассматриваю хромосомы, нарисованные в книге, и у меня вырывается:

– Интересно, я правда хотела пойти учиться на юриста?

Марсель молчит и пожимает плечами. Он практически никогда не отвечает на мои вопросы, потому что, точно так же как и я, ничего не знает.

– Ты хотела уехать в Африку волонтером, университет не был в твоих планах, – неожиданно признается он и поворачивает ко мне голову. – Только не говори родителям, что я тебе рассказал, а то они слишком усердно пытаются вылепить из тебя дочь мечты.

– Которой я не являлась? – с горькой усмешкой спрашиваю я, и Марсель ободряюще улыбается:

– Зато ты была сестрой мечты.

Я киваю и не знаю, что ответить.

– Значит, меня увлекало волонтерство и Африка… Может, ты знаешь еще какие-нибудь мои секреты?

Марсель на секунду задумывается:

– Ты ненавидела Прюн, а она тебя. Причины я не знаю, но на твоем месте я бы держался от нее подальше. – Он хмурится и тихо добавляет: – А еще ты планировала летом сделать тату на лопатке. Но, наверное, не успела. Я подслушал твой разговор – ты искала мастера на юге Франции.

– Насчет Прюн я догадывалась. А вот тату… Интересно… даже не представляю, что именно я хотела наколоть…

Мой брат улыбается. Жаль, что он младше и, насколько я поняла, мы учились в разных школах и не были особо близки, в противном случае он не скрывал бы от меня ничего и точно все рассказал.

– Феникс, – отвечает он и тут же уточняет: – Не птицу, а созвездие. По телефону ты говорила какому-то человеку, что соединишь свои родинки на лопатке и они наконец станут полноценным созвездием.

Марсель выжидающе смотрит на меня, словно ждет того момента, когда я скажу: «Помню». Но, к моему горькому сожалению, этого не происходит, и вместе с тем приходит некое разочарование и злость на саму себя.

– Ладно, не буду мешать тебе делать уроки.

Он огорченно кивает и вновь склоняется над книгами. А я быстрыми шагами направляюсь к себе в комнату, встаю перед огромным позолоченным зеркалом, стягиваю кофту и рассматриваю свою спину. Действительно, на лопатке россыпь родинок. Я пошатываюсь, словно ощутив чужие пальцы в том месте. Одновременно в голове мелькает образ парня с пронзительными голубыми глазами. Они сосредоточенно смотрят в мои, а чуть тонкие губы с хрипотцой произносят: «Феникс».

Глава 2

ЛУИ

Я ВСЕГДА ПРЕБЫВАЛ В ПРЕДВКУШЕНИИ лета. Считал месяцы, недели, дни до заветных каникул. И с мыслью «свобода» и легкостью на сердце отправлялся в дом, расположенный на одном из самых знаменитых мысов юга Франции – Антибах. У этого особняка своя история. Когда-то королева Виктория проводила здесь три летних месяца. После знаменитая пара: несостоявшийся король Англии Эдвард и его супруга Уэсли, коротко называвшие себя просто WE. Это был любимый дом его жены, она обустроила его на свой американский вкус с французским шиком на английские деньги, и, конечно, он был прекрасен. Но в начале Второй мировой войны они поспешили убраться отсюда. Что происходило с домом в период страшной войны, я не знаю. Но по ее окончании особняк выкупил греческий миллиардер Аристотель Онассис. Говорят, в доме бурлили южные страсти, измены с лучшими подругами жены, битье эксклюзивного фарфора, и в конце концов последовали развод и продажа.

Когда этот дом купил мой дед, он пребывал в упадке, лишь тень истории делала его заманчивым и интересным. Но Матье Кантель любил создавать красивые вещи. Он полностью отреставрировал старинный белый фасад. Каждая колонна, балкончик и завитушка вновь стали прекрасными. Дом будто бы благодарил нового хозяина и засверкал на холме новой жизнью, хоть и старинной красотой. Он стоял на выступе, и открывался невероятный вид на бирюзовое, не знающее границ море. В доме всегда царил сквозняк, и запах соленого моря летал вместе с белыми занавесками. Высокие потолки, огромное пространство комнат – здесь я мог дышать полной грудью и чувствовать лето каждой клеточкой.

Нас всегда было трое: я, Роза – экономка, следившая за домом, – и ее муж Педро, садовник. Они были португальцами, чьи семьи эмигрировали во Францию во времена Франсуа Помпиду. Роза утверждала, что ей не нужен штат горничных, чтобы содержать этот дом в должном виде, а мне было уютно с ними двумя. Эта пара заменяла мне родителей на все каникулы, а все остальное время я проводил в закрытой французской школе имени Блеза Паскаля. Я тихо ненавидел это учреждение и чувствовал себя крайне одиноким и несчастным. Об Адель я слышал с самого детства благодаря Розе, которая воспитывала девочку до шести лет. А после она вышла замуж за Педро, который работал садовником на юге Франции, и переехала к нему, то есть в наш дом. Родители Адель и она поддерживали тесную связь; я периодически слышал смешные истории о ее детстве: было видно, что Роза, у которой не было собственных детей, очень любила девочку. Даже не зная Адель лично, я все равно проникся к ней теплыми чувствами, ведь глаза Розы так сверкали каждый раз, когда она рассказывала мне про эту несносную девчонку.

Когда мне было девять лет, мой дедушка решил нанять охрану. Его подтолкнули слухи о многочисленных кражах, происходящих на юге Франции. Так я познакомился с Хуго, он был здоровым мулатом под два метра. Его нашла Роза: выяснилось, что они кем-то друг другу доводятся. Мать Хуго была португалкой, а отец выходцем из Африки. С виду Хуго был грозным, суровым, даже злобным. Он занялся установкой камер наблюдения и сигнализации. Я, если честно, сторонился его, но вскоре мы очень тесно сдружились. Первое впечатление было весьма обманчивым: за суровым фасадом скрывался добродушный мужчина.

А еще чуть позже Хуго привез к нам избитого мальчишку – Артура Бодера. Мы были с ним ровесниками; очень скоро я узнал, что Артур жил в гетто и кто-то заставлял его продавать наркотики, ведь белых мальчишек практически не проверяют. Артур отказался, и его очень сильно избили. Хуго был его соседом; сжалившись над ним, он забрал его с собой. Никто не был против. Мы очень быстро с ним подружились. Белый мальчик из черного гетто, одиночка без друзей, с кучей врагов. Богатый мальчик с родовой фамилией и темным пятном в виде двух наркоманов родителей, который никогда не вписывался в идеальную буржуазную обстановку. Мы были чужими в своих мирах. Но кто-то там сверху решил сделать нам маленькую поблажку и свести наши судьбы. Артур Бодер стал моим самым лучшим другом, а я отплатил ему той же монетой. Я, как сейчас, помню: он протянул мне по-взрослому руку и представился:

– Артур.

Я пожал его кисть и ответил:

– Луи.

Это было началом. Маленьким ростком, из которого впоследствии выросло целое дерево.

Хуго был спортсменом, все лето он тренировал Артура, учил его защищаться и давать сдачи. И даже обещал по приезде в Париж записать в секцию бокса. Меня же спорт никогда не увлекал. Я всегда наблюдал за их тренировками, но не влезал, скорее ждал окончания, чтобы наконец занять Артура другими делами.

Это стало традицией. Каждое лето Хуго и Артур возвращались в дом на юге. Каждое лето мы вновь встречались и дружили так, словно и не были весь учебный год вдали друг от друга. Мы росли вместе, открывали для себя что-то новое. Зеленые, ничего не знающие, мы строили из себя взрослых. В какой-то момент мы оба очень вытянулись, и на нас стали обращать внимание девочки постарше. Частенько мы тупили, были невероятные провалы, когда мы пытались познакомиться с понравившейся девчонкой, но язык прилипал к небу, а здравые мысли покидали голову. Но мы справились и в 15 лет уже гуляли с девушками постарше, а на вопрос: «Ты делал это раньше?» – кивали утвердительно и уверенно. Клянусь, мы бы даже детектор лжи обдурили. А после в шоке рассказывали друг другу:

– Господи, она засунула туда палец.

Или:

– Ты не представляешь, что она вытворяла своим языком, а еще и с шампанским…

Словом, наша летняя жизнь преобразилась.

Так прошло десять лет, а после окончания школы дедушка сказал, что я буду учиться в бизнес-школе в Тулузе. Я никогда не спорил с ним, старался тихо выполнять, что от меня требовалось. Я напоминал ему сына-неудачника, и мы крайне редко общались. Он занимался своей жизнью, а я приезжал на Рождество, с натянутой улыбкой встречая свою семью, и вновь уезжал обратно. Артур же в 16 лет оставил школу, решив полностью посвятить себя спорту. У него получалось. Он занимал первые места в юношеских соревнованиях. Хуго гордился им.

Возможно, многое изменилось, но не наше лето. Даже спустя десять лет после знакомства мы оба приезжали в домик на юге. Когда нам было по двадцать лет, произошла первая перемена. За завтраком Роза сказала, что Адель, та самая девочка, с которой она сидела до шести лет, хочет приехать и повидать ее. Мой дедушка, конечно, был не против: он так доверял Розе, что вопросов у него никогда не возникало. Поэтому Роза решила провести с нами воспитательную беседу.

– Девочка – подросток, у нее в данный момент сложности в общении с родителями. Поэтому она едет сюда. Ей всего шестнадцать лет, поэтому вы двое не вздумайте морочить маленькому ребенку голову. Все ясно?

Артур и я переглянулись, а после заржали в голос.

– Будь спокойна, Роза, малыши нас не привлекают.

Она одарила нас своим фирменным устрашающим взглядом.

– Я не хочу, чтобы она почувствовала себя одиноко, покажите ей тут все, хорошо? – Это не было вопросом, скорее приказом.

Конечно, мы с Артуром не планировали особо возиться с малявкой. Но мы никогда не были эгоистичными снобами.

– Покажем все в лучшем виде, – успокоил ее Артур.

И мы в тот же вечер свинтили на очередную тусовку. Мы с Артуром никогда не пили крепкий алкоголь и не принимали наркотики. Он был спортсменом, а я… От слова «наркотик» мое сердце начинало до одури колотиться, руки потели, а голова становилась тяжелой. Наверное, так бывает, когда знаешь, что твой отец умер от передоза. Возможно, так случается, когда дома спустя тысячу лет царит скорбь утраты, когда твой дедушка на тебя даже не смотрит, потому что ты напоминаешь ему об этой боли. Когда ты не можешь вспомнить черты своего отца, ты ненавидишь наркотики так сильно и так яростно, что вместе с ненавистью приходит и страх. Ведь он пытался бросить, проходил курсы реабилитации, клялся, божился, но они все равно оказались сильнее. Что же в них такого? Почему они рушат жизни? Вопросы, которые не давали мне покоя.

Но нам не нужны были наркотические вещества, чтобы веселиться. В свои двадцать лет мы были молодыми и упивались этой молодостью. Артур – высокий, крепкого телосложения, брюнет с невероятно пронзительными голубыми глазами. На лице загар, волосы выгорели на солнце, он улыбался, и белый ряд ровных зубов оттенял его кожу, а глаза сверкали на фоне темных волос. Я же зеленоглазый блондин, одного роста с Артуром, чуть худее, но жилистый, упругий. Волосы покрывали мочки ушей, на солнце сверкали золотом. Мы никогда не скучали, мы брали от жизни все, что она нам дарила. А жизнь, та еще прекрасная дева, – она нас любила, как никого и никогда.

* * *

То лето омрачил приезд моей матери. Если мой отец умер, то мать оказалась умнее. Она периодически лежала в клиниках, восстанавливалась, а затем вновь принималось за старое. За несколько дней до приезда Адель она расхаживала по особняку в полупрозрачной накидке и уделяла слишком много внимания Артуру. Она заигрывала с ним открыто, не стесняясь ни разницы в возрасте, ни того, что он друг ее сына, – словом, у этой женщины не было абсолютно никаких моральных ценностей. Артур ей нагрубил, сказав надеть на себя что-нибудь, поскольку вид ее старого тела не вызывает в нем ничего, кроме отвращения. Вот такой был Артур: многие называли его невоспитанным хамом, но он просто-напросто был честным и не терпел никакого рода издевательств. За это и за многое другое я очень сильно уважал его. Моя мать уехала в тот же вечер в Монако, ей стало с нами слишком скучно. Помню, мне было так стыдно за ее поведение, что я не мог открыто смотреть Артуру в глаза. Он подошел ко мне, положил руку на плечо и, заглядывая мне в глаза, твердо сказал:

– Я забыл, и ты забудь.

И на этом была поставлена точка.

* * *

А затем настал день X. Я прекрасно помню: мы, как два истукана, остановились перед белым джипом, откуда стремительно вылетела дикая фурия в ярко-красном платье с длиннющими темно-каштановыми волосами, покрывающими всю спину. Ее платье было коротким и обтягивающим, а ноги длинными и на вид спортивными, она не выглядела хрупко, скорее маняще-сексуально. Изгиб бедер, линия талии, высокая упругая грудь… А волосы, густые, тяжелые, слегка развевались на вечернем ветру. Я помню, как она посмотрела на каждого из нас с легким любопытством и наигранным безразличием. А еще я помню дикую дерзость в глубине темных глаз. Ей было шестнадцать, она была младше нас на целых четыре года, но смотрела с такой насмешкой, будто перед ней трехгодовалые дети голышом прыгают в бассейн. Мне на всю жизнь вонзился в душу ее взгляд и нахальное выражение лица. А еще у нее был проникновенный голос, с низкими нотками, не писклявый девичий, а, напротив, взрослый и притягательный. В нем не чувствовалось нервозности, неуверенности. Скорее легкое высокомерие. А когда она улыбалась, в недрах ее карих глаз плясали чертики, а полные губы так соблазнительно приподнимались, что хотелось тут же ее поцеловать. Я отругал себя за собственные мысли.

– Ей всего шестнадцать? Чем кормят нынешнее поколение? – шепотом спросил меня Артур с иронией в голосе.

– Добро пожаловать! – сказал он Адель с хрипотцой, и я толкнул его в бок: он всегда добавлял низости своему голосу в общении с девушками. Очень часто ему говорили, что у него красивый голос.

Адель приподняла бровь, и я понял, что, возможно, именно эта мысль только что и пронеслась у нее в голове. А затем она покраснела. Сумасбродная Адель, та, что могла одним взглядом поставить на место кого угодно, та, которой неведомо, что такое неловкость и стыд, на наших с Артуром глазах становилась ярко-красной, прямо под убийственный цвет своего платья.

– Я Артур, а этот чудик – Луи, – продолжал знакомство Бодер более дружелюбным тоном.

Она стеснительно улыбнулась. Подняла свои прекрасные глаза на Артура и тихо представилась:

– А я Адель.

Артур улыбнулся своей неповторимой улыбкой, и на его правой щеке показалась ямочка.

– Приятно познакомиться, Адель.

Он чмокнул ее в обе щеки, румянец поплыл по ее коже, захватывая и шею, жилка на которой быстро пульсировала. Я последовал его примеру. Мило улыбнулся и произнес:

– Мы тебя очень ждали!

Она не успела мне ответить – счастливый визг Розы привлек всеобщее внимание.

– Вот вы и встретились, – выбегая из кухни, радостно закричала Роза, тут же схватила в охапку свою любимицу и принялась крепко обнимать.

«Вот мы и встретились», – пронеслось у меня в голове эхом под громкие возгласы Розы и Адель. Вот мы и встретились…

АДЕЛЬ

НЕСМОТРЯ НА ГОРУ таблеток, что принимаю, я очень плохо сплю ночами. Весь день брожу по дому, словно зомби. Мама бесконечно трындит о сегодняшнем благотворительном мероприятии, на котором мы обязаны присутствовать всей семьей. Я слышу об этом вечере весь последний месяц, но до последнего надеялась, что меня оставят дома, ссылаясь на то, что я нездорова. Но все гораздо сложнее; у меня сложилось впечатление, что родителям необходимо продемонстрировать меня высшему свету: глядите, мы все еще идеальная семья.

– А как тебе вот это платье? – в очередной раз спрашивает мама, и я пожимаю плечами:

– Никак.

Все платья, которые она мне показывает, слишком консервативны. Все черные, классического покроя, и ни одно из них мне не идет.

– Я похожа на бесформенную бочку, – хмурясь, говорю я, а мама приглаживает мне волосы, ласково шепча:

– Милая, оно тебе так идет.

Я отхожу на шаг, и ее рука повисает в воздухе.

– Я выгляжу в нем как убитая горем вдова? Почему все черное?

– Есть еще в горошек с плиссированной юбкой, – сообщает она и показывает мне его.

Я еле сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Неужели я носила такие вещи? И если да, возможно ли, что с потерей памяти у меня полностью изменился вкус?

– Примерь, а я пойду проверю, как там твой отец, – неловко улыбаясь, говорит она и выходит из комнаты, а я в очередной раз тихо ругаюсь себе под нос, бросая взгляд на оставленное ею платье.

Марсель стоит в дверном проеме и грустно усмехается.

– В самом деле, она купила его в магазине «Модные бабушки», – шутит мой братишка, и уголки моих губ приподнимаются в улыбке.

– Марсель, нынче и бабушки такое не носят.

– Я бы на твоем месте открыл свой шкаф, у тебя наверняка остались наряды поярче и посовременней.

Я смотрю на себя в черном платье: длина его доходит до щиколотки, оно не подчеркивает моего тела, а напротив, висит мешком. Я кажусь себе такой унылой и некрасивой в нем.

– Я любила ярко одеваться?

Марсель кивает:

– Да, как тот еще попугай, но тебе на удивление шло.

Он направляется к моему шкафу и начинает перебирать вещи.

– Ты вообще пересматривала свое барахло?

Я качаю головой:

– Использую лишь то, что в комоде, а те вещи, что висят… не знаю, я еще не привыкла, что все в этой комнате мое.

Если честно, мне очень страшно смотреть на принадлежащие мне вещи и не узнавать ничего. Конечно, в глубине моего сердца таится любопытство, но страх пока что сильнее.

– Если честно, я бы посоветовал тебе остаться дома, однако понимаю, что у тебя нет выбора.

– Идти, конечно, никуда не хочется, но я справлюсь. Напугаю всех своим траурным видом, буду мило улыбаться людям, которые меня помнят, но которых не помню я. Если мне повезет, то услышу не одну историю из собственной жизни. А когда все наиграются, сольюсь со стенами и буду делать вид, будто меня не существует.

Марсель поворачивает голову и заглядывает мне в глаза.

– Обещаю, буду всегда рядом, не отойду от тебя ни на минуту.

– Спасибо, но это не изменит того факта, что все будут смотреть на меня с наигранной жалостью, спрашивать, как мое здоровье, и желать скорейшего выздоровления. Большинство из моих ровесников, которые будут присутствовать на вечере, я не переношу на каком-то интуитивном уровне. Может, ты в курсе, почему у меня вообще не было друзей?

– У тебя были друзья, но они… в общем, я не знаю, почему Прюн и ее компашка тебя не переносят, но поверь мне: ты классная, а значит, проблема в них.

– Ну спасибо, – фыркаю я, и Марсель мне подмигивает:

– Всегда пожалуйста.

– Я просто хочу сказать, что за жалостливыми взглядами скрывается самое настоящее злорадство. Я чувствую это. Мама утверждает, что мне все мерещится. Но, Марсель, я потеряла память, а не здравый смысл. А если плюс ко всему я припрусь в этом платье старой девы, то это станет лучшим днем в жизни той же Прюн.

– Да-а, мама всю жизнь мечтала напялить на тебя что-то такое, а еще волосы в косичку заплести. Не поддавайся.

Марсель достает фиолетовое платье в пайетках на тонких бретельках. Оно короткое и с открытой спиной.

– Если она скажет, что это неуместно, ответь: «Мы идем на благотворительную тусовку, а не на похороны». Ты всегда так делала. И у тебя где-то были фиолетовые блестящие полусапожки к этому платью.

Я беру у него из рук вешалку:

– Красивое.

– В прошлом году ты в шутку сказала, что это платье приносит тебе удачу.

– А может, это была не шутка?

– Ты не веришь в удачу, Адель, – серьезно отвечает братишка.

– А во что я верю, Марсель?

– В человеческую силу.

Я озадаченно хмурю брови:

– В каком смысле? Я была агрессивной?

Марсель усмехается:

– Да нет, ну, не считая случаев, когда я съедал без спроса твои киндеры. А насчет удачи… Ты верила в собственные силы, верила в себя, и тебе не нужна была мнимая удача, чтобы достичь цели.

– Ну, возможно, если бы я хоть капельку верила в удачу, она бы сжалилась надо мной и я не оказалось бы девятнадцатилетней барышней с амнезией, которая не помнит ни целей, ни желаний – словом, ничего.

Марсель пожимает плечами, но ничего не отвечает.

– Как твой живот? – тихо спрашивает он, опуская глаза.

Я прикусываю губу и тоже прячу взгляд.

– Все хорошо, не переживай, даже не знаю, что на меня нашло…

– Не делай так больше, – грустно просит он, – и надень это платье. Пусть все эти сплетники, шепчущие за твоей спиной «бедная Адель», поперхнутся собственной желчью.

Марсель направляется в сторону двери, а я ловлю его за руку:

– Спасибо.

Он нежно хлопает меня по руке:

– К сожалению, я не могу помочь большим.

В его голосе столько жалости. Я наклоняюсь и оставляю смачный и звонкий поцелуй на его щеке.

– Ты уже помогаешь, малявка, – с иронией произношу я, и он, качая головой, выходит из комнаты.

Мне кажется, я практически никогда не вижу его улыбки. Искренней, ребяческой. Ему всего шестнадцать лет, но у него такой взрослый взгляд. Я гадаю, что именно заставило Марселя так быстро повзрослеть: случившееся со мной или воспитание наших родителей.

Я раздеваюсь, аккуратно отлепляю пластырь и рассматриваю свой порез. Он до сих пор красный, все еще болит. Я вновь обрабатываю ранку и приклеиваю новый. Соблазн порезать себя вновь очень велик, но меня останавливает образ Марселя. Ужас в его глазах и просьба больше так не делать. По коже бегут мурашки, а в голове проносится слово «сумасшедшая». Однако у меня нет настроения заниматься самокопанием. Я надеваю платье, и у меня дух захватывает – оно идеально. Мне нравятся мои открытые плечи, линии ключиц, длина шеи. Я следую совету Марселя и нахожу полусапожки; они на каблуках, но мне в них удобно. Платье обтягивает мои крутые бедра, наверняка раньше оно сидело на мне как влитое, сейчас же немного велико, но это не портит вида. Я распускаю волосы, и они каскадом падают на спину, закрывая ее. Я чувствую себя сексуальной, притягательной, манящей, красивой.

Мама входит в комнату без стука и застывает, увидев меня.

– Адель, это несколько неуместно, – говорит она.

– Мы не на похороны идем, а на вечеринку, – пожав плечами, отвечаю я.

– Милая, в следующем году выборы. Ты же знаешь, твой отец очень долго к этому шел. Мы не можем его дискредитировать.

– В чем заключается дискредитация? В том факте, что я выгляжу как молодая девушка своего возраста?

– Переоденься, – строго просит она, не отвечая на мой вопрос.

– Я ведь не одевалась до амнезии в те вещи, что ты мне покупаешь сейчас? – вырывается у меня грубее, чем мне хотелось бы.

– Какая разница, как ты одевалась до аварии? Сейчас это платье абсолютно неуместно, – раздраженно повторяет мама.

Я резко разворачиваюсь и встречаюсь с ней взглядом.

– Есть разница. Если я ничего не помню, это не значит, что я безвольная кукла, которой ты имеешь право управлять, как тебе вздумается.

Мама недоуменно смотрит мне в лицо, и я вижу, как лопается ее терпение.

– Послушай, я так долго готовила этот вечер, я столько сил вложила в это дело, твой отец работает по шестнадцать часов в сутки, а ты не можешь надеть подходящее платье и перестать играть на наших нервах?

– Я не хочу надевать ни одно из тех платьев, не заставляй меня.

– Переоденься! – Она повышает голос и тяжело вздыхает. – Кукла… немыслимо! Тебя послушать, мы всегда во всем виноваты! Но знаешь что? Не обманывай себя. Такую эгоистку еще поискать надо. Отец последние три года работает как проклятый, а она не хочет надевать платья! Всегда только о себе и думаешь.

Марсель просовывает голову в дверной проем и прерывает ее тираду.

– Кажется, в доме все налаживается, – произносит он с иронией, – уже слышатся былые песни. И, Адель, ты прекрасно выглядишь! – Он присвистывает и под убийственным взглядом мамы, усмехнувшись, выходит из комнаты.

– Я не хочу никому доставлять проблем, но я или не пойду вообще, или пойду в этом платье. Я не надену ничего из того ширпотреба, что ты мне купила.

Мама выходит из комнаты и громко хлопает дверью. А я, опершись о стенку, шумно вздыхаю. Да, я выплеснула на нее эмоции, накопившиеся за все эти месяцы. Однако и ее реакция меня озадачивает. Неужели я частенько доставляла им проблемы? Что значит: «Ты всегда была эгоисткой, только о себе и думаешь»? Возможно, моя реакция кажется ей не совсем адекватной. Но я и так ничего не помню, зачем путать меня еще больше? Зачем рассказывать мне, что Прюн – моя лучшая подруга, что я планировала поступать на юрфак? Зачем одевать меня в вещи, на которые я бы никогда не посмотрела? Меня переполняет такая злость! Я не помню себя, не понимаю происходящего, и я отчетливо осознаю, что мне чего-то недоговаривают. Я выхожу из комнаты, хочу найти мать и в итоге прийти к общему решению: иду я на эту дурацкую вечеринку или остаюсь дома?

Я подхожу к отцовскому кабинету, поднимаю руку, чтобы постучать, но тут же замираю.

– Я был против, но ты все равно рассказала ей, а она вновь забыла. Что ты хочешь, чтобы мы сделали? Сколько бы она ни злилась, память не возвращается к ней только из-за нее самой. Значит, она не готова, – раздраженно произносит папа.

– Послушай, я вижу, как она замыкается в себе, смотрит на нас с недоверием. Мы должны что-то предпринять.

– Она придет в себя.

– А если нет? Если она никогда не вспомнит? Что мы будем делать тогда?

– Тогда, возможно, это к лучшему! В конце концов, если бы она нас слушала, не попала бы ни в какую аварию! – повышает голос отец и стукает по столу. – Сколько всего мы вытерпели из-за нее! Может, незнание убережет ее…

Он не успевает договорить: звонит телефон, и он отвечает на звонок, а я слышу звуки шагов и как можно быстрее стараюсь скрыться.

Я, словно в тумане, бреду по коридору. Мне что-то рассказали, но я забыла об этом. Почему? От чего именно убережет меня незнание? Что именно папа имел в виду, когда сказал, что это к лучшему? Марсель! Быть может, он что-то знает…

Я быстрыми шагами поднимаюсь к нему. В комнате моего брата всегда чисто, на столе аккуратно сложены учебники, а его самого нет. Я нахожу его на кухне, он что-то печатает в телефоне. Я подхожу к нему со спины.

– Марсель, можно тебя на секунду? – решаюсь я привлечь его внимание.

Он так резко подскакивает на месте, что мне становится не по себе.

– Извини, не хотела пугать.

– И не напугала, – говорит он, пряча телефон в карман.

Марсель подходит ко мне и заглядывает в глаза, будто пытается понять, прочитала ли я его переписку.

– Все хорошо, я ничего не видела.

– А я ничего не скрываю, – запинается он и спрашивает: – Что-то случилось?

– Давай поднимемся в твою комнату, у меня есть несколько вопросов.

Марсель напрягается, но не отказывается. Мы молча идем в сторону лестницы, и я ловлю на себе взгляды наших горничных.

– Я очень рада, что Вам лучше, – шепчет Мари, отвечающая за домашний персонал, пожилая, но очень шустрая и живая женщина.

Я ничего не отвечаю, лишь одариваю ее улыбкой.

Марсель входит в комнату, и я закрываю за нами дверь.

– Интересно, почему она решила, что мне лучше… – бормочу я себе под нос.

– Потому что ты наконец выглядишь прежней. Но это все неважно. Что у тебя за вопросы?

Он начинает наматывать круги по комнате.

– Ты что, нервничаешь?

– Конечно, нет ничего хуже, чем вопросы.

– Ладно, расслабься, это дело тебя не касается, я услышала родительский разговор… Если вкратце: папа говорил маме, что они мне что-то рассказали, но я снова забыла. А затем что мое незнание, возможно, к лучшему, так как убережет меня. Вопрос номер один: как можно забыть то, что тебе рассказали? Вопрос номер два: от чего именно меня оберегают?

Марсель останавливается.

– Ты помнишь свои сны? – неожиданно спрашивает он.

Я хмурюсь:

– К чему вопрос?

– Каждую ночь ты бормочешь, а порой и вовсе кричишь два имени. Ты знаешь какие?

Я ошарашена его заявлением.

– Нет, но как можно кричать и не помнить об этом? Я точно кричу?

Марсель не кажется удивленным.

– Все потому, что твой мозг блокирует воспоминания. Однажды ты запомнила эти имена и спросила про них у мамы. Далее был обморок, ты оказалась в больнице, и врачи очень испугались, что ты впадешь в кому. Поэтому та информация, которую тебе рассказывают сейчас, профильтрована. Твой психотерапевт сказал, что ты вспомнишь все сама, как только будешь готова.

– Подожди, как это мозг блокирует? Зачем?

Мой брат пожимает плечами:

– Если бы я знал… врачи говорят о психологической травме. Такое и правда бывает, я перерыл весь интернет. Тебя что-то очень шокировало, огорчило до такой степени, что мозг ставит блок, лишь бы тебе не было больно. Но проблема заключается в том, что никто, кроме тебя, не знает, что именно произошло.

– Себастьян сказал мне, что я попала в аварию. Но у меня нет никаких физических повреждений. Разве такое возможно? Попасть в аварию и остаться полностью целым?

Марсель кивает:

– Возможно. По крайней мере, насчет аварии можешь быть уверена.

Я присаживаюсь на край его постели и тру виски.

– Голова идет кругом, иногда мне кажется, что я умру, ничего не вспомнив, – честно признаюсь я. – Но почему папа сказал, что будет к лучшему, если я не вспомню?

Братишка выглядит задумчивым.

– Адель, родители многое утаивают ради твоей безопасности. Но и не только, – Марсель запинается, – знаешь, семьи бывают разные. Мы не выбираем ни отца, ни мать. Иногда люди слишком эгоистичны и руководствуются лишь своей личной, персональной выгодой. Например, после произошедшего с тобой несчастного случая все газеты пестрели заголовками о том, как наш отец отменил все встречи из-за произошедшей с дочерью трагедии и уделяет все свое время семье. Для народа он стал более человечным, понятным, в глазах французов заделался образцовым семьянином. Отцом семейства с правильными ценностями. А тем временем он провел пятнадцать минут в больнице: выстроил вокруг тебя охрану, две минуты уделил врачу, а остальные тринадцать стоял перед дверями госпиталя и позировал журналистам. Я не хочу сказать, что он не любит нас. Но не доверяй безоговорочно никому из нашей семьи. Они могут воспользоваться ситуацией и использовать тебя ради достижения своих целей. Ты понимала это до аварии, и ты защищала меня всячески от их давления, – признается он.

– Если не верить собственной семье, то кому еще, Марсель? – в сердцах спрашиваю я.

– Себе, Адель. Только себе.

– Тебе всего шестнадцать лет, откуда в тебе столько…

– Столько?..

«Грусти и разочарования», – думаю я, но не произношу это вслух.

– Ничего, Марсель.

Он не настаивает на ответе.

– Мне нужно позвонить, я понимаю, что не ответил на твои вопросы.

– Ты очень сильно мне помогаешь, – говорю я искренне: у меня сложилось впечатление, что Марселю важно помочь мне. – Ты помогаешь мне больше всех на свете. Но у меня все же есть последний вопрос. Ты сказал, что все заголовки пестрели о случившемся. Я умею пользоваться интернетом, но почему нет никаких подробностей аварии? Как она произошла, были ли пострадавшие? Откуда я ехала одна в такой поздний час?

– Потому что их скрыли от прессы. На нашего отца работает не один фиксер[3], а, наверное, целая футбольная команда…

– Фиксер? Это еще что такое?

Марсель хмыкает:

– Если глобально – человек, решающий все проблемы. Не бери в голову, Адель. Интернет тебе тут не поможет. Я пойду?

Я ничего не отвечаю, лишь киваю. Чем больше узнаю, тем явственнее ощущаю себя потерянной. Если собрать все по кусочкам, выходит крайне неприятная картинка. У меня не просто амнезия, у меня чертова психологическая травма, я кричу ночами, но даже и этого не помню. Мои родители пытаются слепить из меня то, кем я не являюсь, потому что человек, которым я была раньше, явно доставлял им уйму хлопот. Я решаю, что сегодня ночью я запишу себя на телефон. Если я кричу, то услышу, что именно, какие имена пытается спрятать от меня мое собственное сознание…

Мама больше не сказала мне ни слова на тему моего внешнего вида, папа, одарив хмурым взглядом, напомнил, что сейчас ноябрь, на улице холодно, и попросил набросить на себя что-нибудь сверху. Он вообще мало со мной разговаривает, чаще всего говорит мне только две фразы о том, что я красавица и что он меня любит. Словно весь его словарный запас в общении со мной заканчивается на этом. Мне даже интересна искренность этих высказываний. Кто-то назовет меня неблагодарной, однако говорить о любви и показывать любовь – абсолютно разные вещи. Первое делать очень просто, а второе слишком сложно.

В поисках накидки я нахожу у себя в шкафу белый полушубок и верчу его в руках. Он мягкий и красивый. Я даже представляю, как будут блестеть мои темные волосы на фоне белоснежного меха. Но внутри все-таки появляется неприятное чувство, мне становится жалко зверька, с которого содрали кожу.

– Шуба из искусственного меха, – улыбнувшись, говорит мне Марсель, как всегда просовывая голову в дверной проем. – Я постучал, но ты не ответила.

– Откуда ты знаешь, что из искусственного? Выглядит очень правдоподобно.

– До аварии для тебя это было принципиально, и, судя по выражению лица, что я видел секунду назад, ничего не изменилось. Green peace, и все дела.

– Понятно, green peace – дело хорошее, – шучу я. – А ты что-то хотел?

– Не совсем, мама и папа уже на пределе. Пора выходить из дома.

Я накидываю полушубок на плечи, захватываю маленький клатч и довольно смотрю в зеркало. Даже если я потеряла память, я все еще могу выпрямить спину, задрать вверх подбородок и лишь одним своим видом указать всем недоброжелателям их место.

* * *

Вечерами Париж прекрасен; моросит мелкий дождик, и сквозь окна автомобиля многочисленные огни города сливаются с капельками. Мы проезжаем мимо мостов и Нотр-Дама.

– Интересно, как скоро его отреставрируют? – бормочет себе под нос Марсель.

Я ничего не отвечаю, я видела, как отец выступал с довольно-таки пафосной речью, в которой назвал собор фениксом и сказал, что он обязательно восстанет из пепла. А я тогда подумала, что в мире все настолько хрупко и ломко, если несокрушимый символ несколько часов горел и никто ничего не мог сделать. Символ народа, страны, веры… Возможно, мне стоит перестать гневаться на судьбу и принять случившееся со мной. В жизни происходят вещи гораздо хуже. Несокрушимые символы крушимы. Нет ничего бессмертного.

Машина останавливается перед красивыми коваными воротами, за которыми виднеется роскошный особняк.

– Чей это дом? – тихо спрашиваю я.

– Нашего дедушки, – отвечает братишка.

В салоне автомобиля повисает неловкое молчание.

– То, что у меня амнезия, не сюрприз ведь? – пытаюсь отшутиться я, но Марсель единственный, кто усмехается.

– Да, начнется представление, – тянет он, когда мы выходим из машины, и я хватаю за руку.

– Пожалуйста, не отходи от меня, – прошу я, неспокойно оглядываясь по сторонам. Как же мне не по себе…

АРТУР

СЗАДИ ОСОБНЯК НЕ ВЫГЛЯДИТ столь величественно, как спереди. И так всегда: люди слишком зациклены на фасаде, а что творится за кадром, для них не играет никакой роли. Но не для меня. Мне не столь важна красивая картинка, сколь содержание. Возможно, некоторые решат, что я, бедный парень из гетто, всего лишь завидую и критикой пытаюсь успокоить свои комплексы. Но дело не в зависти, я всегда знал, что могу добиться в этой жизни всего сам. У меня была цель в отличие от большинства богатеньких деток. Ради своей мечты я был готов, не жалея сил, работать и получал ни с чем не сравнимое удовлетворение, добиваясь желаемого. Ведь этот успех целиком и полностью принадлежал мне. Не моему отцу, матери или семье, в которой мне посчастливилось родиться. А мне – Артуру Бодеру. Да в моей душе не было ни капли зависти, скорее некая злость из-за несправедливости этого мира. От этого никуда не уйдешь, и так будет всегда. Кто-то сорит деньгами без всякой необходимости, а кому-то на ужин нечего есть. Этот гнев я хранил в самом сердце, он придавал мне силы, он помогал мне бороться и не опускать руки. Только благодаря своей исступленной злобе я никогда не сдавался.

Марсель встречает меня у черного входа. Глянув на часы, он удовлетворенно кивает:

– Ты пунктуален.

– Ну и каков план? – интересуюсь я, и он пожимает плечами:

– Будем импровизировать, но пока хотелось бы тебя подготовить. Во-первых, если вдруг Адель упадет в обморок, сразу же вызываешь скорую и сообщаешь мне. Телефон оставляешь рядом с ней и сам уходишь, понял? Не надо играть в рыцаря и оставаться: ты ей все равно не поможешь, а вот в тюрьму на пять лет угодишь.

Я только открываю рот, чтобы перебить его, но парнишка наглым образом не дает мне этого сделать и продолжает:

– Я говорю – ты слушаешь. Я не твоя мамочка, чтобы воспитывать. Ты в любом случае сделаешь как захочешь. Так вот, второе: если при виде тебя ничего не произошло, то не надо падать перед ней на колени и слезно, пуская сопли, рассказывать ваше прошлое.

Я бросаю свой фирменный взгляд на Марселя:

– Я похож на парня, который будет такое вытворять?

Он ехидничает и, приподнимая бровь, заявляет:

– Любовь делает людей непредсказуемыми.

Мне хочется послать его и стереть эту наглую улыбочку с его лица, но я решаю не тратить ни сил, ни энергии.

– Так мне тут ее ждать? Что ты вообще придумал?

– Да, здесь. Выбрав удобный момент, я скажу Адель, что хочу выйти подышать свежим воздухом, а по дороге абсолютно неожиданно мне приспичит в туалет, и я попрошу ее подождать снаружи.

Я закатываю глаза:

– И это весь твой план?

Марсель разводит руками и самодовольно заявляет:

– Все гениальное просто.

– Чертов гений, а сколько мне ждать под ливнем, ты тоже решил?

– Нет, приятель. Тут по обстоятельствам, но, как говорится, настоящую любовь можно ждать вечность.

– Еще одна шуточка на эту тему, и я тебе врежу, – ухмыльнувшись, предупреждаю я, и парень нахально улыбается:

– Правда глаза колет, да? Ладно, не кипятись, я пошел, держи телефон при себе. И серьезно, ничего сам не рассказывай ей, прошлый раз чуть не закончился комой. Она должна вспомнить сама.

Я замираю:

– Какой еще комой?

Марсель прикусывает губу, словно жалея о сказанном. Нахмурившись, он все-таки решает пояснить:

– Самой обыкновенной, Артур. Той, из которой не все выходят.

Я сжимаю кулаки:

– Твою мать, почему ты не сказал мне об этом раньше? По-твоему, одного моего вида недостаточно, чтобы это случилось?

Я боялся, что она упадет в обморок, но что это дело может закончиться комой…

– Успокойся, это было целых два месяца назад. За это время ее организм должен был окрепнуть.

– А если нет? – рычу я. – Я сваливаю!

– А если да? А если один твой вид поможет ей? А если еще что-нибудь? Ты серьезно хочешь играть со мной в эти «если»? У тебя есть шанс помочь ей, но ты, конечно, можешь струсить, найти оправдание для своей совести и свалить к чертям собачьим.

– Или же я могу просто-напросто сделать так, что она впадет в кому! – Я повышаю голос и гневно смотрю на Марселя. – О чем ты только думал?

Он не прячет взгляда, скорее с вызовом приподнимает напряженный подбородок:

– На моих глазах она резала себе живот канцелярским ножом. Она, черт бы ее побрал, вонзила его себе в кожу и просто разрезала живую плоть. Понимаешь? – Его голос звучит тихо, но твердо. А в глазах виден страх. – Она не в себе, но все вокруг делают вид, будто не замечают этого. Так удобнее.

Я молчу, не зная, что ответить. Марсель опускает голову.

– На самом деле, идея увидеть тебя принадлежала ее психотерапевту. Просто папа настолько не хочет слышать твое имя, а видеть тем более, что он запугал его и всех окружающих вариантом с комой. Но давай смотреть правде в глаза: риск есть всегда и во всем. И лично я склонен считать, что долбаный психолог, получающий четыреста евро в час, знает, о чем говорит. Мне нужно идти, надеюсь, твоя истерика закончена. В любом случае ты знаешь, где выход. – Он замолкает и тихо добавляет: – Прими правильное решение, Артур.

Он уходит, и я остаюсь совсем один на заднем дворе у черного хода. Периодически вижу, как включается и выключается свет в коридоре, ведущем к этой двери, но силуэт в окне не мелькает. Я не могу уйти – не после того, что сказал мне Марсель. Я видел страх в его глазах, страх за родную сестру, близкого человека. Он боится ее потерять. Гоню плохие мысли прочь… не могу поверить, что она сделала такое с собой.

Я замерз до костей и стараюсь наматывать круги в маленьком дворике, даже решил немного попрыгать, но ничего не помогает. Я не чувствую пальцев рук и ног. Стараюсь унять волнение. В голове не укладывается, что она может впасть в кому от одного моего вида. Но, возможно, ее брат прав, и если инициатива исходила от врача, то у этого всего, может быть, есть смысл. Марсель бы не просил о помощи, если бы я не был его последней надеждой.

В тот момент, когда я готов отправить сообщение с нецензурной бранью и сказать, что получил обморожение десятой степени, дверь открывается… И я абсолютно не готов ее увидеть. Три месяца я грезил, как вновь загляну ей в глаза. Но сейчас мое сердце замирает, и мне стыдно признаться, но я испытываю страх.

Адель не сразу замечает меня, дверь за ее спиной громко закрывается, и она пытается найти ручку.

– О господи! Эта дверь открывается только снаружи, что ли?! – восклицает она.

– Да, – коротко отвечаю я, и она резко оборачивается.

Адель выглядит удивленной при виде меня, она явно не ожидала здесь кого-то увидеть. На улице очень темно, я практически не вижу ее лица, но свет из коридора освещает очертания ее фигуры в легком платье.

– Ты замерзнешь, – говорю я охрипшим голосом. Не знаю, зачем я произношу именно это, однако вид ее голых плеч и спины повергает меня в ужас. На улице же так холодно, как она могла выйти под ливень в таком виде?..

Она замирает, словно сказанные мною слова ввели ее в ступор. Я готовлюсь к самому худшему, моя фантазия уже представляет ее распластанной на земле с кровью из носа. Я нащупываю телефон в кармане, намереваясь набрать 18[4] как можно скорее. Но Адель ошеломляет меня: она быстрыми шагами направляется в мою сторону, вплотную прижавшись, обдает меня своим запахом, заглядывает в лицо и шепчет:

– Феникс.

Глава 3

ЛУИ

ПРИЕЗД АДЕЛЬ ВНЕС нечто новое, непривычное, необычное и незаурядное в наше лето. Мадемуазель де Флориан стала глотком свежего воздуха для всех. Она должна была провести у нас месяц, и я был счастлив как никогда. Между мной и Адель в одно мгновение возникла связь. Нам двоим не нравился тот мир, в котором мы родились. С Артуром я не мог говорить на эту тему по одной простой причине: он назвал бы меня избалованным мальчишкой, который не знает, что такое настоящие проблемы. Да и я понимал, что в мире, откуда родом Артур, проблем и правда больше и они более насущные, реальные, нежели мое самоощущение и комплексы. Но Адель понимала, что это такое, когда тебе в лицо улыбаются, а за спиной поливают грязью. И, будучи искренним человеком, она действительно недоумевала, как так можно. Ее взаправду огорчало такое отношение, и в конечном итоге она, как и я, стала отдаляться от людей и никому не доверять. Мы были абсолютными единомышленниками. Мне кажется, она была безмерно рада знакомству со мной, ведь за всю свою жизнь первый раз нашла человека, который безоговорочно понимал ее. Это те чувства, которые испытывал и я.

Адель мне очень нравилась, вся целиком – от глубоких карих глаз до того, как хмурились ее брови, когда она сосредоточенно о чем-нибудь думала. Я любовался тем, как она одевалась. Адель носила только юбки и платья, никаких шорт и брюк. Я мог часами заглядываться на ее ноги, которые с каждым днем все больше золотели на солнышке. А россыпь веснушек на аккуратном вздернутом носике была моей маленькой слабостью. Я любил смотреть, как она, выбирая яркие цвета, красит себе ногти на ногах и руках, а затем ходит, аккуратно растопырив пальцы, чтобы не испортить лак. А еще у нее была целая коллекция винтажных купальников в стиле пин-ап, и я не мог понять, какой мой любимый. Красный в белую полоску или белый с желтыми цветами, а может, розовый в горошек. Я мог вечно любоваться тем, как она загорает у бассейна, накрыв лицо соломенной шляпкой. Адель была очень изящна, и от нее исходило некое женское тепло, которое очень сложно описать.

Артур тоже быстро нашел с ней общий язык; хотя они частенько спорили, но неприязни друг другу не испытывали. Она порой смешно вела себя в его присутствии, а он часто называл ее «мелкой», отчего она злилась. У них был схожий характер, оба уверены в своей правоте, очень гордые и не терпящие, чтобы им указывали. А вот сами они любили контролировать ситуацию и окружающих.

Бывали дни, когда они доводили друг друга до белого каления. Я хохотал над ним, над ней и умолял Господа, чтобы все и дальше было именно так. Чтобы она оставалась для него «мелкой», а он для нее «занозой в заднице». И я даже успокоился и наслаждался невероятным летом, когда оба моих самых близких человека находились рядом. Я был не один, не думал о своей настоящей семье, ведь со мной были они – мои родные люди.

Однажды ночью мы решили поплавать в бассейне. Я включил подсветку, и прекрасная мозаика на дне и вода загорелись нежно-голубым светом. Вокруг бассейна в ряд стояли лежаки, а по углам дворика росли четыре пальмы, на которых горели гирлянды. Ночь была тихой и очень теплой; мы вышли, приготовив соки, печенье, чипсы и даже мороженое. Адель несла чашу с фруктами. Она обожала фрукты и всегда ими пахла. Я помню, как она упивалась вкусом сладкого персика, сок стекал по ее подбородку и капал вниз. Мне хотелось подойти к ней, провести пальцем по маленькому ручейку и попробовать его на вкус. Мы купались долго, нарушая тишину ночи, кричали, смеялись, толкали друг друга. Сбросили в бассейн все надувные игрушки, которые Педро каждый вечер складывал в огромный плетеный ящик. Он говорил, что они мешают воде очищаться, и вечно ругал нас, если мы оставляли их на ночь.

Устав, мы вылезли, придвинули близко лежаки и смотрели в черное, усыпанное миллионами звезд небо. Голова кружилась от такого обилия огней. Адель увлеченно рассказывала что-то о своей школе, затем, замолчав, произнесла:

– В этом году я вычеркнула из жизни свою лучшую подругу.

Артур поднял на нее свои глубокие голубые глаза и спросил:

– Она заслужила?

Адель повела плечом и выпрямилась на лежаке.

– Она отбила у меня парня, ну, или не совсем отбила. Мне нравился мальчик, мы сходили два раза погулять, а потом он предложил встречаться Прюн. Я знаю, что она звонила ему и всячески пыталась привлечь его внимание.

– Так у тебя был парень или нет? Что значит «отбила, но не совсем»? – спросил я.

– Ну, мы не целовались даже, просто он мне нравился. Это все неважно теперь. Самое неприятное, что Прюн сделала это специально.

– Специально отбила его?

– Да, я даже думаю, он ей не особо нужен. Она сделала это, чтобы насолить мне, и от этого обиднее всего.

Карие глаза Адель засверкали, она быстро улыбнулась, стараясь скрыть свое расстройство. Конечно, нам с Артуром казались нелепыми переживания пятнадцатилетней девочки на тему неудачника парня, который запутался между двумя подругами. Однако она действительно переживала, и по какой-то необъяснимой причине мы оба не могли на это просто так смотреть.

Артур протянул руку и потрепал ее по голове – бестолковая попытка успокоить.

– Порой люди будут тебя разочаровывать, не нужно тратить на них свои силы. Через некоторое время ты даже забудешь, как ее звали, – уверенным тоном заявил Артур и вновь неуклюже провел рукой по каштановым волосам.

– Мы дружили с трех лет, – грустно сообщила она.

– Вот и запомни лучшее из этих лет и иди вперед, – улыбнулся ей Артур и продолжал: – Ты слишком классная для таких дурацких подруг.

– А что за мальчик? – встрял я в разговор, мне было слишком любопытно, кто мог понравиться такой дерзкой девчонке, как Адель.

– Могу показать его фотку, – сказала она и потянулась за телефоном.

– Где? – спросил я, имея в виду, что Адель нет ни в фейсбуке, ни в инстаграме.

В этом с Артуром они тоже были похожи: «Скажи «нет» соцсетям, живи в настоящем!» Или же, скорее, им не нравилось делиться своими жизнями. Но не мне: на моей страничке я оставлял лучшее из своей жизни, и периодически мне казалось, что это и есть вся моя жизнь.

– У меня в телефоне есть, – буркнула она, и ей явно стало неловко оттого, что она оставила себе снимок.

Адель передала мне телефон, и я уставился на фотографию смазливого блондинчика в круглых очках и с убийственно огромными растопыренными ушами. Он выглядел даже младше Адель, что частенько бывает с шестнадцатилетними парнями. Я не смог сдержаться и дико засмеялся, разглядывая это чудо.

Адель не ожидала такой реакции и, будто читая мои мысли, произнесла:

– Нечего так смеяться, он очень умный! Прямо очень-очень, а еще воспитанный.

Но мой смех невозможно было унять, а ее комментарий насмешил меня еще больше. Я согнулся в три погибели, хохоча, заикаясь и сказал:

– И очень-очень ушастый!

Она стукнула меня, а я, задыхаясь от смеха, продолжал:

– Ты слишком красива для этих ушей.

Артуру стало интересно, отчего у меня такая истерика, он забрал из моих рук телефон и посмотрел на фотографию.

– Не верится, – хмыкнув, сказал он. – Вот из-за него, – тыча пальцем в экран и делая театральную паузу, продолжал Артур, – поссорились две цыпочки.

– Мы не цыпочки, – зло бросила Адель, пытаясь выхватить трубку у него из рук. – В жизни он гораздо лучше, и верни сейчас же мне телефон!

Артур потянул телефон на себя, освобождая его от цепких пальцев Адель, и вновь уставился на фотографию.

– Вот это уши! – Ирония так и сквозила в его голосе. – Всем ушам уши. Маленький Дамбо!

От его реплики я стал еще громче смеяться. Артур тоже захохотал.

– Луи, мы должны были учиться в их школе. Если там из-за ушастика кипят такие страсти, представь, что бы происходило, будь мы там, – самодовольно пошутил он.

– Ты бы отбивал от меня фанаток и стал моим личным телохранителем!

– Таких ослов, как вы, и так хватает в нашей школе. Она вообще ими пропитана.

– А, теперь я понял, – посматривая на Адель, сказал Артур. Его глаза сверкали, а губы были приподняты в издевательской усмешке. – Такие уши – это типа редкость, да? Раритет? Хватай и наслаждайся своей особенностью? Только у тебя есть парень с такими оттопыренными ушами?

Я опять начал дико ржать, Артур тоже засмеялся, а Адель сидела и испепеляла нас взглядом.

– Внешность – это не главное! – гневно заорала она, и было видно, что ей действительно неприятно.

Мы с Артуром переглянулись и перестали смеяться. Мы абсолютно точно не хотели ее обидеть. Артур наклонился к ней и, заглядывая в глаза, сказал:

– Внешность, конечно, не главное, но этот ушастик погулял с одной подружкой и перешел к другой. Никакого характера, силы воли и мужества. У него нет ни одного качества, за которое его можно уважать, проявлять симпатию или держать его фотографию у себя в телефоне. – Произнеся последние слова, Артур нажал на маленькое ведерко на экране, удалил фотографию и только тогда передал телефон Адель. – Ты заслуживаешь чего-то лучшего, а твоя подруга – нет. Забудь и не думай о них.

Адель смотрела на него со смесью удивления и благодарности. А я, все еще пребывавший в огромном впечатлении от этих ушей, испустил смешок:

– Ты определенно заслуживаешь лучшего, чем эти уши.

Адель стукнула меня по плечу, но в ее взгляде уже не было злости.

– Адель, умоляю тебя, призрак этих ушей будет преследовать меня всю жизнь. Теперь, когда я захочу подойти к красивой девчонке и буду сомневаться в своих возможностях, буду вспоминать, что на этой земле ходит парень с во-о-от такими ушами, и ничего: на него клюнуло две девчонки. Так что и у меня есть все шансы! Будь то Белла Хадид или чертова Дженнифер Лоуренс. Ты! – указывая на нее пальцем и повышая голос, произнес я. – Ты только что подарила мне эту веру! Ты и эти невероятные уши! Я никогда вас не забуду! Вы изменили мне жизнь! Открыли глаза! Теперь я больше никогда не буду прежним стеснительным мальчишкой!

В конце моего выступления Адель смеялась так громко и так звонко, что, должно быть, мы разбудили всех соседей. Это в ней мне тоже безумно нравилось. Она смеялась очень-очень громко. Не как истинная леди: никогда не пыталась усмирить свои эмоции. Скорее напротив – она отдавалась им полностью.

Она повернулась к Артуру спиной и обняла меня, быстро, едва уловимо, но я запомнил ощущение ее рук на своей шее.

– Спасибо! – с улыбкой на лице поблагодарила она. И я был горд собой, как никогда в жизни.

– У тебя на лопатке созвездие Феникса, – неожиданно сказал Артур. – Я серьезно. Если соединить твои родинки линиями, то точно получится созвездие.

Адель с любопытством посмотрела в его сторону:

– Созвездие чего?

– Феникса. – Он поднялся и побежал в дом. – Я сейчас, мигом.

Он вернулся с ручкой и попросил Адель:

– Иди сюда.

Она встала перед ним, он убрал ее волосы со спины на плече. Я тоже приподнялся и подошел к нему, следя за его движениями. Он провел несколько прямых линий от одной родинки к другой, и на лопатке впрямь появилось созвездие.

– Это точно Феникс, – произнес Артур, повернув голову в мою сторону.

Его ладонь была на спине у Адель, и я видел, как ее кожа покрывается мурашками. Ночь была удивительно теплой даже для лета. А мурашки все бежали и бежали по ее коже. Она сделала неловкий шаг вперед, и его рука упала.

– Так у меня что, настоящее созвездие на лопатке? – попыталась спросить она как ни в чем не бывало, но я заметил румянец на ее щеках.

– Похоже на то, – произнес я и потянул ее на лежак. – Ты девочка-звезда!

– Скорее девочка-звезды, – поправила она меня, присаживаясь рядом. – Созвездия состоят из нескольких звезд.

Я положил ей голову на плечо:

– Звездная девочка.

Адель усмехнулась, но мне было уже не так весело, как раньше. То, как она покрылась мурашками от одного прикосновения Артура… беспокоило меня.

– Спасибо вам, парни, – неожиданно тихо произнесла Адель. – И за звезды, и за уши, и за этот вечер. У меня на душе стало легче.

Я посмотрел на нее: ее голова была поднята к бескрайнему звездному небу. Она выглядела счастливой, и тогда я тоже успокоился и попробовал поймать этот момент – без глупых назойливых мыслей и сомнений, которые так и вертелись у меня в голове.

– Знаете, ловить момент и наслаждаться им – это великое искусство, – вдруг сказала Адель, словно читая мои мысли. – И пожалуй, это единственное, чему бы я действительно хотела научиться, – призналась она.

– Carpe diem[5], – произнес я.

– Именно, – ответила она, опуская голову и вглядываясь в мои глаза. У нее были такие прекрасные глаза, а ресницы, длинные и пушистые, загнуты чуть ли не до бровей.

– Предлагаю летом заняться этим искусством, – подал голос Артур.

– Чем именно? – спросил я, немного потеряв нить разговора.

– Ловить момент, – ответили они в один голос с довольными улыбками.

А я смотрел на них и думал, что мне так чертовски сильно повезло с ними! С Артуром и Адель. И я был готов на все, тем более ловить момент.

– Уговорили! – провозгласил я официальным тоном, и они усмехнулись.

АДЕЛЬ

ГОЛОС. Я УЗНАЮ ЕГО по голосу. Проникновенный, глубокий, с легкой хрипотцой. В голове проносится слово «Феникс».

Я заглядываю ему в глаза, и меня словно бьет молнией: я абсолютно точно помню этот взгляд. Чистые, кристальные глаза цвета морской волны. Я не знаю, как его зовут, не помню, как мы познакомились. Но этот взгляд словно отпечатан в моем сердце.

Холодный ветер дует в спину, и дрожь пронизывает все тело, но я не могу пошевелиться.

– Созвездие Феникс, именно ты показал мне его, – шепчу я, не в силах оторвать взгляда от его лица.

Парень хмурится, широкие брови сходятся на переносице. Я чувствую, как капли текут по голой спине и рукам, холод проникает под кожу.

– Ты сейчас насквозь промокнешь, – говорит он и отступает к двери.

Я следую за ним, внимательно разглядывая своего собеседника. Он выше меня, на нем темные линялые джинсы, старые кроссовки и насквозь промокшая спортивная куртка.

– Ты заболеешь, – обеспокоенно бормочет он и тут же расстегивает и протягивает мне куртку, оставаясь в одной майке. Широкие плечи опускаются под сильным ветром, накачанные руки покрываются мурашками.

– Надень. Уверен, Марсель скоро вернется.

Он не смотрит на меня, опускает голову, словно боится поднять глаза.

– Откуда ты знаешь Марселя?

Он молчит, мой же взгляд падает на его разбитые костяшки. Перед глазами слегка темнеет. В голове словно вспыхивает что-то, и я ощущаю острую боль, которая тут же проходит. Это похоже на мимолетный взрыв в мозгу. Рука сама по себе тянется к его кисти, я хватаю ее и как безумная шепчу:

– У боксеров костяшки стачиваются, становятся немного плоскими, а не острыми, как у нормальных людей. – Я запинаюсь и заглядываю ему в глаза. – Откуда у меня в голове эта информация?

Сердце, словно птица, колотится в груди, пока он молча натягивает мне на плечи свою куртку. Она внутри теплая и пахнет чем-то очень знакомым, но я не могу понять, чем именно. Не могу распознать этот запах, но вместе с ним приходит и желание укутаться в него. Я вижу, как его серая майка темнеет от капель дождя, и он вздрагивает.

– Черт возьми, полнейший идиотизм, – сквозь зубы тихо бормочет он себе под нос и что-то печатает в телефоне.

– Ты ничего мне не скажешь? – спрашиваю я таким тоном, словно умоляю его поведать мне хоть что-то. Любую мелочь.

Мне крайне сложно контролировать собственные эмоции. Жалость в моем голосе пугает даже меня, мне кажется, для меня это крайне несвойственно. Он озадаченно поднимает голову, заглядывает мне в лицо и замирает. В его взгляде столько чувств и они так перемешались, что мне сложно их расшифровать. Я вижу радость, которая тесно переплетена с болью. Словно он счастлив от встречи со мной, но в то же время ему очень больно на меня смотреть.

– Мы же знакомы? – с придыханием спрашиваю я.

Откуда-то появляется странное желание провести рукой по его щеке, заставить его улыбнуться и прогнать беспокойное выражение с лица.

– Знакомы, – хрипло отвечает он и тянется ко мне. На секунду мне кажется, что он погладит меня по голове, но вместо этого он натягивает капюшон.

– Я абсолютно точно знаю тебя, – шепчу я скорее для себя самой, ведь я в первый раз испытываю нечто похожее. Словно я вспомнила, хоть и не до конца.

Я разглядываю линию его подбородка и форму губ в ожидании ответа.

– Ты вообще ничего не помнишь? – спрашивает он с болью в голосе. И я качаю головой.

– Вообще ничего…

Он закрывает глаза и громко матерится. После сильно сжимает кулаки. Вена на его шее напрягается и начинает сильно пульсировать, мышцы рук и челюсть напряжены. Он выглядит очень злым, и мне становится не по себе: я отхожу на шаг назад и оглядываю дворик. В самом конце калитка – значит, есть куда бежать. До меня только начинает доходить, что я стою одна с неизвестным мне человеком. Затуманенный испугом здравый смысл начинает судорожно работать. Судя по его внешнему виду, парень не принадлежит этому месту, да и кто будет мокнуть под дождем на заднем дворе у черного хода? Тот, кто не может войти внутрь. Может быть, он вор? Вор, который снял с себя куртку, чтобы я не замерзла? Я смотрю на него, пытаясь разгадать, но ничего не выходит. Парень словно чувствует мой страх – он тяжело вздыхает и устало облокачивается о дверь. Он больше не выглядит пугающим, скорее разбитым. Он продолжает стоять на месте, грустно посматривая в мою сторону, не пытаясь приблизиться ко мне.

– Прости, я не хотел тебя пугать. – Очередной вздох сменяется признанием. – Меня предупредили о твоем состоянии, я знал, что ты потеряла память. Но одно дело об этом слышать и лишь догадываться, как это. Другое: смотреть в твои глаза и понимать, что ты не помнишь меня. – В тоне его голоса столько отчаяния.

Между нами повисает неловкая тишина. Собравшись с мыслями, я спрашиваю:

– Кто ты? – Вопрос кажется мне самым логичным во всей этой сюрреалистичной ситуации.

– Я рассказал тебе о созвездии Феникс, – поглядывая на меня, отвечает он.

Я подхожу к нему, встаю прямо напротив и спрашиваю:

– И кто же тот человек, который рассказал мне о Фениксе?

Я вижу, как его подбородок напрягается и он опускает взгляд.

– Мне сказали, что ты должна вспомнить сама.

Меня так достали эти два слова: «вспомнить сама». А что, если я никогда не вспомню? Что тогда? Мама твердит без конца одно и то же, папа вторит ей, а всю эту идиотскую идею «вспомнить сама» внедрил им в голову мой лечащий врач. Я бы посмотрела, что бы они делали на моем месте! Как бы они вспоминали! Не в силах контролировать эмоции, я со злостью толкаю его в грудь. Его слова были последней каплей, чаша моего терпения переполнена.

– Что именно я могу вспомнить сама?! Как, черт возьми, я должна это делать, а?! Быть может, у тебя есть какое-нибудь руководство, Артур?! Поделись! С радостью им воспользуюсь!

Я резко останавливаюсь и больно прикусываю губу, он тоже замирает, а после подходит ко мне вплотную, носки его потрепанных кроссов упираются в мои модные сапожки. Он едва уловимо касается кончиков моих пальцев.

– Ты только что назвала меня по имени, – как-то сипло произносит он.

В это время дверь резко открывается, и на пороге появляется обеспокоенный Марсель.

– Твой полушубок висит в гардеробе! – Он оглядывает меня сверху вниз. – Я же сказал тебе одеться, прежде чем выйти во двор.

Мне сложно сосредоточиться: я чувствую легкое, едва уловимое прикосновение Артура, отчего сердце бьется, словно силится выпрыгнуть из груди. Дыхание становится тяжелым, голова идет кругом, я смотрю в невероятные голубые глаза и обхватываю его руку, крепко стискивая кисть. Словно я идущий на дно утопленник, а он моя последняя возможность спастись. Артур в ответ переплетает наши пальцы и смотрит на меня таким взглядом, что я готова в нем раствориться: столько тепла и доброты таится в этих прекрасных голубых глазах.

– Артур, – повторяю я шепотом, и уголок его губ слегка приподнимается.

Но, как это бывает всегда, в самое неподходящее время появляется некто и разрушает момент.

– Марсель, что ты там делаешь? – доносится из коридора нетерпеливый голос отца. И на меня, будто из ниоткуда, выливается ведро ледяной воды. Артур напрягается, Марсель от неожиданности подскакивает на месте.

– Я спрашиваю: что ты тут делаешь? – повторяет папа раздраженно, и его голос становится ближе. Он всегда говорит с моим братом таким тоном: раздражительным, сварливым, будто Марсель виноват во всех его проблемах.

Марсель одним резким движением срывает с меня чужую куртку.

– Беги, – шепчет он явно не мне.

Холодный ветер бьет меня в спину, и я не успеваю ничего сообразить, как парня, с которым я говорила, во дворе уже нет. А моя рука абсолютно пуста. Папа стоит около двери и переводит злой взгляд с меня на Марселя.

– Что вы тут оба забыли? Мама обыскалась вас. Быстро приведите себя в порядок и марш в зал.

– Слушаемся и повинуемся, – с сарказмом отвечает мой брат. И, даже не взглянув на отца, берет меня за руку, ведет в сторону уборной. Я чувствую нервную дрожь в его пальцах. С виду он кажется спокойным и уверенным, но я готова поспорить на что угодно: резкое появление папы застало его врасплох. Марсель не мешкает ни секунды, будто старается как можно быстрее закрыть дверь черного хода и покинуть тот дворик.

– Мы пойдем в уборную на втором этаже, – говорит он отцу и тянет меня вдоль коридора, а после вверх по лестницам. Он проталкивает меня в светлую ванну и закрывает дверь на ключ.

– Господи, чуть не попались, – выдыхает он и устало упирается головой о дверь.

– Почему Артур сбежал? – тут же спрашиваю я.

У меня столько вопросов к нему. Как он мог так внезапно уйти? Марсель на секунду замирает, а после его губы приподнимаются в улыбке.

– Ты вспомнила его?

Я хочу ответить, что не совсем. Но резкая боль в голове останавливает меня, я оседаю прямо на пол и чувствую, как что-то теплое течет из носа. Провожу рукой и вижу кровь на пальцах. Ее много, и она продолжает капать. Я подставляю руку под подбородок. Вокруг все теряет ясность, а в ушах звенит. Я подтягиваю коленки и опускаю на них тяжелую голову. Пожалуйста, пусть это закончится.

– Адель, ты меня слышишь? – доносится до меня неожиданно крик Марселя, и я поднимаю на него взгляд.

Боль в голове становится тише, уши будто только что открылись.

– Папа ненавидит Артура, – тихо констатирую я.

Марсель выглядит очень испуганным.

– Подожди тут, я позову на помощь. – Он подает мне целый ворох салфеток.

– На, на, – судорожно произносит он.

Пытаюсь протянуть руку навстречу, но я не в силах их взять.

– Посплю, ладно? – невнятно бормочу я. Веки сами собой закрываются, а тело становится обмякшим. Я чувствую ни с чем не сравнимую усталость.

Сквозь сон до меня доносятся голоса.

– Пусть врач придет сюда. Внизу слишком много гостей. Мы вновь не отмоемся от позора, – гремит папа. – Только все увидели, что с ней все в порядке, как мы вынесем ее без сознания на всеобщее обозрение.

– Говорю для самых умных: в больнице есть техника, которой в доме нет, – сквозь зубы чеканит Марсель, – или же имидж теперь важнее ее жизни?

– Заткнись, – зло бросает отец, и в тоне его слышится грозное предупреждение. – Что ты ей сказал, отвечай сейчас же! Мы прекрасно знаем, что такая реакция у нее бывает только на…

– Я резко открываю глаза и прокашливаюсь:

– Кхе-кхе.

Папа замолкает, не договорив. Нельзя, чтобы Марсель признался в случившемся. Я ловлю взгляд брата и едва уловимо качаю головой.

– Она пришла в себя, – вскрикивает мама, будто все уже не заметили. – Адель, ты слышишь меня?

Я резко присаживаюсь на постели, в глазах на секунду темнеет. Голова тяжелая, но в целом мое состояние можно назвать нормальным.

– Я умыла тебя, лицо было все в крови, некоторые капли попали на платье, оно точно испорчено… – нервно тараторит мама и подкладывает подушку мне под спину. – Что произошло?

Мозг работает на удивление быстро.

– Атмосфера дома навеяла ощущение дежа-вю, – хрипло говорю я, – в какой-то момент мне стало нехорошо – слишком жарко. Марсель отвел меня подышать свежим воздухом, но легче мне не стало.

Марсель выглядит перепуганным: бледный, лохматый, он прикусывает губу, словно сожалеет о чем-то, но затем в его глазах вспыхивает удивление. Я вижу, как шестеренки работают в его голове, до него доходит, что я ничего не забыла, а сейчас вру родителям, пытаясь утаить правду.

– Да, – чуть пискляво произносит он и тут же откашливается, – все так и было.

– А как ты чувствуешь себя сейчас? После обморока что-нибудь болит? – обеспокоенно спрашивает мама.

– Со мной все хорошо, это был не обморок, мне вдруг захотелось спать. Я знаю, это звучит очень странно, но я не теряла сознание, я скорее закрыла глаза, потому что жутко захотела спать. Я долго была в отключке?

Марсель качает головой:

– Минут пятнадцать, я думаю, но нам все же стоит поехать в больницу.

Недовольно хмурюсь – ненавижу это место.

– Я правда нормально себя чувствую.

Папа устало вздыхает:

– Надо рассказать Себастьяну, все-таки психотерапевт должен знать, что происходит. – Он накидывает на плечи пиджак и застегивает пуговицу посередине. – Мне нужно спуститься, очень много важных дел.

– Конечно-конечно, – вторит мама, – кризис миновал, мы тут уже разберемся. Тем более Себастьян объяснял, почему идет кровь из носа. От стресса поднимается давление, а от давления тебе становится жарко, и из носа… – Она запинается и судорожно гладит меня по голове.

Марсель закатывает глаза.

– Кризис миновал? Будто тот факт, что мы знаем причину крови из носа, делает это нормальным! – недоверчиво повторяет он. – Какие еще важные дела? Что может быть важнее собственной семьи?

Папа не отвечает, молча выходит из комнаты, будто вовсе ничего не слышал, а мама с упреком смотрит на брата.

– Ваш отец не принадлежит только вам! Он работает на благо страны, в которой живут миллионы людей. Ты только представь, какая на нем ответственность! А вы вечно со своими проблемами и капризами заставляете его попусту тратить время!

– Господи… – обессиленно тянет Марсель. – На благо страны? Мама, ты себя слышишь? Он что, кровный монарх? Он даже еще не президент, и мы не знаем, станет ли он им в итоге! Откуда в вас столько претенциозности, пафоса и высокомерия?

– Марсель, хватит! Только и знаешь, что упрекать. Хоть бы раз от тебя дождаться помощи. – Она берет телефон и бормочет: – Я думаю, с Себастьяном ничего не случится, если мы вызовем его сюда. В конце концов, нам нужно понять, что с этим всем делать дальше.

Мама аккуратно гладит меня по волосам, и я вижу в ее взгляде настоящее беспокойство. Я знаю, она любит меня и Марселя. И я уверена на сто процентов, что она видит равнодушие отца. Этого не заметить невозможно. Мама умная женщина и понимает всю странность его поведения. Но почему-то мирится с его эгоизмом. Более того, всегда соглашается с его точкой зрения, лишний раз боится побеспокоить; она словно пытается быть для него идеальной женой, переступая через себя и собственных детей, лишь бы ему было хорошо. Может, это такая любовь, похожая на слепое поклонение? Она продолжает гладить меня по голове, что-то говорит Себастьяну. Я не слушаю ее, мне просто очень хочется понять причину, по которой она так относится к отцу.

– Спасибо, будем вас ждать, – заканчивает она и ободряюще мне улыбается. – Он обещал приехать. Не переживай, мы со всем разберемся.

– Я и не переживаю, – шепчу я, и она тревожно вздыхает:

– Я тогда спущусь и посмотрю, как там папа.

И вот опять она оставляет меня и бежит к нему.

Из нас двоих в помощи абсолютно точно нуждаюсь я, но она почему-то вновь выбирает его.

– А если ей опять станет плохо? – удрученно спрашивает Марсель.

– Тогда позвонишь мне, и я тут же поднимусь. Я никуда не уезжаю, лишь буду внизу, – терпеливо поясняет она.

– Ну конечно, ведь важнее следить за тем, с кем говорит папа, кому строит глазки, и уберегать его от сексуального скандала, нежели побыть с собственной дочерью! – в сердцах почти выкрикивает Марсель, и мама вздрагивает.

– Что за чушь ты несешь? Что ты такое говоришь? – с притворным негодованием шипит она, растерянно оглядывая сына.

– Да брось, мам. Секс-скандалы в процентном соотношении чаще всего встречаются в политике. Не знаю, то ли это столь напряженная работа, что им требуется быть извращенцами, чтобы с ней справиться, то ли причина в другом.

Мама отвешивает Марселю звонкую пощечину, и я громко охаю от неожиданности.

– Я могу стерпеть многое, но не такое откровенное неуважение, – гневно произносит она и отходит к двери.

– Правда глаза колет, – тихо ей в спину бросает брат, потирая красную щеку.

Она замирает, но ничего не отвечает. Дрожащей рукой открывает дверь и выходит из комнаты.

Марсель виновато смотрит в пол.

– Не смог сдержаться, – признается он. – Как же они оба меня бесят!

Я тянусь к его руке и тихо говорю:

– Я все еще в состоянии обработки той информации, которую услышала. Мне нужны пояснения, Марсель.

Мой братишка присаживается на постель.

– Пояснения… – Он тяжело вздыхает. – Наш отец – видный мужик. Статус, деньги, да даже внешность. Мама по молодости, скорее всего, упивалась тем, что смогла сыграть такую партию. Не шучу, а более чем уверен: сей факт не на шутку льстил ее эго. А если ты заметила, для нее очень важно быть на высоте. И она бы продолжала счастливо играть в идеальную семью вместе с ним. Но он кобель, а она не первой свежести. Грубо? Да! Но вот и вся правда жизни, Адель. Она для него все: секретарша, горничная, повар. Никого к нему не подпускает. Всегда рядом с ним. Мне кажется, самый главный страх в ее жизни – упустить его, потерять статус жены влиятельного человека. Оказаться без его фамилии и положения.

– Но она же сама популярный автор! Столько написанных книг, экранизаций… такая толпа фанатов!

– Ты видела год выпуска последней книги? Это было лет десять назад. Когда папа начал заниматься политикой, она бросила это дело. В его идеальный имидж не вписывалась жена, которая строчит любовные романы с пометкой «18+».

– Что за глупость? – возмущенно произношу я, и Марсель пожимает плечами:

– Это наша жизнь, сестренка. Репутация важнее всего. Даже сейчас порой журналисты подшучивают над ней и ее творчеством, некоторые цитируют самые пикантные моменты. Она всегда оправдывает свою писанину глупостью молодости.

Я замолкаю, обдумывая услышанное. Мне становится даже жалко маму, потому что я не уверена, что папа входит в категорию людей, способных испытывать благодарность. Он скорее принимает все ее старания как нечто само собой разумеющееся. Он ведет себя так, будто мы все ему должны.

– Папа поэтому ненавидит Артура, да? По какой-то причине этот парень не вписывается в наш идеальный мир, – наконец задумчиво говорю я, и Марсель с интересом заглядывает мне в глаза:

– Что именно ты помнишь? Он сам назвал тебе свое имя?

– Я сама вспомнила. Все слишком странно. Я помню лишь имя, смутные ощущения, которые он, возможно, во мне вызывал, или те чувства, что ассоциируются с ним… я не знаю, как правильно описать.

– Что именно ты чувствуешь?

– Ну, например, я отчетливо ощущаю, что папа его не переносил. Его имя просто сорвалось с моих губ. Раз – и вылетело. А также… – Я замолкаю, а Марсель продолжает с любопытством посматривать мне в глаза. – Рядом с ним я чувствую себя в безопасности, – тихо признаюсь я, и мой брат как-то отрешенно трет подбородок.

– Если честно, я не знал и даже боялся думать, какие последствия будут у этой встречи. Но, похоже, дело сдвинулось с мертвой точки.

– Так это все ты? – взволнованно спрашиваю я. – Почему именно он? Почему ты устроил встречу именно с ним? – Вопросы один за другим сыплются на голову моему брату.

– Он был твоим близким другом. И я подумал: может, встреча с ним немного поможет тебе, – как-то неуверенно отвечает Марсель. – Прости, я больше ничего не смогу рассказать. Твоя жизнь для меня потемки, Адель. Я только сейчас осознаю, что толком даже не знаю, чем именно ты жила…

Он резко замолкает и оборачивается к двери. Мы оба видим моего психотерапевта.

– Плюс ко всему в твоем полнейшем выздоровлении есть лишь одно правило: ты должна вспомнить все сама, – как ни в чем не бывало говорит Себастьян.

Стоя на пороге, он переводит серьезный взгляд с меня на Марселя. Вид у него слегка неряшливый, седые волосы стоят чуточку дыбом – скорее всего, он только что снял шапку, очки криво сидят на носу, шарфик кое-как повязан на шее – видно, что он торопился. Себастьян проходит в комнату и плотно закрывает за собой дверь. Мы с Марселем переглядываемся, не зная, что нам делать, мы даже не знаем, как давно он там стоит и сколько всего успел услышать.

– И в этом деле нет исключений, Адель. И я как никогда серьезен, Марсель. В моей практике такого было много. – Себастьян присаживается на стул у кровати и продолжает: – Существует несколько разновидностей амнезии. У Адель случай, связанный с психологическим состоянием пациента. Называется «психогенная амнезия». Она является симптомом диссоциативной реакции, при которой представления больного о самом себе и прошлом опыте отделяются от основного потока сознания.

Я непонимающе моргаю, и Себастьян по-доброму ухмыляется, но тут же становится очень сосредоточенным.

– Это четвертый вид амнезии, сейчас попробую объяснить по-человечески. Диссоциативное нарушение – это когда больной забывает всю свою прошлую жизнь, кто он есть. Человек утрачивает свою идентичность, он может даже начать новую жизнь в совершенно ином окружении. Обычно это вызывается тяжелым эмоциональным шоком или личными переживаниями и длится иногда довольно долго. Твоя амнезия – это психогенное бегство от реальности. Мозг пытается защитить твою психику от информации.

– Но зачем? – вырывается у меня. – Разве мой мозг не понимает, до какой степени мне необходимо вспомнить? Разве он не чувствует, как мне плохо?

Звучит очень наивно и по-детски, но эти вопросы действительно не дают мне покоя. Если мой мозг такой умный, чтобы оберегать меня, неужели он не догоняет, что лучше этого не делать?

– Адель, мозг человека настолько плохо изучен, что я не могу с точностью ответить на все твои вопросы. Я лишь знаю, что бывали случаи в моей практике, когда от воспоминаний, которые блокировал мозг, у людей останавливалось сердце.

– Как останавливалось? – со страхом в голосе переспрашивает Марсель, и Себастьян тяжело вздыхает.

– Вот так. Останавливалось, разрывалось, некоторые впадали в кому. Поэтому очень важно, чтобы пациент вспомнил свое прошлое сам. Порой на это уходят годы нелегкой работы. Бывают случаи, что люди так и не вспоминают. Поэтому, Марсель, заниматься лечением должен врач и выполнять необходимо указания врача, – с упреком бросает Себастьян.

– Я слышал, как вы предлагали устроить такую встречу, – хмуро отзывается мой брат.

– Да, я хотел такую встречу. В моем кабинете, со списком наводящих вопросов, под моим врачебным наблюдением, – со сталью отвечает старческий голос, и врач сурово поглядывает на Марселя.

Однако братишка не сдается:

– Но это оказалось невозможным. Я же нашел выход из ситуации.

Себастьян поджимает губы и неуверенно проводит рукой по седой голове.

– Пожалуйста, не говорите ничего папе, – прошу я, и мой лечащий врач опускает глаза. Но вдруг он резко поворачивается в мою сторону, будто только что принял решение. В зеленых глазах, которые выглядят огромными из-за очков, появляется решимость.

– Я ответствен за то, что происходит с тобой, когда ты сидишь в моем кабинете. Ты совершеннолетняя девушка, и что происходит вне моего времени, меня не касается. Но я крайне настоятельно прошу тебя проявить терпение. Не делать глупостей сгоряча и дать своему телу, голове и психике время восстановиться. Ни у кого нет гарантий, что ты полностью вспомнишь свое прошлое. И нужно научиться жить настоящим, без этого ты не сможешь двигаться дальше.

Я все это понимаю, но как объяснить ему, что у меня на душе такая тревога от одной мысли, что я ничего не вспомню! Будто моя жизнь без прошлого не имеет никакого смысла. Себастьян словно читает мои мысли и грустно мне улыбается.

– В жизни случается всякое. Никто ни от чего не застрахован. Если бы в моих силах было вернуть тебе память здесь и сейчас, я бы это уже сделал. Но все сложнее, чем хотелось бы.

– Все всегда сложнее. Жизнь сложная, – бормочет Марсель, а Себастьян бросает на него очередной неодобрительный взгляд. Марсель стыдливо опускает голову.

– Я понимаю, почему ты это сделал. Но я хочу, чтобы ты осознал всю серьезность. И больше, пожалуйста, без глупого риска.

– Значит ли это, что я больше не могу видеть Артура? – с беспокойством спрашиваю я.

Себастьян хмурится:

– Что случилось после того, как ты поговорила с ним?

– Во время разговора я вспомнила его имя, потом у меня из носа пошла кровь, и я уснула.

– Уснула, – бормочет себе под нос Себастьян, – это логично, ты плохо спишь ночами, твоя нервная система пережила стресс из-за встречи. Твой организм в очередной раз нашел выход, чтобы не довести тебя до нервного срыва. И хорошие новости: тот факт, что ты не забыла все случившееся, говорит о том, что твое психологическое состояние становится крепче.

– У меня еще были головные боли.

– Такое будет и в будущем, частенько воспоминания сопровождаются болями. У некоторых даже начинается серьезная мигрень, которая не проходит в течение долгого времени.

– Моя голова уже не болит, – спешу сообщить я, и Себастьян кивает:

– Значит, тебе повезло.

– Но что делать дальше? – спрашивает Марсель.

– Двигаться маленькими шагами. Ты можешь встречаться с тем парнем, если вы объясните ему всю серьезность ситуации, чтобы он не подверг тебя психологическому шоку. Пусть потихоньку рассказывает всякие мелочи, общайтесь на общие темы, говорите про то, что сближало вас в прошлом. Например, если вы фанаты одного и того же исполнителя, пусть даст послушать твои любимые песни.

Марсель с пониманием кивает:

– То есть мы должны показывать ей детали, которые не имеют никакого отношения к случившейся аварии.

– Именно, пазл собирается потихоньку. Я говорил вашим родителям. Сначала надо собрать рамку, затем более крупные предметы, постепенно все соединять и составлять единую картинку.

В комнату входит мама и вежливо улыбается Себастьяну.

– Простите, что заставила вас так долго ждать. Честное слово, быстрее прийти не получилось.

Себастьян не отвечает ей улыбкой, поднимается с места и тут же проходит к выходу.

– Мадам, с вашей дочерью все в порядке. Всего лишь нехватка ночного сна, – сообщает он холодным, официальным тоном.

– Она сказала, что атмосфера дома показалась ей знакомой… – начинает мама, явно не желая отпускать Себастьяна с таким объяснением.

Он перебивает ее:

– Да, так и есть. Поэтому она испытала стресс, а у нее слабая нервная система. Повторюсь: от нехватки сна и произошел конфуз. – Он учтиво кивает. – Мое присутствие здесь без надобности. Адель лишь нужно принять успокоительные.

– То есть ничего страшного нет? – все же спрашивает мама, и Себастьян качает головой.

– Абсолютно напротив. Если обстановка дома кажется ей знакомой – это хороший сигнал. Ее психологическое состояние становится более устойчивым. Жду ее завтра в своем кабинете. Если позволите, на этом я откланиваюсь.

– Конечно-конечно, – так привычно бормочет мама.

Себастьян уходит, и она говорит:

– Он будто сбежал отсюда! Вы нагрубили ему? Обидели?

«Нет, мы всего лишь попросили его ничего вам не рассказывать», – думаю я. Себастьян очень прямолинейный, честный человек. Уверена, в его практике такого еще не было. Когда он спрятал глаза и скрыл свое волнение за официальным тоном, стало понятно, что ему крайне сложно дается молчание. Но он согласился… к тому же он сам предлагал эту встречу…

– Езжайте оба домой, – устало говорит мама, – Адель, попросишь горничную приготовить тебе все лекарства. Мы с отцом не можем сейчас уехать.

Она смотрит на что угодно, кроме меня и Марселя. Словно боится встретиться с нами взглядом. Быстро поправив прическу и взглянув в зеркало на стене, мама добавляет:

– Машина ждет вас внизу, так что идите. – С этими словами она выходит из комнаты, а я наконец медленно встаю с постели.

– У меня возник вопрос: если встречу предлагал Себастьян, почему же она не состоялась?

– Потому что папа не согласился.

– Но почему? – недоуменно спрашиваю я и тут же зло добавляю: – Это же все для моей пользы!

Марсель хмурится:

– Себастьян не был уверен, что это сработает. Плюс ты уже однажды чуть не впала в кому. Папа решил, что лучше не подвергать тебя такой опасности.

– Так звучит официальная версия, да? Я уже поняла, в нашей семье их всегда две. Одна официальная, выгодная, а другая правдивая и скрывающая что-нибудь.

– Не злись, Адель, – просит Марсель.

– Мне нужен номер телефона Артура, – говорю я брату. – Я не знаю, как именно этот парень перешел дорогу нашему папе, но я действительно хочу наконец со всем разобраться.

– Маленькими шагами, – напоминает Марсель и накидывает мне на плечи полушубок, – и тебе нужен разовый телефон, чтобы общаться с Артуром. Уверен, твои звонки, эсэмэс и прочая деятельность в интернете рассматриваются под лупой.

– Знаешь, мне плевать! – горячо заявляю я. – В конце концов, каждый человек имеет право общаться с кем хочет!

Марсель слабо улыбается:

– Узнаю прежнюю Адель, но для Артура общение с тобой крайне опасно. Поэтому лучше всего сделай, как я предлагаю.

– Опасно? Почему опасно? – заглядывая брату в глаза, недоуменно спрашиваю я.

Марсель выглядит задумчивым, словно обдумывает что-то, и, тяжело вздохнув, говорит:

– Потому что наш отец может устроить ему серьезные проблемы. Потому что он бедный парень из гетто. Потому что он не вписывается в наш идеальный имидж, потому что этот мир погряз в несправедливом дерьме, потому ты дочь человека, у которого нет ни стыда ни совести.

– Иногда мне кажется, что ты прямо ненавидишь папу, – шепчу я. – А также что ты слишком сгущаешь краски. В конце концов, что такого он может сделать этому парню?

– Тебе не кажется, – тихо говорит брат и игнорирует мой последний вопрос. – Завтра куплю тебе одноразовый телефон на три месяца. Просто поверь мне, так будет правильнее.

Я ничего не отвечаю, просто иду вслед за ним вниз по лестнице. Все мои мысли заняты лишь одним. Я очень сильно хочу все вспомнить, во всем наконец разобраться и вновь обрести свою жизнь.

АРТУР

Я БЕГУ ПО УЛИЦЕ. Бегу слишком быстро, люди шарахаются, ругань летит мне в спину. Но я просто не могу остановиться. Мне хочется бежать быстрее, быстрее, еще быстрее. Разбрызгивая лужи, круша стены, уничтожая все на своем пути. Непоколебимое желание скрыться от своей долбаной жизни наполняет всего меня без остатка! Хочу оказаться как можно дальше от самого себя. Образ Адель, удивление и напряжение в ее взгляде – это хуже, чем нож в спину. Но ведь она вспомнила мое имя. Так резко и неожиданно. Почему этот факт лишь сильнее расшатывает нервы? И вроде бы мне надо радоваться, ведь не все потеряно. Но я был не готов оказаться незнакомцем для нее. Я настолько взбудоражен, что просто не могу успокоиться и взять себя в руки.

Выбегаю на Марсово поле и продолжаю свой бег. Во рту появляется вкус крови, легкие горят, но ноги несут меня. Несут в неизвестном мне направлении. Я не вижу ни дороги, ни смысла, ни цели. Спотыкаюсь о камень и со всей дури лечу в грязь. Я не чувствую боли, я утопаю в грязи, судорожно пытаясь избавиться от страха в сердце. Хочется заорать во все горло. Но крик и боль оккупировали мою грудную клетку, не желая ее покидать. И я со злости бью кулаком о землю. Еще один удар, еще раз и еще раз. Кровь на костяшках смешивается с грязью, но я не останавливаюсь. Нервные окончания посылают импульсы боли в обезумевший разум. Но я не могу взять себя в руки, осознание разрывает меня.

Адель ничего не помнит. Адель меня забыла. Сердце болезненно сжимается в груди, и вместе с этим ощущением приходит полнейшая безысходность. Адель, та звездочка в кромешной тьме, на свет которой я готов идти. Но мне сейчас так страшно, что тьма поглотила ее навсегда и я не смогу зажечь ее сияние вновь. Я даже бежать уже не могу. Я ничего не могу: опускаю голову на колени, стараюсь нормализовать рваное дыхание. Закрываю глаза и вижу ее: хрупкие плечи, тонкая шея, вздернутый подбородок, полные губы, темные глаза, в которых полнейшая пустота. П-У-С-Т-О-Т-А.

Но надежда – маленький огонек, который найдет дорогу даже в кромешной тьме. Она шепчет мне «Артур» голосом Адель. Шепот слабый и неуверенный, но я видел, как вспыхивает проблеск в карих глазах. Надежда шепчет, что не все потеряно. Что я еще не проиграл, что мне нужно встать, отряхнуть грязь с колен, утереть нос и биться. Биться до тех пор, пока не выиграю, до тех пор, пока «Артур» не будет звучать из ее уст как молитва. Душа болит, терзания и сомнения говорят надежде заткнуться. Но я сжимаю кулаки и напоминаю себе, что я живой, я все еще на этой земле, все еще дышу, все еще могу. Могу попытаться, могу сделать, могу действовать, могу добиться. Я медленно приподнимаюсь и неожиданно для самого себя даю клятву.

Я никогда не был верующим человеком. Но сейчас мне необходима вера в нечто несокрушимое. Я сделаю все, чтобы она вновь звонко смеялась, так громко, надрывно, бесстыдно, как умеет только она. Я сделаю все, чтобы вернуть тот дерзкий, уверенный, надменный взгляд. Я сделаю все, чтобы вернуть ее любовь. Эта любовь – словно та ниточка, за которую мне хочется ухватиться двумя руками, иначе я потону, пойду на самое дно. Говорят, нельзя так зависеть от другого человека, говорят о гордости, самодостаточности, здравомыслии. Моя гордость рассыпалась пеплом перед Адель. Я не вижу ничего зазорного в том, чтобы бояться потерять человека, ничего постыдного в том, что теплится в моем сердце с мыслями о ней. Я не потеряю ее. Поднимаю голову к темному небу, с которого льет с самого утра.

– Я не потеряю ее! – кричу я так громко, как только могу. Чтобы сам Господь Бог услышал меня. Это чертово предупреждение, сукин ты сын.

– Я не потеряю ее! – повторяю я, и гремит гром, а небо осветляет молния. Мне кажется, он только что бросил мне вызов.

* * *

По дороге домой мечтаю лишь о том, чтобы принять теплый душ и лечь в постель. Но вокруг как-то слишком тихо. Несколько фонарей подозрительно не работают. Меня часто били в этих подворотнях, я прекрасно знаю это внутреннее ощущение надвигающейся опасности. В моей жизни хватает врагов. Достаю из кармана длинную цепь, на конце которой висят мои ключи. Если посмотреть на нее при дневном свете, сразу бросится в глаза ее резкий ржавый цвет. Вот только ржавая она не от воды, а от крови. Медленно наматываю ее на правую руку. Ощущаю кожей все неровности – результаты ударов о чьи-то зубы и кости. Костяшки побаливают, а инстинкт самосохранения обостряет чувства. Я начеку, пульс учащается, я сжимаю кулак с цепью, крепко стискивая пальцами ключ, ощущая выбросы адреналина в крови. Слышу едва уловимые шаги. Если мне повезет, все начнется с разговора. Мне не страшно, я вырос здесь. Лишь смутное чувство тревоги мелькает на задворках моего сознания. Глубоко вдыхаю и выдыхаю. Это моя жизнь, и она такая, какая есть.

Навстречу идет Мехмед. Он присвистывает мне, будто шлюшке.

– Какие люди! – Жирное лицо расползается в довольной улыбке. – Слышал, ты отсидел. Был крайне удивлен, что твоя белая задница оказалась в тюряге. Но такова судьба, Белоснежка. Мы все прокляты в этом месте.

Он ниже меня ростом, но шире раза в три. Мой первый перелом носа – его рук дело. «Либо работай на меня, либо учись быстро бегать», – сказал он мне девятилетнему.

– Че молчишь? – Он отхаркивается и плюет прямо мне под ноги.

– Дай пройти, – говорю я, не реагируя на его выпады.

Боковым зрением вижу, как из-за угла выходят еще трое парней. Каждый из них мечтает за что-то отомстить мне. Они медленно меня окружают. Глупые шутки, мат и наглые ухмылки, которые мне так сильно хочется стереть. Меня прошивает злость, сжимаю крепко челюсть и смотрю на Мехмеда, который доволен собой. Да, тварь, ты загнал меня в угол. Но, как говорится, загнанный зверь вдвойне опасен.

– Я решил проявить соседскую доброту и предложить тебе работу. С судимостью тебя нигде не возьмут, да и выглядишь ты омерзительно. – Он оглядывает меня сверху вниз, а я весь в засохшей грязи. – Ты че, в дерьме вывалялся? – спрашивает он и начинает ржать, как гиена. – А я думаю: чем тут несет?

Его шестерки подхватывают глупый смех. Предложить работу… Заставить меня продавать наркоту – идея фикс этого ублюдка. Но я не сломался, даже будучи маленьким и слабым, на что он рассчитывает сейчас?

Я подхожу к нему вплотную. Смех резко обрывается, все с опаской смотрят на меня и гадают, что же будет дальше. Уверен, они уже потянулись за кастетами и ножами. Я холодно улыбаюсь:

– Я вынужден отказаться от твоего предложения.

Я бью его в лицо, чувствуя, как от силы удара железная цепь разрывает мою плоть, а также слышу хруст костей Мехмеда. Он падает, я перескакиваю через него и бегу. Я все-таки последовал его совету и научился быстро бегать, а также ломать носы, челюсти, руки и наносить удар первым. За мной, конечно, несутся. Главное – попасть в свой подъезд и добежать до квартиры.

– Стой, сука! – орет кто-то из них, и мне хочется в голос засмеяться. Да, сейчас остановлюсь и встану столбом в ожидании тебя, придурок.

– Сюда иди! – изрекает другой.

Конечно, лечу навстречу. Тупые псы! Я столько раз удирал в этом районе, знаю самый кратчайший путь к дому. Я найду эту дорогу даже с закрытыми глазами. Быстро набираю код от входной двери и забегаю в подъезд. Чудо, что замок вообще работает. Перепрыгивая через ступеньки, оказываюсь на своем этаже. Мне везет, дверь открыта, мама дома. Оказываюсь в квартире и тут же закрываю дверь на все замки. Тяжело дыша, упираюсь лбом в нее. В квартиру вламываться никто не будет. Они хоть и тупые, но в тюрьму возвращаться из-за меня явно никто не захочет.

– Артур, – взволнованно шепчет мама.

Я оборачиваюсь. Моя грудь все еще поднимается в беспокойном дыхании. Мама при виде меня прикрывает рот рукой, и на глазах у нее выступают слезы.

– Все хорошо, я убежал, – хрипло говорю я, и она качает головой, пальцем указывая на мою правую руку. Цепь в крови, с пальцев капают алые капли прямо на пол. От шока я даже не чувствую боли.

Подхожу ближе к маме, левой рукой вытираю слезу и молча направляюсь в ванную зализывать раны.

Над раковиной медленно распутываю цепь, стиснув от боли зубы. Моя кисть трясется и выглядит пугающе. Включаю холодную воду и подставляю под струю руку, наблюдая, как вода окрашивается в красный цвет. Мне абсолютно точно нужно к врачу. Боль практически невыносимая. Левой рукой открываю шкафчик и достаю болеутоляющее. Нет смысла терпеть. Выпиваю сразу две таблетки. Медленно расстегиваю пуговицу на джинсах, снимаю обувь, носки. Стараясь не задеть правую кисть, стягиваю с себя куртку и майку. Смотрю на себя в зеркало, и самому тошно. Отражение в зеркале меня злит, испытываю к себе самому ни с чем не сравнимую ненависть и злость. Синяки на теле уже болотно-зеленого цвета и не болят. Но их слишком много… Такое ощущение, что в тюрьме каждый решил проверить на стойкость боксера. От скуки или полнейшего идиотизма. Не знаю, но мне в любом случае не повезло. Выключаю воду и направляюсь в душевую кабину.

Горячая вода, как же я мечтал о тебе! Закрываю глаза и стою под струями, стараясь смыть с себя ощущение липкого страха, которое есть, как бы я ни храбрился и ни занимался самообманом. Глубоко внутри мне всегда страшно оказываться ночами в этих подворотнях. Но страх можно выпускать лишь после боя. Во время него он изрядно портит игру, не давая голове оставаться холодной.

Выхожу лишь тогда, когда чувствую, что вода заметно остыла. Я использовал весь запас теплой. Надо будет извиниться перед мамой. За все. Выхожу из душа и сую вещи вместе с кроссовками в стиралку, все насквозь промокло и пропиталось грязью. Таблетки действуют, рука ноет, но дикой боли нет. Аккуратно обрабатываю ее и обматываю бинтами. Не хочется еще сильнее пугать маму. Оборачиваюсь в полотенце и тихо прикрываю дверь. Хоть бы она уже спала, хоть бы пришлось избежать разговора о случившемся. На цыпочках прохожу к себе в комнату и надеваю старые спортивные штаны. Без сил падаю в кровать в надежде уснуть крепко, без сновидений.

Тихий стук в дверь, и мне хочется выть: она не спит.

– Артур, – шепотом зовет она, и в голове проносится: «Может, притвориться спящим?» Но мама словно читает мои мысли. – Я знаю, что ты не спишь.

Она открывает дверь, включает свет и жалостливо оглядывает меня.

– Хуго хочет поговорить с тобой, – она подает мне трубку.

Я нехотя забираю у нее телефон. Слушать нотации своего бывшего тренера мне как-то не хочется.

– Алло.

– Ты там как, живой? – спрашивает он, и я от удивления не знаю, что ответить. Я ожидал услышать ругательства о том, какой я непроходимый идиот, что вновь вляпался в неприятности и напугал до смерти собственную мать.

– Ну вроде как, пока копыта не отбросил.

Хуго молчит.

– Да ладно тебе, – говорю я, – первый раз, что ли, удираю от Мехмеда? Ничего серьезного.

– Послушай, я не твоя мама, чтобы ты вешал все эти «несерьезно» мне на уши. Я, точно так же, как и ты, вырос там. И могу с уверенностью тебе сказать, что в следующий раз ты никуда не удерешь. Тебя просто-напросто пырнут ножом, порежут, как скотину, и оставят подыхать на улице, понял? – Голос у него очень низкий, грубый, но в нем слышится искреннее беспокойство. – Собирай прямо сейчас свои вещи и, пока RER[6] работает, вали из этого района.

– Мне некуда идти, – мрачно сообщаю я, на что Хуго уверенно заявляет:

– Есть, я уже продиктовал твоей маме адрес. Пойдешь туда, у входа тебя встретит мой хороший друг Кевин. Ты виделся с ним лет пять назад. Здоровый черный парень, который работал в тренажерке, припоминаешь?

– Да. – Такого, даже если захочешь, не забудешь: бугай под два метра в длину и ширину.

– Он открыл свой зал, готов взять тебя к себе, будешь спать на раскладушке у него в офисе. Открывать зал в семь утра и закрывать после десяти. Кевин сразу официально на работу не устроит, но платить немного будет. Как только руки заживут, может, и тренером станешь. Он лишь просил не разводить срач, но я ручался за тебя.

Я молчу, даже как-то не верится.

– Ты сейчас серьезно?

– Как никогда, Артур. Тебя не оставят живым, после того как ты разбил рожу этому ублюдку. И угадай, что? Полиции тоже будет плевать: очередная жертва в преступном гетто – ничего особенного.

– Ты сейчас пытаешься запугать меня? – Я искренне негодую.

– По-твоему, я свалил в Штаты от хорошей жизни?

– Я не могу оставить маму без присмотра, – отвечаю я, и Хуго вздыхает.

– Послушай, насчет твоей мамы я еще летом хотел с тобой поговорить. – Он замолкает, словно ищет правильные слова. – Я нашел ей работу в Штатах: нянечкой в хорошую семью, родители хотят, чтобы дети выучили французский. Она из-за тебя не поехала, у нее даже открыта виза. Планировала сделать тебе сюрприз, все рассказать, когда ты приедешь повидать ее. Но ты не доехал и в итоге устроил сюрприз всем нам.

Вот оно, недовольство: он никогда не простит мне ту драку в больнице. Какие бы ни были у меня причины, для него они ничего не значат. Он растил меня не для того, чтобы я оказался за решеткой.

– Так что отпусти маму и займись своей чертовой жизнью наконец. Достаточно уже наломал дров.

– Она все еще может уехать? Предложение работы в силе? – тихо спрашиваю я, и Хуго отвечает:

– Да, но она точно так же, как и ты, не хочет тебя оставлять. Поэтому будь добр: доставь свою задницу в безопасное место и сиди тише воды ниже травы.

Вновь повисает тишина, которую нарушает Хуго, неожиданно тихо говоря:

– И не думай искать с ней встречи, Артур. Пять лет тюрьмы – помни об этом и не ломай свою жизнь.

Мы оба знаем, о ком идет речь. Я резко встаю с постели и, будто не услышав его, произношу:

– Я сейчас соберусь и поеду к Кевину, а ты забери мою мать. Я поговорю с ней.

Хуго удовлетворенно вздыхает:

– Как только договоришься с мамой, пусть позвонит мне, я куплю ей билет на ближайший рейс.

У меня нет слов, устало тру глаза и шепотом говорю:

– Ты опять спасаешь меня.

В моей жизни есть один ангел-хранитель. Выглядит он устрашающе, но сердце у него доброе.

Хуго бросает трубку, не проронив ни слова на прощание.

* * *

С мамой говорить практически невозможно. Она не слышит меня, лишь причитает:

– Нет-нет, это не обсуждается, я не оставлю тебя.

И лишь когда я взрываюсь и выкрикиваю: «Нам нельзя здесь оставаться, кого-нибудь из нас убьют», она замолкает и начинает плакать.

– Послушай, мам. Надо было давно валить отсюда, но сейчас нет выбора. Собираем вещи и уходим. Я пойду по этому адресу, а ты уезжай. Пожалуйста, уезжай. Ради всего святого!

Мама подходит и крепко обнимает меня.

– Ты точно будешь в безопасности? – спрашивает она хриплым от плача голосом.

– За пределами этого района мне ничего не угрожает, – успокаиваю я, и мама, утерев слезы, заглядывает мне в глаза.

– Поклянись, что не нарушишь запрет, – требует она серьезным тоном. – Поклянись, Артур, – повторяет она с нажимом.

И, глядя ей в глаза, я даю клятву, которую знаю, что нарушу. Клянусь, что не нарушу запрет, клянусь, что не приближусь к Адель де Флориан.

Мама снимает с шеи крестик и надевает мне на шею.

– Да хранит тебя Бог, – шепчет она и крепко обнимает.

Мне хочется сказать: «Да пошел он к черту!» – но зная, насколько сильна ее вера, я молчу.

– Я помогу тебе собраться, – предлагает она.

– Нет, – я отстраняюсь, – я сам, а ты позвони Хуго.

Иногда судьбоносные решения в жизни принимаются за считаные секунды, потому что нет времени размышлять, гадать и сомневаться. Я с детства понял, что нет такой вещи, как стабильность. Люди отчаянно пытаются ее найти. В денежном достатке, в гороскопе на завтра и во всем прочем. Нам нужна уверенность в завтрашнем дне для собственного внутреннего спокойствия. Правда же заключается в том, что мы даже не знаем, наступит ли завтра. От нас настолько все не зависит. Но есть и хорошая новость: когда ты готов принять нестабильность и непостоянство собственной жизни, в некоторых моментах становится проще. Например, тебе проще отпустить свою мать на другой континент ради ее собственной безопасности.

Наше прощание получается смазанным. Во-первых, я не люблю прощаться. Во-вторых, RER закрывается через двадцать пять минут. Мама вновь крепко обнимает меня, целует, требует позвонить и отпускает. Я закидываю рюкзак на плечи и выхожу из квартиры. Вся моя жизнь, все двадцать три года, уместилась в один лишь рюкзак. Адрес на помятой бумаге: «14 Rue Marcadet»[7], внизу нацарапан номер с подписью «Кевин».

Я иду по пустой улице. Высокие парижские фонари освещают османовские[8] здания. На душе волнительно: что же ждет меня? Я подхожу к номеру 14, достаю из кармана свой обычный телефон и набираю номер.

Слышатся гудки и грубое «алло».

– Это Артур, – коротко сообщаю я и слышу возню на там конце.

– Код двенадцать пятьдесят шесть, проходи в здание и выйди во внутренний двор. Я спускаюсь.

Я делаю то, что мне сказали. Кевин уже ждет меня, вид у него еще более зловещий, чем я запомнил. Но вдруг этот громила мне улыбается и, протягивая руку, говорит:

– Очень рад тебя видеть. Не переживай, ты меня вообще не стеснишь. Я рад помочь Хуго и его отпрыску.

Кевин словно прочитал мои мысли. Конечно, не так сложно догадаться, о чем я думаю, но все же я очень благодарен ему за прямоту. Он одним предложением разрушил между нами неловкость. А то, что он назвал меня отпрыском Хуго, не удивляет. Друзья моего тренера частенько шутили, что я его потерявшийся ребенок. Настолько у нас была схожая тактика боя и стиль. Я перенял у своего учителя все, как под копирку. Когда был подростком, мне очень нравились эти шутки. Ведь где-то на этой земле есть мой потерявшийся отец, по крайней мере он точно был. Но мне не было суждено его встретить. Зато судьба подарила мне Хуго.

Я жму Кевину руку и искренне говорю:

– Спасибо.

Глава 4

ЛУИ

В АДЕЛЬ ПЕРЕМЕШИВАЛИСЬ АБСОЛЮТНО несовместимые, казалось бы, качества. Сумасбродность и легкомыслие с мудростью и глубиной души. Она была очень простой, но в то же время чертовски сложной. Крайне тяжело было угадать, что у нее на уме, какие мысли роятся в этой прекрасной головке и что именно скрывается за обаятельной улыбкой. Порой мне казалось, что она очень грустная: даже в те моменты, когда ее смех звучал звонко, громко разнося радость по всему побережью Франции, что-то в ее взгляде говорило о грусти. О глубокой тоске. Мне не понадобилось очень много времени, чтобы разгадать эту эмоцию. Это было одиночество. То же самое одиночество, что таилось глубоко в душе и у меня. Может, поэтому она так сильно и зацепила меня, было ощущение, что я наконец нашел того самого человека. Родственную душу, союзника, половинку.

Однажды я застал ее на крыше дома – она куталась в вязаную накидку, стараясь согреться, хотя летние ночи в том году были теплыми, приятными, успокаивающими. Но ей было холодно, она обхватила себя руками и плакала, даже не заметив моего появления. Я помню, как тонкие пальцы сжимали ткань, она цеплялась за нее так отчаянно, словно это единственная вещь на земле, которая в состоянии согреть ее. Тогда я понял, что она чувствует холод в душе. Тот самый, что порой заполняет каждый уголок тела. В течение дня ты стараешься запихать его глубоко в подсознание, но ночью сложнее справляться с эмоциями. Ночами душа обнажена, и поэтому вся грусть и печаль находит выход. Адель плакала навзрыд, некрасиво размазывая слезы по лицу и кое-как вытирая нос. Казалось, она очень долго держала эти эмоции внутри и они просто вырывались из нее, принося боль и ни капли утешения.

Сначала я хотел тихо уйти, оставить ее на крыше со своей маленькой тайной. Но я не смог, ноги не слушались. Внутри началась гражданская война: одна часть меня хотела проявить воспитанность и не нарушать личные границы другого человека, другая же, мужская, хотела подхватить Адель на руки, погладить по голове и пообещать, что все ее обидчики будут наказаны. Пока я пытался принять правильное решение, Адель обернулась и увидела меня. Мне стало так неловко, я почувствовал, как краснеют уши и багрянец ползет по шее. Она резко перестала плакать, зло вытерла оставшиеся слезы и, отвернувшись, грубо спросила:

– Что ты тут делаешь, Луи?

Я грустно подумал: «Смотрю, как ты плачешь…»

Адель вновь шмыгнула носом, и я не выдержал и все-таки поинтересовался:

– Я могу тебе помочь?

Тихонько присел рядом с ней и почувствовал, как наши колени соприкоснулись. Высоко в небе горели тысячи звезд, а жемчужный свет от крупной полной луны падал в море, создавая на поверхности воды лунную дорожку. Ночь была чарующе прекрасна. Море спокойно шумело, будто старалось успокоить и напевало «ш-ш-ш».

– Как же красиво! – хрипло произнесла Адель, и слезы вновь потекли из ее глаз. – Как же я хочу, чтобы это лето никогда не заканчивалось!

Я ее понял. Адель боялась. Боялась возвращаться в свою рутинную жизнь. Я всегда испытывал те же чувства перед началом нового учебного года. Мне не хотелось возвращаться в реальный мир. Я лишь хотел навсегда остаться в этом доме у моря и жить размеренной, тихой жизнью. Не воюя, ничего не доказывая, не проверяя себя на стойкость. А просто жить… просыпаться, открывать глаза, вдыхать соленый морской запах, нежиться в тепле летнего солнца и никуда не спешить. Как же я отчаянно хотел, чтобы лето никогда не кончалось! Я не хотел ничего добиваться в этой жизни. Я лишь мечтал о покое, ведь только здесь мой внутренний раздрай на какое-то время затихал. Все сомнения, страхи и ненависть теряли свой голос.

– Я с содроганием считаю дни до конца каникул. Ведь все начнется сначала. Знаешь, почему меня отправили сюда как в ссылку? Потому что я вылила колу Прюн на голову, прямо на переменке в школе. Она и ее компания вечно глумятся надо мной, знаешь, такие замаскированные издевки. А я так не умею! Не могу язвительно оскорблять людей с милой улыбочкой на лице. В итоге родителей вызвали в школу, мне пришлось принести свои извинения Прюн перед всем классом. Ты хоть можешь себе представить, какое это унижение? Самое отвратительное: мама только и повторяет, что мне нужно с ней дружить! Ведь ее отец во многом спонсирует предвыборную кампанию моего! Я так не хочу возвращаться в реальный мир…

Я опять пойду в школу, где у меня нет ни одного друга, из школы я буду ходить домой, где я все время что-то должна… должна кем-то быть, должна что-то делать, должна заниматься самообманом, чтобы найти хоть каплю смысла в собственной жизни. Но смысла никакого нет. И вся моя жизнь идет по кругу. Как разорвать его, выбраться на свободу, я не знаю! Иногда мне кажется, что я просто-напросто свихнусь! – в сердцах призналась Адель, зло шмыгая носом. И как бы я ни хотел ее успокоить, я тоже не знал. Ведь я точно так же был рабом этого замкнутого круга. Но я отлично умел прятаться от собственных эмоций, предпочитая не копаться в них, а скорее убегать. Порой я чувствовал острую необходимость разгрести все то, что закопано глубоко в моем сердце, ведь бывали моменты, когда эмоции слишком резко выливались наружу и я не мог контролировать этот поток. Но, откровенно говоря, мне было слишком страшно смотреть в лицо собственным страхам. Поэтому я предложил Адель тот вариант, которым бесконечно пользовался сам: «Не думать».

– Мне кажется не стоит портить последние деньки каникул переживаниями о будущем. Тем более если ты не в силах изменить его, а, как известно, человечество еще не научилось контролировать время. Так что… – Я аккуратно приобнял ее. – Предлагаю наслаждаться красотой ночного неба, упиваясь этим моментом и стараясь запечатлеть его в памяти. Ведь нет ничего более прекрасного, чем летняя ночь, – постарался беззаботно закончить я.

Адель слабо улыбнулась, но ничего не ответила. Я наклонился и тихо шепнул ей на ухо:

– А еще я поведаю тебе тайну. Каждый раз, когда в моей жизни случается что-то плохое или мне кажется, что я пребываю на грани, я закрываю глаза и мысленно нахожусь здесь, на этой самой крыше, вижу рассвет или закат, а также ночное небо. И где бы я ни был, это место всегда со мной. Ты тоже можешь забрать его в свое сердце.

Адель грустно поджала губы, и одинокая слезинка покатилась по ее щеке.

– Я заберу, – тихо ответила она, – заберу эту ночь, а еще… – она запнулась и добавила: – Я заберу тебя, Луи, и Артура. Весь следующий год вы будете в моем сердце.

Мне стало так тепло от ее слов. Я хотел ей сказать, что это взаимно. Что и она поселилась в моем сердце в тот самый миг, когда я увидел ее. Но я не успел – что-то в ее взгляде изменилось. В темных глазах загорелась решимость.

– Артур такой сильный, – сказала она, и это не звучало наивно, скорее с восхищением, гордостью и желанием подражать, – В нем есть стержень, – пояснила Адель, – и знаешь, Луи, возможно, мы не можем конт ролировать время, но мы абсолютно точно должны контролировать свою жизнь, как он. Может, в данный момент мы недостаточно сильны и самодостаточны. Но так будет не всегда.

Она смотрела далеко в небо, высоко подняв голову. А я, на удивление, не испытал ревности к Артуру. Я был с ней согласен. Он сильный, он смог взять свою жизнь под контроль, у него не было другого выхода. И нас с Адель это восхищало и вдохновляло. В Артуре чувствовалась та самая свобода, о которой мы грезили. Но моя проблема заключалась не во мне самом.

В отличие от Адель и Артура я не мог контролировать то, что отравляло мне жизнь. Моя мать устроила очередной скандал в Монако. Теперь ей был запрещен въезд на территорию княжества. И я знал: как только я переступлю порог университета, все кому не лень за моей спиной будут украдкой указывать на меня и шептаться о грязных подробностях, показывать снимки, где моя мать полуголая и под действием очередной дозы. И возможно, мне должно быть все равно – это то, что я пытался себе сказать. Но она моя мать, ее кровь текла в моих венах, у нас был один цвет глаз, и у меня нет на земле второй матери. Несмотря ни на что, я очень хотел ей помочь. Но я не знал, как помочь человеку, который искренне считает, что не нуждается в твоей жалкой помощи, и смотрит на тебя с нескрываемым раздражением и злостью… Мне так хотелось понять, в чем причина этой злости.

Адель тихонько толкнула меня в плечо. Я вздрогнул, понимая, что слишком ушел в себя.

– Задумался? – тепло спросила она, и я покачал головой, пытаясь избавиться от непрошеных мыслей.

– Ты тоже сильный, – тихо сказала Адель, и мне кажется, она поняла без слов мои терзания. Она аккуратно положила голову мне на плечо и глубоко вздохнула.

– Мы найдем выход, Луи. У нас получится.

Не сдержавшись, я поцеловал ее в макушку и запустил пальцы в шелковые волосы. Рядом с ней мне не нужен был выход, потому что она была для меня этим самым выходом. Рядом с ней все бессмысленное обретало смысл, все неприятное меркло и уходило на задний план. Главным оставалась лишь Адель. А когда я чувствовал тепло, исходящее от нее, я понимал, что рядом с ней я оттаиваю.

Я вдыхал запах ночной летней ночи и ее темных, как эта самая ночь, волос, и в тот момент я хотел, чтобы Адель была старше, – тогда, возможно, я бы признался ей в чувствах. Но я также отчетливо понимал, что еще не время. Я хотел, чтобы то, что теплилось в моем сердце, было взаимным и осознанным… Я слишком многого хотел…

* * *

Иногда абсолютно невинное действие влечет за собой непредвиденные проблемы. Так произошло и у нас. В один из жарких дней мы втроем не вылезали из бассейна. В шутку топили друг друга, плескались, шумели. У Адель появился новый прикол: забираться каждому из нас на шею, вставать ступнями на плечи и прыгать в воду. Мы с Артуром служили для нее персональными трамплинами. Я, как сейчас, помню: она была в слитном купальнике ярко-желтого цвета, он так красиво оттенял загар на ее теле. На коже блестели и переливались капли воды. Мокрые волосы распущены, и порой пряди облепляли все лицо, мешая ей видеть. Улыбка широкая, радостная. Она иногда прыгала мне на спину, пытаясь всеми силами затолкать меня с головой под воду, я же играючи сопротивлялся. Затем она проделывала тот же трюк с Артуром, и он, громко смеясь, ложился спиной на воду таким образом, что Адель оказывалась под ней. Мы дурачились, как могли, и упивались беззаботностью. Я захотел сделать снимки на память, остановить мгновение, внести фотографии в свою концепцию идеальной жизни инстаграма. Я потянулся за телефоном и свистнул им.

– Идите сюда, мне нужно наше общее селфи.

Артур что-то проворчал себе под нос, затем подхватил за талию Адель и с улыбкой сказал:

– Залезай.

Она в очередной раз села ему на плечи, свесив вниз ноги, и запустила пальцы в его мокрые волосы.

– Одну секундочку, месье Бодер, я сделаю вас неотразимым, – заверила она официальным тоном, – теперь вы истинный петух!

– Мадемуазель де Флориан, если бы я не знал вас получше, подумал бы, что вы меня оскорбляете, – ответил он и тут же ушел с ней под воду.

Через мгновение они вынырнули, он крепко держал ее за бедра, и она продолжала сидеть на его шее.

– Я убью тебя! – завопила она как-то по-женски и громко откашлялась, выплевывая воду.

– Парикмахер из тебя так себе, – весело произнес Артур, и она легонько стукнула его по голове.

Их маленькие перебранки вызывали во мне улыбку.

– Давайте скорее! Один, два… – начал я счет и направил на нас камеру.

Быстрыми движениями Адель убрала мокрые длинные пряди за спину. Затем наклонилась, чтобы попасть в кадр, и схватила меня за левую щеку. Она потянула ее, растягивая, как маленькому ребенку, именно в тот момент, когда я сделал снимок. Фотография вышла живой: Адель на ней получилась сущей проказницей. Выражение лица хитрое, счастливое, довольное, – одним словом, шалость удалась. Артур же заржал в голос от ее ребячества, и так и остался навечно смеющимся на этом снимке. А я вышел до нелепости смешно, но чертовски обаятельно. Недолго думая, я загрузил этот снимок и даже отметил про себя, что его не мешало бы распечатать. Вроде бы мы никому ничего плохого не делали. Трое подростков наслаждались каникулами на юге. Невинно развлекались в бассейне и дурачились.

Но мы живем в странном мире, и если бы я знал, к каким последствиям приведет мой пост в инстаграме, то никогда бы не нажал на «опубликовать». В этот же вечер к нам в дом приехала Анна, мама Адель, и она была очень резка со своей дочерью. Со мной и Артуром эта женщина даже не поздоровалась. Громко стуча каблуками, она прошла с Розой в комнату Адель и попросила оставить ее с дочерью наедине. Было видно, что Роза крайне удивлена такому поведению. Она тоже не сразу поняла, в чем дело. И лишь когда из комнаты стали доноситься крики, каждый из нас наконец осознал, что именно происходит.

– Его мать – конченая наркоманка, ее кокаиновый скандал занял все первые полосы в желтой прессе, а моя дочь бесстыдно купается в бассейне с сыном этой женщины! У одного сидит полуголой на плечах, а другому тискает щечки! Какая прелесть! Ты вообще что себе позволяешь? Неужели мы тебе не объясняли всю серьезность твоих поступков?! Думаешь, тебе просто так нельзя заводить инстаграм или фейсбук? Давай теперь кто-то другой будет выставлять твои компрометирующие снимки! Немыслимо, Адель, просто немыслимо!

И это еще не вся речь этой женщины, она не дала Адель сказать ни слова. Лишь отчитывала, стыдила и еще раз отчитывала и стыдила. Беспощадно унижая и давя своим авторитетом. Первым не выдержал Артур. Конечно, умнее было промолчать, не лезть на рожон. Но это не про Артура, он и дипломатия – вещи несовместимые. Он без стука открыл комнату и низким, грубым голосом сказал:

– Хватит орать.

Тон был железным, не терпящим пререканий. Его слова прозвучали как некий нерушимый приказ. Честно сказать, от такого поступка опешили все. Даже Анна, округлив глаза, не знала, что ответить. Я глянул на Адель, она стояла в углу комнаты, зло сжав кулаки, и слезы текли по ее щекам. Она смотрела на свою мать с досадой и разочарованием.

– Как ты смеешь без стука врываться в комнату моей дочери? – придя в себя, завопила Анна.

Бодер даже на нее не глянул.

– Адель, пошли со мной, – тихо позвал он.

– Адель никуда с тобой не пойдет, она сейчас соберет свои вещи и вернется со мной домой. Летние каникулы подошли к концу! ФИ-НИ-ТА! – окончательно взорвалась Анна.

Адель стремительно выбежала из комнаты, взбежав по ступенькам наверх. Анна растерянно смотрела вслед дочери, а после перевела взгляд с Артура на меня:

– Ей всего шестнадцать лет! Я упеку всех вас за решетку!

Артур закатил глаза, я же напрягся, не совсем осознавая причины такого заявления. А когда ее прямой намек наконец был мной понят, я не на шутку разозлился.

– Ненормальная, – вырвалось у меня, и я даже не смог скрыть своего омерзения.

Чертова святоша орала о нравственности и при этом смешала нас всех с грязью. Артур же усмехнулся и нахально заявил:

– Боюсь вас разочаровать, но никакого разврата до восемнадцати лет – золотое правило этого дома.

Анна покраснела от его хамства, а он развернулся и пошел вслед за Адель, которая спряталась в его комнате.

– Мы все равно уезжаем! – прогремела ее мать на весь дом уже менее уверенным тоном.

Те каникулы закончились на пять дней раньше, чем изначально планировалось. Адель со слезами на глазах прощалась с каждым из нас.

– Перестань плакать, – немного грубо вырвалось у Артура, и он тут же неловко прикусил губу. – Я имею в виду, нет смысла, слезы не помогут, а через год мы все равно встретимся.

Было видно, что его злит тот факт, что он не может помочь Адель.

– Меня не отпустят через год! – нервно бросила она, и он ободряюще улыбнулся:

– Мы что-нибудь придумаем, и через год ты все же утопишь меня в этом самом бассейне.

Артур хоть и шутил, но от него веяло грустью. Он тихонько провел рукой по ее щекам, вытирая слезы. Его жест вогнал Адель в краску, и она действительно перестала плакать.

– Обещаешь? – тихо, с надеждой спросила она, выглядя такой наивной и доверчивой в тот момент, что ее хотелось защитить от всего мира.

Артур обнял ее за плечи и уверенно ответил:

– Обещаю.

Так мы и попрощались. Анна, собирая вещи, все еще недовольно разглагольствовала на тему имиджа семьи и того, что все знакомые теперь только и обсуждают, что именно Адель делала с двумя парнями в бассейне. И каким образом один из этих парней – сын наркоманки, Луи Кантель. Но мы не слушали – в одно ухо влетало, из другого вылетало. Нам было абсолютно все равно, кто что думает. И какие эти надменные людишки придумывают грязные подробности.

Конечно, я чувствовал свою вину за случившееся. Не столько за публикацию снимка, сколько за собственную мать. Я частенько испытывал чувство стыда и уже научился хоронить его на задворках сознания. Но в этот раз сделать это было крайне сложно. Я еле сдержался, чтобы не извиниться перед Адель. Я просто не знал, как это сделать… «Прости, что моя мать сидит на кокаине»? Артур похлопал меня по плечу – он будто понял мое внутреннее состояние и таким образом пытался сказать: твоей вины здесь нет. Я был благодарен другу за его маленькую поддержку. Однако нам было так тоскливо, что никто из нас не готов был сказать «пока».

Но порой у людей нет выбора. Мы смотрели, как Адель садится в машину, как она быстро вытирает слезы и с вымученной улыбкой машет нам рукой на прощание. «Пока, звездная девочка, пока, девочка – звонкий смех, пока, девочка – мечта», – хотелось крикнуть мне.

– И как же мы вызволим ее следующим летом? Ты видел эту мамашу?

Артур устало потер переносицу:

– Что-нибудь придумаем.

Он продолжал смотреть вслед удаляющемуся автомобилю.

– Знаешь, я думал, она избалованная и поэтому высокомерная.

– Она не высокомерная, – перебил я его, и Артур задумчиво кивнул.

– У нее просто такой способ самозащиты, – тихо заключил он, и я подумал, что ему потребовалось слишком много времени, чтобы осознать эту простую истину.

АДЕЛЬ

НЕ МОГУ УСНУТЬ, в голове столько мыслей. Скорее бы завтрашний день настал. Марсель обещал утром же купить мне одноразовый телефон. Очень странное ощущение: у меня полно вопросов к Артуру, но я не знаю, какие из них можно задавать. Например: «Откуда я тебя знаю?» Сможет ли он дать мне ответ, как воспримет его слова моя голова и что будет дальше. Безумно страшно вновь потерять память или оказаться на больничной койке. В таком беспокойстве проходит вся ночь. Утром все начинается с привычной рутины. Папы уже нет – он отбыл на работу, мама готовит завтрак, я делаю вид, что ем. Марсель тоже нехотя ковыряет еду в тарелке. Я нервно барабаню по столу, не в силах сдержаться.

– Магазин открывается в девять тридцать, так что потерпи еще полчаса, – шепчет на ухо мне братишка, поймав мои пальцы.

В девять пятнадцать Марсель выходит из дома и через тридцать минут, заговорщически подмигнув, поднимается в свою комнату.

– Как ты себя чувствуешь? – интересуется мама и садится рядом со мной с чашечкой кофе. Как же не вовремя!

– Все отлично, – стараюсь спокойно ответить я, хотя мое сердце скачет в предвкушении как ненормальное. – Я пойду, спасибо за завтрак.

Мама внимательно вглядывается мне в глаза, и в этот момент мое сердце готово выпрыгнуть из груди: она догадалась, она все знает?

– Выглядишь лучше, – с улыбкой произносит она дружелюбным тоном, и я выдыхаю с облегчением.

– Спасибо.

Мне нужна вся моя сила воли, чтобы вскачь не пуститься по лестнице в комнату Марселя. Однако в коридоре я все же перехожу на легкий бег и влетаю в комнату к брату.

– Тише, – шикнув, хмуро бросает он, – в общем, вот трубка. Интернета нет, лишь эсэмэс и двести сорок минут разговора. Как только закончишь весь пакет, выбросишь телефон, и я куплю новый. Я внес его номер в записную книжку, свой тоже внес на всякий случай.

Я с писком бросаюсь на шею брату:

– Спасибо-спасибо-спасибо!

Марсель смеется и гладит меня по голове: хоть ему и шестнадцать, но он уже выше меня. Мне кажется, я за все эти дни впервые слышу его смех.

– Чему радуетесь, молодежь? – разносится по всей комнате звонкий голос моего дедушки.

В дверном проеме появляется фигура высокого пожилого мужчины, я бы даже сказала, грузного, однако лишний вес делает его моложе. На лице ни одной морщинки, седые усы не скрывают вечной ухмылки, смешинки вокруг ярко-голубых глаз также придают ему вид весельчака. Они с Марселем отдаленно похожи. Только брат вечно хмурый, а дедушка явно познал толк в жизни и смотрит на нее с улыбкой. Он мне нравится, чисто интуитивно рядом с ним я чувствую себя хорошо. Не так, как с Марселем. Но лучше, чем с родителями.

Однако мы настолько не готовы его здесь увидеть, что не можем скрыть своего удивления.

– Папи?[9] – в один голос изумленно спрашиваем мы с Марселем, и я тихонько прячу телефон в карман.

– Он самый! Кто вчера ушел и даже не попрощался? Что за внуки такие? Тебя, Адель, я вовсе не видел! – наигранно обиженным тоном говорит дедушка.

Я вчера, правда, потерялась в огромной толпе незнакомых мне людей, а папи так и не увидела. Марсель с улыбкой отвечает:

– Мы не должны были показываться внизу – выглядели не слишком презентабельно.

Дедушка хмурится, и его взгляд падает на меня: пожав плечами, он заключает:

– Сейчас же вы выглядите отлично, и я забираю вас на закрытую выставку импрессионистов.

– Куда? – опешив, спрашиваю я, и папи как-то смущенно поясняет:

– Мой друг всю жизнь коллекционирует картины, и этот жадина крайне редко делится красотой! Такой возможности упускать нельзя!

Я тут же меняюсь в лице, не в силах скрыть своего разочарования. Я планировала позвонить Артуру, каким-нибудь образом слинять из дома и встретиться с ним. Как я все это буду делать, не имею ни малейшего понятия. Но я надеялась на удачу, в которую вообще-то не верила, а также уповала на собственную изобретательность.

– Если честно, я не очень хорошо себя чувствую, – начинаю я голосом умирающего лебедя, и дедушка усмехается: эта усмешка говорит о том, что он ни капельки мне не поверил, но решает поддержать меня шуткой.

– Это все городской воздух! В Париже же невозможно дышать!

– Думаю, воздух – последняя из причин, – саркастически замечаю я, и папи широко улыбается:

– А вот и нет! Воздух – первопричина. Особенно воздух в вашем доме – тут просто дышать нечем.

Марсель подавляет смешок, а дедушка продолжает:

– Давайте, дети. Я сказал своему другу, что в одиннадцать часов мы будем у него. Уделите старому человеку несколько часов вашего драгоценного времени, и я буду вам бесконечно признателен.

– Хорошо-хорошо, – с улыбкой в голосе соглашается Марсель, – насчет воздуха в этом доме ты прав. И плюс ко всему если это коллекция старого хрыча Августина, то я ни за что это не пропущу.

– Почему? – искренне интересуюсь я.

– Потому что его внучку зовут Сесиль, ей семнадцать лет и она словно ангел, спустившийся с небес, – вводит меня в курс дела дедушка, – а еще она по совместительству первая любовь Марселя.

Братишка ребячески мне подмигивает:

– Папи забыл предупредить, что там девочка метр восемьдесят в длину и столько же в ширину, а Августин не теряет надежды: он все же рассчитывает, что бегемотики в моем вкусе.

Я начинаю в голос смеяться, а дедушка в шутку грозит пальцем:

– Ну-ну-ну, Марсель. Женщины должно быть много! Чем ее больше, тем счастливее мужчина. Ничего вы, молодежь, не понимаете: когда приходит истинная любовь, человеком невозможно насытиться. А тут такой объем, такой масштаб!

Братец весело улыбается, а мне становится любопытно посмотреть на эту самую Сесиль, однако у меня есть дела.

– Папи… – начинаю я и нервно сжимаю кисти.

– Подожди, Адель, – перебивает меня брат, – это отличный способ выйти из дома без лишних вопросов, – и тут же обращается к деду: – Папи, мы пойдем с тобой, а после просмотра всех шедевров нам с Адель кое-что надо уладить. Ты же не против?

Августин делает вид, что задумался.

– То есть ты просишь старика прикрыть вас двоих перед родителями?

Марсель хмыкает:

– Именно!

– Но разве можно врать собственным папе и маме? Немыслимо! – восклицает он, и я слышу веселье в его голосе. – Но вам повезло: они не мои родители, так что дело в шляпе.

Марсель в очередной раз заговорщически мне подмигивает. Они с дедушкой явно не впервые что-то такое проворачивают.

– Ну что же, тогда я готова посетить эту выставку, – честно признаюсь я и довольно добавляю: – А ты классный, папи.

– Совсем не зануда, да? – Румяное лицо и усы расплываются в широкой улыбке.

* * *

Я не знаю, как люди одеваются в гости, но решаю особо не наряжаться. Из того, что я поняла, никакой выставки не будет, мы лишь навестим старого друга нашего папи. Выглянув в окно, я констатирую, что там довольно холодно. Поэтому мой выбор падает на джинсы и ярко-малиновый свитер. Марсель выглядит более официально в рубашке и джемпере.

– Может, мне стоит переодеться?

– Зачем? Это же Августин…

– А он правда коллекционирует картины?

Марсель кивает:

– Он заядлый ценитель искусства, вся его квартира полна разнообразного хлама ценой в несколько тысяч евро.

* * *

Я и представить не могла, насколько Марсель прав. Как только мы переступаем порог квартиры, я теряюсь от количества разнообразных вещиц. Ощущение, будто время здесь остановилось. Никогда ранее я не видела ничего подобного, но в этом скрыт особый шарм. Будто мы попали в некую сказочную квартиру. Не знаю, может, все эти безделушки стоят в каком-то правильном порядке, но с виду все выглядит довольно хаотично. На антикварных комодах, столах и шкафах нет ни одного свободного миллиметра, статуэтки различных форм, шкатулки, подсвечники, рамки, часы – всего полно в невероятном количестве. Стены квартиры точно так же заполнены, картины висят на них с расстоянием в сантиметр.

– Как здесь можно что-то разглядеть? – шепчу я Марселю, и он пожимает плечами:

– Гобсек.

– Кто?

– Это у Бальзака был такой персонаж, они с Августином похожи в своей страсти скопления, накопления. – Братец неловко жестикулирует руками. – В общем, тоже коллекционер!

– Ростовщик, что ли? – припоминая, интересуюсь я. Моя память, конечно, очень странная штука. Я не помню, что было со мной год назад, однако воспоминания о незначительных вещах порой всплывают в памяти.

Из зеленого велюрового кресла встает пожилой мужчина.

– А вот профессиями мы с Гобсеком абсолютно не похожи, – с улыбкой говорит он и чинно кланяется. – Добро пожаловать, мои дорогие друзья, бесконечно рад вас видеть!

И тут же раздается звонкий девичий голос:

– Марсель! – после чего следует громкий топот.

Что же, Марсель даже несколько преуменьшил размеры Сесиль. Я никогда в жизни не видела девушки выше и шире. Но, к удивлению, она не выглядит пугающей, у нее добродушное, миловидное лицо, глаза зеленые, как весенняя трава, волосы длинные, русые, на щеках мелькают ямочки, а на маленьком вздернутом носике россыпь легких веснушек.

– Адель! Как же я рада тебя видеть! – Она бросается на меня с объятиями, и я думаю, что дедушка и братец могли бы предупредить, что я знакома с этим милейшим бегемотиком.

Я неловко обнимаю ее в ответ и стараюсь мило улыбнуться. Уверена, весь мой ошарашенный вид кричит: «Я не знаю, кто ты!»

– В холодильнике есть пирожные, специально для тебя купила клубничные тартинки. Пойдемте, пойдемте в столовую! – суетится Сесиль, не задавая никаких вопросов, а я все жду, когда она воскликнет на всю квартиру: «Ты меня совсем не помнишь?» Но она будто специально делает вид, что все нормально, и, если честно, за это я ей премного благодарна.

Мы проходим в огромную столовую, здесь точно так же полно мебели и разнообразных штучек. Над большим мраморным камином висит огромное зеркало в золотой инкрустированной раме. Рядом стоит настоящий виниловый проигрыватель старых времен.

– Выбери пластинку, – говорит дедушка, жестом указывая мне на комод, – часть лежит там, часть найдешь в соседней комнате.

Из любопытства я приоткрываю первый ящик и теряюсь от изобилия. Нахожу пластинку Beatles, тот самый знаменитый альбом с фотографией на дорожной зебре. Вот это да!

– Я приготовила чай и кофе, садитесь, пока не остыло!

Так и не включив музыку, я кладу пластинку на место и занимаю место за круглым столиком из темного дерева, покрытым сверху нежно-розовой скатертью.

– Как ты, Марсель? Как там в Итоне, не скучно без девочек? – шутя спрашивает Августин, и Марсель ухмыляется:

– Очень! Именно поэтому я вернулся в Париж. Поступил в Лицей Генриха Пятого.

Августин выглядит ошарашенным, а Сесиль весело улыбается:

– Давно пора! Человек не может правильно развиваться, не контактируя с противоположным полом изо дня в день!

Дедушка игриво заявляет:

– Не скажи! Зато они времени даром не теряли при виде девчонок! Сразу боевая позиция и наступление! Не пресытились, так сказать, общением!

Марсель качает головой, но на лице появляется ухмылка.

– Ты учился в школе для мальчиков? – решаю уточнить я.

За столом возникает пауза, но братишка быстро спасает ситуацию, небрежно пожимая плечами, и говорит:

– Да, но стоит отметить: все же англичане не зря славятся своими школами. Образование и дисциплина там, конечно, на уровне.

– Так же как снобизм и высокомерие! – вставляет Августин. – Нет, вы помните тот случай, когда на саммите «Большой двадцатки» они решили угостить всех английским вином? Вы только вдумайтесь, сколько претенциозности! И главное, сделали это специально! Подчеркнув тот факт, что на столах вина не из Бордо, а из английской провинции! Мать честная, есть на свете что-нибудь ужаснее английского вина?

Мы все смеемся, а дедушка подхватывает разговор:

– Зато как Жак Ширак красиво поставил их на место! Они решили задать провокационный вопрос и поинтересовались, как французу английское вино. На что он, не моргнув глазом, ответил: «Единственный вклад британцев в кулинарию – это коровье бешенство».

За столом опять слышится веселый смех, так и проходит наше чаепитие. Старики вспоминают президентов, которых мы не застали. Шутят над отношениями с Англией. Даже припоминают Столетнюю войну.

– У Ричарда Львиное Сердце мать была француженкой! Самое смешное, что она вышла замуж за англичанина, но Англия ей абсолютно не нравилась. Она даже подписывала указы: немилостивая королева ваша[10]. Вообще уникальная женщина Алиенора Аквитанская, и о ее красоте ходили легенды! Не зря она была королевой двух стран! Сначала вышла замуж за Людовика Седьмого и возглавила французский трон, а после перебралась через Ла-Манш к любителям овсянки и вышла замуж за Генри Второго. Такая вот история, – решила поделиться Сесиль.

Странно, но вся атмосфера дома и застолья такая домашняя, что я не замечаю, как летит время. Я сижу за круглым столом, ем клубничную тартинку, пью кофе и наслаждаюсь разнообразными байками. У меня даже аппетит появился, я словно смогла наконец расслабиться и перестать быть начеку.

Мое внимание привлекает картина, которая не висит, а стоит прямо на полу. На ней изображена женщина с книгой в саду. Она сидит за столом и делает вид, будто читает книгу, однако ее взгляд направлен в другую сторону, а выражение лица такое, будто она что-то внимательно слушает. Словно в кустах сзади кто-то спрятался и бесстыдно сплетничает, а она вникает в каждое пророненное слово. Сама девушка кажется мне смешно одетой: на ней головной убор, очень похожий на белый чепчик, и такого же цвета платье с горлом на пуговицах и длинными рукавами. Папи следит за моим взглядом и спрашивает у Августина:

– Новый шедевр в копилку?

И я наблюдаю метаморфозу. Августин из худого сгорбленного старика прямо на глазах превращается в пышущего жизнью мужчину. Глаза его сверкают.

– Да! Не поверишь, кого я нашел! Это же Мари Бракемон! – Он вскакивает со стула и ставит картину прямо на стол. – Женщина-импрессионистка! Она переняла стиль Мане, но без длинных мазков, без психологических пауз, а тонко и элегантно, очень по-женски. Ты только глянь!

И мы все смотрим на картину, хотя на самом деле меня восхищает далеко не она, а тот азарт и любовь, что горят в Августине.

– У нее очень интересная история, – поясняет Сесиль, – Мари вышла замуж за художника-гравера Феликса Бракемона. Она помогала ему в росписи фарфора и керамики, создавала эскизы для стенных декораций. Но в своем творчестве Мари не нашла поддержки у мужа. Феликс запрещал ей общаться с импрессионистами, с ревностью относился к успехам жены. Несмотря на просьбы сына и друзей, уставшая от постоянных упреков и критики мужа, Бракемон оставила в конечном итоге живопись, – грустно заканчивает она и тут же добавляет: – На ее месте я бы закончила отношения с таким закомплексованным эгоистом-супругом.

Я сразу же думаю о своей матери. Иногда все сложнее, чем хотелось бы. Или мы сами все усложняем.

– Картины Мари практически не встречаются в музеях, все расхватали частные коллекционеры, так что перед вами раритет! – не скрывая удовольствия, сообщает Августин.

Но я уже даже не смотрю на полотно, мысли о маме тут же приводят меня к Артуру. Возможно, если я вспомню, я смогу понять ее.

Я тихонько встаю из-за стола.

– Мне нужно сделать один звонок, – извиняюсь я. и испытываю благодарность, потому что никто не начинает допытываться, кому и зачем я хочу позвонить.

– Если тебе необходимо уединиться, можешь поговорить в моей комнате. Самая последняя дверь внизу по коридору, – добродушно предлагает Сесиль, и я готова обнять ее за чуткость.

Я так нервничаю, такое чувство, что сейчас бухнусь в обморок. В комнате Сесиль много розового, а еще в глаза сразу же бросаются балерины. Они повсюду! Несколько картин, миллион статуэток и даже светильники! Грациозные, тоненькие, гибкие, красивые. Даже странно, что девочка таких габаритов окружила себя именно ими. Я плотно закрываю дверь и делаю медленный вдох. Из кармана джинсов достаю одноразовый телефон и нервно кручу его в руках. Ловлю себя на мысли, что хочу услышать его голос. И увидеть…

Я решаю больше не тратить нервы на глупые переживания и звоню абоненту, записанному в телефонной книжке как «тот, кто тебе нужен», себя Марсель записал: «на всякий случай». Я закатываю глаза. Агент 007 – Марсель де Флориан.

В трубке появляются гудки, и у меня так сильно бьется сердце в груди, словно силится выпрыгнуть, а в ушах бьется пульс. Три гудка, и на том конце снимают трубку.

– Алло, – раздается хриплый голос.

И я теряюсь, молчу – так сложно выдавить из себя хоть слово, ком встает в горле. Фоном до меня доносятся звуки ударов и шум мужских голосов.

– Да, – повторяет Артур, и в его тоне проскальзывают нотки нетерпения.

Я тихо выдыхаю остатки воздуха и шепотом говорю:

– Это Адель.

Повисает пауза.

– Подожди секунду, – наконец просит он и, прикрыв ладонью телефон, кому-то кричит: – Андре, я выйду на пару минут!

– Я отвлекаю тебя? – неловко вырывается у меня. Не представляю, как вести с ним диалог, стеснение в груди мешает мне говорить.

– Не бери в голову, – спокойно отвечает он.

И я вновь молчу.

– Адель, – зовет он, и мое дыхание учащается: он назвал меня по имени, и оно прозвучало… шепотом, нежно, с трепетом. Хотя, быть может, мне просто показалось.

– Я не знаю, как начать этот разговор. Все как-то странно… – Слова звучат нескладно, и я начинаю на себя злиться. Что со мной не так? Почему я растерялась?

– Все нормально, – говорит Артур тихим добрым голосом, – тебе что-то нужно? Ты хочешь что-то спросить?

– Я хочу тебя увидеть, – вырывается у меня, и я зажмуриваюсь, – увидеть и поговорить.

– Когда ты свободна? – мгновенно спрашивает он.

Я подхожу к окну и открываю створку, холодный ветер бьет в лицо, и я вдыхаю полной грудью свежий воздух. Это действует успокаивающе.

– Если честно, я свободна сейчас. Я не дома, поэтому могу выйти в любой момент.

– А где ты?

– У Августина, это друг моего дедушки, долгая история, – поясняю я, и Артур хмыкает:

– Я имею в виду, где ты находишься территориально? Чтобы я мог подъехать.

Я замираю и взволнованно отвечаю:

– Ты сейчас приедешь? Ты можешь?

– Если ты поделишься со мной адресом, то да, – насмешливо говорит он, и уголки моих губ приподнимаются в улыбке.

– Я на улице Риволи, напротив сада Тюильри.

– Мне нужно минут тридцать, чтобы добраться туда. Встретимся около входа в сад.

– Это все происходит по-настоящему?

Артур на том конце тяжело вздыхает:

– По-настоящему.

– Тогда до скорой встречи? – Мне все же не верится. Должен же быть какой-то подвох, в моей жизни ничего не бывает так просто.

– До скорой, Адель. – Он вновь произносит мое имя как-то по-особенному. С такой нежностью, что по коже бегут мурашки.

Я сбрасываю вызов, кладу руку на сердце и не могу поверить, что оно может так быстро колотиться в груди.

АРТУР

У МЕНЯ СНОВА ТРЯСУТСЯ руки, даже стыдно. Не могу поверить, что я только что с ней говорил. Ее шепот эхом ударил по всему телу, словно волной. Так непривычно было слышать столько неуверенности в ее голосе. Трясу головой, прогоняя оцепенение. Мне нужно поторопиться. Забегаю в зал и жестом подзываю Андре. Он работает в зале уже два года и устраивал мне экскурсию, когда я только прибыл. Мы с ним ровесники, Андре чуточку ниже меня, боксер из него не особо хороший, зато тренер что надо – он умеет подавать информацию и следить за безопасностью. Последнее очень важно, так как молодые парни частенько творят глупости, преувеличивая собственные возможности, и травмируют себя и окружающих.

– Мне нужно уйти, – говорю я, и Андре нагло хмыкает:

– Вали куда хочешь, все равно с твоими руками помощи от тебя никакой.

И правда, когда он и Кевин увидели, как я развязываю повязку на правой руке, они побледнели. Кевин сказал, чтобы я ничего не трогал как минимум месяц, и даже подкинул парочку мазей для быстрого заживления.

– Зал хоть закроешь? У меня сегодня в девять часов свиданка, – вытирая капли пота полотенцем, интересуется этот наглый засранец.

– Я думаю, вернусь часа через два.

– Отлично! А куда валишь? Какие-нибудь проблемы? Ты, если что, скажи, мы разрулим все по-тихому, – серьезно предлагает Андре, и я подавляю ухмылку.

– Ты, что ли, решишь все по-тихому? Нет, никаких проблем.

Он ловит мой взгляд и поджимает губы. Да, вид у него далеко не устрашающий. Если бы у меня и были проблемы, он бы оказался последним в списке людей, у которых я попросил бы помощи.

– Ты очень подавлен, и у тебя есть проблемы, – уверенно заявляет он, – как бы ты ни храбрился, я вижу это. Видишь ли, мы с тобой не такие уж и разные, Артур Бодер. – Мои имя и фамилию он произносит формальным тоном. – Я очень много слышал о тебе. Кевин всегда следил за твоей карьерой. Не удивляйся, ты сын его друга как-никак! Мы всем залом смотрели прямые трансляции с твоих боев. Так что, возможно, ты не знаешь меня, но я тебя – как свои пять пальцев.

Я ненавижу, когда люди начинают навязываться, нарушают мои личные границы или умничают.

– Ты, черт возьми, меня совсем не знаешь, – грубо вырывается у меня, и Андре заглядывает мне в глаза. Что-то меняется в выражении его лица. Серьезность отступает, и на губах снова появляется фирменная усмешка:

– Ты чрезвычайно быстрый, чувак. У тебя сильный нокаутирующий удар, ты рационален и терпелив в бою. В любой момент можешь поднять темп и навязать плотный бокс. У тебя был всего один проигрыш. Ты крутой боксер. Уверен, ты еще покажешь.

Андре решает не копаться в моей душе и сменить тему, но это лишь сильнее злит. А напоминание о проигрыше ни в коем роде не помогает. В последнее время я стал настолько раздражительным, что мне хочется посоветовать ему не лезть ко мне. Но он будто специально успокаивающим жестом постукивает меня по плечу. Словно пытается взбесить еще больше.

– Мне нужно уходить, – резко отвечаю я и разворачиваюсь в сторону раздевалки: еще секунда, и я взорвусь.

– А ты сдержался! – кричит мне вслед Андре. – Не нагрубил! Не послал на три буквы и даже не сломал мне челюсть! Вот что значит выдержка!

Я показываю ему средний палец, и он начинает ржать, как конь.

– Не прокати меня со свиданкой! – вновь в спину кричит он и тут же добавляет: – Упс, прозвучало двусмысленно!

Я ничего не отвечаю, но сдержать смешок не получается. Все-таки он тот еще придурок.

* * *

На улице чертовски холодно, при каждом выдохе идет пар. Я натягиваю на уши шапку и подхожу ко входу в парк. Капает мелкий дождик, серые тучи сливаются с серыми крышами города. Адель уже ждет меня около зеленой калитки. На ней джинсы и большой красный пуховик, из которого торчит горло ярко-малинового свитера. Адель всегда любила яркие цвета в одежде. Длинные волосы развеваются на ветру, она неуклюже убирает пряди с лица, затем прячет руки в карманы и утыкается носом в воротник куртки. Не сразу замечает меня, что дает мне несколько минут, чтобы прийти в себя. Первая реакция – подбежать и крепко обнять ее, но я себя сдерживаю. Вспоминаю ее неуверенный голос по телефону, и мне вновь становится больно. Я для нее незнакомец. Взгляд темных глаз наконец падает на меня, и я вижу, как они загораются… быть может, не все потеряно… Я подхожу и извиняюсь.

– Надеюсь, я не заставил тебя долго ждать.

На самом деле я приехал на пять минут раньше.

Адель словно читает мои мысли и объясняет:

– Я больше не могла сидеть в квартире, мне надо было выйти.

– Сильно замерзла?

Она качает головой и с улыбкой признается:

– Разве что уши.

Я снимаю свою серую шапку и натягиваю ей на голову. Нежно убираю пальцами растрепанные волосы, открывая лицо. Этот жест кажется неуместным. Ведь она не помнит, что именно нас связывает. Я, как всегда, сначала делаю, а потом думаю. Адель внимательно следит за моими движениями и нервно кусает губу.

– На тебе она смотрелась просто сногсшибательно. Не уверена, что у меня на голове будет тот же эффект.

Я слабо усмехаюсь, не зная, что ответить. До чего же странная ситуация. Я не имею ни малейшего понятия, как именно вести себя, что делать и как перестать испытывать до одури бесящую меня неловкость.

– Ты очень добр ко мне, – говорит она и тут же резко замолкает, у нее такой вид, словно она произнесла мысли вслух и теперь чувствует себя крайне неуютно.

– Давай погуляем в саду, меня немного раздражают машины и шум.

Мы молча заходим в сад, спускаемся по лестнице. Держимся на расстоянии метра друг от друга. Она украдкой разглядывает меня, я же смотрю на нее в открытую. Я слишком сильно скучал, поэтому не могу оторвать взгляда. В саду все деревья практически голые, кое-где еще висят сухие, безжизненные желтые листья. В воздухе уже ощущается зима. И недосказанность.

Молчание затягивается, около нас останавливается толпа туристов с гидом. Маленькая женщина писклявым голоском вещает:

– Еще в пятнадцатом веке здесь находилась окраина города за стенами Луврской крепости с публичной свалкой и добычей глины для производства плитки – отсюда и название Тюильри![11] – Туристы с интересом кивают, а женщина, перескакивая от холода с ноги на ногу, продолжает: – Первый парк начали разбивать в тысяча пятьсот шестьдесят четвертом году по приказу Екатерины Медичи, по ее указу здесь также был выстроен новый дворец Тюильри, это был ее сад для прогулок. К сожалению, во времена Французской революции дворец сгорел дотла и не был восстановлен. Остался лишь сад!

– Интересно, – шепчет Адель и, поймав мой взгляд, признается: – Знаешь, все-таки это до ужаса странное ощущение. Я помню это место летом или весной. В голове так отчетливо воспроизводится картинка солнечного дня и зеленых деревьев.

Она смотрит внимательно, прямо в глаза, и я не вижу в ее взгляде стеснения и робости, скорее решительность. Она высоко приподнимает подбородок – такой знакомый жест, такой родной, такой любимый… Она сейчас выглядит прежней собой. Сильной, стойкой, упрямой. И до меня наконец доходит, что она все тот же самый человек, та же Адель. Моя Адель.

– Еще я помню твои глаза, – начинает она уверенно, – и более загорелую кожу. Это было не здесь… кажется, мы были на море. Я помню тебя без майки, в голове вспыхивает воспоминание: твой пресс и подтянутая грудь, а еще капельки, стекающие по коже. – Адель подходит ближе и, не пряча взгляда, продолжает: – Я также помню свое смущение и симпатию. Мне нравилось на тебя смотреть, но я почему-то не могла делать это в открытую. – Она замолкает, будто ждет, что я отвечу и объясню, но у меня в горле пересохло, ведь она подошла слишком близко. – Правда странно: я помню некоторые эпизоды, но не могу вспомнить главного?

Я не выдерживаю взгляда пристальных черных глаз, поэтому возобновляю движение.

– Ты ничего мне не скажешь? – немного разочарованно спрашивает она, и я решаю дать ей хоть что-то:

– Мы познакомились три года назад на Антибах.

– Мне было шестнадцать, а тебе?

– А мне двадцать.

– Тогда понятно…

– Что именно?

– Почему я чувствую себя ребенком рядом с тобой. Хотя на подсознательном уровне меня это очень сильно бесит.

– Ты никогда не была ребенком в моих глазах, – хрипло говорю я и про себя думаю: «В этом и заключалась вся проблема».

Адель подходит ко мне. Снова слишком близко. Носы моих кроссовок упираются в ее ботинки. Я чувствую ее запах и делаю шаг назад.

– Ты боишься меня? – изучающе спрашивает она и делает шаг вперед, становясь в очередной раз вплотную, так что я вижу темные пятнышки в карих глазах. Она всегда была упрямой.

– Я боюсь тебе навредить, – честно признаюсь я.

– Ты не можешь мне навредить.

А потом она неожиданно наклоняется и утыкается носом в мою шею. Я замираю, ощущаю ее вибрирующее дыхание на коже и едва уловимое прикосновение губ. Я не могу сдержаться. Мои руки начинают жить своей жизнью, они приобнимают ее и крепко притягивают к себе.

– Знаешь, что я чувствую? – шепчет она мне на ухо. – Что нашла то, что искала. Я не знаю, почему именно ты, но это ты.

Ее шепот ускоряет биение моего сердца. Дыхание становится тяжелым. Я чувствую ее запах, глажу волосы, закрываю на мгновение глаза и ощущаю то, о чем и мечтать не мог. Покой. Последние месяцы после случившегося мне казалось, что я больше никогда не смогу испытать умиротворение и безмятежность. Но рядом с Адель все иначе, она вносит мир в мою душевную разруху. Восстанавливает и исцеляет меня изнутри своим теплом.

Мы стоим так несколько минут. В какой-то момент нас толкает турист, он так старается запечатлеть все вокруг на телефон, что даже не замечает нас. Он смущенно извиняется и опять утыкается в экран, а нам приходится отстраниться друг от друга.

– Без тебя холодно… – как-то по-детски лепечет Адель.

– Хочешь горячего шоколада? – спрашиваю я, зная о ее слабости к этому напитку. – Ларек с горячими напитками стоит позади тебя, можем купить его прямо тут.

И, к моему огромному удивлению, Адель отвечает:

– Конечно, он будет приготовлен не по нашему фирменному рецепту, но почему бы и нет? Согреться сейчас не помешает.

Она хватает меня за руку и тянет в сторону ларька. Я по привычке переплетаю пальцы с ее – сейчас, как никогда, хочется ощущать тепло ее кожи. Она внимательно разглядывает наши руки, и на лице появляется улыбка. Но я не могу улыбнуться в ответ, я с содроганием думаю о том, что фирменный рецепт принадлежал Луи… Мне становится не по себе, и меня волнует один-единственный вопрос: «Как скоро она вспомнит его?» Про себя молюсь об одном: чтобы этот день никогда не настал. Никогда. Не. Настал.

Глава 5

ЛУИ

ЛЕТО НОМЕР ДВА началось проще, чем мы могли себе представить. Все благодаря дедушке Адель – месье Дени. Он был отцом Анны, но настолько разных людей я никогда не встречал. Весельчак, любитель поесть и выпить кардинально отличался от сухой, угрюмой женщины, которая была его дочерью. Именно Дени привез Адель на юг Франции.

– Так, секс, наркотики, рок-н-ролл есть в программе? – весело шевеля усами, спросил он.

Если честно, я не смог скрыть своего удивления и уставился на него с широко раскрытыми глазами, чем сильно насмешил Адель. Она захохотала в голос и играючи стукнула дедушку по плечу.

– Не пугай его!

– Скучно живете, молодежь, – хмыкнул Дени.

На прощание он пожал мне руку и поцеловал Адель.

– Смотри не проколись: никаких фотографий в соцсетях! Ты со мной на острове Мюстик, пьешь кокосовое молоко и валяешься в гамаке под пальмой!

С этими словами он запрыгнул в ярко-красный кабриолет, посигналил на прощание и уехал.

– Нам повезло, что в прошлом году он крутил роман с престарелой актрисой, иначе бы мама отправила меня к нему, и мы бы так и не встретились. А в этом году повезло, что роман подошел к концу и мама решила напомнить ему об обязанностях перед внуками.

– Я думал, нам придется красть тебя из дома, уже готовился к амплуа преступника, – шутя сказал я, и Адель усмехнулась:

– На самом деле я тоже думала, что мне придется убегать, но, повторюсь, мне повезло! Папи услышал наши с мамой препирания на тему каникул. Точнее сказать, это был сущий скандал, в конце которого меня отправили в комнату с криком навсегда забыть о тебе с Артуром. Ее аж трясло. Знаешь, некоторые люди любят раздувать из ничего проблему вселенского масштаба, свято верить в эту проблему и пытаться ее решить всеми возможными способами. Словно Дон Кихот, который спасал принцессу и дрался с воображаемыми драконами.

– Ты хочешь сказать, что я не дракон, а всего лишь мельница?

– Именно! – весело согласилась Адель. – Так вот, пока я сидела в комнате, папи с напыщенным видом обещал моей маме присмотреть за внучкой, а мне потом сказал, что нет ничего плохого в том, что я хочу увидеться с друзьями. Слава тебе господи, помимо придурков, в мире существуют адекватные люди, способные здраво мыслить.

– И он решил нас прикрыть?

– Да! Самое смешное, что идея целиком и полностью принадлежала ему. Честно говоря, я и подумать не могла, что дедушка до такого додумается. Хотя он частенько бывает моей единственной палочкой-выручалочкой в нашей семье. Когда домашние на пределе, я бегу в гости к его другу детства Августину. Там меня всегда ждет десерт, чай и хорошая компания. А еще у него не квартира, а настоящий музей! Может, однажды мы все-таки встретимся в Париже, и я покажу тебе. У Августина целая коллекция импрессионистов. Музей д’Орсе блекнет на его фоне!

– Никогда не увлекался живописью, но ради тебя пойду куда угодно. Ну а дедушка у тебя правда классный, надо бы нам выкрасть для него бутылочку вина из семейного погреба.

Я внимательно разглядывал ее, стараясь не упустить ни малейшего изменения. За год она немного вытянулась, стала красить глаза и выглядела чуточку иначе. Я не мог объяснить, что именно изменилось. Адель просто стала старше. Нет, она не повзрослела в одночасье. Но все равно была другой. Однако одна вещь оставалась неизменной. То, что я чувствовал… Стоило мне увидеть ее, эмоции захлестнули. Радость, влечение, наслаждение, возбуждение. Удовлетворенность, что она стоит такая красивая, живая, настоящая прямо передо мной.

– Он оценит жест, только я не хочу, чтобы у тебя возникли в будущем из-за этого проблемы. А папи у меня единственный, – сказала она более серьезным тоном, – родителей отца не стало, когда я была совсем маленькая. Говорят, я похожа на свою бабушку, у нее были аргентинские корни. А мамина мама умерла при родах… грустно, конечно. Но, знаешь, несмотря ни на что, мой дед все равно любит жизнь. Сначала я решила, что он отчасти очень легкомысленный, а сейчас мне кажется, что нужна как раз огромная воля и внутренняя сила, чтобы не впасть в уныние, а продолжать жить после того, как нечто страшное и непоправимое случается.

Я невольно стал сравнивать Дени со своим дедушкой.

– Мой так и не смог оправиться после смерти сына, – признался я, а Адель положила руку мне на плечо и тихо спросила:

– Ты вообще помнишь отца?

Я покачал головой:

– Нет, я помню лишь мать, деда, который не смотрит на меня, своих трех теть, которые во всем винят мою мать… а еще вечные упреки, что я точная ее копия. Моя семья меня, мягко говоря, не переносит из-за похождений матери, и если она правда сыграла свою роль в пристрастии отца к наркоте, то я понимаю их. Они слишком любили его, чтобы возненавидеть за то, что он собственноручно искалечил свою жизнь. Им нужен тот человек, на которого они могли бы повесить вину и направить свой гнев.

– Но ты же вообще ни при чем?

– Я ее сын, во мне течет ее кровь, у нас с ней один цвет глаз, возможно есть и другие общие черты, мне сложно сказать. Со стороны всегда виднее.

– Что именно виднее? – Адель начала злиться. – Ты добрый, отзывчивый, искренний, я уверена, ты никогда не делал людям специально больно, не обижал слабых и вообще не сделал ничего такого, чтобы к тебе относились с таким пренебрежением!

– Но люди частенько не смотрят здраво на ситуацию. Предпочитают выдумывать то, чего нет. И что страшнее всего, верят в придуманное ими же.

– Тупые люди! – сквозь зубы бросила она, и в темных глазах было столько праведного гнева, что я невольно улыбнулся. В Адель ярко чувствовался юношеский максимализм и жажда справедливости.

– Да ладно тебе, возможно, мы не выбираем семью, в которой родились, зато у меня, например, есть ты и Артур. Большего мне не надо.

Адель положила голову мне на плечо и громко вздохнула. Затем молча уставилась на нежно-голубое море – где-то там, вдали, оно полностью сливалось с небом, становясь с ним одним целым. Я же смотрел на нее, следил за каждым движением ресниц.

– Он скоро приедет? – неожиданно тихо и робко спросила Адель, а я настолько засмотрелся на ее нежную кожу, малиновое платье, розовый лак на ногтях и длиннющие черные волосы, что даже не сразу понял, о ком речь.

Видимо, непонимание четко отразилось на моем лице, потому что она со смущением пояснила:

– Я об Артуре.

Легкий румянец поплыл по щекам, она неловко заправила прядь за ухо.

– Я с ним даже не переписывалась, писала пару раз, спрашивала, как дела, он отвечал очень коротко и сухо. Он что-нибудь говорил обо мне? Может, я как-то его обидела?

– Нет, Адель. – Я покачал головой, стараясь унять ревность, которая очень злила и раздражала.

Между мной и Артуром никогда не было зависти или ревности. Я всегда был рад его успехам, а он моим. Наша дружба строилась на правде, мы знали друг о друге все. Все страхи, сомнения, терзания, слабости. Никогда не притворялись и не строили из себя бравых рыцарей. Наша дружба была большим исключением в реалиях современного мира. Я ценил ее больше всего на свете.

– Все гораздо проще, чем кажется, Адель, – начал я, – в течение года он чертовски занят тренировками плюс подрабатывает, чтобы иметь возможность оплачивать счета. Он ведь еще не в большом боксе, ему практически не платят за бои, да и бои пока что не того уровня. Межштатовские соревнования юниоров. Вот если им заинтересуется серьезный клуб или спонсор, все перейдет на другой уровень. – Я потрепал ее по щеке. – Так что дело вовсе не в тебе. Плюс есть разница во времени. Ты наверняка об этом забыла.

– Точно! Ведь когда у нас утро, там ночь!

– Да-да, а приезжает он в восемь вечера. – Я глянул на часы. – Минут через двадцать уже будет здесь.

– Я так сильно хочу его увидеть! – не скрывая своего волнения, пропела она. – Луи, давай попросим Розу приготовить горячий шоколад. Ну очень хочется.

– Горячий шоколад? Сейчас?

Адель смешно надула губы:

– Я когда нервничаю, всегда его пью. Он, наверное, повышает уровень сахара в крови или же уровень эндорфинов. Не знаю! Но это самый лучший антистресс на планете!

Я начал смеяться – лучше уж смеяться, чем думать о том, почему она нервничала. Адель тоже усмехнулась. Мы пошли к Розе, и бедная хозяйка перерыла всю свою кухню в поисках какао-порошка.

– Нет, видимо, срок годности истек, и я его выкинула, а новый не купила за ненадобностью… – с грустью сообщила она.

Вот такой была Роза, с виду суровой и строгой, а на деле всегда и каждому хотела угодить, сделать добро.

– Не переживай! Дайте-ка мне молоко и плитку шоколада. Сейчас я покажу вам, как делается настоящий горячий шоколад! – Я выпрямил спину и отсалютовал дамам.

Адель тут же оживилась, Роза же скептически на меня глянула. Еще бы: за все эти годы я первый раз собирался прикоснуться к плите. Но няня противиться не стала – напротив, уточнила:

– Шоколад молочный или черный?

– Молочный, так нам не понадобится сахар.

Через секунду все это было у меня. Я несильно разогрел молоко, сделал слабый огонь и покидал в ковшик несколько кубиков шоколада. Кухня тут же пропахла сладким, приятным запахом. Адель с любопытством следила за тем, как я помешиваю молоко. Как только шоколад растаял, я налил ей полную кружку.

– Пахнет божественно! – довольно промурлыкала она, и я улыбнулся.

– Надеюсь, не только пахнет.

Адель слегка подула на дымящуюся жидкость и сделала маленький глоток.

– Беру свои слова назад! Это круче, чем просто божественно. Сами боги бы устроили войну на Олимпе ради такого горячего шоколада! – вынесла она вердикт.

– Спасибо-спасибо! Благодарю! – провозгласил я, кланяясь и кривляясь, и Адель громко расхохоталась.

– Какое имя вам больше нравится, Софи или Ева? – неожиданно спросила Роза, внимательно листая какую-то книгу. – У меня племянница ждет ребенка. Всей семьей ищем подходящее имя.

– Мне нравится Софи, нежное, милое, – сказала Адель, – а что оно означает?

Роза ответить не успела, ее телефон зазвонил, и, громко крича на португальском и жестикулируя в своей привычной южной манере, она выбежала в другую комнату. Адель решила присесть за стол и прихватила с собой ее книгу.

– «Тайна имени», – играя бровями, загадочно прочитала она название и, перелистывая страницы, спросила: – Ты веришь в значение имен?

– Это будет зависеть от того, что именно означает мое имя, – раздался в кухне самодовольный голос Артура, и Адель от неожиданности соскочила со стула.

– Ты приехал! – заверещала она и накинулась на него. Адель не смогла сдержать своей радости, только спустя секунд пять она смущенно отстранилась и, опустив глаза, пробормотала: – Добро пожаловать.

Артур стоял с рюкзаком на одном плече, и его голубые глаза радостно сверкали. Год точно не прошел даром: белая майка обтягивала крепкую, подтянутую грудь, бицепсы тоже стали более ярко выраженными. Легкая щетина и наглая улыбка. Артур был бы идеальным кандидатом на обложку дамского романа. Ни одна женщина не осталась бы равнодушной, а тираж бы был скуплен только благодаря его обаянию, которое сочилось через край и окутывало Адель.

Мой лучший друг поймал мой взгляд и громко крикнул:

– Наконец-то!

Я весело засмеялся, и мы крепко обнялись. Я был бесконечно рад его видеть.

– Смотрю, ты поднакопил массу за год! – хлопая его по плечу, гордо сказал я.

– Есть такое, – ответил он и признался: – Как же я чертовски скучал по вам! – а затем весело добавил: – Три мушкетера в сборе! Но только у одного из нас поистине мушкетерский мусташ![12]

Бодер лукаво глянул на Адель. Она недоумевающе заморгала, а я заглянул ей в лицо и в голос засмеялся. Над губами у нее остался коричневый толстый след от шоколада. Словно знаменитые усики Пуаро, по краям они были загнуты в лучших традициях знаменитого детектива. Адель достала телефон и глянула на себя, чтобы понять, что именно стало причиной такого веселья. Я видел, как на ее лице появляется выражение разочарования. Она точно не в таком глупом виде хотела встретить Артура. Красивое малиновое платье, ногти и даже босоножки кораллового цвета – все было тщательно подобрано. Быстро взяв себя в руки, Адель улыбнулась и с усердием оттерла салфеткой усы, а после с воодушевлением сообщила:

– Месье Луи Кантель может сделать миллионы на своем горячем шоколаде! Но я запрещаю пускать этот продукт в массы, ибо очень ревнивая женщина!

Артур без колебаний поднял ее кружку и сделал жадный глоток.

– А ну стоять! – завопила она. – Что не ясно в словах «очень ревнивая женщина»?

– Это действительно вкусно, а мушкетеры не были дамами! – отозвался Бодер, и она, сверкнув глазами, заявила:

– А ты медведь! Представляешь, «Артур» означает «медведь»! Ну вот теперь-то я начинаю верить в значение имени. Невоспитанный, неотесанный медведь!

Я глянул на раскрытую страницу книги, и что-то неприятное кольнуло в сердце. Первое имя, значение которого посмотрела Адель, было Артур. Конечно, я тут же сказал себе, что оно начинается с буквы А, самое начало алфавита. Но сколько бы я ни занимался самообманом, Адель тоже начинается на букву А. Однако она не открыла свое собственное имя, она посмотрела его.

Артур скинул рюкзак и сел за стол.

– А ну дай глянуть!

– Ты не помыл руки после дороги, – скрестив свои на груди, сообщила она.

Артур насмешливо поднял брови:

– А что, надо?

– Непременно, – строго ответила она тоном своей матери, отчего мне стало еще смешнее.

Бодер встал из-за стола, сделав смиренное лицо. Но проходя мимо Адель, он схватил ее и закинул себе на плечо. Адель запищала, и от ее писка разве что не лопнули стекла.

– А ну пусти меня!

– Ну уж нет, гигиена превыше всего! – крикнул он, выбежал на террасу и в одно мгновение запрыгнул с ней в бассейн.

Полетели брызги, затем послышался хохот. Я тоже улыбнулся и подумал: наконец лето настало! Эта мысль согревала душу.

– Мы же в одежде! – вопила Адель.

– Как раз постираем, – парировал Артур.

– Что вы тут устроили? – строго крикнула Роза, но тоже не сдержалась и засмеялась. – Честное слово, как дети! Добро пожаловать, проказник!

– Скучал по тебе, Роза, как звезды по Луне, как Марс по Венере… как… как… прости, не поэт!

Роза громко расхохоталась.

– Уж точно не поэт! Пойду разогрею вам ужин.

Она, радостная, убежала. Наша няня тоже жила в ожидании лета – того момента, когда этот дом наполнялся голосами и смехом.

– Значит, я медведь, да? – с усмешкой спросил Артур, и Адель, убирая мокрую прядь с глаз, ответила:

– Еще какой!

Он с громким звериным рыком набросился на нее и потопил. Ее визг и звонкий смех Артура до сих пор стоят у меня в ушах. Если бы можно было жить в одном мгновении, я бы выбрал это и проживал его вновь и вновь. Адель наигранно возмущалась и решила не оставаться в долгу. Набросилась ему на спину и тщетно пыталась сделать хоть что-нибудь, но даже не смогла сдвинуть его с места.

– Ты там что, приклеился к полу? – пыхтела ему на ухо она.

– А что означает «Адель»? – спросил он с задумчивым видом, будто у него на спине и не висела девушка, которая всеми силами пыталась засунуть его под воду, словно его абсолютно ничего не напрягало.

Никто из нас не знал, и мне пришлось бежать за книгой. И, удобно расположившись на лежаке, я ответил:

– «Благородная».

– О как!

– Мне подходит, – самодовольно заявила Адель, – я все больше и больше начинаю в это верить. Хорошая книга! Правильная!

Мы с Артуром прыснули со смеху.

– Ну конечно, все благородные дамы, как маленькие обезьянки, висят на спинах у парней! – донесся с кухни звонкий голос Розы.

Адель, гордо задрав подбородок, заявила:

– Нет! Они сидят у них на шее! – С этими словами она забралась к нему на шею и спустила ножки.

– Мне кажется или ты тоже набрала массу? – ехидно спросил Артур, обхватывая ее за лодыжки.

Выражение лица Адель резко изменилось.

– Да ну тебя! – буркнула она и спрыгнула в бассейн.

Артур громко расхохотался:

– Ну а что! Если планируешь сидеть у парня на шее, то следи за весом, обезьянка. Слишком тяжелый груз мало кто выдержит!

– Если из-за тебя она сядет на диету, я буду готовить только вегетарианскую еду все лето! – угрожающе предупредила Роза.

– Еще чего, буду я его слушать, – равнодушно сказала Адель и вышла из бассейна. Малиновое платье облепило ее тело, так и притягивая внимание. Утонченная линия талии, изгиб круглых бедер и полная грудь, а сквозь мокрый материал просвечивало нижнее белье. Темные волосы прилипли к спине, полностью скрывая ее. Адель была прекрасна.

– А похудеть и вправду не помешает, – хрипло сказал Артур, затем резко отвернулся и нырнул в воду, будто ее красота раздражала его, словно весь ее вид злил его. И я понимал почему.

– Ну ты и хам! – отругала его Роза.

Он вынырнул, сверкнул своей лучшей улыбкой и, не глядя на Адель, сказал:

– Я всего лишь шучу, Розалия!

– Плохие у тебя шутки, уши за них оторву. Растущему организму необходимо правильно питаться, оставь ребенка в покое, негодник.

Адель застыла на месте, и лицо ее побледнело, а Артур, сжав губы, вновь нырнул в воду. Роза, сама того не понимая, одним словом «ребенок» испортила всем настроение.

– Не бери в голову, дорогая. На тебе лица нет. Вот вылезет из бассейна, покажу ему! Ты у меня самая красивая, – ободряюще улыбнулась няня и погладила свою любимицу по голове.

Я не знал, что сказать и что сделать. Смотреть на Адель казалось неправильным, я боялся начать жадно пялиться. Говорить мне тоже было сложно – в горле стоял ком, ведь я видел, как Артур смотрит на нее. Он увидел в ней то же, что видел и я. Самую прекрасную девушку на планете Земля. Адель подошла ко мне и неожиданно спросила:

– А что означает «Луи»?[13] Должно быть, тоже что-то королевское, не зря среди монархов оно было явно в почете.

Смена темы мне пришлась по душе.

– Сейчас посмотрю, – сказал я быстро и принялся листать страницы в поисках собственного имени. Там было написано «славный воин», однако я не зачитал вслух. Уж воином я себя абсолютно точно не считал. Особенно когда секунду назад испытал страх того, что мой лучший друг может положить глаз на мою любимую девушку. Мне показалось значение моего имени таким же фальшивым, как и моя жизнь. Красивый фантик, открыв который найдешь пустоту.

– Да без разницы! – сказал я, резко обхватил ее за талию, выбросил все ненужные мысли из головы и прыгнул вместе с ней в бассейн.

Ощущение моих рук на ее теле, близость к ней действовали успокаивающе. Она привносила мир в мой внутренний раздор.

– Я УБЬЮ ТЕБЯ! – выплевывая воду и угрожающе сверкая глазами, закричала самая прекрасная девушка в мире.

В другом конце бассейна засмеялся Артур. Звонко, громко, заразительно. За ним засмеялась Адель, после я. Радость и осознание, что мы вновь втроем здесь, в этом самом бассейне, а впереди целое лето, заполнили наши сердца. Ведь мы так долго этого ждали. И все вернулось на круги своя. Обиды утекли, разочарование испарилось. Я в очередной раз пожалел, что не в силах остановить этот миг. Зато я мог им насладиться. И я наслаждался красотой Адель, смехом Артура и радостью, играющей у меня в душе при виде их двоих.

АРТУР

АДЕЛЬ ПРОДОЛЖАЕТ ДЕРЖАТЬ меня за руку, в другой у нее стаканчик с горячим шоколадом.

– Знаешь, а это вкусно. Действительно вкусно.

Она мило улыбается, и упрямый ветер развевает ее волосы в разные стороны.

– Ты точно не хочешь попробовать?

– Нет, спасибо.

– У тебя такое выражение лица, будто я тебе крысиный яд предлагаю, – ухмыляется она, и я пожимаю плечами. Злюсь сам на себя: зачем я предложил ей горячий шоколад? Вот зачем? Из кармана ее куртки доносится еле уловимая трель.

– Кажется, твой телефон звонит, – говорю я, и она удивленно хлопает глазами.

– Ой, точно, одноразовый! – Она мгновенно вытаскивает его и тут же отвечает: – Алло, да! Прости, не сразу сообразила. Да на улице воет такой ветер, чудо, что я вообще услышала! Как скоро? Черт, черт, черт! – Она кладет трубку и в панике смотрит на меня. – Моя мама решила сама нас забрать и с минуту на минуту подъедет. Я даже не знаю, где выход и куда мне идти, но, если она не найдет меня в квартире, будет очень плохо…

Я разворачиваюсь и тащу ее к выходу, напоминание о ее матери навевает неприятные мысли.

– Позвони Марселю, скажи, чтобы ждал нас около выхода из парка. Наврете, что вдвоем вышли погулять.

Адель, не мешкая ни минуты, достает телефон и передает мои слова брату. И едва мы подходим к выходу, я сразу же замечаю Марселя: он ходит взад-вперед, беспокойно оглядываясь. И как только замечает нас, с облегчением останавливается. Адель удерживает меня на месте.

– Дальше я сама, ладно?

Я молча киваю и отпускаю ее руку. Может, все вокруг правы и нам с ней никогда не суждено быть вместе. Я так долго запрещал себе мечтать о ней. Думал, что следую здравому смыслу, а позже понял, что выбрал путь проще и иду на поводу у страха. Но вот мы снова здесь, стоим вдвоем и мне нужно вновь ее отпустить, в очередной раз спрятаться от ее родителей. Но все же самое отвратительное, что я не могу ее забрать у них. Зная, насколько она несчастна рядом с ними, я ничего не могу сделать. Я не могу ей помочь освободиться. И, как всегда, я чувствую глубокое разочарование в самом себе.

– Мы же еще встретимся? – хрипло спрашиваю я, и она кивает.

– Конечно, как только у меня получится выбраться из дома, я тебе сразу напишу.

Если честно, меня так злит, что я не могу видеть ее, когда хочу, прикасаться к ней как хочу и просто наслаждаться ею. Неприятный голосок в голове издевается надо мной и напоминает, что, если кто-нибудь из ее семьи увидит нас вместе, я сяду на пять лет в тюрьму. От этого становится совсем тошно. Она вроде бы так близко ко мне, но все равно слишком далеко от меня. И так было всегда. «Ты здесь, чтобы помочь ей вспомнить», – мысленно напоминаю я себе. Не для того, чтобы жить с ней долго и счастливо. К сожалению, нет.

Адель нежно гладит меня по щеке:

– Если я не помню тебя, это не значит, что я не чувствую, – говорит она тихим нежным голосом, и мне становится интересно: неужели все эмоции так явно отражаются у меня на лице? Она проводит рукой по щетине. Поглаживание холодных пальцев действует успокаивающе, я ловлю ее ледяную кисть и заглядываю в темные глаза.

– Что же ты чувствуешь?

– Это секрет, – хитро улыбнувшись, отвечает она и мягко добавляет: – Все будет хорошо.

В тоне ее голоса столько тепла. Адель целует меня на прощание и уходит в сторону выхода. А я думаю, насколько же она удивительная и насколько добрая. Девушка, которая потеряла память, не знает, кем она является, успокаивает меня и говорит мне, что все будет хорошо. И нет, это не пустые слова: когда твоя душа в полнейшем раздрае, когда жизнь летит к чертям, очень важно иметь человека, который скажет, что все будет хорошо. Человека, который будет смотреть на тебя теплым, ласковым взглядом и вселит в тебя надежду на хороший конец, хорошее начало или же на хорошую жизнь. Я смотрю ей вслед, за ней закрывается зеленая калитка, ее под руку подхватывает Марсель, дальше они исчезают из моего поля зрения.

Все будет хорошо, тихо повторяю я про себя. До конца в это не верю, но затыкаю скептика внутри и позволяю надежде пропустить эти слова через себя. Все будет хорошо. В конечном итоге все не может быть плохо бесконечно… ведь так?

* * *

Андре встречает меня удивленным взглядом:

– Что-то ты совсем рано, получил от ворот поворот?

Я усмехаюсь:

– Можно и так сказать.

До конца вечера мы работаем, не перекинувшись друг с другом ни словом. Лишь когда я закрываю клуб, замечаю, что Андре все еще никуда не ушел.

– У тебя вроде была назначена встреча или типа того?

– У меня было назначено любовное свидание, – хитро блеснув глазами, сообщает он, – я должен был сегодня накормить кое-кого в суши-баре, а потом отлично развлечься в постели.

Я закатываю глаза:

– Давай без подробностей. Тебя что, кинули?

– Ну почему же? Ты что, не любишь суши?

Я испускаю смешок:

– Терпеть не могу.

– Странно, я был уверен, что ты сжираешь их вместе с васаби и запиваешь бутылкой саке.

– Увы, Шерлок Холмс в тебе умер не родившись.

– Ладно, но все же мы могли мы заказать пиццу.

– Чувак, без обид. Но мне хватило твоей компании в течение дня. Вали уже…

Андре щелкает языком:

– Сегодня ночью я сплю тут. Кевин в курсе дела. Не только у тебя проблемы, засранец.

– И что же у тебя за проблемы? – тяжело вздохнув, спрашиваю я.

Андре небрежно пожимает плечами:

– Вернулся мамин хахаль, которого я год назад спустил с лестницы за то, что он избил ее. Честно говоря, я не особо уверен, что сегодня по дороге домой меня не пырнут ножом или чего хуже. Видишь ли, подыхать, как крыса, где-нибудь под забором мне совсем не хочется.

Я молча захожу в офис, беру свои чистые вещи и направляюсь в душ.

– Я сплю на раскладушке, ты можешь занять диван.

Андре хмыкает:

– Знаешь, я не ты. Так что можешь погладить меня по голове, постучать по спинке, вытереть мне сопли, ну что там еще делают, когда жалеют человека? Шепчут слова успокоения… о, как пример: заказывают пиццу! Причем, заметь, какой отличный пример! Я в отличие от тебя не злюсь, когда люди проявляют доброту, а тем более угощают двойным пепперони!

– А больше ты ничего не хочешь?

– Ну раз уж ты интересуешься, я бы не отказался от массажа ног. Ты как, владеешь тайской техникой? Впрочем, неважно, подойдет любой.

Он говорит это настолько серьезным и обыденным тоном, будто на самом деле интересуется у меня, могу ли я сделать ему массаж ног. Я не выдерживаю и начинаю в голос хохотать. Не помню, кажется, за последние три месяца я ни разу так не смеялся. Смех раскатывается по всей грудной клетке, выходит звонким, громким и безудержным. На глазах выступают слезы, воздуха начинает не хватать. Но, черт возьми, это так приятно. Это так потрясающе, что я чувствую, как напряжение потихонечку покидает меня, выплескивается наружу вместе с громким хохотом.

Андре подскакивает на месте и кричит:

– Я, мать твою, сделал это! Угрюмая задница Бодер умеет ржать! Ты абсолютно точно должен мне пиццу, тем более я видел, что Кевин оставил тебе сегодня конверт.

Андре начинает играть бровями и напевать песню Джеймса Брауна:

– I’ve got money

And now I need love

I’ve got money

And now I need love…[14]

Я швыряю в него полотенцем:

– Заказывай две пепперони.

Я иду в душ – улыбка все еще играет на моем лице, а смешок срывается с губ: такого придурка я, конечно, давненько не встречал. Вода смывает с меня усталость, горячая, обволакивает все тело, согревая и унося с собой мои переживания. Пусть даже на пять минут. Но все равно после душа я чувствую себя заново родившимся. Я переодеваюсь и захожу в кабинет.

– Ну что, заказал пиццу?

– Да, будет через пятнадцать минут. Мы живем во времена, когда пицца приезжает быстрее полиции.

Андре сидит перед телевизором и смотрит новости. По TF1 показывают Жан-Поля де Флориана. Сукин сын с умным видом кивает ведущей, и его губы расплываются в ублюдской улыбке.

– Спасибо, я обязательно передам ей ваши слова поддержки. Вся моя семья очень ценит ту моральную помощь, которую подарили нам люди. Моя дочь чувствует себя с каждым днем все лучше и лучше. Супруга носится с ней, сын тоже решил прекратить обучение в Итоне, чтобы помочь ей и семье. Ведь самое главное – это быть с семьей, когда ты им действительно нужен. Все остальное неважно. Мы очень стараемся окружить Адель заботой и любовью. Это наш семейный долг и первая обязанность.

– Выключи на хрен этот ящик, – зло бросаю я.

Сам не замечаю, как напрягаю кулаки. Корочка на костяшках натягивается, отчего в руке больно стреляет. Нет необходимости просить Андре дважды, он тут же вырубает телевизор и с опаской посматривает в мою сторону.

– С тобой все в порядке? – тихо спрашивает он.

Я отворачиваюсь и ничего не отвечаю. Кто-то звонит в домофон, и Андре подскакивает:

– Пиццу принесли, сейчас заберу.

Я продолжаю молчать, все еще пытаясь справиться со злостью. Ее отец – кусок дерьма! Лицемерная тварь! Как же я ненавижу его! Эгоистичный ублюдок всю жизнь думает только о себе, всю жизнь всех подстраивает под себя. При этом умудряется выглядеть на публике идеальным папашей. Как только совесть ему позволяет?!

– It’s pizza time! – врывается в комнату Андре. – Ладно, чувак, я понял: ты не любишь смотреть новости. Я, если честно, тоже, чисто по фану врубил, решил глянуть на эти помпезные рожи. Но смотри: пицца! Это же святое! Мамма мия, Дева Мария! Белиссимо, бамбино! На пиццу даже папа римский молится! И вообще в Ватикане пицца стоит на одном уровне со священным Граалем![15] Ясно тебе?

Я ничего не говорю, но Андре не останавливается:

– Ладно, я не хотел этого делать, но ты меня заставляешь!

Он подключает свой телефон к стереосистеме зала, и со всех колонок начинает орать песня, которую он ранее пел, – «I’ve got money» Джеймса Брауна.

– Давай, Артур! Пой со мной! Это же классика рок-н-ролла! Этой песне больше лет, чем нам с тобой. Это же чертов «крестный отец соула», «мистер Please-Please-Please» и «ми-и-истер Динамиит»![16]

Андре вскакивает на стол и начинает дергаться, изображая жалкое подобие танца. Выглядит все это до одури нелепо, а когда он начинает завывать, я вновь начинаю ржать. В конце песни Андре кланяется, спрыгивает со стола и говорит:

– Все, теперь пицца! А то красотка еще обидится на нас. Детка, не думай, я не бросил тебя. Ты – самое прекрасное, что случалось со мной в жизни… – С этими словами он набивает полный рот и начинает громко жевать. – Да, Господи! Это сущий оргазм!

Я усмехаюсь и забираю у него вторую коробку.

– Я уже понадеялся, что ты не голоден, – с набитым ртом нагло заявляет Андре.

– Не дождешься, – смеясь, отвечаю я и принимаюсь за двойную пепперони. Все-таки в жизни есть своеобразное равновесие. После плохого случается хорошее. В моем случае хорошее – это придурок, который чавкает так громко, что слышно на Луне.

– Приятель, ешь потише, а то в Альпах лавины сойдут, – говорю я, и Андре улыбается:

– Я не пойму, угрюмые задницы и подкалывать умеют?

Я закатываю глаза, но вновь не могу сдержаться и улыбаюсь.

– Короче, Бодер, позволь поделиться с тобой своей жизненной философией. Какая бы фигня ни случилась в твоей жизни или в мире, единственная вещь, которая точно спасет наши задницы, – это чувство юмора. Не выдуманная любовь, не несуществующее милосердие, не сам Господь Бог, а именно ржач. Тот самый, когда задыхаешься от смеха и хватаешься за живот. Чувство юмора, чувак, как суперсила. И самый сок в том, что тебе не надо быть чудиком из Marvel или DC[17]. – Он подмигивает мне и в очередной раз запихивает в рот целый кусок. – Господи, вот бы у людей была еще одна супер способность – жрать и не толстеть.

Я киваю:

– Эту и я хотел бы. Сгон веса – это то, за что я ненавижу спорт больше всего. Знаешь тот момент, когда встаешь на весы и смотришь, достаточно ли веса и калорий ушло, достаточно ли ты настрадался…

Андре подносит палец к губам и наигранным строгим голосом заявляет:

– Тихо, поедание пиццы – сакральный момент, нельзя его так бесстыдно нарушать и говорить о взвешивании.

Я ухмыляюсь и откусываю большой кусок. А пицца и правда божественно вкусная.

АДЕЛЬ

МАМА, КАК ВСЕГДА, выглядит невозмутимой и идеальной. Хотя я ощущаю исходящее от нее раздражение.

– Адель, что на тебе за шапка? – тут же спрашивает она, как только я сажусь в машину.

– Взяла у Сесиль, – небрежно вру я, и мама морщит нос.

– Мало того что она не может сесть на диету, так у нее и вовсе нет вкуса.

– Не смей так говорить, – опешив от грубости матери, говорит Марсель.

– Я говорю лишь правду! – стреляя в него взглядом, отвечает она. – Не пойму, почему папи вас вечно таскает к этому Августину?.. Что у тебя за конверт в руках?

– Это подарила мне Сесиль, – хмуро поясняет брат.

– Что там?

– Номер наркодилера, мама! Может, не будешь лезть в мою личную жизнь?

– Личную жизнь? Каким это образом Сесиль попадает в эту категорию?

В этот момент не выдерживаю уже я:

– Прекрати!

Я говорю лишь одно слово, и в салоне автомобиля повисает тишина. Видимо, тон моего голоса и взгляд достаточно красноречивы. Но мама все же брезгливо поджимает губы:

– Ты всегда его защищаешь. Но я не могу понять, почему мой сын такой закомплексованный. Он что, не может найти себе девушку под стать? Или нам обязательно необходимо выделиться и продемонстрировать окружающим все триста килограммов жира Сесиль? Вы все делаете мне назло!

– Жюль, останови машину, – просит водителя Марсель.

– Я не разрешаю тебе выходить!

– А я не прошу твоего разрешения.

– Что я такого сказала? Вы сами в своем кругу зовете Сесиль бегемотихой! Я слышала, она сама себя так называет!

В этом момент я больше не могу сдерживать свое возмущение.

– Во-первых, мы называем ее бегемотиком, – говорю я, – во-вторых, она действительно уверенная в себе девушка и ни капли не стесняется своего тела, поэтому самоирония уместна. В-третьих, она очень красивая. Ты только посмотри на черты ее лица! Она похожа на ангела в обрамлении пушистых светлых волос! В-четвертых, где твое воспитание и чуткость? Что за грубость такая, откуда столько снобизма и высокомерия? В-пятых, если она нравится Марселю, то я за него безумно рада, потому что она не такая, как ты и все твое прогнившее окружение. И остановите эту машину, или я из нее выпрыгну, найду первого попавшегося журналиста и расскажу ему про триста килограммов от всеми любимой Анны де Флориан! – Последние предложения я кричала.

Мама равнодушно прошлась по мне взглядом.

– Вижу, тебе действительно становится лучше.

– Это так плохо, да? – кричу я, и в маминых глазах мелькают сожаление и усталость. – Ведь так плохо, что дочка наконец-то понимает, насколько вся ее семья изнутри прогнила! Так плохо, что она больше не марионетка, за веревочки которой можно дергать!

– Адель, замолчи сейчас же! Я не это имела в виду. Когда случилась авария, я двадцать четыре часа в сутки сидела у твоей кровати, ждала, пока ты очнешься, и молилась, чтобы с тобой все было в порядке! Будь хоть капельку благодарной!

– Ну очнулась я, и что? Со мной все в порядке, мама? Вот я сижу перед тобой, и ты говоришь мне о трехстах килограммах Сесиль! Ради этих разговоров я очнулась? Ради этого всего мы живем?

Я тяжело дышу, и слезы текут из глаз. Марсель стискивает мою руку в немой поддержке. Мама отворачивается к окну и говорит:

– Никто не выйдет из этой машины: на улице собачий холод и дождь.

Воцаряется тишина, лишь слышен шум дождя и плеск луж. Она так и не отвечает на мой вопрос. До конца поездки никто из нас не произносит больше ни единого слова.

* * *

Дома Марсель передает конверт мне в руки:

– На самом деле это для тебя. Я не знаю, что внутри, но Сесиль была настойчива.

Я с любопытством рву конверт и достаю репродукцию картины. Она маленькая, формата A5, не больше. На ней изображены балерины, а сзади стоит надпись: «Эдгар Дега. Урок танцев (1873–1875). Музей д’Орсе. Париж».

– Красиво, – разглядывая картинку, говорю я. – Подожди, это тот самый Дега, который был старшим сыном в аристократической семье? Кажется, он решил скрыть свое благородное происхождение и изменил свою фамилию де Га на более простую – Дега, да?

Марсель озадаченно пожимает плечами и неловко улыбается.

– Возможно, так все и было. И если так оно и было, то он, скорее всего, твой герой.

– Потому что я тоже мечтаю скрыть свое «благородное происхождение»? – Я показываю пальцами кавычки и последние слова произношу гнусавым голосом. Братишка начинает смеяться.

– Ну да, ты всю жизнь говорила, что, как только выйдешь замуж, возьмешь фамилию мужа.

– Будем надеяться, что муж будет из еще более родовитой и аристократической семьи, – бросает мама, проходя мимо нас.

– При таком раскладе участь старой девы меня не особо пугает, – заявляю я, – тем более гардероб на этот случай уже есть.

Не оглядываясь, я поднимаюсь к себе в комнату. Падаю на кровать прямо в одежде и продолжаю рассматривать рисунок. Он очень красивый, есть в нем нечто цепляющее. Я не сразу понимаю, что именно. Разглядываю и изучаю каждый уголок. На картине изображен перерыв во время урока танцев. В центре зала для репетиций стоит уже немолодой седовласый балетмейстер, он опирается на свою деревянную трость, и вид у него очень строгий. Он внимательно следит за одной балериной по центру, которая делает своеобразное па. Другие танцовщицы отдыхают, они стоят группками по всему залу. На переднем плане слева одна девушка и вовсе чешет спину, кто-то из них поправляет волосы или сережки. Я, конечно, далеко не профессионал, но то, как падает свет на картине, выглядит потрясающе. И как только я это замечаю, осознание наконец приходит. Я понимаю, чем зацепило меня это творение. В картине чувствуется пульс жизни. Будто некто забежал на репетицию и сделал в одну секунду фотографию. Все было продумано до мельчайших подробностей, над этим работали не один день и даже не один год, но в то же время картина дышит жизнью.

У меня появляется сильное желание увидеть эту работу вживую. Недолго думая, я начинаю искать адрес Музея д’Орсе, читаю его краткую историю. Выясняется, что раньше в здании был первый в мире вокзал, который обслуживал направление Париж – Орлеан, однако к 1939 году движение поездов с этого вокзала практически прекратилось. Спустя 30 лет было принято решение о сносе здания. Но его все же сохранили, и во время президентства Жоржа Помпиду появилась идея преобразовать вокзал в музей.

Музей теперь славится своей коллекцией импрессионистов, в число которых входит Эдгар Дега. А сами импрессионисты хвалились тем, что могли естественно и живо запечатлеть реальный мир в его подвижности и изменчивости! То есть они хотели передать свои мимолетные ощущения, остановить мгновение, жизненный миг и то впечатление, которое вызвано именно этой секундой. Меня очень увлекает сама суть этого движения: прожить момент. Запечатлеть его на века в картине.

– Марсель! Марсель! Марсель! – кричу я брату, не в силах сдержать свой порыв.

– Что случилось? – вбегает он в мою комнату.

– Ничего, я просто хочу пойти с Сесиль в музей, у тебя есть ее номер телефона? – Я продолжаю держать в руках репродукцию Дега и, показывая на нее, поясняю: – Я просто обязана увидеть это вживую!

Марсель неловко переминается с ноги на ногу.

– Сесиль сегодня вечером уезжает с родителями и Августином в Италию на две недели. Боюсь, тебе придется немного подождать.

Я разочарованно поджимаю губы:

– Постой, это значит, что мы больше и к Августину не сможем пойти? Как тогда я увижусь с Артуром?

– Через три дня родители уезжают в Швейцарию – что-то связанное с юниорской зимней Олимпиадой. Их не будет три дня, в эти дни и придумаем, как свалить. – Марсель ободряюще улыбается.

Я нервно сцепляю руки, но тоже вымученно улыбаюсь. Три дня не видеть Артура кажется невыносимо долгим. Я не хочу вообще с ним расставаться. Почему? Не знаю. Но когда он рядом, когда смотрю на него, держу в руке его руку, мне не хочется никуда уходить. Я хочу лишь бежать ему навстречу.

Взгляд падает на репродукцию Дега, и я ложусь на кровать и аккуратно обнимаю бумагу. Ловить момент… наслаждаться моментом… Вот оно – истинное искусство. Проживать мгновение. Я закрываю глаза, и в голове проносится: «Carpe diem». От неожиданности я резко сажусь на постели. Громко вдыхаю и выдыхаю. У меня в голове прозвучал голос. Чужой. Не мой. И не тех людей, к голосам которых я привыкла. Становится странно и не по себе. Может быть, это был голос какого-нибудь актера, ведь мы можем вспоминать цитаты из фильмов, коронные фразочки, даже излюбленную интонацию героя. Но у меня стойкое ощущение, что я знала этого человека лично. Это был голос парня. Приятный, утонченный, и он сказал мне: «Carpe diem». Я помню звездное небо над головой, мокрый купальник, прилипший к телу, и его добродушный голос у себя за спиной.

Через три дня родители действительно уезжают. А в Париже выпадает снег, что случается крайне редко и абсолютно несвойственно для города. Я смотрю сквозь окно, как снежинки облепили серые крыши, машины и асфальт. Все вокруг выглядит таким белым и чистым. В комнату входит Марсель, в руках у него светло-зеленая подарочная коробка, перетянутая такого же цвета лентой.

– Проходил мимо «La durée»[18] и решил купить тебе макаруны. Если честно, там была огромная очередь, но мой девиз – «Никогда не сдавайся», – шутит братишка. – Мама сказала, что ты опять с утра ничего не ела.

Я с улыбкой забираю у него из рук коробку:

– А я раньше любила макаруны?

Я тяну за ленточку и открываю коробку: маленькие круглые пирожные аккуратно стоят друг на дружке.

– Обожала, самыми любимыми были фисташковые, я взял их пять штук, после них в списке были ванильные и шоколадные.

Я обнимаю брата.

– Спасибо, – шепчу я и откладываю коробку: есть сейчас абсолютно не хочется.

Сегодня мне очень грустно, я смотрю на снег и понимаю, что скоро семейные праздники. Покупка подарков, украшение дома. Но мне грустно встречать Рождество и Новый год с сознанием того, что я не помню прошлых.

– Ты позвонила ему?

– Да, но он не взял трубку.

Я отвожу взгляд, потому что мне страшно. А что, если он больше никогда не возьмет трубку? А что, если он исчезнет, испарится, просто-напросто пропадет из моей жизни? И как только я начинаю проникаться этими сомнениями, мой телефон звонит, и я так быстро снимаю трубку, что Марсель не может сдержать смешка.

– Алло.

– Привет, прости, что сразу не ответил, не услышал звонка, – говорит Артур, и мои губы сами собой расплываются в улыбке: так сильно я рада его звонку.

– Мои родители уехали, и я хотела с тобой встретиться, – не теряя времени на приличия, я перехожу сразу к делу.

– Зовешь меня на свидание?

Даже на расстоянии я чувствую его наглую ухмылку.

– А ты, кажется, в хорошем настроении.

– А почему я должен быть в плохом? Красивая девушка звонит мне и зовет погулять… жизнь прекрасна, черт возьми.

Я испускаю смешок, Марсель же закатывает глаза, но все же усмехается, направляется в сторону двери и молча выходит из комнаты.

– Как ты себя чувствуешь? – более серьезным тоном спрашивает Артур, и я шучу в ответ:

– Меня только что назвали красивой девушкой, лучше в жизни себя не чувствовала!

Он тихо смеется, и я ловлю себя на мысли, что хочу как можно чаще слышать его смех.

– На улице очень холодно, не думаю, что гулять сегодня – отличная идея.

Я молчу, не зная, что ответить: если таким образом он намекает, что не хочет меня видеть… Артур будто читает мои мысли:

– Но мы могли бы где-нибудь посидеть.

Я начинаю ходить по комнате и останавливаюсь около стола.

– А где бы ты хотел посидеть?

– С тобой – где угодно, а ты?

Я шепотом отвечаю:

– Аналогично.

Возможно, это действительно странно – говорить с ним таким образом, чувствовать вселенскую радость, когда слышу его голос. Но все эти эмоции настолько естественны, что бороться с ними кажется полнейшей глупостью. Мой взгляд падает на репродукцию Эдгара Дега.

– Ты любишь музеи? – спрашиваю я у Артура, и он замолкает, отчего я начинаю быстро тараторить: – Мы не обязаны идти в музей, я просто подумала…

– Ты хочешь посмотреть на Дега? – Его голос звучит задумчиво.

– Откуда ты знаешь?

– Я, как Фиби из «Друзей», помню не только эту свою жизнь, но и кое-что из твоей предыдущей, – шутливо поясняет он, а я не имею ни малейшего понятия, о ком он говорит.

– Кто такая Фиби?

Повисает пауза, и на там конце Артур вздыхает:

– Персонаж из моего самого любимого сериала. Нам с тобой потребуется очень многое наверстать.

– Ты сейчас улыбаешься? – Вопрос слетает с губ сам по себе. – У меня просто ощущение, что я слышу улыбку в твоем голосе, и я будто схожу с ума в том смысле, что я не помню всего, но порой мне кажется, что слишком хорошо знаю тебя. – Я чувствую себя крайне неуверенно, произнося это вслух.

– Когда я говорю с тобой, я всегда улыбаюсь, – отвечает он, и его ответ уничтожает всю неловкость во мне, согревает.

На заднем плане доносятся мужские голоса, один из них зовет Артура.

– Мне нужно идти, но через час я буду полностью свободен. Давай встретимся у входа в Музей д’Орсе?

– И будем любоваться Дега? – с усмешкой спрашиваю я.

– Я буду любоваться тобой.

Мое сердце делает кульбит. Я не знаю, что ответить, поэтому говорю:

– До скорого.

Когда я кладу трубку, то начинаю от счастья прыгать по комнате. Я понятия не имею, как описать свою радость и предвкушение от предстоящей встречи.

* * *

Я спешу, так как опаздываю. Перед уходом из дома позвонила маме и наврала, что иду гулять с Прюн. А по дороге в музей вспомнила, что в прошлый раз я унесла его шапку. Это, должно быть, его единственный теплый головной убор, поэтому я решила вернуться домой и забрать ее.

Теперь я тороплюсь, но не могу перестать разглядывать снежный Париж: здания, мосты, деревья – все такое белое, волшебное! Будто я попала в сказку. Водители, конечно, не рады таким переменам[19], на дорогах полнейший хаос. Машины еле двигаются, повсюду пробки. Но в этой рутине есть некий шарм: жизнь не стоит на месте, она вечно течет и бурлит, и это поистине чудесно. Жизнь не идеальна, но прекрасна в своем вечном непредсказуемом движении. Я поднимаю голову к белому небу и пытаюсь языком поймать снежинку.

– Вот ты где, а я все боялся, что опоздаю, – доносится до меня сзади, и я резко захлопываю рот.

Артур начинает хохотать. На нем черный пуховик без капюшона, и, как я и предполагала, он без шапки. Снежинки падают на его темные волосы и тут же тают, а я не могу отвести взгляда от него: до чего же он красивый. Не утонченной красотой, вовсе нет. На сильном подбородке красуется щетина, тонкие губы подняты в лукавой усмешке, нос с горбинкой, но что меня точно завлекает и притягивает, так это глаза. Большие, кристально голубые, обрамленные длинными прямыми темными бровями. Артур чертовски красив – чисто мужской красотой. В его лице чувствуется некий серьезный характер, и при этом в глазах блестит мальчишеское ребячество.

– Вот, – говорю я и из кармана достаю его серую шапку, – как видишь, я сегодня о себе позаботилась, – произношу я, показывая пальцем на свою ярко-желтую вязаную ушанку.

Он берет у меня из рук шапку и сразу же надевает на голову.

– И обо мне позаботилась, – с улыбкой говорит он. – А ты в своей выделяешься на фоне всего города, я тебя сразу заметил.

Артур берет меня за руку, и мы переходим дорогу. Никто из нас не додумался надеть перчатки. Но если моя кисть ледяная, то его на удивление горячая.

– Мы можем посмотреть Дега, а после либо погулять по музею, либо сесть там же в кафе. Что думаешь?

– Я не люблю планировать: что захотим, то и сделаем.

– Мой психотерапевт учил меня на первых порах строить планы, он говорил: если я смогу упорядочить свою жизнь и займу каждую минуту своего времени, то у меня появится чувство безопасности, – признаюсь я, – и, если честно, мне это помогло: когда строишь планы, есть ощущение, что твоя жизнь под контролем.

– Возможно, он в чем-то прав, планы нужны для достижения целей, они действительно помогают в дисциплине, но мои вечно идут прахом. Поэтому в какой-то момент я принял то, что не могу контролировать происходящее со мной. Могу лишь реагировать на случившееся. Я больше не ищу уверенности в завтрашнем дне.

– Почему? Тебе разве не страшно так жить?

Мы заходим в музей и встаем в очередь к кассе.

Артур снимает шапку и расстегивает куртку, я следую его примеру.

– Страшно, но, мне кажется, самое главное в жизни – это быть честным с самим собой. Я не знаю, проснусь ли я завтра, не наступит ли завтра конец света и так далее по списку. Поэтому надо сказать себе прямо: у тебя нет уверенности в завтрашнем дне, но не все так плохо, ведь у тебя есть сегодня.

Очередь на удивление быстро двигается, и вот нам улыбается милая женщина с криво накрашенными красными губами.

– Два билета, пожалуйста.

Она смотрит на меня, затем переводит взгляд на Артура и вежливо просит:

– Покажите ваши документы, пожалуйста. Только вы[20], – уточняет она.

Музеи меряются количеством посетителей, как парнишки в раздевалке… Артур замолкает, нагло ухмыляется и наконец находит ID-карту[21].

– Аллилуйя, – под нос произносит он и передает ее мадам за кассой.

Я слежу за его движениями и успеваю прочитать фамилию – Бодер. Кассирша возвращает ему карту и дает два билета.

– До свидания, – прощаюсь я и, боясь забыть его фамилию, повторяю ее про себя миллион раз. Бодер, Бодер, Бодер. Но как только мы проходим в музей, я поднимаю голову к потолку и застываю: он огромный! Крыша из стекла и стали! Ничего себе!

Артур начинает улыбаться.

– Что такое? – спрашиваю я.

– Я здесь ни разу не был, но ты всегда так воодушевленно рассказывала про это место. А сейчас я смотрю на твою реакцию, и она мне нравится.

Я поднимаю руки к потолку:

– Это же невероятно!

– Согласен, раньше в людях было больше широты.

Минут пять я хожу из стороны в сторону, изучая интерьер. Затем замечаю стойку информации и, показывая на нее Артуру, говорю:

– Надо взять план музея.

Артур подает мне буклет, и среди нескольких тысяч представленных в музее экспонатов я ищу тот, ради которого пришла.

– Вы не подскажете? Мы ищем Эдгара Дега, – не дожидаясь меня, спрашивает он.

– Что именно? – интересуется дама за стойкой.

Артур смотрит на меня, и, сдавшись, я откладываю план:

– «Урок танцев».

– Вам на пятый этаж, дойдите до конца зала, и слева будет лифт. Хорошего дня!

Я все равно упрямо забираю план и пытаюсь найти на нем картину. Это становится чуточку проще, так как теперь я знаю, на каком она этаже.

– Я нашла! Вот он!

Артур подавляет смешок:

– А я нашел лифт, нам сюда.

Мы поднимаемся на пятый этаж и первое, что видим, – огромные часы, стрелки которых движутся вокруг римских цифр, а сквозь них виден весь Париж. Эти часы будто символизируют само время, его масштабы и грандиозность. Они смотрят на мир свысока, словно являются вечным стражем жизни.

– На крыльях времени уносится печаль, – произношу я вслух мелькнувшую в голове цитату Лафонтена и чувствую на себе взгляд Артура.

– Ты в это веришь?

– Во что именно?

– Что со временем печаль уходит?

Его голос звучит серьезно, будто он действительно хочет узнать ответ, но я пожимаю плечами:

– Не знаю, мне кажется, зависит от случившегося. Уверена, есть грусть, которая никогда, ни при каких обстоятельствах не покинет человека, боль утраты, например. Такого рода печаль, наверное, навсегда оставляет след в твоем сердце.

Он молчит, ничего не отвечает, но вид у него то ли злой, то ли тоскливый, мне сложно угадать его настроение, поэтому я спешу добавить:

– Но нет ничего вечного.

Даже мы не вечны. Что там говорить о печали, которая остается после нас.

– Ненавижу философствовать, – отвечает он и, взяв меня за руку, ведет подальше от часов. Я чувствую, что что-то не так, но шестое чувство подсказывает мне не развивать тему.

Я замечаю картину на расстоянии и замедляю шаг. Мне хочется растянуть это мгновение. Я подхожу к ней медленно, не опуская глаз, впиваюсь в нее взглядом. В жизни она еще прекраснее. Мужчина-гид стоит перед картиной и что-то вещает группке туристов. Я подхожу ближе и прислушиваюсь:

– Вдохновение же художник черпал в театрах, опере, кафешантанах. Последние были крайне популярны в Париже на протяжении последней трети девятнадцатого века – до появления кинематографа. Эти заведения встречались всюду и были ориентированы на клиентов с разным достатком. Демократичность и вульгарность кафешантанов притягивали Дега. Его забавляли странные люди, которых можно было встретить там: чревовещательницы, крестьянки, сентиментальные дамочки. Там, под светом электрических фонарей, Дега находил новые способы для передачи привычного – к чему, собственно, и стремились импрессионисты. Но особой его страстью был балет! Посмотрите на картину. Вихрь кружения, прозрачность текстуры, динамика и мимолетность – Дега пришлось серьезно постараться, чтобы заворожить зрителя кажущейся легкостью.

– А правду говорили, что заставить Дега закончить полотно можно было только одним способом – отняв у него картину? – громко спрашивает Артур, и месье гид удивленно поднимает брови.

– Надо же, есть люди, которые немного в теме, – забавляется он. – Скорее по Парижу ходила такая шутка, но в ней скрыта доля правды. Эдгар был жутким перфекционистом.

– Откуда ты это знаешь? – тихо спрашиваю я Артура.

– Ты мне рассказывала, – с улыбкой отвечает он, – но я могу воспользоваться ситуацией и сделать вид, что я очень тонкая натура, чувствующая и понимающая искусство. – Он выпрямляется и смешно вытягивает лицо. – Ну что, похож на высокоинтеллектуального человека?

Я начинаю громко смеяться, слишком громко – мама всегда ругает меня за мой смех, но порой я не могу его контролировать. Месье гид косится в нашу сторону:

– Поделитесь, что так сильно вас рассмешило?

Артур мне подмигивает:

– Я ей рассказал одно из язвительных высказываний маэстро! Оно звучало так: «Если вы платите за картину три тысячи франков, это значит, что она нравится вам. Если вы платите за картину триста тысяч франков, это значит, она нравится другим».

Гид усмехается и обращается к группе:

– Весьма в его стиле, дамы и господа. Прошу вас, пройдемте дальше, я познакомлю вас с Моне.

И как только вся толпа уходит, я подхожу очень близко к полотну:

– Как же красиво! Я имею в виду, я ничего не понимаю ни в технике, ни в подаче, но я смотрю на нее, и внутри просыпается вдохновение, жажда прекрасного и некое воодушевление! И я думаю: в каком крутом мире мы живем, какие же крутые люди, что могут создавать и творить такое!

Артур кладет мне руку на плечо и тоже смотрит на картин у.

– Скорее всего, ради этого они и творят. Не чтобы кто-то изучал их стиль или критиковал манеру, а чтобы разбудить чувства и эмоции.

Я забыла, каково это, когда тебя понимают. Хоть Артур абсолютно другой и, возможно, до конца не проникся картиной, как это сделала я. Но это очень ценно, что он сейчас стоит со мной, не пытаясь меня учить чему-то. Он не противоречит, а просто дает мне выговориться, он меня внимательно слушает и впитывает сказанные мною слова. И я очень сильно ему благодарна за это.

Я поворачиваю голову и смотрю на него. Я сейчас так близко, что замечаю шрам на подбородке и трещинки на губах. Во мне просыпается желание поцеловать его. Прямо здесь и сейчас. Приникнуть к его губам, почувствовать его вкус, запах. Я вижу, как дергается его кадык, ощущаю напряженный взгляд на своем лице.

– В моей прошлой жизни, – шепотом начинаю я, – мы с тобой целовались?

Он молчит, я вижу, как его подбородок слегка напрягается.

– Я не помню, – продолжаю шептать я, – я не помню даже свой первый поцелуй. Конечно, я жутко злюсь, я постоянно пребываю в напряжении и раздражении. Но только не рядом с тобой. – Я наклоняюсь к нему и упираюсь лбом в его скулу. – Рядом с тобой дышать проще, все случившееся со мной не кажется концом света, рядом с тобой я готова смотреть в будущее и ждать встреч. Мы же целовались с тобой. Ты помнишь, каково это – чувствовать мои губы? Ты помнишь их вкус? Ты помнишь…

Я не успеваю договорить – он берет мое лицо в руки и целует. Есть что-то в этом болезненное, но при этом звериное, страстное. Он целует меня грубо, не жалея, проникает языком мне в рот, впивается в меня и держит крепко-крепко. Но я и не хочу уходить, я отвечаю ему той же грубостью, той самой ненасытностью, тем же животным порывом. И я не могу остановиться, мне мало. Я притягиваю его ближе и ближе. Хватаю за шею, он же держит меня за волосы. Мы тяжело дышим, воздуха не хватает. Но он продолжает целовать меня. И лишь когда мне становится нечем дышать, я отрываюсь от него, заглядываю в помутневшие глаза, чувствую его рваное дыхание на своем лице.

Тяжело дыша, я продолжаю крепко держать его, не хочу отпускать. Пытаюсь найти, увидеть, понять, что же в нем так сводит меня с ума. Отчего все внутри меня горит. В голове на секунду вспыхивает воспоминание о ярко-зеленых глазах в серую крапинку. Я точно знаю, что мой первый поцелуй был не с Артуром. Я точно знаю, что я подарила его зеленоглазому. Однако во мне сейчас кипит такая страсть, что я не могу на этом сосредоточиться.

Я смотрю на Артура и хрипло прошу его:

– Поцелуй меня еще раз… пожалуйста.

Глава 6

ЛУИ

КАК-ТО ВЕЧЕРОМ МЫ сидели втроем в комнате Адель. Артур смотрел фильм, я листал комикс, а Адель увлеченно кружила по комнате. Я не сразу понял, чем именно она занимается.

– Что ты делаешь? – спросил Артур, когда увидел, что она встает на стул перед стенкой.

– Я хочу развесить репродукции, которые привезла из Парижа.

Я отложил книгу и поинтересовался:

– Репродукции чего?

Глаза Адель засияли.

– Эдгара Дега! – заявила она, и ее понесло. – Смотрите, сколько их у меня! Я не хотела вешать их дома, потому что моя комната кажется неживой идеальной картинкой из журнала интерьеров, и вообще мама запрещает вешать плакаты или что бы то ни было. Поэтому я привезла все сюда.

Артур поставил фильм на паузу и встал с постели.

– Тебе помочь?

– Если хочешь, – улыбнулась она.

– Что надо делать? – спросил я и тоже встал.

– Развесить всю стопку, тут много всего.

– Балерины? Ты увлекаешься балетом?

– О нет! Я имею в виду, я люблю балет, он очень изящный, чувственный. Но в данном случае мне нравится художник, то, как он показывает закулисье, репетиции… Смотри, это портреты.

– Красиво, – пожав плечами, сказал я, и она довольно кивнула:

– Да, меня привлекла красота.

Я рассматривал репродукции: да, они красивы, но я все равно не до конца понимал, почему у Адель так сверкали глаза.

– Мне очень нравится эта черта в тебе, – начал Артур, – ты частенько останавливаешься и говоришь: как же красиво. Где бы мы ни были, ты находишь то, чем восхититься.

И в этот миг я понял, что он абсолютно прав. Любимым словом Адель было «красиво», она не просто видела красоту, она замечала, подмечала, улавливала и пропускала ее через себя.

– Честно говоря, я не думаю, что обладаю некой особенной чертой, эти картины я увидела у Сесиль, она лучшая подруга моего брата. Она тоже отметила их красоту.

Адель вешала репродукции на офисный пластилин.

– Вот, держите. Вешайте как хотите, но только на этой стенке: я хочу просыпаться утром под лучами солнца, вдыхать соленый морской запах и смотреть на эти шедевры.

– Но зачем? – спросил Артур. – Я имею в виду: ты смотришь на них, и что меняется?

Адель мило улыбнулась:

– Вот ты бегаешь по утрам, отжимаешься и бьешь грушу. Зачем?

– Я боксер, Адель, – снисходительно улыбнувшись, ответил он.

Она закатила глаза и высокомерно на него глянула сверху вниз.

– Ты стал боксером, потому что тебе это нравится, так? Ты получаешь заряд энергии, адреналин? А вот я смотрю на эти картины, и ощущение красоты меня заполняет, мне даже дышать становится легко, и я сейчас не преувеличиваю. Мир начинает казаться лучше. Ведь в нем столько всего прекрасного!

Артур смотрел на нее так внимательно, что я не совсем мог расшифровать его взгляд, но он был таким открытым и в то же время загадочным.

– Здесь хорошо? – приклеив картину в первое попавшееся место, спросил я, чтобы как-то разрядить атмосферу, и Адель нехотя отвернулась от Бодера.

– Да, мне нравится.

– Ты видела все эти картины вживую? – задал я очередной вопрос.

– Нет, к сожалению, не все. Но некоторые. Я ведь первый раз в жизни в этом году сходила в музей д’Орсе. Родилась и прожила шестнадцать лет в Париже, и ни разу не была там!

– Не поверишь, но я тоже ни разу не был, – с сарказмом в голосе сказал Артур, и она улыбнулась:

– Как же это удивительно!

– А что там? Боксерские груши есть? – продолжал он дурачиться.

Адель рассмеялась:

– Если честно, я лишь глянула на парочку произведений Дега, а все остальное время просидела на смотровой. Оттуда открывается такой красивый вид на Сену, сад Тюильри и Лувр! Я стояла там, вдыхала свежий воздух и думала, какой же прекрасный Париж.

– Вот видишь: Дега прекрасен, Париж прекрасен. Что еще, Адель?

– Ты, – тихо вырвалось у нее, она отвела взгляд и сразу же добавила: – И ты, Луи.

– Я польщен, – пробормотал я, клея очередную репродукцию.

Артур же ничего не ответил, сделал вид, что слишком занят разглядыванием картин.

– Ракурсы его картин очень похожи на фотографии, – произнес я, в очередной раз пытаясь избежать неловкой паузы, и Адель тут же подхватила:

– Да-да, смотри. – Она показала мне картину, на которой изображена балерина с букетом в руках. – Видишь, он изобразил ее сверху, сцена видна прямо из-под руки дамы, сидящей в ложе, как раз с того места Парижской оперы, на которое у художника был двадцатилетний абонемент! Но главное не это, а само движение импрессионистов в живописи. Они запечатлевали секундный момент! И мне так это нравится, будто попытка остановить момент, удержать лучшее из него.

Я забрал у нее репродукцию из рук и стал внимательно рассматривать. Сама идея поймать момент мне тоже безумно понравилась. Ведь именно этим я грезил всю свою жизнь.

– Смотри, он вообще не щадил моделей, – продолжала воодушевленно Адель, суя мне в руку уже другую репродукцию, – «в кадр» у него то и дело попадала то чья-то широкая спина, то совсем не изящно вывернутые ноги в пуантах, выражение лиц, далекое от возвышенного, неклассические профили танцовщиц. Но при этом он передавал красоту, утонченность, воздушность, хрупкость. Мне нравится, что его перфекционизм был остро развит лишь в том, чтобы каждый изгиб был правильным, соответствовал пропорциям и так далее. Он делал миллион эскизов, прежде чем изобразить что-либо на полотне. При этом в его картинах проскальзывает сама жизнь в естественной, далекой от идеала манере, но до чего же чарующе красиво!

Адель могла говорить об искусстве Дега долго, очень долго, и то, с какой страстью из ее уст вылетало каждое слово, не оставило нас с Артуром равнодушными. Мы продолжали вешать репродукции художника, о котором до этого момента ни разу в жизни не слышали, но к которому прониклись некой симпатией за то, что он смог покорить Адель. Я смотрел на нее, такую красивую, в нежно-голубом платье: на запястьях у нее бренчали браслеты, сопровождая этим звуком каждое ее действие. Она улыбалась, кружилась, тыкала нас носом в свои любимые репродукции и была счастлива, что мы оба ее слушаем.

В моей жизни все плохое случается слишком резко. В эту минуту мы сидели в комнате Адель и клеили репродукции. В следующую в комнату ворвалась моя тетушка Лиззи, самая молодая из сестер моего отца. Она всегда холоднее всех ко мне относилась.

– Мы заблокировали все ее счета, а ты решил проявить милосердие и дал матери-наркоманке свою карточку!

Я опустил голову – смотреть ей в лицо не хотелось. Ведь я действительно отдал маме карточку и сказал ПИН-код. Она пришла в этот дом за два дня до приезда ребят вся в слезах, вид у нее был настолько жалкий, что я сам еле сдерживался. Она обняла меня, начала клясться в любви и причитать, что была плохой матерью. Я знал, к чему весь этот спектакль: рано или поздно ей должны были перестать переводить на счет деньги. И это случилось не когда мне исполнилось восемнадцать… дедушка еще два года содержал ее после этого. Думаю, Лиззи узнала и «поправила» ситуацию.

– Она продолжает позорить нашу фамилию, тратя при этом сотни тысяч евро наших денег! С тех пор как тебе исполнилось восемнадцать лет, мы ей больше ничего не должны, Луи! Ты понял? Мы и тебе ничего не должны! Но мой бедный папа считает иначе, и никто из нас не может ничего с этим сделать. Но сейчас ты переходишь все границы! Как ты вообще можешь что-то давать такой матери, как она? Как у тебя совести хватает?!

Она кричала на весь дом. Будто очень много лет ждала повода, и вот наконец он у нее появился. Лиззи не сдерживалась, не подбирала слов. Выплевывала всю накопившуюся ненависть прямо мне в лицо.

Я нахмурился, вспоминая тот вечер, когда отдал матери карточку. Конечно, я знал, что именно ей нужно от меня, какова цель ее визита, однако мое сердце все равно дрогнуло. Она так рыдала, валялась у моих ног и выглядела жалко. Я поднял тогда ее с пола, дал карточку и быстро продиктовал ПИН. Через пять минут ее уже в доме не было.

Лиззи что-то резко достала из сумки и бросила мне в лицо, тем самым вытаскивая меня из водоворота мыслей.

– Новая карта на имя твоего дедушки, и не дай бог она попадет к ней. Ты слышишь меня? Ты пожалеешь, что родился на этот свет, если еще раз так поступишь с нами!

– Лиззи, – начал я, хотел то ли извиниться за собственную слабость, то ли объясниться, но она не дала мне произнести ни слова.

– И не смей приезжать на Рождество в этом году: ты выбрал свою сторону, ты выбрал свою семью. Со своей мамочкой и празднуй! – С этими словами она развернулась и оставила меня в комнате с широко раскрытым ртом, банковской карточкой под ногами и разбитым вдребезги сердцем.

Я знал, что они ненавидят меня и мою мать. Но она еще никогда в жизни себе такого не позволяла. Никогда в жизни не говорила со мной подобным образом.

– Луи, ты не виноват, и твоя мать тоже, всему виной наследство, – неожиданно произнесла Адель и крепко обняла меня. – Ты самый старший внук среди наследников. Они боятся, что дедушка оставит управление фирмой тебе. Ты и учишься в бизнес-школе. По-твоему, зачем?

Я отстранился и с непониманием посмотрел ей в лицо.

– Я не инопланетянин с Марса, я всего лишь живу в том же мире, что и ты. После смерти родителей папы дело с наследством не дошло до судебных разбирательств только благодаря тому, что они слишком пекутся о своей репутации. Поэтому они все решили внутри семьи, но с такими скандалами, что я с тех пор не видела ни своего дядю, ни тетю. Что-то подсказывает мне, что папа и тут всех сделал, – с грустным смешком рассказывала она.

– Я не понимаю, – зло бросил Артур, – ведь у твоего дедушки столько денег! Всем хватит, да даже будущему поколению хватит! Что не так с этими людьми?

– Человеческая жажда денег и власти не имеет никаких границ, Артур, – ответила Адель таким серьезным тоном, от которого побежали мурашки.

– Да пошли они все, – хрипло вырвалось у меня. Если я им не нужен, то и они не нужны мне.

В комнате повисла тишина, Адель взяла меня за руку и погладила мои пальцы.

– Все будет хорошо, не грусти только, – шепотом попросила она.

– Сегодня Сара устраивает вечеринку, нам нужно пойти развеяться, – предложил Артур.

Я видел, как искривилось лицо Адель от одного только имени Сары, но затем она посмотрела на меня, нервно прикусила губу и сказала:

– Давайте пойдем.

И мы пошли на шумную, сумасшедшую вечеринку. Адель в таких случаях всегда пряталась где-нибудь на кухне, никогда не лезла в безумную гущу событий и тихо отсиживалась, мы же старались вернуться домой до часу ночи, чтобы она не слишком устала нас ждать. Оставаться в доме одной она тоже не любила.

– Уж лучше с вами пойду и там подожду, – всякий раз говорила она.

И я понимал: мы так долго ждали этого лета, что расставаться даже на несколько часов на вечеринке казалось глупым. Все равно она периодически высматривала нас в толпе и всегда одаривала улыбкой. Иногда я составлял компанию ей, порой приходилось оставаться с Артуром. Я не мог разорваться между двумя своими друзьями.

Но в тот вечер все слишком быстро закончилось. Мы пришли и тут же начали играть в бутылочку, после которой сразу же образовались парочки. Мне ничего не хотелось, поэтому я прошел на кухню в поисках Адель и не сразу нашел ее. Она была во втором доме, который примыкал к бассейну поменьше. Лежала с электронной книгой в руках. Легкая белая подсветка от киндела[22] освещала ее сосредоточенное лицо. Меня так насмешил в тот момент весь сюрреализм этого: девочка-подросток на вечеринке на юге Франции отсиживается в тихом, спокойном месте с книгой в руках. Увидев меня, она отложила чтиво и пристально на меня посмотрела.

– Луи, ты как?

Я небрежно махнул ей рукой:

– Все хорошо, я даже не выпил пива, но и без этого отлично развеялся. Могу ли я попросить тебя никогда больше не вспоминать о том, что произошло? Я не хочу, чтобы ты меня жалела, не потому, что гордый, как орел, а потому, что я хочу забыть к чертовой матери Лиззи и ее тупую выходку.

В этом был весь я. Как убегать от проблем, как прятать голову в песок, словно страус, как избегать боли? Я знал ответы на все эти вопросы. Я был профессионалом в побеге от реальности.

Адель напряженно кивнула и ничего не ответила. Вновь погрузилась в книгу. Она любила читать классиков, анализировать и обсуждать прочитанное вслух.

Я придвинул к ней ближе свой лежак и тоже на нем разлегся.

– Что читаешь?

– Мопассан, «Милый друг». Читал?

Я кивнул:

– Эта книга была в моей школьной программе.

Адель слегка усмехнулась, а затем отложила чтение и внимательно на меня посмотрела. Свет от уличных фонарей падал на нас, и я видел неуверенность в ее взгляде.

– Что такое? – поинтересовался я, надеясь подстегнуть ее к разговору.

– Луи, у меня будет к тебе вопрос. Но для этого мне сначала необходимо зачитать тебе цитату, которая немного… – она неловко замолчала, подбирая слова, – про секс. Мы с тобой еще такое не обсуждали, но мне очень интересна мужская реакция, если ты, конечно, не против.

Я подвинулся к ней поближе и кивнул:

– Валяй.

Адель подняла перед собой киндел и зачитала:

– «Пышная ее грудь натягивала черный шелк платья; накрашенные губы, похожие на кровоточащую рану, придавали ей что-то звериное, жгучее, неестественное и вместе с тем возбуждавшее желание».

Она резко замолчала, а я все еще ждал продолжения, но Адель смотрела на меня во все глаза, будто пыталась прочитать ответ в моем выражении.

– Это все? – приподняв бровь, поинтересовался я, и она неловко кивнула:

– Да, я зачитала это, потому что хочу понять. Он пишет про некую животную страсть. Мужчины чувствуют такое влечение сразу же при знакомстве с женщиной?

– Зависит от женщины, – сказал я, глядя ей прямо в глаза.

Адель задумалась.

– А если нет? Если вот такой искры нет, желания нет, этого можно добиться?

– Искра на то и искра. Либо она есть, либо ее нет.

Она отвернулась, явно расстроенная.

– Адель, послушай, внезапная страсть еще не значит любовь.

Она подняла на меня взгляд, в котором отчетливо стоял вопрос: «А что тогда любовь?»

Тупоголовый романтик, живущий внутри меня, хотел ей ответить: «Любовь – это ты», но ему, как всегда, не хватило смелости. Однако я решил описать ей любовь так, как чувствую сам. Казалось важным поделиться этим именно с ней.

– Я думаю, любовь – это принятие. Я поясню: смотри, люди очень любят судить, осуждать, порицать или поднимать свою самооценку, унижая других за их слабости. Поэтому, я думаю, если другой человек принимает твои недостатки, погрешности, ошибки, промахи и ты готов сделать то же самое для него, наступает взаимное чувство. В нем есть нотки доброты, благодарности, вдохновения и свободы. Честно говоря, мне кажется, что это большая редкость. Ведь люди лицемерны, они хотят, чтобы их принимали такими, какие они есть, а сами сидят со списком требований по отношению к партнеру или же думают о своей выгоде и интересах.

– Я так боюсь встретить парня, который решит мной воспользоваться ради связей и положения моего отца. Прямо как в этой книге: главный герой Жорж Дюруа поднимается по социальной лестнице, шагая по головам женщин, которым клялся в любви, – грустно призналась она.

Я приобнял ее и нежно погладил по голове.

– Ничего такого не будет, я уверен, найдется парень, который полюбит тебя.

Он уже есть, и этот парень – я…

– Самое обидное, что я уже влюбилась. Но, кажется, в моем случае взаимности не будет. – Адель вымученно улыбнулась и шепотом добавила: – Если честно, я вижу, как он порой смотрит на некоторых девушек. Он никогда не смотрел на меня таким образом. И вряд ли посмотрит, ведь так?

Я замер и прикусил губу. Она не произнесла его имя вслух, но мы оба понимали, о ком идет речь. Конечно, я знал о ее чувствах к Артуру, но абсолютно не был готов к тому, что она со мной этим поделится. Она выглядела такой грустной, что мне хотелось рассказать ей, как он иногда смотрит на нее, хотелось объяснить, что у него есть свои причины держаться от нее подальше. Я хотел объяснить ей, что девушки, с которыми он проводит время, – это лишь для секса, а ведь с ней должно быть все иначе, она не секундное развлечение на каникулах. Я очень долго искал правильные слова.

– Адель, любовь – в первую очередь слияние мыслей и душ, а не одних только тел. Конечно, страсть присутствует в любви, но это лишь маленькая часть великого чувства. Те девушки, что окружают его… Между ними лишь похоть, понимаешь? Там нет чувств, цепляющих сердце и душу.

– Все равно это больно, я видела, как он целует Сару на пляже. Луи, я не могла оторвать взгляда, мне было так больно, но я словно зачарованная смотрела, как он обнимает ее, как притягивает к себе, наклоняется над ней и прикасается губами.

Я рассказываю тебе это сейчас и покрываюсь мурашками от злости, обиды, негодования и, стыдно признаться, зависти и ревности. Ведь я так сильно хотела оказаться на месте Сары. Я даже не знаю, каково это, когда твои губы накрывает губами парень. Что именно чувствуешь в этот момент? Мне семнадцать лет, и я никогда раньше не целовалась. И не потому, что у меня не было возможности, я просто… – Она запнулась, будто споткнулась на словах, и со злости стукнула себя по коленям. – Я так ждала этого лета. Так мечтала, что он наконец увидит во мне девушку. Почувствует то же, что и я. И наконец подарит мне мой первый поцелуй. Но теперь я понимаю, насколько глупы мои надежды. Он ведь никогда меня не поцелует, а я не могу жить в ожидании несбыточного чуда. Это просто неправильно – тратить драгоценные секунды своей жизни, мечтая о том, чему не суждено быть.

В попытке успокоить я поймал ее руки, нежно погладил, заглянул ей в лицо и потерялся в ее грустных глазах. В сердце неприятно кольнуло: видеть ее такой расстроенной было выше моих сил, сознание, что я не могу помочь, было до жути неприятным.

– Я не знаю, что сказать, что сделать… Но я сделаю что угодно, Адель. Просто скажи, как я должен тебе помочь. Я не могу видеть тебя такой грустной.

У нее по щеке покатилась слеза – тонкий маленький ручеек, она тут же вытерла его и мило мне улыбнулась.

– В тебе столько доброты. Ты такой… я не могу подобрать слов. Иногда мне кажется, что знакомство с тобой – лучшее, что случалось со мной.

Я крепко обнял ее, притянул к себе, запустил руки в шелковые волосы и вдохнул ее запах.

– Знакомство с тобой – точно лучшее, что случалось со мной в жизни, – прошептал я, и она неловко рассмеялась.

– Поцелуй меня, Луи. – Она сказала это так тихо, что вначале подумалось, что мне просто кажется.

Адель выбралась из моих объятий и неестественно прямо села на шезлонге.

– Мне очень неудобно тебя об этом просить, но прошу: выслушай меня. – Она нервно сцепила пальцы и прикусила губу. – Я не скоро встречу человека, которого полюблю. Разумеется, я точно не могу этого знать, но то, что я чувствую к Артуру… это очень сильная эмоция. Возможно, однажды я перестану мечтать о нем. Сейчас мне с трудом в это верится, но все же, как говорил Соломон: «Все проходит, и это пройдет». Но я не хочу ждать годами особенного человека, который вытащит меня из этой паутины. Я хочу выбраться из нее сама, Луи. И мне нужна маленькая помощь. Ты мой самый лучший друг, Луи. Я доверяю тебе больше чем на сто процентов. Я не привлекаю тебя как девушка, и у этого маленького эксперимента не будет последствий для нашей дружбы, я обещаю! Просто поцелуй меня, потому что я не хочу делать это в первый раз с первым встречным.

И вот он, этот момент, когда я должен был рассказать ей о своих чувствах. Признаться в любви и сказать, что для меня это будет больше, чем просто поцелуй. Это будет исполнением мечты. Но Адель выглядела такой потерянной, подавленной и тоскливой. Я не мог поступить с ней настолько эгоистично. Точно не сейчас. Мне хотелось утешить ее, пожалеть.

– Адель, я не совсем… – Я замолчал и тоже присел, так жутко нервничая, что язык заплетался. – Я не знаю, как поцеловать тебя. Я имею в виду, я не…

Она не дала мне договорить, приблизилась совсем близко.

– Мы лицом к лицу, Луи, – пробормотала она еле слышно.

Мое дыхание замерло, я смотрел ей в глаза, те самые, в которых радужка почти сливалась со зрачком. Они были такими огромными, притягательными, будто видели насквозь мою душу.

– Пожалуйста, Луи. Просто сделай это, – прошептала она мне в губы.

И я приник к ее нежным губам. Сначала лишь прижался своими, затем ласково поцеловал. Она закрыла глаза и замерла, а я дотронулся рукой до ее подбородка, приподнял его и аккуратно потянул ее нижнюю губу. Я понял, что имеют в виду люди, когда говорят, что весь мир вокруг замирает и они не замечают ничего вокруг. Для меня оставшийся мир исчез в одну секунду, в ушах звенело биение собственного сердца. Я наклонил Адель чуточку набок, она приоткрыла свои полные губы, и я поцеловал ее именно так, как мечтал последний год. Нежно и ласково. Я не закрыл глаза – напротив, наблюдал за ней. Ее дыхание участилось, она неумело просунула язык мне в рот и лизнула мой. После чего резко открыла глаза, отстранилась и в голос расхохоталась.

– Господи, Луи! Целоваться – так странно! – воскликнула она в приступе смеха.

Возможно, я должен был оскорбиться, ведь я вложил в этот поцелуй всю свою душу. Но я не мог обижаться, глядя на то, как она хохочет, трогает свои губы и недоуменно приподнимает брови. Не мог придавать серьезного смысла этим словам. Я был рад, что на смену тоске пришел смех. Я был рад видеть, как ее глаза сверкают от веселья и радости. Я был безумно рад быть первым, кто поцеловал ее! Это ощущение меня так окрылило, радость волной накрыла все тело!

– Ну есть немного, – ответил я и тоже рассмеялся.

Адель обняла меня, повалила на лежак и вновь расхохоталась.

– Я обожаю тебя, Луи! – выкрикнула она в паузах между смехом.

Спустя пять минут мы успокоились, ее голова лежала на моем плече. Мысли мои возвращались к поцелую, я смаковал собственные воспоминания.

– Спасибо, Луи, – тихо поблагодарила меня Адель, – ты стал моим первым поцелуем.

– И целоваться – так странно! – весело фыркнув, сказал я, и мы вновь радостно расхохотались.

Это был лучший поцелуй в моей жизни.

* * *

И это могло быть лучшим летом в моей жизни, но нам опять чертовски не повезло. Даже другого слова не подберешь. Не повезло, и все. За день до отъезда мы решили прогуляться по Ницце, ходили по старому городу, забежали на площадь Массена, отведали настоящего салата нисуаз. И вот, стоя перед гостиницей «Негреско», Адель весело и с увлечением рассказывала нам историю ее строительства.

– Купол проектировал сам Эйфель. Знаете, что самое смешное? Существует легенда, что вдохновением служила грудь его любовницы!

Артур присвистнул:

– Счастливый был архитектор.

Я рассмеялся, Адель улыбнулась и, взяв каждого из нас за руку, потянула через дорогу.

– Мы просто обязаны зайти, я хочу посмотреть на люстру в главном холле.

– На люстру? – недоуменно переспросил я и краем глаза глянул на Артура, он с улыбкой пожал плечами.

Адель вздернула подбородок и продолжала тянуть нас ко входу.

– Именно люстра! В отличие от вас, бездельников, я почитала о Ницце перед приездом, и, поверьте, для общего развития вам не помешает на нее глянуть.

Артур громко фыркнул:

– И как просмотр люстры обогатит нас?

Адель шикнула на него, вежливо поздоровалась со швейцаром при входе и уверенным шагом прошла в холл. Он был под стать отелю: просторный, светлый, роскошный и помпезный. Мы остановились прямо посередине зала, и Адель подняла голову к потолку.

– Вот она, люстра Baccarat из 16309 кристаллов.

Я и Артур уставились на огромную сверкающую махину. Да, она была красивой. Но, по правде говоря, никому из нас до нее не было дела. Висит себе и висит. Адель же довольно улыбнулась, будто выполнила один из пунктов своего приезда. Мы оба не всегда ее понимали, но, мне кажется, оттого нас и тянуло к ней. Сложно было предугадать, что именно она придумает через минуту, куда понесется, что начнет рассказывать.

– Кстати, интересен тот факт, что точно такая же люстра была изготовлена по заказу императора Николая II для Екатерининского зала Московского Кремля, представляете?

– Круто, – протянул я, а Артур, не церемонясь, громко вздохнул.

– Может, перекусим? Только не здесь, а где-нибудь в центре города, там, где мне не придется продавать почку, чтобы оплатить ужин.

Адель никак не отреагировала, она продолжала держать нас двоих за руки и рассматривать интерьер вокруг. Зал был круглой формы, и по всему периметру возвышались колонны, висели портреты принцесс в пышных одеяниях и под стать разодетых принцев.

– Интересно, здесь раньше проводились званые вечера или балы?

Артур поднял ее руку и театрально, на аристократический манер, поцеловал.

– Мадемуазель де Флориан, я знаю, что женщины обладают диким любопытством, но порой мне кажется, вы переходите все границы.

Она аккуратно поклонилась и подыграла ему, заявив официальным тоном:

– Месье Бодер, позвольте процитировать небезызвестного Оскара Уайльда: «Знаете ли вы, как велико женское любопытство? Оно почти не уступает мужскому».

Артур ехидно приподнял брови и иронично подмигнул.

– Ну, раз уж мы цитируем великих, не могу остаться в стороне. Как там было у Гриффинов: ««Фу, Стьюи, у тебя изо рта пахнет кошачьей мочой!» – «Ну и что? Я любознателен!»»

Адель расхохоталась и легонько стукнула его по плечу.

– Да ладно вам! Лучше скажите спасибо, что не отвела вас в Музей современного искусства, как-никак показала что-то красивое!

Артур поймал ее руку и подмигнул:

– Благодарю вас, мадемуазель де Флориан! Я всю жизнь мечтал увидеть эту люстру!

Неожиданно за нашими спинами прозвенел удивленный возглас:

– Адель!

Мы втроем изумленно повернули головы и увидели женщину лет сорока. Адель тут же нервно прикусила губу. А глаза дамы забегали от меня к Артуру и красноречиво остановились на Адель посередине, которая продолжала держать нас обоих за руки.

– Твоя мама сегодня сказала мне, что ты отдыхаешь с дедушкой на острове Мюстик и приезжаешь завтра.

– Вернулась чуточку раньше, – уверенно ответила Адель и улыбнулась.

Она умело скрыла свой страх, но я почувствовал, как задрожала ее ладонь в моей руке. Женщина с пониманием кивнула и подмигнула ей.

– Я бы тоже вернулась чуточку раньше. Ты же Луи Кантель? – спросила она, обращаясь ко мне, и, не дожидаясь ответа, продолжала: – Я заочно знакома с твоей тетушкой Лиззи. Меня зовут Бриджит, – представилась она и хитро ухмыльнулась. – Я бы протянула тебе руку, но не хочу нарушать вашу идиллию. – Из кричаще модной сумочки она достала телефон и как бы между делом спросила: – Адель, передать привет Анне от тебя?

– Нам пора, – бросил Артур слишком резко и грубо.

Лицо дамы скривилось, но она тут же гаденько улыбнулась:

– Конечно, идите развлекаться! Для чего еще молодость? Рада была встрече! – пропела она.

Никто из нас не ответил, в угрюмом молчании мы прошли к выходу.

Я же сказал: нам просто не повезло. Не встреть мы ту женщину, Адель бы без проблем вернулась в Париж и никто не раскрыл бы наш маленький секрет. Но, к сожалению, все случилось иначе… мы молчали очень долго, каждый прокручивал в голове встречу, искал выходы из сложившегося капкана. Адель продолжала держать нас за руки, и мы шли вдоль Променад дез Англе до тех самых пор, пока не покинули шумные улицы и нашли тихий, на удивление укромный, безлюдный пляж.

– Странно, что мама до сих пор тебе не звонит, – прокомментировал я, решив наконец нарушить затянувшуюся паузу.

– Она и не позвонит, они с отцом будут ждать меня завтра вместе с дедушкой. Выскажут все, что думают…

– Мне так жаль, Адель.

Мне действительно было жаль, я и представить боялся, какой скандал ее ждет дома. Воспоминания о том, как в прошлом году кричала на нее Анна, терзали меня. Ведь я знал, что Адель не делает ничего плохого! Ее не за что ругать и так к ней относиться.

Адель поднялась на ноги и резким движением сняла с себя ярко-оранжевое платье. Я не знаю, какие именно мысли крутились у нее в голове. Но было ощущение, что она пытается избавиться, убежать от собственного страха. Она стояла к нам спиной и была только в трусиках нежно-розового цвета. Я лишь мельком увидел ее голую грудь, но почувствовал себя оглушенным.

– Я хочу искупаться, – неловко пояснила она и перекинула длинные волосы на грудь, закрывая ее.

Артур в отличие от меня не растерялся.

– Мы с тобой, – быстро сказал он и легонько меня подтолкнул.

Я сглотнул и принялся раздеваться. Артур не смотрел на нее, и я не сразу понял, зачем мы это делаем. Но осознание пришло: правильнее было пойти и искупаться вместе с ней, поддержать ее секундный порыв. Не комментировать ее поступок, не судить или тем более отпускать одну. Не в этот вечер, когда опять все рухнуло, а далее ждали одни проблемы и неприятности.

Она пожала плечами, мол, как хотите, и, не дожидаясь нас, босая пошла к воде. Я как сейчас помню тот момент. Россыпь звезд сверкала на темном небе. Огромная луна, белый свет которой отражался в море. А на фоне всей этой завораживающей красоты – Адель, стоявшая ко мне спиной. Она грациозно ступала по песку и в один миг нырнула в воды Средиземного моря.

– Порой она слишком странная, – сказал я Артуру, и он покачал головой:

– Весь год она сдерживает наплыв эмоций, Луи. И лишь летом, с нами, может позволить себе их выплеснуть. На ее месте я бы давно чокнулся, а не был бы просто странным.

Мы стояли в боксерах на пляже минуты три. Лично я не знал, что мне делать, и был взбудоражен.

– Сколько женщин от семнадцати до ста семнадцати мы видим топлес каждый день на пляжах Французской Ривьеры? – спросил меня Артур.

– Миллион[23], – тихо ответил я.

– Мы ведь их даже не замечаем, ведь так? Я имею в виду, это же стало чем-то естественным?

– Что ты пытаешься сказать, Артур?

Он тяжело вздохнул:

– Я пытаюсь понять, какого черта я так нервничаю, – ответил он и побежал к морю.

Он нырнул, расплескивая тихую гладь воды, и поплыл к Адель, силуэт которой виднелся у самых буйков. Я же не смог заставить себя войти в воду. Я наблюдал, как они плещутся, плавают наперегонки, и слышал их смех. Они громко звали меня:

– Луи, Луи, Луи! Засранец, иди сюда, вода после жаркого дня чуток остыла и восхитительна.

Но я продолжал сидеть на пляже, ощущая себя третьим лишним. Слова Лиззи о том, что моя мать и есть моя семья, делали больно. Потому что это означало, что у меня нет семьи вовсе. С раннего детства я ощущал груз одиночества, и, господи, как же я ненавидел его!

* * *

В тот год я действительно праздновал Рождество в одиночестве. В своей серой, унылой квартире, с пустым холодильником и тяжелым сердцем. Мне звонил дедушка, но я не взял трубку. У меня был куплен билет на поезд до Межева, альпийского городка, где обычно вся семья собиралась на зимние праздники. Я даже собрал сумку с теплыми вещами и лыжным инвентарем, но задетая гордость не позволила мне ехать туда, где меня не ждут. А еще был страх, что тема с карточкой вновь поднимется и мне придется оправдываться перед всеми.

Я сидел на диване босым, чувствовал, как мерзнут пальцы. В темной комнате на стенах играли тени благодаря свету уличных фонарей. Мои глаза смотрели прямо, а дыхание было ровным. Со стороны никто бы и не понял, что со мной что-то не так. Но глазами боли не увидишь. То, с чем я имел дело, сидело глубоко внутри и раздирало в клочья остатки мужества. Чтобы как-то отвлечься, я достал телефон и начал перечитывать диалог с Адель. Она бесконечно слала мне смешные снимки, где кривлялась. В течение года мы много переписывались. Она рассказывала про свою войну с родителями и Прюн. С каждым годом Адель становилась тверже и равнодушнее по отношению к своим обидчикам. Она жестче стала отстаивать свои границы, и, конечно, это прибавляло ссор и скандалов в доме. Но я был рад, что Адель не сломалась – напротив, стала сильнее.

Она меня очень удивила в Рождество, прислав мне селфи со своей мамой. Адель написала следующее: «Быть может, я никогда ее не пойму, но, знаешь, если любовь – это принятие, то, возможно, я смогу принять ее слабости, глупость и высокомерие. Ведь идеальных людей нет. Да, мне сложно противостоять их давлению, меня обижает их равнодушие, но сколько еще я буду вариться в этой каше? Я хочу обрести свободу, Луи. Может быть, в прощении я найду ее? Если я прощу их и отпущу все обиды, разве мне не станет легче жить?»

Я не знал, что на это ответить, перечитал ее сообщение несколько раз. В глубине души мне хотелось постичь то же, что и она. Но я был не в состоянии заниматься самообманом, понимал, что на словах это гораздо легче сделать, чем в реальной жизни. Да, обида, словно якорь, тянет тебя на дно. Но, в конечном итоге, мы не можем по одному щелчку отключать или включать чувства.

«Ты же все равно поехал на Рождество к семье?» – последовал вопрос, и я сразу напечатал лживый ответ: «Конечно!» – «Да-а! Не позволяй никому забраться тебе под шкуру! Они твоя семья, точно так же как и твоей злюки тетки! Ладно, я побежала, дедушка приготовил нам с Марселем сюрприз, ты знаешь, его подарки всегда самые лучшие».

Я улыбнулся, представив Адель перед большой нарядной елкой, с нетерпением рвущую подарочную бумагу. Я очень надеялся, что сюрприз, который приготовил дедушка, ей понравится, принесет радость и ощущение счастья. Через некоторое время зазвонил мой телефон, я нахмурился, думал, в очередной раз дед, но на экране высветился входящий от Бодера, и я тут же ответил.

– С Рождеством, Луи! – послышался громкий возглас моего друга и шум на заднем фоне.

– Что-то не похоже, что ты празднуешь, – сказал я, и Артур хмыкнул:

– Я уже в зале! Разница во времени, дружище, хотя ты же знаешь Хуго, он накрыл стол и даже спрятал пару подарочков под елкой. Все это он делал с невероятно суровым и угрюмым выражением лица, будто не хотел признавать собственную добросердечность. Мама, конечно, помогла ему приготовить еду. Ты не представляешь, я так рад, что в этом году у меня получилось отложить деньги ей на билет. Она была так счастлива отпраздновать Рождество вместе с нами.

– Могу себе представить. Когда она уезжает обратно?

– Через пять дней. Она со всеми здесь говорит по-французски! Это так смешно, даже в магазине говорит «мерси» и «бонжур». Хуго сейчас вместе с ней, показывает ей город, а меня отправил на тренировку.

– А я-то думаю, с чего это ты звонишь из зала и где твой надзиратель.

Бодер весело усмехнулся:

– Не поверишь, но он дал мне получасовой перерыв. Мне кажется, это один из подарков для меня в этом году.

Вне лета это было жизнью Артура: вечные, нескончаемые тренировки и работа в спортивном магазине в качестве консультанта. Он частенько жаловался, что каждый его день похож на другой, но также признался, что во время поединков испытывает удовлетворение от проделанной работы.

– Если все получится, через месяц меня впишут в суперсерию, – поделился он, и я даже резко присел на диване.

– Ты, наверное, будешь там самым молодым боксером!

– Возможно, но надеюсь, я смогу надрать эти престарелые задницы.

Я испустил смешок, а Артур внезапно сменил направление разговора:

– У тебя слишком тихо, а Адель мне сказала, что ты поехал к семье.

И вот так я был пойман на вранье с поличным.

– Я знал, что ты не поедешь, – тихо добавил он.

– Ей об этом знать не обязательно. Она сейчас радостно распаковывает свои подарки, и я не хочу, чтобы мысли обо мне портили ей праздничное настроение.

– Ты мог приехать ко мне, посидел бы со мной, Хуго и мамой, ты же знаешь, насколько они были бы тебе рады.

Я замолчал. Честно говоря, я смотрел билеты на самолет до Сан-Франциско, но мне не хотелось внедряться в чей-то семейный праздник. Я бы не чувствовал себя комфортно… да и было обидно, что я должен искать варианты, когда у меня у самого есть семья.

– Честно говоря, настроение далеко не праздничное, – увильнул я, и Бодер на том конце вздохнул:

– Все это дерьмо не стоит таких переживаний, Луи. Подожди, приеду летом и выбью из тебя эту тоскливость.

Я улыбнулся и поспешил направить разговор в прежнее русло:

– Приедешь чемпионом!

– Если я приеду чемпионом, все станет иначе, жизнь будет другой, Луи. На кону четыре миллиона долларов! – В словах Артура сквозили нескрываемое желание и надежда.

Я тоже хотел, чтобы он выиграл, взял этот титул и наконец добился той цели, ради которой он так много работал. Я мечтал об этом для него.

– Это огромная куча денег!

– А я о чем! Не грусти, друг, пошла твоя ненормальная семейка в задницу! Вот заполучу деньги, и напишешь отказ от наследства. Купим свой дом, выкрадем Адель и будем жить припеваючи, – весело произнес Бодер и даже наигранно мечтательно вздохнул в конце: – Ты только представь!

– Звучит прекрасно! – подыграл я, хотя подумал, что слишком уж прекрасно, чтобы быть правдой.

– Ладно, Луи, мои полчаса подошли к концу.

– Спасибо, что позвонил, – искренне поблагодарил я.

Вроде мы ни о чем не поговорили, просто пустой разговор обо всем на свете. Но мне нужно было услышать его голос, поговорить с ним, отвлечься. Не копаться в своей душе, не раскрывать ему свои проблемы и терзания, а забыться.

– Заткнись, за что «спасибо»? Для чего еще нужны друзья? – хмуро пробормотал Бодер.

И я подумал: он знал, что я сижу один дома. Артур попытался вытащить меня на свет, или же его звонок был чем-то вроде проблеска света в кромешной тьме…

– Не пропадай, – сказал он мне на прощание. А через минут десять мне пришло очередное сообщение от Адель. Я переписывался с ней весь вечер, пересылая наши шутки Бодеру, который отвечал крайне долго, так как все еще был на тренировке.

Это Рождество я провел со своими друзьями, несмотря на расстояние, которое нас отделяло друг от друга. Они были там для меня. Адель со своим звонким смехом, который она присылала в аудиосообщениях. Артур, который с некой снисходительностью отвечал на наши глупые шутки. И я, который провел весь вечер с телефоном в руках и улыбкой на лице. Одиночество, разочарование и обида отпустили меня на некоторое время, уступив место дружбе. Перед сном я открыл календарь и принялся считать, сколько дней осталось до летних каникул. Засыпал я с мыслями о море, песке и об улыбающихся Адель и Артуре.

АРТУР

– ПОЦЕЛУЙ МЕНЯ… пожалуйста.

Мне сносит крышу от этих слов. Я тяну ее за руку и влеку за собой в надежде найти укромное местечко в этом огромном здании. Одинокая лавочка стоит около стенки, я бегу к ней, за мной со всех ног мчится Адель. Мне так жарко, будто я горю изнутри. Быстрыми движениями скидываю куртку с себя и снимаю с Адель, бросаю их на скамейку. Она толкает меня, я падаю на обтянутое кожей сиденье и тяну ее к себе на колени. Адель обхватывает меня за шею, я целую ее подбородок, местечко за ухом, а после кусаю губу и приникаю к ней поцелуем. Она тихо постанывает и отвечает на мой поцелуй.

Ее руки бродят по моей спине, плечам и груди. Ее прикосновения сводят с ума. Она тянет мои короткие волосы, пытается контролировать поцелуй сама. Но я прижимаю ее совсем близко, крепко обхватываю ладонями лицо и не отпускаю. Люди проходят мимо нас, но нам плевать на окружающих. Я обнимаю ее за талию и засовываю руки под теплый свитер. Адель такая тоненькая и хрупкая. Нежная кожа пылает под моими пальцами. Она подается мне навстречу, тихо всхлипывает и прижимается ко мне всем телом.

Одежда мешает, сковывает наши движения. Мне нужно сделать глубокий вдох, капельку остыть – нас слишком унесло. Я очень сильно хочу продолжить поцелуй, но все же нахожу в себе каплю здравого смысла и медленно отстраняюсь; она тихонечко ноет, сопротивляясь, и пытается вновь поймать мои губы. Я улыбаюсь и крепко держу ее на расстоянии. Полные губы опухли, они дрожат от каждого сделанного ею вдоха. Волосы стоят дыбом, взгляд дикий, сумасшедший, она смотрит пронзительно, прямо мне в глаза, и я впитываю в себя каждую ее эмоцию. В ее безумстве столько красоты!

– Нам нужно остановиться, здесь неподходящее место, – хрипло говорю я то ли себе самому, то ли ей. Не знаю, кого именно я пытаюсь убедить.

Адель нерешительно кивает.

– Я только что потеряла рассудок, – шепчет она, краснея, и стыдливо опускает глаза.

Смешок слетает с моих губ. Она вроде такая смелая, но порой так мило смущается, и мне это до чертиков нравится.

– Дай приглажу тебе волосы, – говорю я и пытаюсь устранить беспорядок, который сам же и устроил.

Адель начинает ерзать на мне, и вдруг ее глаза расширяются.

– Мне… – начинает она и смотрит куда угодно, только не на меня, – мне, наверное, надо с тебя слезть, потому что у тебя…

Я хочу пошутить и сказать: «Потому что у меня стояк?» Но Адель выглядит слишком серьезной и смущенной. Нервным движением она убирает прядь за ухо, и я кусаю губу, чтобы не расхохотаться.

– Все хорошо, ты же не планируешь на мне скакать?

Услышав двусмысленность моих слов, она стреляет в меня взглядом и пытается слезть.

– Я же шучу, – тихо смеясь, говорю я и хватаю ее за бедра, удерживая на месте. – Не переживай ты так, я сейчас подумаю о дохлом еноте, и все пройдет.

Как только последнее предложение до нее доходит, ее глаза смешно округляются, и она заходится в громком хохоте:

– О Холли-еноте! Фу, какая гадость, какой же ты придурок!

Я поддаюсь порыву и целую ее в щеку.

– А ты безумно красивая!

Адель вновь заливается краской, отчего становится еще более милой. Очень сложно противиться соблазну вновь зацеловать ее прямо здесь и сейчас.

– Мне лучше вернуться домой, моей маме сто процентов доложат, во сколько я приду. Не хочу, чтобы она потом пыталась выяснить, где я так долго была.

Я смотрю на время:

– Всего пять часов.

Адель кладет голову мне на грудь и шепчет на ухо:

– Я тоже не хочу уходить, но мне правда надо.

Адель гладит меня по щеке, пальцем повторяя форму губ.

– Я так нервничала, что ты не ответишь на мой звонок, – неожиданно признается она.

Я громко вздыхаю: эта девушка не подозревает, на что я готов ради нее.

– Каждый раз, когда я буду нужен тебе, я буду рядом, – переплетая наши пальцы, шепчу я.

– Значит ли это, что ты будешь рядом со мной всю жизнь?

Если бы только она знала всю правду… но порой мы не можем поведать родному человеку всю истину. И не потому, что хотим врать и недоговаривать, а ради его же блага. Поэтому я в очередной раз даю твердое обещание, которое очень хочу в будущем выполнить, но не знаю, получится ли у меня. В одном я уверен точно: ей нужна сейчас поддержка, а не мои сомнения.

– Да. Я буду рядом с тобой хоть всю жизнь, если тебе это будет нужно.

– А нужно ли это тебе?

Адель выглядит сейчас такой уязвимой. Я крепко обнимаю ее и шепчу ей на ухо:

– Больше всего в этом мире мне нужна ты.

Я провожаю ее к станции метро «Сольферино». Она лукаво улыбается и говорит мне:

– В следующий раз я подберу более укромное местечко для свидания.

Снег сыпется, тонкой пленкой накрывая все вокруг, пар валит изо рта, а я улыбаюсь, словно умалишенный, и смотрю, как от холода краснеют щечки самой прекрасной девушки в мире.

– Давай в камень, ножницы, бумагу? До трех. Кто выиграет, тот и выбирает место.

Темные глаза Адель начинают сверкать.

– А давай!

И мы, как малые дети, стоим перед ступеньками в метро и трясем кулачками в воздухе.

– Ты проигра-а-ал! Ня-ня-ня! – победоносно кричит она и громко смеется.

– Ты жульничала! Последний твой раз был не пойми что: ножницы, которые в одну секунду, как по волшебству, превратились в бумагу!

Адель продолжает весело хохотать и толкает меня в грудь.

– Ты просто не умеешь проигрывать!

Я тяну ее на себя и крепко целую в губы. Адель неестественно замирает, а выражение ее лица меняется, она моргает несколько раз, после чего неуверенно трет лоб.

– Я говорила тебе такое и раньше, да? Я кричала на тебя и говорила, что ты не умеешь проигрывать. – Она заглядывает мне в лицо в поисках подтверждения. И я кратко киваю:

– Однажды было дело.

– Мы во что-то играли?

– Нет, играл я один.

– Во что?

– В бокс, Адель.

Я наклоняюсь и целую ее, она нежно поглаживает мою шею:

– Я сейчас побегу, но потом ты мне расскажешь, ладно?

Я хмурюсь – вспоминать тот вечер вовсе не хочется. Но потом я заглядываю ей в глаза и понимаю, что для нее это очень важно.

– Расскажу, – соглашаюсь я, и она целует меня на прощание.

Только мы расстаемся, как мне тут же начинает ее не хватать…

* * *

Андре при виде меня выпучивает глаза:

– Господи, что я вижу! Ты улыбаешься!

Я швыряю в него свою серую шапку:

– Я хочу позвонить маме, так что, будь добр, оставь меня на несколько минут одного.

– Есть, сэр! – провозглашает этот идиот, и я тихо посмеиваюсь.

Мама сразу же берет трубку, словно сидела и ждала моего звонка. Возможно, так и было.

– Как ты? – спрашиваем мы в унисон и смеемся друг над другом.

Голос у нее звучит бодро, она рассказывает мне о семье, в которой начала работать. О детях выясняется, что они вообще не говорят по-французски, но схватывают все на лету. Затем описывает квартиру, в которой живет.

– Мне так не хватает знания английского, – добродушно жалуется она, – но Хуго очень мне помогает.

Я слушаю внимательно, задаю какие-то вопросы о погоде, еде, но не спрашиваю ничего о Хуго. То, что между ними роман, мне и так понятно, лишь немного обидно, что они держат все в тайне. Однако каждый заслуживает права на личную жизнь, и мне не хочется лезть к ним с расспросами.

– Хуго сказал, что Кевин тобой очень доволен. Ты там стараешься, да?

– Ну не то чтобы… просто делаю, о чем меня просят. На самом деле очень жду, когда руки заживут и я смогу начать свои тренировки.

Мама на том конце замирает:

– Я думала, ты больше не вернешься в бокс.

Я тоже так думал, но сейчас чувствую, что мне есть за что еще бороться в этой жизни. Стыдно признаться, но каждый раз, когда я закрываю глаза и вижу, как встаю в стойку, не контролирую свои эмоции и бью, мне становится страшно. Я всегда мог держать под контролем свою злость. Всегда. Но не в случае с Адель. Я гоню непрошеные мысли прочь, стараюсь взбодриться. Мне не хватает тренировок. Я привык бить по груше каждый день. Этой привычке уже слишком много лет. Бокс не просто спорт, он часть меня, и мне нужно это принять.

– У меня всего лишь судимость, а не перелом позвоночника, – отшучиваюсь я, – мне ничто не мешает вернуться.

– Скажи это Хуго, он мечтает изо дня в день услышать эти слова! Хуго! Хуго! – зовет его мама с таким энтузиазмом, будто я только что сообщил ей, что стал абсолютным чемпионом мира.

– Да. – Голос Хуго звучит недовольно и грубо.

– И тебе привет! – с издевкой здороваюсь я. – Мама решила, что я обязан сообщить тебе, что намерен продолжить свою боксерскую карьеру.

Повисает тишина.

– Кевин на первых порах потренирует тебя, а потом уже придумаем, что и как.

– У меня пока кулаки не зажили, – говорю я.

– И что? Займись кардио, ленивая задница.

Я подавляю смешок: есть в этом мире нечто неизменное.

– Послушай, хотел тебе сказать: Мехмеда посадили наконец. Сегодня была одна из крупнейших облав за последние годы. Его закроют на пятнадцать лет, не меньше, – неожиданно говорит он в трубку.

– Я все равно не вернусь в ту квартиру и в тот район, – мгновенно вырывается у меня. Не знаю, о чем думать, слишком шокирующая новость.

– Артур, думаешь, социальное жилье ждет твоего возвращения? Его уже передали другим, возвращаться некуда. Я говорю про Мехмеда, чтобы ты знал: он тебя больше не тронет.

Я закрываю глаза и делаю протяжный вдох. Хуго видит меня насквозь, он знает обо всех моих потаенных страхах.

– Спасибо, – хрипло говорю я, и он, как всегда, без лишних прощаний кладет трубку.

Я же сижу минут десять и не могу сдвинуться с места. Человек, который с детства травил меня, больше никогда не появится. Я испытываю ни с чем не сравнимое освобождение.

Андре лупит грушу, он уже весь мокрый, зал полностью пустой, и слышны лишь его попытки сделать качественный удар.

– Ты весь выдохся, – говорю я и кидаю ему полотенце, которое он не ловит, и оно летит на пол.

– Была массовая зачистка, в кои-то веки мусорá не лоханулись и загребли всех, кого не лень.

– Ты поэтому пытаешься на последнем издыхании изнасиловать грушу?

Андре поднимает полотенце, вытирает лицо, шею, подмышки и швыряет им в меня.

– Маминого хахаля тоже загребли, – продолжает он бить грушу. – Но я уже снял в тринадцатом районе студию через знакомых. Сам понимаешь, подставлять теперь их не хочется. Одному Богу известно, как тяжко в этом городе найти жилье. Вот я и подумал: спрошу тебя, раз мне больше нет необходимости переезжать. А ты спишь, как собачонка на коврике…

Я закидываю несчастное полотенце в корзину для грязных вещей и спрашиваю:

– Сколько в месяц?

– Семьсот евро, и дешевле найдешь только на периферии[24]. Я отдал за два месяца вперед, таковы были условия. Кто же знал, что эта тварь так быстро поедет обратно? В общем, если хочешь, расплатишься со мной в рассрочку.

Я подхожу ближе, ловлю грушу:

– Ты сейчас серьезно предлагаешь мне студию в Париже?

Андре смотрит на меня:

– Абсолютно, мои обстоятельства, слава богу, поменялись, а жить я там не хочу. Вряд ли мне кто-то вернет деньги, которые я уже отстегнул. Сам понимаешь, контракт мы не заключали. Так что нет, я не твоя долбаная крестная фея, я лишь пытаюсь найти выход и не потерять 1400 евро.

– Бей по центру, а если уже не в силах, то сними перчатки. Я не могу на это смотреть.

Андре усмехается, но останавливается.

– Так ты переедешь или как?

– Перееду, сегодня отдам тебе 700 евро и потом с новой зарплаты 700. Идет?

– Блеск! Сейчас приму душ и отведу тебя в твою новую берлогу.

Я с тоской смотрю на грушу, затем на свои руки. Я скучаю по тем временам, когда мышцы бывали на пределе.

– Не грусти, малыш. Еще чуть-чуть, и разбудишь в себе тасманского дьявола!

Я закатываю глаза, но усмешку скрыть не могу.

Жизнь преподносит разные сюрпризы. Порой настолько отвратительные, что жить вовсе не хочется. Иной раз нечто нормальное, и ты сидишь и думаешь: а все не так плохо, черт меня подери. В эту минуту как раз такой момент. Я смотрю, как Андре проходит в раздевалку, и думаю, что жить можно и даже нужно.

* * *

Мы проходим в крошечную студию, которая находится на самом последнем этаже шестиэтажного дома.

– Тебе повезло – ванная и туалет не в коридоре. И стиралка есть, вон чайник стоит. Один диван, стол и два стула. Что еще нужно для счастья? – нахваливает Андре.

Я скидываю свой рюкзак на стул и осматриваюсь. Тусклая лампочка слабо освещает помещение. Но мне нравится простота этой комнаты. Наконец у меня есть свое место.

– Чувак, скажи хоть слово. Да, мы не в хоромах на авеню Фош, но не все же так плохо, а?

Я подхожу к окну и оглядываю улицу.

– Все круто, вон даже башню Монпарнас видно, и китайский макдак через дорогу.

Я разворачиваюсь, смотрю на Андре и говорю ему от всей души:

– Спасибо.

Он небрежно машет рукой:

– Было бы за что! Вот когда станешь чемпионом, тогда и будешь благодарить. Если что, я предпочитаю «Ролекс», – нагло ухмыляясь, подмигивает он и хватает свой шлем от скутера.

– Ладно, я пошел, еще к девушке хочу успеть. До завтра, приятель!

На прощание он дает мне пять. За ним закрывается дверь, и я думаю, что в этой комнате холодно. Но я завтра же куплю обогреватель. А пока… заваливаюсь прямо в пуховике на диван и закрываю глаза. Я знаю, что не смогу крепко уснуть, каким бы уставшим ни был. Но я пытаюсь научиться жить с адом, что творится внутри. Я пытаюсь договориться со своими демонами, но они лишь хотят плоти и крови… и среди всего этого кровавого месива мелькает образ смеющейся Адель, и на душе становится теплее и спокойнее. В аду тоже есть проблеск света, который пытается пробиться сквозь кромешную темноту.

АДЕЛЬ

НА УЛИЦЕ УЖЕ ТЕМНО, я бегу по Елисейским Полям и замираю! Рождественская иллюминация уже горит! На улице падает снег, сверкают миллионы огней, и я стою посреди рождественского базара! Маленькие белые шатры с разнообразными вещицами располагаются по всей длине улицы. Вокруг пахнет елками, корицей, горячим вином. Такой пряный запах! А музыка! Идешь – и хочется кружиться, танцевать и ждать праздника, а вместе с ним и чуда! Чуть дальше сверкает парижское «чертово колесо». Впитав потрясающую атмосферу, я скачу домой, на авеню Фош… нет, я скорее лечу, окрыленная рождественской обстановкой и тем теплом, что разжег Артур в моем сердце. Как же он целовал меня, как обнимал, а как смотрел!

Но стоит мне переступить порог дома, как улыбка тут же сходит с лица. Прюн, скрестив руки на груди, ехидно посматривает в мою сторону:

– Ну что, подруга, мы с тобой хорошо погуляли?

Мимо проходит Мари и ласково мне улыбается. Может, она пытается сказать, что ничего не расскажет моей маме. Прюн точно так же расшифровывает ее посыл и, выставив перед собой ножку, самодовольно сообщает:

– Я еще ничего не рассказала, но обязательно это сделаю, как только Анна приедет. Ведь ты моя лучшая подруга… я беспокоюсь и забочусь о тебе.

Столько яда в ее противном голосе. Она пытается меня напугать, и, даже если я начинаю нервничать, я не подаю виду – слишком много чести.

– Мари, будь добра, подай нашей гостье верхнюю одежду, она уже уходит.

Прюн шокирована такой наглостью – не знаю, чего она ждала от меня? Что я упаду ей в ноги и начну молить о пощаде? Но вместо этого я указываю ей на дверь:

– Я не помню, за что ты ненавидишь меня. Но, честно говоря, мне плевать, пошла вон из моего дома и больше не приходи сюда!

Моя «лучшая» подруга зло сверкает глазами:

– Ты, конечно, не помнишь, зато я – да. «Прюн, посмотри на Адель, бери пример с Адель, а Адель так, и Адель сяк». Идеальная заноза в заднице! Мое детство проходило в том, чтобы пытаться догнать тебя. – Она нервно сминает шелковый шарф на шее. – Родители вечно меня стыдили тобой, все наши ссоры и ругань начинались с твоего имени. – Она подходит ближе и тычет в меня пальцем. – Но не все так просто, никто не идеален! Адель нашла себе бойфренда-наркомана, и тут-то все и ахнули! Да-да, та самая мадемуазель де Флориан, которая всем указывала, как жить, обделалась по полной, а родители не знали, как скрыть позор. Но ты ведь этого всего не помнишь, да? – Она не улыбается, а скалится и с этими словами забирает из рук шокированной Мари свои вещи и выходит, громко хлопнув дверью.

Я чувствую, как теплая кровь течет по подбородку.

– Мадемуазель, кровь, кровь! – начинает кричать Мари.

Я поднимаю высоко голову, закрываю нос рукой и шагаю по лестнице вверх. Только бы не упасть в обморок, только бы не отключиться.

Меня так злит, что разные твари знают о моей жизни больше меня! Я захожу к себе в комнату, хватаю охапку салфеток и прямо в одежде ложусь на постель.

– Что произошло? – ошарашенно спрашивает Марсель, забегая ко мне в комнату. – Позвать врача?

И, как только Марсель произносит эти слова, я хмурюсь.

– Черт, черт, черт! Я забыла о сегодняшнем сеансе с Себастьяном!

– Как забыла, Адель?! – восклицает братишка. – Я сейчас ему позвоню!

Я машу рукой:

– Не надо. Честно, не надо, я слишком перенервничала, разозлилась и испугалась, когда увидела Прюн внизу.

– А что она здесь делала?! Ты уверена, что врач не нужен? Может, вызвать скорую? Или все-таки Себастьяна?

– Я уверена, что тебе стоит перестать паниковать! Успокойся, ради всего святого!

Но Марсель все равно звонит Себастьяну – братишка выглядит таким перепуганным.

– Мне очень неловко вас просить, но, пожалуйста, будьте добры приехать к нам домой. Адель нехорошо себя чувствует.

Я закатываю глаза:

– Зря ты это сделал!

Он качает головой, а затем присаживается на пол рядом с кроватью. Пять минут мы сидим в тишине, я пытаюсь понять, идет ли еще кровь, смотрю на окровавленные салфетки: вроде все… Марсель же щелкает пальцами.

– Что она тебе сказала? – не выдержав, тихо спрашивает он.

– Про парня-наркомана… – отвечаю я и запинаюсь, – но, Марсель, Артур не похож на торчка. Я имею в виду, я, конечно, не знаю, как именно они выглядят, но…

Марсель так резко встает с пола, что я замолкаю, а брат начинает мерить беспокойными шагами комнату.

– Просто забудь, – тоном, не терпящим возражений, говорит он, – слышишь? Забудь. Она не знает, что говорит! Она тупая, мерзкая, злая, несчастная, избалованная девчонка!

Я первый раз вижу Марселя до такой степени злым, он ходит взад-вперед и никак не может успокоиться.

– Вот стерва! Да я ей такое устрою! Думает, что такого рода дерьмо сойдет ей с рук! Не тут-то было.

Я присаживаюсь на постели и моргаю несколько раз, вроде все хорошо. Я решаю попытаться дойти до ванной, снимаю свою куртку и умываюсь ледяной водой. Брат стоит в дверном проеме и наблюдает за мной.

– Ты не упала в обморок. Может, тебе и правда лучше.

Я вытираюсь полотенцем и встаю перед ним. Я старше, но он выше, поэтому мне приходится приподнять голову, чтобы посмотреть ему в глаза.

– А теперь расскажи мне про моего парня-наркомана, – тихо прошу я, и Марсель качает головой:

– Нет-нет.

– Марсель, – настаиваю я, но он непреклонен.

– Когда придет время, вспомнишь, Адель. Сама вспомнишь. – С этими словами братишка вылетает из моей комнаты.

Зато в дверном проеме появляется седовласая голова.

– Я очень ждал тебя сегодня, – говорит Себастьян, – это крайне безответственно с твоей стороны пропускать наши встречи.

Я неловко прикусываю губу:

– Простите, пожалуйста, я сегодня потеряла счет времени.

Себастьян без стеснения проходит ко мне в комнату и садится в кресло.

– Присаживайся, Адель, нам есть о чем поговорить.

Я нехотя сажусь на кровать и сцепляю руки в замок.

– Я не знаю, с чего начать, – признаюсь я.

– Давай начнем с самого главного: как ты себя чувствуешь? Марсель был очень обеспокоен. Чем именно?

– У меня опять пошла кровь из носа, и он запаниковал. На самом деле мне очень жаль, что он заставил вас прийти, ведь действительно ничего страшного нет.

Себастьян по-доброму улыбается:

– Я очень рад это слышать, но давай все-таки ты немного со мной поговоришь, и я с чистой совестью уйду к себе домой.

– Хорошо, конечно.

Наступает угнетающая тишина, говорить с Себастьяном не входит в список моих любимых дел.

– Ты выглядишь поникшей. Можешь сказать, в какой части тела скопилось напряжение?

Я задумываюсь и трогаю горло.

– Кажется, тут, а еще живот.

– Есть ли что-нибудь, чего ты боишься в данную секунду? То, о чем недоговариваешь?

– Вы это поняли по напряженным точкам в моем теле? – не сдержавшись, вопросом на вопрос отвечаю я, и Себастьян поправляет очки.

– Я лишь веду с тобой диалог, и ты знаешь, что он на сто процентов конфиденциален.

Я заглядываю в его морщинистое лицо и понимаю, что он прав. Во мне кипят страх и невысказанные вопросы.

– На самом деле я скорее злюсь, потому что у меня больше вопросов, чем ответов.

– Давай тогда начнем с вопросов: какой из них больше всего не дает покоя?

Я делаю глубокий вдох и рассказываю ему про Прюн.

– Она сказала, что у меня был парень-наркоман. Однако Артур совсем не похож на… – Я замолкаю.

– Артур тебе очень нравится, так? – спрашивает Себастьян.

– Правда в том, что я ему доверяю, – признаюсь я, – дело не в страсти или симпатии, а в том ощущении, которое появляется рядом с ним. Я знаю, что он не даст меня в обиду и будет оберегать.

– Откуда столько уверенности?

В его голосе не слышно ни капли скептицизма, скорее здравое любопытство.

Я пожимаю плечами:

– Даже в мелочах: то наденет на меня шапку, то начнет согревать мои руки. Все его отношение ко мне пропитано заботой. Я очень давно не чувствовала себя в такой безопасности. Например, рядом с родителями это чувство напрочь отсутствует. Папа зациклен лишь на себе, последний раз, когда я с ним говорила, он пытался уговорить меня дать интервью одному журналу. Просил поблагодарить французов за поддержку и рассказать про семейные ценности. Он не подумал, каково это будет – отвечать на вопросы о потере памяти людям, которых видишь первый раз в жизни. Он не подумал, что для меня это стресс, и, если бы мама не вмешалась в разговор, он бы продолжил давить на меня, думаю, до тех самых пор, пока я бы не согласилась. Но с Артуром и с… – Я запинаюсь, Себастьян внимательно меня слушает и не торопит. – Я знаю, что был кто-то еще. У него зеленые глаза, и я с ним первый раз поцеловалась. Это очень странно описывать, но я не помню ни имени, ни толком его лица, лишь добрые глаза. Мне кажется, этот парень был очень добр ко мне, и рядом с ним я тоже ощущала себя…

– В безопасности? – заканчивает за меня психотерапевт, и я киваю.

– Мне самой непонятно, почему с другими я не чувствую этого, ведь я живу не в военное время, не в опасном районе.

– Безопасность – это не обязательно защита от видимого зла. Иногда безопасность – это комфорт и доверие.

– Это была любовь, – вырывается у меня, – Артур и тот парень – они любили меня. Любили по-настоящему, любовь ведь это принятие другого человека? Всех его страхов и недостатков?

– Ты думаешь, твои родители не любят тебя?

– Мама любит, но она будто разрывается между тем, что должна, по ее мнению, делать, и тем, что чувствует, я вижу это. Насчет отца я не знаю… мне кажется, он тоже любит, но он настолько уверен в своей правоте, что не видит того, что я чувствую. Он думает, что знает лучше, как я должна себя вести и что делать. Может, это его способ защиты? Запереть меня в рамки собственного «правильно»? Кто знает?

Себастьян поджимает губы:

– Ты когда-нибудь говорила с ним?

– Да, я пыталась. В тот раз, когда мы обсуждали мое интервью, я пыталась вести диалог. Это словно говорить со стеной: он не слышит, не воспринимает всерьез. Мне кажется, ему тяжело дается понимание, что дети выросли. Он просто нас не слушает. Артур же другой, он вникает в каждое пророненное мною слово, и так было всегда.

– Что ты имеешь в виду, говоря «всегда»? Ты что-то помнишь?

Я устало закрываю глаза:

– Я помню, однажды я вела с ним такой же диалог. Я рассказывала ему про родителей, пыталась понять их и спрашивала его совета. Я тогда говорила, что для каждой девочки папа – символ определенной защиты, ведь так хочется на него положиться, но со своим отцом я не ощущаю этого. Он тогда сказал, что люди разные, всех никогда не поймешь, порой у некоторых человеческих поступков и вовсе нет логики. Артур тогда заверил, что я всегда смогу положиться на него, если нуждаюсь в защите.

Я замолкаю и нервно заламываю пальцы. Я действительно помню этот разговор: он проходил на пляже, мои ноги были мокрыми, и маленькие песчинки прилипли к пальцам и ступням. Там были только мы вдвоем, я помню его взгляд и то, как он взял меня за руку. Поверила ли я ему тогда? Определенно, на миллион процентов. Я сплела наши пальцы и не хотела его отпускать.

– А другой парень? Расскажешь о нем подробнее?

На моем лице почему-то появляется улыбка.

– Если честно, я вообще его не помню, но он делал меня счастливой, я, кажется, много смеялась рядом с ним, в нем чувствовалась беззаботность. Хотя скорее она была наигранной, ведь порой в его зеленых глазах было море грусти.

– Видишь, это не так сложно говорить со мной. Напротив, полезно, – шутит Себастьян.

Мне кажется, он хочет сбить меня с пути. Быть может, в грусти того парня и скрываются мои тайны. Тайны, к которым я не готова…

– Я очень рад, что все-таки пришел. Адель, я могу попросить тебя звонить мне всякий раз, когда ты что-то вспоминаешь? Я так понимаю, в последнее время это происходит довольно часто. Вместе мы сможем собрать цепочку событий, хорошо? – Себастьян выглядит слегка задумчивым.

Я киваю:

– Хорошо.

Я провожаю его до двери своей комнаты.

– Дальше я сам, – останавливает он, – ложись, отдыхай и ни в коем случае не пропускай больше наши встречи, – с улыбкой заканчивает он.

После его ухода во мне много противоречивых чувств.

Мари тихонечко стучит в открытую дверь:

– Я проходила мимо и увидела, что одеяло запачкано.

Она тут же снимает постельное белье, заляпанное кровью, и стелет новое.

– Спасибо, Мари, – благодарю я и прохожу к окну.

Под фонарями кружатся вихри снежинок. Взгляд падает на коробку с пирожными, которая так и осталась лежать на подоконнике. Вспоминая, что за весь день ничего не ела, я открываю ее и беру первое попавшееся пирожное зеленого цвета.

Зеленые глаза и голос за спиной. Все это принадлежит парню, который придумал фирменный рецепт горячего шоколада. Откуда во мне такая уверенность? Не знаю, но готова поклясться жизнью, что так оно и есть. Он был моим первым поцелуем… кто он? Марсель как-то сказал мне, что во сне я кричу два имени. Одно мне известно – Артур Бодер, второе же все еще под вопросом. Я смотрю на часы: 18:40, слишком рано, чтобы ложиться спать. Мысленно ругаю себя за то, что раньше не поставила на ночь диктофон, как собиралась.

Но пока можно загуглить имя того, кого я знаю. Я открываю компьютер и пишу «Артур Бодер», и палец предательски замирает над клавишей enter. Думаю о том, что родители с их манией контроля обязательно увидят этот запрос. А потом перестаю бояться, что они могут узнать об этом и какая реакция последует. Я пытаюсь воссоздать из жалких крошек девятнадцать лет собственной жизни. И они не здесь, чтобы помочь мне в этом. Поэтому я нажимаю на клавишу, страница грузится мгновенно, и на меня сыплются статьи.

«Французский боксер Артур Бодер потерпел первое поражение, проиграв американцу Джо Уильямсу в бою за чемпионский титул». Я перехожу по ссылке, чтобы прочитать подробнее.

«Французский боксер Артур Бодер проиграл американцу Джо Уильямсу в финале Всемирной боксерской суперсерии. Об этом сообщает корреспондент boxing.com.

Поединок прошел вечером в субботу, 7 июля, в Лас-Вегасе и продлился все 12 раундов. По решению судей победу одержал Уильямс (120:108, 119:10 9, 119:10 9).

Таким образом, американец стал победителем Всемирной боксерской суперсерии, а также обладателем чемпионского пояса, по версии Международной боксерской федерации (IBF).

Уильямс за свою карьеру провел 20 поединков, одержав 20 побед. На счету американца 14 побед нокаутом. Бодер потерпел первое поражение в 11 поединках. 9 побед Бодер одержал нокаутом».

Я смотрю на приложенные фотографии и вижу Артура. У него на лице нет живого места, его оппонент – афроамериканец – выглядит чуть лучше, с двумя поясами на животе.

Я решаю пролистать комментарии…

«Хороший боец Бодер, но слишком резво запрыгнул в профессиональный бокс. Ему еще рано, 22 года мальчишке».

«Зрелищный был бой. Этот француз оказался стойким, я уж думал, не встанет от таких мощнейших ударов Уильямса, однако вставал и бился. Респект за характер».

«Да говно ваш Бодер. Помахал кулаками, как девчонка. Чего он хотел? Пояс? Молоко на губах еще не обсохло!»

Я хмурюсь и решаю, что с меня достаточно, перехожу к галерее и начинаю листать снимки. И резко закрываю компьютер, потому что больше не в силах на такое смотреть. У Артура вместо лица полнейшее месиво. К горлу подступает желчь, и я еле добегаю до туалета, чтобы выплюнуть одну-единственную съеденную макаруну. Но спазмы не прекращаются, я не могу перестать кашлять и наладить дыхание. Чувствуя слабость, я опускаю голову на прохладный кафель и закрываю глаза.

Неприятный липкий страх сковал меня изнутри. Артур сказал, что играл в бокс, однако я не знала, насколько серьезно и как по-крупному. В голове вспыхивает картинка: я вижу Артура без майки перед грушей, ощущение такое, будто я специально прячусь, чтобы он не увидел меня. Я смотрю на его широкие плечи, накачанную спину. Наблюдаю за тем, как он наносит удар за ударом. Вижу в нем мужскую силу, мне нравится смотреть на него, тайно наблюдать.

Но видение рассеивается, а на его месте страх, который никуда не делся. Я лежу на полу в ванной и не могу заставить себя пошевелиться. И лишь спустя несколько минут я решаю попробовать принять душ, чтобы хоть капельку согреться. Ноги подгибаются, но я встаю, распускаю волосы, снимаю одежду и захожу в душ, облокачиваясь о стеклянную стенку кабинки, позволяя теплым струям воды бить в спину. Ловлю себя на мысли, что ненавижу Джо Уильямса, пытаюсь смыть с себя испуг. Но ничего не помогает. Три раза мою голову, а все так же холодно и страшно. Не знаю, как справиться с этим напряжением. В итоге выхожу из душа, надеваю пушистый халат и забираюсь в нем прямо в постель, с головой укрывшись одеялом. Затем вспоминаю про телефон, нехотя встаю, беру его со стола и параллельно выключаю свет. Еще слишком рано спать, однако я хочу спрятаться под одеялом, успокоиться и перестать думать о кровавых побоях.

Стараюсь отвлечься и пытаюсь найти специальное приложение, которое бы записало, что я говорю ночью, при этом чтобы мне не пришлось слушать десять часов кряду в ожидании собственной реплики. Когда я пишу запрос в гугле, мне кажется, это равносильно чему-то в стиле «где живут единороги и как туда проехать». Выясняется, что среди семи миллиардов людей на земле я не единственная, кто разговаривает ночью. Поэтому есть специальное приложение, которое распознает голоса и записывает лишь речь. Установив это чудо на телефон, я ставлю его на зарядку и дотягиваю шнур до подушки. В комнату стучатся.

– Мадемуазель, вы уже спите? – тихо спрашивает Мари, и я лишь сейчас вспоминаю о невыпитых лекарствах.

– Проходи! – кричу я.

Меня всегда напрягало, что женщина старше меня говорит со мной на «вы». Но таковы были правила этого дома. Мари открывает дверь и заходит с подносом, на котором в блюдечке лежат мои таблетки и стоит стакан воды. Я ничего сегодня не ела, но понимаю, что не заставлю себя проглотить ни кусочка. Я беру сразу несколько таблеток и одну за другой запиваю их водой маленькими глоточками.

– Доброй ночи, Адель, – желает мне Мари, выключает свет и выходит из моей комнаты.

Я поднимаю мокрые волосы и поворачиваюсь на бок. Про себя молюсь: пожалуйста, пожалуйста, может быть, если я узнаю имя этого человека, все встанет на свои места. Я закрываю глаза и начинаю считать барашков и овечек, но в голову лезет лишь Бодер, его губы на моих губах. Мне становится жарко лишь от одного воспоминания. Я ерзаю, пытаюсь найти место поудобнее и заставить наконец себя спать. Но мысли витают лишь вокруг него. В какой-то момент я перестаю с ними бороться и наслаждаюсь ими, и это лучше, чем вспоминать его избитое лицо. Поэтому я сосредотачиваюсь на его улыбке. В голову лезут разные мысли, например о том, что у меня под халатом нет никакой одежды. Фантазия рисует стыдливые сцены, а я упиваюсь ими.

В какой-то момент я теряюсь между мирами. И не могу понять, снятся ли мне сильные руки на моем теле или, быть может, я просто мечтаю. Он целует мой подбородок, я выгибаю ему навстречу шею, маленькая дорожка из горячих поцелуев, и я чувствую его ниже…

Я открываю глаза, пребывая в полнейшей дезориентации, и лишь спустя несколько секунд, когда глаза привыкают к отсутствию света, я откидываюсь на подушку и с облечением выдыхаю. Одеяло валяется на полу, халат развязан, и я в нем запуталась. Беру телефон в руки, всего четыре часа утра: вот что бывает, когда ложишься спать в семь вечера. Иконка моего волшебного приложения горит несколькими оповещениями. Я тут же мгновенно просыпаюсь. Записей штук десять, я включаю первую и слышу свои стоны, тут же нажимаю на паузу и закрываю глаза рукой. Я говорю себе: да, мне снилось порно с французским боксером Артуром Бодером в главной роли, но что естественно, то не безобразно. Сердце бешено колотится в груди. Конечно, мой энтузиазм узнать имя таинственного зеленоглазого парня тут же падает к отметке ноль, но я делаю динамики тише и вновь включаю запись. Слышать собственный голос так странно! Может, потому, что во сне люди говорят не так внятно, или же потому, что во сне я говорю: «Да, Артур, да, вот так, еще, хочу еще». В какой-то момент я начинаю просто-напросто хохотать. Истерика на нервной почве, так сказать. Решила приоткрыть завесу прошлого, а попала в кинематографическую студию Brazzers.

Однако я замечаю, что приложение не только записывает, оно еще и указывает, в какое время была создана запись, так что, по подсчетам телефона, фильм 18+ я смотрела с 20:34, длился он всего минут десять, потому что с 20:47 до 02:57 не было сделано ни одной записи, а сделанная в три часа ночи висела последней. Недолго думая, я сразу же нажимаю на нее и слышу громко и отчетливо: «Луи».

Глава 7

ЛУИ

Я ВСТРЕЧАЛ АДЕЛЬ НА ВОКЗАЛЕ: она бежала мне навстречу, чемодан на колесиках еле поспевал за своей хозяйкой.

– Луи! – крикнула она и бросилась мне на шею. – Я так рада тебя видеть! Как же я счастлива, что смогла уехать. Ты не представляешь, что было! Меня заперли в комнате, и, если бы не Марсель, я бы пропустила поезд.

Я заглянул ей в лицо и не смог сразу понять, что же изменилось. Она стала худее, детская округлость исчезла, скулы стали высокими, ярко выраженными. Да и взгляд был другим – не знаю, как описать, более осознанным, уверенным.

– Ты повзрослела, – сказал я и погладил ее темные волосы, – и похорошела. Ты, как вино, с каждым годом становишься только лучше и лучше!

Адель рассмеялась и покрутилась передо мной.

– Как тебе мое платье? И смотри: я на каблуках!

На ней был легкий сарафан с цветочным принтом и лодочки на маленькой шпильке.

– Ты просто красавица, – сказал я чистую правду, и она вновь меня обняла.

– Господи, как я скучала! Я уже не могла смотреть на календарь в собственной комнате – казалось, это лето не настанет никогда.

– Родители не начнут тебя искать?

– Даже если начнут, мне уже восемнадцать. Они поэтому и заперли – поняли, что нет других способов удержать меня. Так что, думаю, проблем не будет. Можешь смело фоткать меня и выставлять куда захочешь! В конце концов, что они могут сделать? Лишить средств к существованию? Роза никогда не оставит меня умирать с голоду, а без всего остального я перебьюсь.

Я забрал багаж и взял ее за руку.

– Ну и славно, средства к существованию найдем. Главное, что ты здесь. И давай малость поторопимся, машина припаркована в неположенном месте, – признался я и улыбнулся, – боялся опоздать к тебе, и времени на парковку не хватило.

– Луи-Луи, побежали, надеюсь, тебе еще не выписали штраф!

И Адель была бы не Адель, если бы она не помчалась со всех ног в прямом смысле этого слова.

– Догоняй меня, Кантель! – звонко кричала она, и я побежал вслед за самой прекрасной девушкой в мире.

Мы подошли к машине, и Адель непонимающе нахмурилась и без всякого восхищения поинтересовалась.

– Это что еще за спорткар?

Я покачал головой:

– Знакомься, Адель, «шелби-кобра», шестьдесят четвертого года выпуска, но вижу, ты не особо впечатлена.

– Почему же, она красивая, но двухместная, и повезло, что я приехала с одним чемоданом, иначе бы весь мой багаж не поместился…

– Поместился бы, и мы втроем поместимся, будешь сидеть посередине, – пошутил я.

– Ну уж нет! – воскликнула она. – Будем ездить на другой тачке.

Я не смог сдержать улыбки, так скучал по ней.

– Все, не возмущайся, садись, пристегнись, и поехали.

– А Артур уже на месте?

– Пока нет, – коротко ответил я, надеясь, что никаких вопросов не последует.

У Артура вчера вечером был бой в Лас-Вегасе. Мы ей никогда заранее не говорили о датах его поединков – никто из нас не хотел, чтобы она смотрела их. Плюс в этом году он перешел в профессиональный бокс и участвовал в суперсерии, это был большой прорыв для него. Артур дошел до самого финала, но, увы, вчера вечером проиграл. Я смотрел прямую трансляцию, бой был очень тяжелый. Соперник оказался намного сильнее и выносливее. Мне кажется, это был один из самых кровавых поединков в истории бокса, и я не преувеличивал. Мне показалось странным, что Адель ничего не знала, потому что весь интернет с утра пестрел заголовками.

– Луи, дай свой телефон, я напишу эсэмэс Марселю, сообщу, что благополучно доехала.

Я подал ей трубку и спросил:

– А где твой?

– Родители еще вчера вечером забрали у меня телефон и компьютер, чтобы я с вами не связалась.

Это объясняло, почему она не в курсе событий. Я завел машину и поехал, а сам думал, рассказать ли ей про бой до того, как она увидит Артура, ведь его самолет должен был приземлиться через два часа в аэропорту Ниццы.

Адель надела солнцезащитные очки и подставила лицо солнышку.

– Как же тепло, Луи! Как же мне тепло… Я здесь начинаю дышать иначе – свободнее.

Мой телефон пискнул, она взяла его, прочитала сообщение и тут же сказала:

– Луи, прости, пожалуйста, я думала, это ответ от Марселя, но… – она запнулась, – это от твоей мамы… на тему клиники.

Я прикусил губу и провел рукой по волосам, взлохмачивая их.

– У меня получилось уговорить ее пройти лечение.

– Вот это да! – закричала она с радостью. – Это же так замечательно! Знаешь, я читала на эту тему, лечение правда существует, если пациент готов его пройти. Самое сложное заключается в том, что люди не готовы избавляться от этой привычки, поэтому со многими не работает.

– Мне это тоже стоило многих сил и уговоров. Но буквально неделю назад она сама позвонила, сказала, что я прав и она готова лечиться. Более того, сказала, что хочет подобрать клинику сама, поговорить с врачами, понять, с кем ей будет комфортнее. Ей предстоит огромная работа, но я так счастлив, что она проявляет столько инициативы уже сейчас.

Мы подъехали к дому, и Адель смотрела на меня с широкой улыбкой на лице.

– Ты такой умничка, что не опустил руки и решил бороться. Я очень горжусь тобой, Луи.

Я неловко пожал плечами:

– Гордиться пока нечем, вот если все получится… Хотя и тогда нечем. Просто настанет совсем другая жизнь.

Адель взяла меня за руку:

– Обязательно настанет.

Я смотрел в темные глаза и думал, что в этом году обязательно признаюсь ей в своих чувствах. Я хотел, чтобы этот год был годом перемен, чтобы наконец все наладилось: мама вылечилась, а Адель ответила мне взаимностью.

– Ты тоже изменился, Луи. Волосы стали длиннее, и стиль поменялся, не помню, чтобы видела эту модную рубашку. Просто посмотри на себя! Выглядишь… подожди, подберу слова. – Она вышла из машины и задумчиво почесала подбородок. – Очень прилично, этакий молодой обеспеченный эстет, а глаза нахально сверкают, как у прожигателя жизни.

Я расхохотался:

– Вот так номер, я готов преклониться перед твоими литераторскими способностями – так меня еще никто не описывал.

Адель подмигнула:

– Это наследственное, у меня мама когда-то книжки писала, правда до жути клишированные, но очень многие тащились.

– А больше не пишет?

– Не-а, она выбрала семью и закопала собственное «я». – Адель грустно улыбнулась. – Лично я никогда так не сделаю, Луи. Никогда не пойду наперекор своей природе ради мужчины.

– А может, она сделала это не ради мужчины, а во имя любви? Сразу звучит иначе и обретает другой смысл, ведь так?

Адель поправила бретельку на платье:

– Ты говорил мне, что любовь – это принятие. Не думаю, что нужно выкраивать из себя непонятно что, лишь бы другой человек любил тебя.

Я тогда задумался и понял, что ради Адель я бы изменился, выкроил из себя кого угодно ради ее взаимных чувств. Возможно, во мне говорила слабость, но это ведь тоже любовь. Испытывать слабость перед одним-единственным человеком.

– Ты права, но, может, мы чего-то не знаем. Всегда легче смотреть на людей с высоты своих принципов и думать, какие они идиоты. А по факту у каждого человека на все есть свои причины.

Вместо ответа она подошла и крепко обняла меня.

– Не хочу думать о родителях. Я так сильно скучала по тебе, – произнесла она и сделала шумный вдох. – М-м-м, какой у тебя приятный одеколон! Трусики всех барышень вокруг так и будут слетать, – пошутила она, лукаво улыбаясь.

Я потискал ее за щечки:

– Хватит надо мной издеваться, иди скорее в дом, Роза тебя очень ждет.

Адель тут же развернулась, скинула свои туфельки и босая побежала, крича на всю округу:

– Розалия, твоя любимица прибыла!

Я смотрел ей вслед и не мог перестать улыбаться. Если кто-то и делал меня счастливым в этом мире, так это была Адель. И ей не нужно было делать что-то особенное. Она просто должна была быть рядом. Я достал ее чемодан из багажника и покатил в дом. Птички так славно пели, солнце так ярко светило, но у меня было смутное ощущение, что я забыл рассказать Адель что-то важное, новость о моей маме сбила меня с мысли. Я действительно горячо надеялся, что лечение ей поможет, и был безмерно счастлив тому факту, что она сама вызвалась поискать подходящую клинику. Потом я подумал, что как-то слишком тихо у нас в доме. Обычно, когда Адель приезжает, прощай, спокойствие. И только когда я зашел на кухню, я понял, в чем дело.

Адель стояла перед Артуром и не сводила с него глаз. И в этот момент я вспомнил, о чем хотел ей рассказать… В жизни он выглядел еще хуже, чем на фотографиях, хотя, конечно, он смыл всю кровь с лица, но зрелище все равно было не для слабонервных.

– Если три раза падаешь в боксе, то бой ведь прекращается, так? – поломанным голосом спросила она у него.

Он кивнул:

– Именно так.

– Тогда что это был за бой?! – заорала она со слезами на глазах. – Как до такого дошло?!

Я первый раз слышал, чтобы она так кричала. В ее голосе отчетливо слышался страх. Артур даже не шелохнулся, он как ни в чем не бывало ответил:

– А я не падал, это был финал всемирной суперсерии, там нельзя было падать.

Адель нервными движениями убрала волосы за уши и тяжело вздохнула:

– У тебя вообще нет инстинкта самосохранения? Или у тебя мозгов совсем не осталось?

Она зло вытирала слезы, но они все текли и телки.

– Ты себя вообще видел? Ты должен был упасть или сдаться, или я не знаю! Ты должен был сделать все, что угодно! Но не доводить до такого!

Артур наклонился к ней вплотную и зло прошипел.

– Кому и что я должен, Адель?

– Мне! – закричала она. – Ты должен всем тем, кто тебя любит и переживает за тебя. Прости, что такие люди есть!

Адель выбрала неправильное время для разговора с Артуром. Я видел, насколько он зол из-за проигрыша. Он мечтал об этой суперсерии: победитель унес с собой четыре миллиона долларов, вторые и третьи места – ничего. Ни цента. Артур шел туда побеждать, он всю жизнь тренировался в ожидании такой возможности. И вот она ему выпала, и он не справился. Я знал своего лучшего друга, я понимал его боль и разочарование. И когда он закричал на нее, я знал, что это крик безысходности.

– Я как раз и сделал то, что должен был, Адель! Это бокс, а я боксер! Я знал, на что иду!

Она толкнула его и, зло сверкнув глазами, закричала в ответ:

– Бред! Ты просто не умеешь проигрывать. Твое огромное эго не может смириться с тем, что кто-то лучше тебя. Поэтому ты и не падал и довел себя до такого состояния! Ты скорее примешь смерть, чем проигрыш! – Она подняла руки, чтобы еще раз его толкнуть, но он резко поймал ее и притянул к себе.

– Не смей повышать на меня голос, – со сталью в голосе произнес он, а затем резко вышел из комнаты.

Адель прикусила губу, вытерла слезы и бросилась за ним.

– Артур, не уходи, остановись! – кричала она ему вслед.

Мы с Розой переглянулись, она качнула головой и тихо прошептала мне:

– Не лезь.

Но я все же вышел вслед за ними, Артур продолжал идти по дорожке вниз, в сторону пляжа.

– Куда ты идешь?! – обессиленно закричала она.

– К Саре, – холодно ответил он, и Адель споткнулась.

Я успел подбежать и поймать ее за локоть.

– Послушай, давай ты пока разберешь вещи и успокоишься, а я верну его, ладно? – предложил я.

Адель шмыгнула носом, гордо подняла подбородок и бросила:

– Пусть валит.

Она развернулась и помчалась в дом. А я остался будто на развилке двух дорог. Не знал, за кем из них бежать. Но решение надо было принимать быстро, и я понимал, что Артуру я сейчас больше нужен. Он бы никогда не бросил меня в таком состоянии. Я догнал его быстро: он не пошел к Саре, а сидел на песке без майки и смотрел в море. Все его тело было в синяках. Я молча сел рядом.

– Не верю, что проиграл, – тихо сказал он, – я ведь был готов к этому бою.

Я положил руку ему на плечо:

– Ты был готов, ты сделал все возможное и все зависящее от тебя, но проигрыши бывают, ты лучше меня это знаешь.

– Знаю, но не могу отделаться от мысли, что не выложился по максимуму. Я мог лучше, понимаешь?

– Ты еще возьмешь свое, не теряй веру. Один проигрыш тебя не сломает. Ты не слабак, Бодер.

Артур пристально посмотрел мне в глаза, в них читалось: «Спасибо, друг». Вслух он ничего не произнес, но этого и не требовалось.

– Не стоит так с Адель, – прошу я, – я понимаю, ты зол, но и ты пойми ее. Она даже не знала о поединке, приехала, и тут ты в таком состоянии. Если бы знал, что ты уже дома, я бы предупредил ее.

– Я поменял билет на ближайший рейс, не было никакого желания находиться там. Луи, она перешла все границы.

Я вздохнул и посмотрел на друга:

– Ты что, первый день с ней знаком? Она же импульсивная и взрывная. Она слишком испугалась. А ты демонстративно пошел к Саре, зная, что она… – Я замолчал.

– … ревнует, – закончил он, и я замер.

– Ревность? – переспросил я. Мы никогда не говорили о чувствах Адель к нему, мне всегда казалось, что он их не замечает либо усердно делает вид.

– Да, именно. Как еще это назвать? Люди же не только любовников ревнуют, Луи! Я имею в виду: такая детская ревность избалованной девчонки в стиле «я хочу всегда быть в центре внимания и чтобы все было по-моему». Ей не нравится, видите ли, что мое лицо разбито в хлам, и я должен был сдаться? Господи, Луи! Ты вообще слышал ее? Она ведь уже не ребенок, ей пора повзрослеть и понять, что все вокруг не обязаны делать то, что она хочет.

– Она не заставляет тебя ничего делать, она просто до смерти испугалась, только и всего.

Артур резко встал с песка и бросил хмурый взгляд в мою сторону.

– Именно поэтому мне стоит прочертить грань между нами. Я не хочу, чтобы она так переживала за меня. Не хочу, чтобы она боялась за меня, не хочу видеть ее слезы, потому что… – Он запнулся и громко выругался. – Потому что я не могу смотреть на ее слезы, понимаешь? Будет плакать миллион женщин – плевать. Без угрызений совести назову их истеричками! Но я не хочу видеть слезы Адель, тем более быть их причиной.

Я тоже поднялся с песка и встал перед ним.

– Почему? – спросил я, глядя ему прямо в глаза, но он отвел взгляд.

– Не знаю, я ни черта не понимаю. Ладно, я к Саре.

Артур развернулся и пошел вдоль берега к забору с калиткой, за которым находился дом Сары. Мне показалось, что он убегает, но я не стал его останавливать. Все мы от чего-то бежим в этой жизни.

Следующая неделя была одной из самых утомительных в моей жизни. Адель демонстративно не разговаривала с Артуром, все время она проводила со мной или с Розой. Артур же делал вид, что ничего не замечает. И я метался между ними двумя, как тот еще маятник. Единственное, что меня радовало, так это то, что мама нашла клинику. Поговорила со специалистами и была очень воодушевлена.

– Больше ничего не будет как прежде, Луи! Я стану здоровой! – сказала она с такой надеждой и таким желанием в голосе.

Я был безгранично счастлив. Оставались еще какие-то мелкие детали, которые она хотела сделать перед тем, как пойти лечиться. Я же, нервничая, позвонил деду и сообщил ему, что возьму 300 000 евро из своего трастового фонда. Он даже не спросил, на что мне нужна такая баснословная сумма, просто сказал «ладно». Кажется, он привык, что в этой семье каждый пытается отгрызть свой кусок от его состояния. Сложилось ощущение, что после смерти единственного сына ему стало на все плевать. Может, он чувствовал вину, что не смог уберечь его, или же винил деньги за то, что они открыли ему безграничный доступ к наркотикам. Если честно, я очень долго думал на эту тему, даже, наверное, слишком долго. Порой мне казалось, что я вообще слишком много анализирую и копаюсь в том, в чем не должен.

Адель радовалась со мной новостям о маме. Артур не был столь воодушевлен, и я понимал почему. Он не говорил вслух, но ясно давал понять: пусть сначала вылечится, а потом я вас всех поздравлю! И я был с ним солидарен. Он проводил очень много времени вместе с Сарой и ее подругами, всячески стараясь избегать Адель.

Девчонки вообще чуть ли не поселились в нашем доме. Они безвылазно сидели у бассейна и уничтожали запасы бара. Меня лично никто не напрягал – напротив, когда они проводили время у нас, Артур был занят ими, а я же был с Адель. Я знал, что Бодер не любил Сару, да и она была не тем человеком, который строит воздушные замки. Она проводила время со всеми, с кем ей хотелось. Этакая свобода духа и прожигание молодости на полную катушку. Мне кажется, поэтому они с Артуром и нашли общий язык. Им двоим не нужны были ванильные сопли, и они оба получали то, что хотели. Сара была красивой высокой блондинкой с кучей татуировок. Два полностью забитых рукава, что-то мелькало на бедре и спине. Каждый раз, когда мы бывали на вечеринках или устраивали их у себя, парни сворачивали шею, глядя ей вслед. И она этим умело пользовалась.

Лично мне Сара нравилась, потому что она была честна с собой и окружающими людьми. Весь ее вид кричал прохожим: «Привет! Я не вписываюсь в ваши рамки? Ну что поделать, такая, какая есть». Понятное дело, что девушки ее не очень любили, разводили о ней кучу сплетен и говорили гадости за спиной. Все, кроме Адель. Хотя, мне кажется, Адель ее не любила больше всех. Я частенько замечал, что между ними есть напряжение. Но Сара всегда отшучивалась, а Адель никогда не лезла на рожон. Мне кажется, ей не позволяла гордость. Адель, хоть и не хотела этого признавать, была воспитана на буржуазный манер. Она смотрела на Сару свысока, и в этом взгляде ощущалось чувство собственной значимости и надменности. Хотя Адель была простой, доброй, в ней не было кичливости или тщеславия, но в ней чувствовался стержень. Стоило мне вспомнить тот момент, когда Адель побежала вслед за Артуром, и я начинал видеть эту уязвленную гордость. Уверен, она долго кляла себя за то проявление слабости.

– Мы хотим четырнадцатое июля[25] отпраздновать пышной вечеринкой в Каннах! Что скажете, ребята? – как-то предложила Сара и уселась Артуру на колени. – Я хочу позвать очень-очень много людей, посмотрим фейерверки и устроим грандиозную вечеринку! В «Карлтоне» папа еще год назад забронировал огромный номер люкс на последнем этаже, но они с мамой решили махнуть на острова и предложили мне воспользоваться. Давайте соглашайтесь, будет круто! Мне так хочется что-то отпраздновать!

Я был не прочь отпраздновать День взятия Бастилии, но, видя, как нахмурилась Адель, решил промолчать.

– Почему нет? – сказал Бодер и провозгласил: – Праздник федерации и единства нации будем отмечать в Каннах!

– Ура! – завопила Сара, и ее рыжеволосая подруга по имени Беатрис обратилась ко мне:

– Вы же тоже с нами поедете? Я предупреждаю: в Каннах лучшие салюты, они там…

– …с музыкальным сопровождением, – перебив ее, закончила Адель. – Я однажды там была, но было это давно, почему бы и не повторить.

Адель сидела весь вечер в тунике и листала журналы; было ощущение, что она специально не идет купаться, потому что Артур рядом. Только я об этом подумал, как понял, что так оно и есть. Она еще ни разу не вошла в этот бассейн вместе с ним. Артур попал в черный список по всем пунктам. Я решил попытаться исправить ситуацию:

– Давай окунемся?

– Я заразный, ты что, не знал? – с ухмылкой крикнул Бодер.

Адель пристально на него посмотрела, но ничего не ответила. Я помню, как она встала и потянула вверх синюю тунику, за которой скрывался ярко-малиновый купальник. Я еще ее не видел в нем, но ничего удивительного – у нее была целая коллекция абсолютно разных. Но этот… все обратили внимание на ее маленькое раздевание. Во-первых, девочки думали, что она не полезет в воду. Во-вторых, верх от купальника… Нет, он не был вульгарным, он просто очень сильно подчеркивал ее грудь. В хорошем, красивом смысле, но я не мог не заметить, что она стала больше. Артур тут же нырнул в воду, ему было больше нечего сказать.

Адель победоносно улыбнулась, хотя не думаю, что она поняла истинную причину его бегства. Думаю, она решила, что обыграла его, поступив наперекор. Наивная Адель не понимала, что своим язвительным ответом он только этого и добивался. Почему я уверен в том, что она не понимала? Все просто: она бы не залезла в бассейн, если бы думала иначе.

– На счет три? – спросила она меня, подходя к краю.

И я ответил:

– На счет три.

– Раз, два… – И я толкнул ее в воду.

Последовал писк и брызги, и, довольный, я тоже прыгнул вслед за ней.

* * *

Четырнадцатого июля в «Карлтоне» было не протолкнуться, но я все равно был рад, что мы приехали. Я всегда любил незначительные перемены в отдыхе, чтобы не было застоя. Адель схватила меня за руку и прошептала:

– Ты посмотри, какое количество людей она позвала!

Мы все собирались в холле отеля, и действительно, с каждой минутой наша группа росла. Незнакомые парни и девушки каждый раз представлялись, и начинался долгий обмен поцелуями. Я не слушал их имена и подставлял щеки на автопилоте. Компания действительно собралась огромная, человек тридцать, не меньше. И лишь мы втроем были новичками в этой группе. Парни с интересом посматривали на Адель, девушки – на меня, на Артура с его фингалами скорее бросали опасливые взгляды. Но он пару раз пошутил, и все перестали косо поглядывать.

Был, впрочем, один человек, имя которого я все-таки запомнил: его звали Максимилиан, или просто Макс. Аккуратненький блондин, с виду мой ровесник, немного слишком утонченный, но воспитанный, галантный, хотя все равно от него за километр веяло чем-то скользким и неприятным. Самое главное, он не сводил взгляда с Адель. Заговаривал с ней при первой возможности. Артур тоже это заметил и подошел ближе, чтобы слышать разговор. Мы поднялись на последний, седьмой этаж, в огромнейший номер с несколькими спальнями и залом. Вся обстановка, как это принято, была пропитана роскошью. Девочки включили какую-то музыку, в номере нас уже ждало несколько бутылок шампанского и миллион вариаций французских пирожных.

– Фейерверки начнутся в десять, – закричала Сара и, глянув на часы, предупредила: – Ровно через час!

– Я принесу тебе выпить, – сказал Макс, обращаясь к Адель; она ему вежливо улыбнулась. Выглядела Адель красиво, на ней было нежно-голубое шелковое платье. Этот цвет подчеркивал ее загорелую кожу, на шее переливались жемчужные бусы, и белый цвет тоже красиво оттенял загар. Она выглядела сексапильно, разрез на платье открывал ногу и доходил до самого бедра, тонкие щиколотки подчеркивал ремешок от босоножек на шпильке. А длинные волосы покрывали всю спину.

– Не пей из того бокала, что он принесет, – шепнул я ей на ухо, и она подмигнула:

– И не собиралась, уж слишком у него порядочное лицо.

– Не доверяешь порядочным людям? – с улыбкой спросил я.

– Не-а, они лучше других скрывают гадости, реже бывают наказаны, а безнаказанность, как известно, пьянит и дарит ошибочное ощущение вседозволенности, а тот, кто думает, что ему можно все, способен на самые страшные деяния. – Она прошептала мне это все на ухо устрашающим голосом, и я не сдержал смеха.

Как раз в этот момент пришел Макс и с любопытством на нас посмотрел.

– Вот бокал шампанского, – сказал он Адель и добавил с ухмылкой: – Луи, у меня всего две руки.

– Неважно, я не пью.

– Вообще?

– Периодически, – отшутился я.

Макс выпил содержимое бокала практически залпом, беседа не клеилась, я явно ему мешал. Но, разумеется, я не собирался никуда уходить.

– Почему не пьешь, Адель?

– Не особо люблю шампанское, – серьезно ответила она и передала ему бокал, – так что можешь выпить и за меня.

– Вы что, встречаетесь? – неожиданно спросил он.

За нас мгновенно ответила Сара:

– Нет, Адель что-то вроде младшей сестры для него и для Артура.

Сара порой включала внутреннюю стерву, особенно когда выпивала. Она потянула Бодера на себя и прильнула к нему.

– Так что не вздумай обижать ее, Макс, проблем потом огребешь.

Адель посмотрела на нее так снисходительно, что даже мне стало не по себе.

– Пойдем потанцуем, Макс. Сара любит пофантазировать.

И она ушла вместе с ним, грациозно виляя бедрами под музыку. Макс тоже не растерялся, обнял ее за талию, притянул к себе поближе, нарушая все личные границы. Но она улыбалась всем назло, звонко смеялась, танцевала и кокетничала. Рядом со мной появилась Беатрис, о чем-то меня спросила, я что-то ей ответил. Артур не сводил взгляда с Макса, посылая предупреждающие взгляды, но тот лишь нагло ухмылялся. Что касается меня, я был спокоен, я доверял Адель – она, так же как и я, видела этого парня насквозь. Ему хотелось приключений и победы, а Адель была не из тех, кто готов быть очередной пассией.

– Что ты так нервничаешь? – поинтересовалась Сара у Бодера. – Он хороший парень, не обидит ее, проведут отлично время вместе. Может, она тоже расслабится наконец. Она такая зажатая. Пусть почувствует внимание со стороны противоположного пола.

– Думаешь, ей не хватает внимания? – иронично спросила Беатрис, от нее заметно несло перегаром, – Ты ее видела? Это она с виду такая тихая, но, если захочет, каждый тут будет у ее ног. У меня старшая сестра такого типа: загадочная, недоступная, желанная, при этом милая и горячая. А потом мы, простые смертные, покупаем книжки «Как стать стервой», дабы хоть капельку быть похожими на таких женщин. Но давай смотреть правде в глаза: этот дар ты получаешь с рождения.

– Би, когда ты успела в стельку напиться? А ну, пошли водички попьем. – Сара уволокла свою пьяную подружку, с которой я был полностью согласен. Такие, как Адель, были редкостью.

– Этот момент настал бы, так ведь? – внезапно спросил меня Артур.

– Ты о чем?

– О том, что она однажды встретит парня и бесследно исчезнет из нашей жизни.

Я ничего не ответил – в отличие от Артура, я слишком хорошо знал Адель. Я знал, с каким именно парнем она готова бесследно исчезнуть. Именно ради этого парня она так старалась смеяться и танцевать. Пыталась ему что-то доказать. Я лишь надеялся, что чувства к нему уже не были такими сильными. Наивно мечтал, что, быть может, в ее пылающем сердце найдется маленький потухший островок, который займу я. Я так хотел ей признаться в любви, но видел, на кого она кидает косые взгляды, когда он не смотрит. Я поймал себя на мысли, что не знаю, как поступить. Злился ли я на Артура? Нет, ведь он ничего не сделал. Я скорее боялся, что в какой-то момент он начнет действовать. Череду моих мыслей нарушило объявление.

– Дамы и господа, мы рады приветствовать вас на фестивале фейерверков в Каннах!

Все всполошились, подбежали к окнам, я в момент поймал Адель за руку и уволок от Макса в соседнюю комнату, где было меньше людей. Артур последовал за нами. И тут началась Марсельеза, и мы втроем, стоя на балконе и глядя в море, не сговариваясь, стали орать слова гимна! Кричали во все горло, отдаваясь моменту, смеялись и продолжали вновь громко петь! Артур принес три бокала шампанского, мы чокнулись, громко выкрикивая хором:

– Liberté, liberté chérie![26]

Было в этом моменте что-то смешное, что-то чувственное, что-то правильное. Наконец мы были втроем, и с самого начала этого лета первый раз все трое улыбались друг другу. А затем начались фейерверки под резкий аккомпанемент скрипки.

– Это же Вивальди, «Лето»! – воскликнула Адель завороженно.

От фейерверков и музыки она в одну секунду покрылась мурашками. Зрелище и вправду было цепляющим взгляд. Представьте, будто звездное небо взрывается всеми возможными огнями, цветами, формами и танцует под быстрый, неуловимый темп Вивальди.

– Господи, как же красиво… – с придыханием произнесла Адель, и, клянусь, я увидел, как по ее щекам текли слезы.

Артур не смотрел на фейерверки, его взгляд был направлен лишь на нее. Не моргая, пристально, без стеснения, он впитывал каждую ее эмоцию. Она же раскачивалась под мелодию, полностью забывшись.

– Это похоже на звездный дождь, – произнесла она и начала как будто дирижировать.

– Я же девочка-звезда! Можно представить, будто они мне подвластны! – весело смеясь, сказала она и продолжила махать руками, пытаясь уловить темп.

Артур улыбнулся и покачал головой. Я подумал, что мы действительно никогда до конца ее не поймем, но эти чудаковатые выходки покорили нас окончательно и бесповоротно.

– Ты девочка-звезды, – напомнил ей я.

И, глядя на мурашки на ее коже и блеск в глазах, мне захотелось развернуть ее к себе лицом и тут же поцеловать. Но первым оказался Артур: он наклонился и оставил нежный поцелуй на ее щеке. Она замерла с выставленными вперед руками и ахнула от неожиданности.

– Давай дирижируй, не останавливайся, – с улыбкой сказал он, – управляй звездами, звездная девочка.

В эту минуту я почувствовал себя проигравшим, хоть мы и не соревновались, но это было именно то, что я испытал. Все мои надежды казались такими глупыми, словно вера в Деда Мороза и Хогвартс. Но вдруг забежала Сара и сразу же поцеловала Артура в губы – крайне беспардонно. Он резко дернулся, и она обиженно залепетала:

– Что не так?

Адель резко развернулась и вышла из комнаты, так и не досмотрев фейерверки. С приходом Сары все волшебство потеряло силу.

В эту минуту я почувствовал вибрацию в кармане и увидел входящий звонок от дедушки. Он так редко звонил мне, что я тут же принял вызов.

– Алло, Луи?

– По дожди, я найду тихое место.

Пришлось идти в ванную и запирать за собой дверь.

– Луи, ты меня слышишь?

– Да, я на вечеринке в честь четырнадцатого июля, – объяснил я.

Дед не стал ходить вокруг да около и сразу же сообщил:

– Те деньги, что ты перечислил… я знаю, это не мое дело. Но я считаю нужным сказать тебе, что тебя обманули.

Повисла пауза, я посмотрел на свое отражение, оно пыталось мне сказать: «Не может быть».

– В каком смысле, обманули?

– Они не пошли на лечение, она сняла все до последнего цента и уехала из Франции.

– Откуда ты знаешь?

– После того скандала в Монако я нанял человека, который следил бы за ней. Боялся, что она попадет в крупные неприятности. К сожалению, человек понял, что произошло, лишь когда она уехала из страны.

Мне стало тяжело дышать, было ощущение, будто кто-то со всего размаху ударил меня в живот.

– Луи, мне очень жаль. Ты бы все равно узнал, но я решил лично рассказать.

– Как она могла? – шепотом спросил я.

Я спрашивал не у деда, я спрашивал у Бога, у Вселенной, у кого угодно. Как она могла так со мной поступить? Это было слишком жестоко: подарить мне надежду, а потом…

– Она сказала, что хочет стать мне матерью, – прошептал я, – она ведь сказала…

На том конце дед тяжело вздохнул:

– Мне очень жаль, Луи. Она такая, какая есть.

Я положил трубку не попрощавшись. Мне было больно, очень больно. Мои надежды и мечты просто рухнули. Кто-то мог спросить меня, какой был вообще смысл спасать ее. Чего я хотел добиться? Я всю жизнь прожил без нее, а от нее видел лишь плохое. Но именно в этих вопросах и скрывался ответ.

Я хотел иметь маму, которая бы любила меня, делала для меня хорошее, верила в меня, поддерживала и которой я был бы нужен. Маму, которой у меня никогда не было, и в эту секунду я понимал, что никогда и не будет. У меня были тетки, которые не хотели меня видеть, дед, который звонил раз в год и откупался от меня. А мне нужен был человек по имени мама. Это сидело во мне с детства: я видел других детей, я видел, как их любят. Детская обида и непонимание переросли в желание изменить это. Я даже не мог злиться на нее, ведь я понимал, что она больна, вот только я придумал себе, что смогу ей помочь. Спасти и заполучить ее любовь.

Что ж, план не удался. Я смотрел на свое отражение в зеркале, в свои зеленые глаза и не знал, как собраться. Как перестать плакать, глядя на собственное отражение. Голос в голове прошептал мне имя Адель. И я подумал: да, мне нужно оказаться рядом с Адель, мне нужно, чтобы она взяла меня за руку, необходимо почувствовать тепло ее кожи. Я быстро умылся и вышел из ванной. Затем потратил минут пять на поиск Адель. Она была в самой дальней спальне, и не одна. Дверь была приоткрыта, и я услышал голос Артура.

– У него на лице написано: «Скользкий тип», не подходи к нему.

Я сразу понял, что речь о Максе.

– С какой стати ты указываешь, что мне делать? – гневно спросила Адель.

– Я не указываю, я прошу тебя: будь осторожна, такие типы могут быть весьма убедительны.

– Убедительны для чего, Артур?

– Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю.

– Да, – повысив голос, ответила она, – я как раз понимаю, но не приходило ли тебе в голову, что я, может, тоже этого хочу? И что не Макс использует меня, а я его?

– А как же любовь? – тихо спросил он. – Разве любовь не важна?

– Я могу задать тебе тот же вопрос, Бодер. А как же любовь? Тебе почему-то ее отсутствие не мешает наслаждаться жизнью.

– Я – это другое, Адель. Я старше, и вообще…

– А я младше на четыре года! Я в курсе! Мне восемнадцать, а тебе двадцать два, и что дальше? – закричала она. – Хватит кормить меня своими двойными стандартами! Или ты хочешь, чтобы я всю жизнь прождала любовь? Как тогда жить, Артур? В ожидании долбаного чуда?

– С ним это будет ошибкой, – зло бросил он.

– Моя жизнь – моя ошибка. И вообще, иди к своей девушке и предостерегай и опекай ее!

– При чем здесь она, Адель? Ты мой друг, я желаю тебе добра!

Адель молча развернулась, и я направился в сторону двери.

– Ты что, уходишь?! – крикнул он ей вслед.

– Я больше не могу быть твоим другом, Артур. Слишком болезненна для меня наша дружба, – тихо-тихо произнесла она и вновь направилась к двери, у которой ее ждал я.

Артур не догнал ее, никак не остановил, он смотрел ей вслед. Она открыла дверь нараспашку и увидела меня. Он тоже увидел и посмотрел мне прямо в глаза. Я думаю, в этот момент мы поняли друг друга. По крайней мере, я понял его. Адель была для нас с ним чем-то светлым, чистым, незапятнанным, благочестивым, праведным. Он боялся обидеть ее, боялся ответственности за ее чувства к нему. Бодер продолжал стоять около окна и не сделал ни шага в ее сторону. Я взял ее за руку и шепотом спросил:

– Валим?

Адель посмотрела на меня с благодарностью.

– Валим, – ответила она.

И мы вышли из комнаты, заказали такси, а когда прибыли в наш дом, решили полежать на лежаке во дворе. Это был широкий вязаный лежак песочного цвета. Мы не разговаривали, молча были вдвоем. Она спасала меня от разочарования, которым одарила меня мать, а я, видимо, спасал ее от мыслей о нежеланной любви. Нам и не нужно было говорить, достаточно просто быть рядом. Адель уснула у меня на груди, я гладил ее волосы, смотрел на звездное небо и думал, что стоило бы ее накрыть чем-то, но сам уснул. Ее близость прогнала все плохие мысли прочь, и я просто наслаждался теплом, исходящим от нее. На мгновение я проснулся от шороха и увидел над собой Артура, который вынес толстый плед из дома и накрыл им нас двоих.

– Спасибо, – сонным голосом поблагодарил я, но он ничего не ответил, молча зашел в дом и закрыл за собой дверь.

* * *

Адель сдержала слово: она не подходила к Артуру и всячески его избегала. За день могла ни разу не заговорить с ним, а на его вопросы отвечала односложными предложениями. Если Бодер хотел прочертить между ними границу, Адель реализовала его план на все сто. Она стала ходить на свидания с Максом, каждый раз красиво одевалась и красилась, а затем проходила мимо нас с высоко поднятой головой. В тот момент я настолько злился на мать, что не мог реагировать на что-то другое. Я видел, какой уставшей и измотанной она приходит с этих свиданий, но мы не можем заставлять людей перестать делать глупости. Каждый из нас совершает ошибки, ведет себя, как последний дурак, а после разгребает последствия.

С одной стороны, я не понимал, зачем она себя так мучает, с другой – догадывался. Ей хотелось освободиться от Артура. И она была полна решимости это сделать. Однажды Макс позвал ее на званый ужин в Монако. Она надела черное платье с открытой спиной и ярко-бордовой помадой накрасила губы. Мы с Артуром что-то увлеченно обсуждали на улице и замерли в тот момент, когда Адель прошла мимо нас, а за ней потянулся ароматный шлейф духов.

– Тебе там будет скучно, – крикнул ей вслед Артур и приподнялся, – лучше останься, займемся чем-нибудь втроем, как в старые добрые времена.

Адель подошла к нему вплотную:

– Знаешь, в чем суть времени? Его нельзя вернуть. Нельзя вернуть старые добрые времена.

– Я и не пытаюсь ничего вернуть. Я просто хочу, чтобы мы собрались все вместе.

– Тебе скучно, ведь так? Но есть легкое решение твоей проблемы: позови Сару – и развлечешься.

– Я не хочу развлекаться с Сарой, ясно тебе?

– Неужели надоела?

Он тяжело вздохнул и устало потер глаза.

– Чего ты хочешь от меня, Адель?

– Ничего, Артур. Это ты чего-то хочешь от меня. Но у меня действительно нет на это времени, мне пора.

Он поймал ее за локоть и вновь попросил:

– Останься.

Она выдернула руку и холодно сказала:

– Перемены начинаются именно в тот момент, когда для прошлого внутри больше не остается места.

– Мне плевать на перемены. Адель, я не хочу, чтобы ты уходила.

– Назови причину, по которой я должна остаться.

– Разве нужна причина, чтобы провести время со своими друзьями? – В разговор неловко вмешалась Роза. – Детка, ты проводишь почти все время за стенами этого дома. Мы с ребятами очень скучаем.

Адель вежливо ей улыбнулась:

– Завтра, обещаю, испеку вместе с тобой печенье, а Луи сделает свой фирменный горячий шоколад, и мы весело проведем время.

В этом плане не было имени Артур, и, конечно, все это заметили. Адель развернулась и пошла к Максу, а я вспомнил слова Артура, что однажды она повстречает парня и бесследно исчезнет из нашей жизни. По правде говоря, она бесследно исчезала лишь из одной жизни – его. А он смотрел ей вслед и не знал, как остановить и удержать ее. Но не только он скучал по Адель. В последнее время внутри меня взрывался один вулкан за другим. Я абсолютно не привык к клокочущей злости внутри и не знал, что мне со всем этим делать. Мне нужна была поддержка моих друзей.

– Моя мать забрала триста тысяч на лечение и свалила за океан, – вырвалось у меня.

Роза уронила железный поднос, услышав мои слова. Он был пуст, ничего не разбилось, но грохот раздался сильный. Артур пристально посмотрел мне в глаза, сел рядом и громко вздохнул:

– Дерьмово. Слишком дерьмово.

Я все эти дни молчал об этом, потому что мне было стыдно. За мать и за собственную глупость. Чем больше я вспоминал наши с мамой разговоры, ее наигранное воодушевление и вранье, тем большим идиотом себя считал. Как я мог ей поверить? А самое отвратительное: как я мог положиться на нее и надеяться? Адель резко остановилась и посмотрела на Розу.

– Макс ждет меня в машине перед воротами, будь добра: придумай мне оправдание и попроси его уехать.

Роза, нервно прикусив губу, кивнула, прошла мимо меня и ласково провела рукой по моей спине. Адель, вся такая красивая, села со мной рядом и, крепко обняв меня, прошептала:

– Мне так жаль, Луи. Очень-очень жаль.

Я нежно погладил ее по волосам:

– Спасибо, что осталась.

– Ты хочешь об этом поговорить?

– Ни за что на свете, это последнее, о чем я хочу говорить, – хмуро признался я.

– Мы всегда тебя выслушаем, – попыталась она настоять.

Адель не совсем понимала, что парням в разы сложнее говорить о том, что мы чувствуем. Это девушкам нужно выговориться, поплакать; возможно, нам тоже, но в отличие от женщин мужчинам крайне сложно переступить через барьер и начать жаловаться на судьбу. Так было и тогда: я весь горел, кипел изнутри, но не мог выпустить наружу ничего из этого.

– Нет, лучше посмотрим фильм в моей комнате. Все вместе, – подчеркнул я.

Адель решительно кивнула:

– Артур выберет фильм, я приготовлю попкорн, а ты тем временем освободишь свою постель от груды вещей! – бодро заявила она, и я ей благодарно улыбнулся.

– Какие будут предпочтения? – тут же влился в разговор Бодер.

– Что-нибудь кровавое, про месть во имя справедливости, – предложил я, и Адель закатила глаза.

– Только не это опять… Может, посмотрим «Магию лунного света»? Милый фильм Вуди Аллена, очень красиво снят.

Артур засмеялся и покачал головой:

– Не-а, сегодня кровь и Дензел Вашингтон в главной роли.

Он поднял руку, и я дал ему пять.

– «Пусть Бог дает им прощение, а я организую им встречу!» – цитата из фильма «Гнев», который мы с Артур ом пересматривали миллион раз и знали практически наизусть.

Адель, разумеется, не проявила никакого энтузиазма, но встала приготовить попкорн. Я зашел в свою комнату и глянул на постель: она была огромной и действительно захламленной вещами с левой стороны – на правой я обычно спал. Я схватил груду шмоток и перекинул их на диван. Артур ухмыльнулся моему способу наводить чистоту и нашел фильм, а Адель принесла поднос с огромной миской попкорна и три бутылочки колы. Она смешно закатила глаза, бросив взгляд на диван. Я улыбнулся в своей лучшей манере, и она махнула на меня рукой:

– Что с тебя взять.

– Ты говоришь как Роза, – пошутил я.

Адель даже не переоделась, лишь скинула сандалии и забралась на постель. Я лег справа, Артур слева, без лишних вопросов она забралась посередине, держа попкорн.

– Не могу поверить, что я собираюсь третий раз смотреть этот фильм, – простонала она.

– Это самый крутой фильм во вселенной! – провозгласил я.

Она подобрала под себя ноги и поставила попкорн на постель.

– Как скажете, ну, я готова к взрывам и прочим спецэффектам.

Адель действительно была готова: спустя двадцать минут с начала фильма она спала. Мы с Артуром переглянулись, убрали миску с попкорном, вытянули ее ноги и накрыли простыней.

– Как человек может заснуть под такую стрельбу? – давясь от смеха, прошептал я, потому что понял, что Адель спит без задних ног. Она выглядела такой сладкой и красивой, что я нежно провел пальцем по ее щеке.

– Совсем как ангелочек.

Артур тепло улыбнулся, а затем серьезно спросил:

– Ты точно не хочешь поговорить?

Я резко покачал головой:

– Точно.

– Ты злишься.

– Я злюсь, потому что мне больно, – признался я, – лучше уж злость, чем эта слабость внутри.

Он пристально заглянул мне в глаза:

– Главное – не позволяй ей себя контролировать. Злость придает сил, делает тебя тверже, но только в фильмах люди могут выключить чувства и идти напролом. В реальности все сложнее, Луи. Злость может превратить тебя в монстра, лишить человечности. Капелька гнева – это отлично, это то, что нам нужно. Но лишь капля, понимаешь?

Я ничего не ответил. Артур видел меня насквозь. Я так сильно кипел изнутри, пребывая в полнейшем негодовании! И этого гнева с каждым днем становилось больше, обида перерастала в раздражение, второе – в озлобленность, а третье граничило с остервенением. И я не знал, как спустить курок и выпустить все это наружу. Я подвинулся ближе к Адель и запустил ей руку в шелковистые волосы. Рядом с ней было спокойнее, злость на время стихала, проигрывая более сильным чувствам.

АДЕЛЬ

Я МИЛЛИОН РАЗ СЛУШАЮ собственный голос, которой произносит имя Луи. Мозг напрягается, я чувствую, как внутри меня происходит борьба с собственными воспоминаниями. Тру лоб, стараясь сбавить напряжение, но ничего не выходит, процессы запущены. Я вспоминаю диалог.

– Давай, ну же, Луи! Это отличная идея для памятного фото! Я держу на ладошке солнце, а ты – меня…

– Ладно-ладно, уговорила, с тобой спокойно не посидишь, – проворчал он, но с улыбкой. Я вижу эту улыбку, но не могу отчетливо вспомнить черты его лица, – Стой вот так, не шевелись, подожди, я присяду. И вуаля! Кадр сделан.

Я подбежала к нему, вырвала телефон у него из рук и засмеялась.

– Вышло потрясно, как раз для твоего инстаграма.

И я без всякого стеснения нажала на иконку приложения, чтобы загрузить фотку. Видимо, мы так близко общались, что я могла позволять себе такое…

– А если серьезно, нам надо подумать над твоим ником, потому что @pussy.hunter[27] – полнейший отстой.

– Оставь мой ник в покое, я несколько ночей не спал, вынашивая эту гениальную идею!

– Это идиотизм чистой воды, – непреклонно заявила я, и Луи пожимал плечами:

– Я в курсе, но порой идиотские вещи нам нравятся, ведь так?

– Ага, например, мне нравишься ты!

Голова гудит, я беру свой телефон и печатаю его ник в поисковой строке инстаграма. Зрительная память подсказывает мне, как он пишется. Руки трясутся, поэтому я порой нажимаю не на те буквы. Приходится перепечатывать трижды. И я попадаю на страницу Луи. 532 подписчика, 458 подписок. В шапке профиля абсолютно пусто. Мое сердце пропускает удар, ведь я вижу того самого зеленоглазого парня: он улыбается, глядя в камеру, а рядом с ним я… показываю язык. Фотография подписана одним словом – #обезьянка. Мне становится тяжело дышать, я роняю телефон и смотрю на свои трясущиеся руки. Во мне кипит радость от находки, но в то же время я так сильно нервничаю, что не могу совладать с эмоциями. Я хватаю телефон и жадно начинаю изучать его снимки.

За последнее лето он опубликовал больше 50 постов. На каждом из них я: есть те, на которых только я, есть другие, на которых мы с Луи. И встретились несколько, на которых мы втроем – еще и с Артуром. На большинстве я выгляжу счастливой. Не могу не отметить цвет своего лица и формы: я выгляжу на снимках здоровой, пышущей жизнью. Я просматриваю актуальные записи, там целая папка под называнием «Адель». Вот я ем мороженое с книгой в руке, он снимает меня и спрашивает, что я читаю. Тут я раскачиваюсь на гамаке, а здесь прыгаю с маленькой скалы в воду. Я смеюсь, шучу над ним, и я максимально расслаблена. Я выгляжу такой красивой, такой свободной на его фотографиях. В глазах стоят слезы, мне становится грустно, что я забыла такие потрясающие моменты. Но он очень много снимал, он будто хотел сохранить как можно больше смеха и радости. Я просматриваю его профиль больше трех часов, каждую сторис и пост по несколько раз. Я практически выучиваю их наизусть. Знаю, что он спросит и что я отвечу. И не могу перестать плакать, глядя на нас, на него и его улыбку.

Несколько раз мне звонит мама, но я не снимаю трубку. Отправляю ей эсэмэс: «Все хорошо, не переживай», но она пробует вновь и лишь на сотый раз, поняв, что я не возьму трубку, сдается. А я продолжаю рассматривать Луи. Он красивый, светлые волосы доходят до ушей, зеленые глаза сверкают на фоне загорелой кожи. У него очень добрая и открытая улыбка. Больше всего мне нравится короткое видео, в котором он зовет меня по имени. Оно звучит как-то особенно.

Я решаю показать Артуру свои драгоценные находки. Звоню ему больше 15 раз, он не берет телефон, но мне так необходимо услышать его голос, что я не могу перестать набирать его номер, и кто-то другой отвечает:

– Алло, – мужской голос звучит немного неуверенно.

– Я звоню Артуру?

– А, ну он… это… в общем… – Парень заметно нервничает. – Он сейчас в душе, ты просто столько раз звонила, я решил взять трубку, ну вдруг случилось что. А ты его девушка, да? Интересное у вас средство связи, ничего не скажешь…

Во мне загорается маленькая надежда, и пусть голос мне кажется незнакомым, но может быть… ведь всегда есть маленький шанс.

– Ты, случайно, не Луи?

– Я? Нет, я Андре, мы с Артуром вместе работаем, я вчера забыл у него кое-что и решил подскочить забрать, а этот засранец заказал с мгновенной доставкой обогреватель, видите ли, ему тут холодно, а в магазине подходящего не было, поэтому привезут из другого… короче, там свои сложности. Нет, конечно, прохладно, я бы тоже купил обогреватель… в общем, он в душе, а я в это время тут сторожу курьера.

Андре очень болтливый, я не знаю, что на это все ответить, и испытываю огромное разочарование, потому что он не Луи.

– Понятно, – шепчу я.

– А вот и он, Аполлон собственной персоной! – иронично произносит Андре. – Чувак, тебе тут девушка несколько раз звонила, я уже испугался, что случилась катастрофа мирового масштаба, а ты, типа, тайный Человек-паук, который должен спасти планету, и тебе названивает спецподразделение! Иначе как ты объяснишь наличие такой трубки? Я уже думал, что ты наркодилер… отвечал на звонок и прощался с жизнью.

Я слышу возню, а затем отвечает Артур:

– С тобой все хорошо?

Тихий, с хрипотцой голос. Воспоминания о моем сне мелькают в голове, я стараюсь унять дрожь в теле.

– Адель, – зовет он, и у меня в душе появляется покой.

Он поможет мне со всем разобраться, я не одна, он абсолютно точно поможет.

– Я могу к тебе прийти? Мне нужно столько всего тебе рассказать, я не хочу делать это по телефону, но если тебе нужно на работу… я не знаю, мне срочно необходимо тебя увидеть!

– По средам у меня выходной, все хорошо. Скажи, куда подойти, и я сразу же выдвинусь.

– Нет-нет, это очень личное, я могу прийти к тебе? – На глазах опять выступают слезы, это очень странно, но я просто не могу их контролировать.

– Конечно, – тут же отвечает он, – приезжай, я сейчас продиктую адрес…

– Стой, возьму ручку.

Я записываю адрес, быстро бегу в душ и через пять минут спускаюсь по лестнице.

Мари встречает меня у двери и с неловким видом сообщает, что я не могу сегодня покинуть дом.

– Звонила мадам, попросила вас дождаться ее приезда.

– Они же должны были приехать послезавтра.

– Я, к сожалению, не владею никакой информацией. Но прошу вас, пройдемте на кухню, я приготовлю вам завтрак. И надо выпить таблетки.

Я смотрю на Мари и понимаю, что у нее будут проблемы, если я уйду, однако я не могу остаться дома.

– Мари, прости, пожалуйста, мне нужно уйти.

Я выбегаю за дверь под ее ошарашенным взглядом, мчусь в сторону метро, так как денег на такси у меня нет. На улице сегодня менее сказочно, более реально. Снег больше не падает, его и след простыл. Все вокруг серое, грязное, мокрое. Я перескакиваю несколько луж и запрыгиваю в метро. Так нервничаю…

Мама продолжает названивать мне, я отключаю звук телефона. Доезжаю до нужной станции, выбегаю, по дороге кричу: «Пардон, пардон!» – всем, кого толкаю. Вид у меня явно сумасшедший. Когда я подбегаю к нужному дому, у подъезда меня ждет Артур. Я мчусь к нему со всех ног и первое, что делаю, целую его. Мне так нужно сейчас чувствовать себя в безопасности, мне почему-то так страшно, что сердце колотится в груди. Как можно так сильно скучать по человеку, которого видел только вчера? Он крепко обнимает меня и приподнимает.

– Ты вся заледенела, быстро в дом!

И я понимаю, что даже не застегнула куртку, а под ней моя пижамная майка – первое, что попало под руку, и я не взяла шапку, хотя не чувствую холода. Я настолько взбудоражена, что даже не сразу замечаю, как трясется моя челюсть.

Артур тянет меня в подъезд, засовывает в крошечный старый лифт, в котором мы еле-еле помещаемся вдвоем. Он берет мои руки и дышит на них. Он смотрит на меня, изучает, пытается согреть. Как только лифт поднимается, он быстро тянет меня к одной из обшарпанных деревянных дверей. Сажает на стул и тут же бежит ставить чайник.

– Я сейчас сделаю тебе горячий кофе.

Я оглядываю комнату, она полупуста: диван, стол и два стула, около которых лежат большие пакеты из магазина домашних товаров. Я вся дрожу, слышу, как зубы выбивают чечетку. Артур быстро достает из одного пакета одеяло и укутывает меня в него.

– Что с тобой, Адель? – Он выглядит крайне напуганным. – Ты такая бледная. Что случилось?

Я не знаю, как описать, что происходит со мной. Луи, его лицо… голос… ощущение, что еще чуть-чуть, и мозг взорвется. Триггер был спущен, ведь так? Как теперь остановить этот поток, я не знаю.

– Адель, посмотри на меня. – Артур берет в руки мое лицо и наклоняется близко-близко. – Дыши, ладно? Вдох-выдох.

В голубых глазах сверкают темные крапинки. Я вспоминаю, что обожала смотреть в них, изучать эти узоры. Достаю из-под одеяла руку и веду пальцем вдоль его лица. По глазам, носу, щекам, губам. Появляется странное ощущение песка на пальцах, я хмурюсь и смотрю на свои руки. На них ничего нет, но я чувствую маленькие песчинки, трясу кистью, стараясь избавиться от наваждения, но ничего не помогает. Артур ловит мою руку и нежно целует кисть.

– Все хорошо… все будет хорошо… расскажи, что случилось…

Меня накрывает дежавю:

– Ты уже однажды целовал так мою руку, – шепчу я. – Там повсюду был песок, мы были на пляже… я помню твою руку, – я запинаюсь, – у себя на бедре. – Я переплетаю наши пальцы.

Голова начинает сильно болеть, но я стараюсь не реагировать на боль. Ощущение, что один взрыв происходит за другим, и я не знаю, на чем сосредоточиться. Луи… Артур… поцелуи… объятия… признания в любви.

– Я кое-что вспомнила, – еле шепчу.

Я вспомнила…

Глава 8

АРТУР

Воспоминания

САРА ПРИШЛА В ГОСТИ и повисла у меня на шее.

– Тебя так давно не было…

– Уверен, ты не скучала.

Она тихо рассмеялась:

– Конечно, не скучала, но разве что капельку.

Она провела ладонью по моей щеке.

– Так люблю, когда ты небритый, ты просто ходячий секс с щетиной.

Я сделал шаг назад: дурачиться сегодня не хотелось. В последнее время все мои мысли были заняты лишь одной девушкой. Адель вышла во двор в наушниках и, должно быть, не заметила нас в темноте, иначе бы тут же спряталась в дом. Я смотрел на нее и не мог оторвать взгляда. Она подошла к бассейну. Тоненькое платье подчеркивало каждый изгиб ее тела. Сара проследила за моим взглядом.

– Макс все-таки втюрился по уши, никто из нас не верил, что такое возможно. Но ей каким-то образом удалось.

Упоминание об этом придурке очень злило. Видимо, я не смог сдержать эмоции, потому что Сара громко расхохоталась.

– Ты бы себя видел. Может, хоть поцелуешь на прощание?

Я тяжело вздохнул и посмотрел ей в лицо – она прикусила губу, давясь от смеха.

– Поняла. – Она развернулась и достаточно громко крикнула Адель: – Хорошего вечера, малолетка!

А затем внезапно поднялась на цыпочки и поцеловала меня, и я резко отпрянул.

– Какая же ты стерва!

– Что есть, того не отнять, – самодовольно заявила она, махнув ручкой на прощание, и тут же ушла. А Адель смотрела прямо на меня. Она ничего не сказала, но по щеке потекла одинокая слеза, которую она тут же зло стерла.

– Адель, – позвал я.

Но она бросила на ближайший лежак телефон с наушниками и босая побежала вниз к пляжу. Как, черт возьми, мне это надоело! Последние дни она вообще проходила мимо меня, будто я пустое место. Я помчался вслед за ней.

– Нам надо поговорить!

Адель не остановилась. Она забежала в маленький пляжный домик, сделанный из бамбука. Это было что-то типа бара, импровизированного кафе, даже имелся танцпол – мы пользовались этим домом, когда проводили вечеринки на пляже. Я разогнался и догнал ее, резко потянул на себя, она задела несколько стульев, и они с грохотом повалились на пол.

– Хватит убегать от меня!

Она попыталась вырваться, но я крепко ее удерживал.

– Чего ты хочешь от меня?! – закричала она.

– Поговори со мной, – крикнул я в ответ. – Не воспитывай, не упрекай, а, черт возьми, нормально поговори!

– Отвали, мне нужно идти. У меня свидание с Максом.

Я уже не мог слышать это имя.

– Ты никуда не пойдешь, пока мы не поговорим.

– С какой стати? А ну пусти, меня ждет мой парень!

– Он не твой парень, ясно? – зло прошипел я.

Она в очередной раз попыталась вырваться, но я не отпустил. В тот момент я решил, что больше никогда не отпущу ее к этому долбаному Максу. Во мне кипела жуткая ревность: был бы он рядом, порвал бы его.

– С меня достаточно, пойми ты уже наконец! – закричала она.

– Достаточно?

– Ты хочешь быть с Сарой – будь. Я же не мешаю тебе и ничего от тебя не требую. Не говорю, что она не может быть твоей девушкой, и не указываю, что тебе делать. Я хочу от тебя лишь одного: отпусти меня!

Она вырвала руку и толкнула меня:

– И никогда не подходи ко мне так близко!

Я подошел вплотную – она сделала шаг назад.

– Я тебе ясно дала понять, что мы не можем быть друзьями!

– Ты на полном серьезе говоришь, что я не могу быть тебе другом?

Адель высоко задрала подбородок и ответила:

– Да.

Я щелкнул языком:

– Хорошо, если ты объяснишь мне причину, по которой я должен перестать быть твоим другом, тогда я, может быть, прислушаюсь к тебе.

– Может быть?! – повышая голос, возмущенно переспросила она. – Откуда в тебе столько наглости берется?!

Я наклонился совсем близко к ее лицу; она попыталась сделать еще один шаг назад, но наткнулась спиной на стол – отходить уже было некуда.

– Это не ответ на мой вопрос, – сказал я, приближаясь вплотную.

Она со всей силы оттолкнула меня.

– Ах, тебе нужен ответ?! Тогда слушай! Я не хочу быть другом тупого идиота, в котором нет ни капли чувства самосохранения, ясно? Я не хочу переживать за такого придурка, тем более тебя не интересуют мои переживания. Ты ясно это продемонстрировал – встал и свалил к своей Саре, когда меня трясло при виде тебя в таком состоянии! Я не хочу дружить с человеком, которому плевать на мои чувства. Надеюсь, тебе ясно?

– А тебе на мои чувства не плевать? – тихо спросил я.

Она замолчала и непонимающе моргнула.

– Я проиграл очень важный бой в своей карьере, Адель. А ты спрашиваешь меня, почему я не сдался? Хочешь услышать ответ? Потому что меня чертовски пугает, насколько это просто! Понимаешь? Это так просто: не устоять на ногах от удара или пожаловаться судье на травму. Сдаться и опустить руки всегда слишком просто! И если ты мой настоящий друг и переживаешь за меня, тогда ты должна понять, насколько важно для меня то, что я делаю, насколько сильно я хочу преуспеть и, глядя на свое отражение в зеркале, знать, что я не упустил того, что мог.

Я отвернулся и хотел уйти, но она поймала мою руку и развернула.

– Ты должен был все это мне рассказать, а не убегать к Саре. Бежать к ней – это и есть простой путь, Артур.

Она стояла передо мной и смотрела мне в глаза.

– Что ты хочешь от меня, Адель?

– Я хочу знать о твоих страхах, – прошептала она, – потому что тогда я смогу понять тебя. Я не твой враг, я желаю тебе только добра.

Я переплел наши пальцы и решил дать ей то, о чем она меня просит.

– Я очень испугался в первом бою, который закончил нокаутом. Когда я на ринге, в крови бешеное количество адреналина, но до этого момента мне никогда не было страшно сделать больно другому человеку. Ведь он там ради той же цели – сделать больно мне. Но тот день я не забуду никогда.

Помню, как вырубил мощным ударом того парня, все было словно в замедленной съемке: он полетел на пол, и у меня было ощущение, что, несмотря на весь гул вокруг, я слышу звук удара его тела о настил. Но самое страшное было, когда я понял, что парень не встает. В прямом смысле не встает, в зале наступила гробовая тишина. Тут же началась суета: позвали медиков, его унесли на носилках. Врачи вроде крикнули, что оклемается. Мою руку подняли, объявили победителем, зал заорал, тренер заорал. А я был оглушен, смотрел в ту точку, куда он упал, и молился про себя, чтобы врачи оказались правы.

Адель крепко стиснула мою руку:

– Он выжил?

– Да, он выжил, и я думал, что больше никогда не испугаюсь. Но второй раз я испытал страх, когда понял, что в финале меня разорвут. Я не знал, куда деваться от его ударов. Я стоял до последнего, все двенадцать раундов. Если бы я этого не сделал, я бы сломался и никогда больше не смог выйти на ринг. А бокс – это моя жизнь, Адель. Поэтому, когда ты кричишь на меня и просишь сдаться, у меня нет другого выхода, кроме как уйти.

Она продолжала крепко держать мою руку.

– Я все равно не могу быть твоим другом, – хрипло сказала она.

Я посмотрел ей в лицо и медленно начал наклоняться.

– Не хочешь узнать, чего я боюсь больше всего на свете?

Тяжело дыша, она кивнула. Вся правда звучала примерно так: «Я боюсь, что однажды ты уйдешь с каким-нибудь Максом и больше не вернешься. И какой-то придурок Макс будет делать тебя счастливой, когда это должен быть я».

Она смотрела мне в глаза в ожидании ответа, а я не мог перестать думать, насколько она красивая.

– Больше всего на свете я боюсь потерять тебя, Адель, – прошептал я ей в губы.

Что-то во взгляде Адель переменилось. Он стал таким пронзительным, будто она сморит прямиком в мою душу.

– Не делай этого просто так, – тихо ответила она, – не делай от скуки или от мимолетного желания что-то мне доказать…

Я наклонился и поцеловал ее, прекрасно осознавая, зачем я делаю это. Поцелуй был кратким, она практически сразу отстранилась, и я обнял ее.

– Я не хочу быть твоим другом, – тихо сказал я ей на ухо и прикусил мочку, – я хочу большего.

Она подняла голову, притянула меня ближе и поцеловала. И это не было мимолетным поцелуем. Она поймала мой язык. Я зарылся пальцами ей в волосы. Усадил на стол и впился в ее губы. Это было невероятное ощущение – я наконец выпустил все свои эмоции. Показал ей, насколько они всеобъемлющие и всесильные. Ее запах доводил меня до безумия. Ощущение ее легких прикосновений к моему телу, то, как она вела пальцем вдоль моей спины, пробираясь под майку, сводило с ума.

Она толкнула меня и поменяла нас местами. Я даже не понял как, но в одну секунду она уже сидела на мне с довольной улыбкой на лице. Она дразнила меня своим языком, оставляя маленькие поцелуи на шее и лице. Затем потянула мою майку вверх и одним махом сняла ее. Мне нравился бесстыдный взгляд, которым Адель рассматривала меня. И то, как уверенно она провела рукой по животу и груди. А после – языком. Я резко втянул воздух, она усмехнулась и вновь села на меня, плотно прижимаясь к моему телу и двигая бедрами. Я громко выругался и крепко обхватил ее. Господи, я понял, что пропал. Я начал поглаживать ее бедра, проникая под юбку. Дыхание Адель участилось, я положил руку на ягодицу и слегка шлепнул ее. Она издала ошеломленный стон.

– Давно мечтал это сделать, – хрипло, с улыбкой сказал я. Голос меня не слушался.

Адель нахально улыбнулась и потянула вверх платье, снимая его через голову. На ней не было лифчика, лишь черные кружевные трусики. Она смотрела мне прямо в глаза, без всякого стеснения, скорее с неким вызовом. Я задержал дыхание, разглядывая каждый дюйм ее тела, и был сражен наповал ее красотой. Волосы пребывали в диком беспорядке, глаза лихорадочно блестели, щеки и губы пылали. Я смотрел на свою руку у нее на бедре, дрожащими пальцами обхватывая его. Я не видел никогда никого красивее Адель.

– Шах и мат, – самодовольно прошептала она, нагло ухмыляясь, довольная моей реакцией.

Я резко потянул ее на себя и впился в пылающие губы. Если и был на этой земле человек, которому я мог сдаться без боя, то это была Адель.

Мы были полными противоположностями друг друга. Совершенно разные: пронизывающий холод против изнуряющей жары, твердость против мягкости, свет против тьмы. Мы – как плюс и минус на магните. Она грезила об искренней и чистой любви, я же потешался над любыми проявлениями чувств. И возможно, это противостояние могло бы продолжаться бесконечно. Но я понял важную истину: все в этом мире имеет свою противоположность, ничто и никто не может без нее существовать. Добру нужно зло, а правда не существовала бы без лжи, так же как иллюзия без реальности. Противоположности не просто связаны друг с другом, но и неотделимы. Им суждено на веки вечные дополнять друг друга. Во имя баланса Вселенной.

Я чувствовал ее голое тело, я впитывал ее прикосновения, я целовал ее как безумный, вдыхал ее запах, дышал ею, и я знал: вот она, моя противоположность. И господи, я пропал под натиском ее нежности.

ЛУИ

ЖИЗНЬ – СТРАННАЯ ШТУКА, ведь правда никогда не знаешь, что ждет за поворотом. Я искал своих лучших друзей, но лучше бы не искал.

– Роза, куда все делись?

– Посмотри на пляже, они, кажется, спускались. В очередной раз переругались, – хмуро сказала она.

Лучше бы я ее не послушал или она вовсе не повстречалась бы мне на пути. Все на свете было бы лучше, чем то, что случилось. Порой люди думают: если бы я знал, я бы точно этого не сделал. Но проблема заключается как раз в том, что мы ни черта не знаем. И никто не обладает возможностью вернуться назад и сделать все иначе. Переиграть свою жизнь по собственному сценарию или хотя бы морально подготовиться к тем сюрпризам, что нас ждут.

Я спустился на пляж, на песке никого не было. Море умиротворяюще шумело, а волны покачивались. Этот день не был каким-то особенным для всего мира. Скорее напротив, обычным, таких много, в конечном итоге из таких слабо запоминающихся дней и состоит наша жизнь. Я практически дошел до бамбукового домика, когда услышал расслабленный голос Артура и резко остановился: идти дальше не хотелось. Ноги просто приросли к земле, а сердце бешено забилось в груди. Что это было? Предчувствие. Оно сыграло со мной злую шутку и чуточку запоздало.

– Почему ты не сказала мне? – спросил он.

– Не сказала что?

– Что это первый раз! Обычно такой информацией делятся…

– Да? Ну, наверное, потому, что он у меня был первый, я как-то не знала, что есть особые правила. Но не переживай: во второй раз обязательно сообщу. Так и скажу: «Артур, это мой первый!»

Он весело засмеялся:

– Какая же все-таки ты ненормальная!

Я больше не хотел ничего слышать и медленно стал подниматься наверх, с меня было достаточно.

«Разбитое сердце» звучит отвратительно, правда? Особенно из уст парня. Но я не знаю, как по-другому описать то, что чувствовал. Разбитое вдребезги сердце, израненная душа, пустые, рухнувшие мечты, рассыпавшиеся прахом надежды. Я молча вытащил бутылку виски и прошел в беседку. Я ненавидел алкоголь, можно было пересчитать по пальцам одной руки, сколько раз я выпил в течение всей жизни. Мне не нравилось терять контроль, ощущать себя заторможенным.

Но в тот вечер хотелось напиться. Хотелось сделать все, что угодно, лишь бы перестать испытывать эту боль. Я понимал, что они не виноваты. Она не была моей девушкой, он точно не знал о моих чувствах к ней, так что кодекс дружбы не нарушен и все должны были бы жить долго и счастливо. Все, кроме меня, я был вновь третьим лишним в чьей-то идеальной истории. Если честно, я ненавидел виски, тем более хлестать вот так, из бутылки. В горле ужасно першило, но я продолжал пить. Я не знал, что еще мне делать в этой ситуации, как вести себя. Адель была моей сокровенной мечтой, и она не принадлежала мне и никогда не будет.

Дерьмо случается: проехали и живем дальше. Но все как-то навалилось разу… мамин обман, вспоминая который я хотел орать. Громко в небо, один вопрос: «Почему? Почему, что бы я ни предпринял, как бы ни старался, ты поступаешь со мной так? Почему всего, что я делаю, недостаточно?»

Я откинулся, облокотился головой о стенку и положил полупустую бутылку на соседний стул. Я видел, как они поднимаются, держась за руки, идут в сторону дома, такие счастливые. В этот момент я разозлился, потому что любил их. Они были моей единственной семьей. Я от всей души и сердца желал им счастья. Но я не мог пожелать сейчас.

Я смотрел на них, и во мне просыпалось столько злости… Алкоголь начал действовать, но он почему-то не успокаивал, а лишь разжигал гнев внутри меня. Артур заметил меня, шепнул что-то Адель на ухо, она кивнула и зашла в дом, он же направился в мою сторону. Я сидел тихо, Артур подошел к столу и нервно сцепил руки.

– Я должен тебе кое-что рассказать.

– Что ты трахнул Адель?

Он резко выпрямился, я поднялся и спокойно встал перед ним.

– Как видишь, я уже в курсе.

Он нахмурился:

– У тебя с этим какие-то проблемы?

– А ты как думаешь? – ответил я и отвернулся в сторону моря.

– Я догадывался, но я не был уверен.

– О чем именно ты догадывался? Что я люблю ее последние три года?

Артур ничего не ответил, а я продолжал:

– И ты не спросил, потому что не хотел быть уверенным.

Я развернулся и посмотрел в глаза своего лучшего друга. Передо мной стоял человек, которого я знал с девяти лет. Я помнил наше рукопожатие, помнил, как он учил меня наносить удар, помнил, как он поддерживал, помнил, что я мог ему все рассказать. Он бы все понял, принял и никогда от меня не отвернулся. Откуда я знаю? Потому что я точно так же был готов принять от него все, что угодно.

Единственным камнем преткновения была прекрасная девушка с темными, как ночное море, глазами. И если бы она знала об этом, она бы никогда никого из нас не выбрала, потому что была слишком доброй. Потому что была нашей семьей. А семья заботится друг о друге в первую очередь.

Я смотрел в глаза этому человеку и вдруг врезал ему. Именно так, как он учил меня, правильно держа кулак и прямо в челюсть. Потому что я не мог простить того, что он сделал. Этот камень преткновения оказался непомерным для нас двоих. Артур не ожидал, что я разобью ему губу, он выплюнул кровь и посмотрел на меня со злостью:

– Мы с тобой оба знаем: как только она вошла в этот дом, она сразу же сделала свой выбор.

– Плевать на ее выбор! – крикнул я. – Ты же догадывался, как я к ней отношусь, ты же все понимал! И ты все равно поступил как поступил!

– А как я должен был поступить, твою мать? Как? Я люблю ее точно так же, как и ты. С одной лишь разницей – она любит меня в ответ.

Я не выдержал и еще раз замахнулся. Артур уже был готов, он увернулся, но дал мне сдачи. Я упал и почувствовал, как из губы потекла кровь. В этот момент во двор выбежала Адель.

– Ты ударил его? – в ужасе спросила она Артура. – Как ты мог?!

В ее голосе было столько неверия. Она попробовала помочь мне встать, но я ей не позволил. Единственным моим желанием было уехать как можно дальше от них обоих. Я достал ключи от машины и подумал: пусть все катится к чертям. Машина была припаркована как раз во дворе. Все произошло слишком быстро: секунда, и я завел ее. Адель громко крикнула:

– Луи, стой! – и побежала ко мне со всех ног.

– Адель, иди сюда, Луи, не глупи! – попытался всех остановить Артур.

– Иди ты к черту! – крикнула она ему и, добежав до меня, тут же села в машину.

– Я еду с тобой.

– Луи, твою мать, ты никуда не едешь! Адель, вылезай из машины сейчас же!

Артур почти догнал нас, но я оказался быстрее: нажал на газ, и машина рванула. Кровь продолжала капать из губы прямо на белоснежную рубашку. Дорога была пустая, я жал на газ – хотелось убежать от своей собственной жизни.

– Луи, ты слишком быстро едешь, – вдруг со страхом в голосе сказала Адель. – Остановись, прошу тебя, остановись!

– Я люблю тебя, ты знала об этом?

– Луи, притормози!

– С тех пор как увидел три года назад, ты у меня вот здесь, Адель. – Я постучал себя по груди. – Сюрприз, да?

– Луи, мне очень страшно, останови машину, и спокойно поговорим.

– Два часа ночи, пустая дорога, и я еду с девушкой, которую люблю. Но эта девушка любит моего лучшего друга, и, к моему огромному сожалению, он наконец ответил ей взаимностью.

– Это все неважно, это все решаемо. Ради всего святого, притормози, и мы с тобой поговорим.

– Я никому не нужен, Адель. Даже собственной матери, что говорить о других людях. Знаешь, какое мое первое воспоминание о ней? Она оставила меня, трехлетнего, дома одного на два дня. Все думают, что я забыл. Но я прекрасно помню, что мама ушла. И два чертовых дня я плакал, звал ее, был весь обкаканный и дико голодный, но она так и не пришла. Пришел дедушка, которому позвонила соседка. Он тогда в первый раз взял меня на руки. Наверное, в последний, не знаю.

Что я делаю не так? Почему вокруг меня всегда пусто? Я лишь хочу найти свое место, Адель. Нам говорят: если мы красивые, успешные, веселые, то будем счастливы, нас будут любить. Именно это пропагандирует наш мир. Но это не так. Если у тебя в сердце дыра размером с бездну, ты не будешь счастлив, потому что красивый и веселый. И никто не будет тебя любить! В итоге все надевают на себя эту маску и играют в идеальные жизни, а глубоко внутри все рушится и рушится до такой степени, что и руин не остается. – Я со всей силы ударил по рулю.

– Не отпускай руль! – громко закричала она.

Адель плакала, она смотрела на меня и плакала.

Я взглянул ей в лицо, и мне стало стыдно.

– Пожалуйста, не плачь, прошу тебя, не плачь!

– Смотри на дорогу, смотри на дорогу, – нервно повторяла она, – и прошу тебя, останови машину, пожалуйста, сделай это ради меня! Останови ее, Луи. Останови машину!

Я смотрел, как слезы текут по ее щекам, и ненавидел себя.

– Пожалуйста, прости, слышишь, прости?!

– Просто останови машину!

Но мне хотелось услышать, что она простила меня, поэтому я продолжил извиняться.

– Прости, прости, ладно?! Прощаешь?

– Луи!

Ее пронзительный крик был последним, что я слышал, потому что удар пришелся на мою сторону. Есть хоть капля справедливости в этом мире.

АДЕЛЬ

Воспоминания

В этой машине не было подушек безопасности, и если я пристегнулась, то Луи нет. Его последние слова – «Прости-прости!» – эхом звучали у меня в голове. Там было много крови, слишком много крови. И после оглушительного удара наступила смертельная тишина.

– Луи! – позвала я шепотом, хрипло, так и не смогла повысить голос.

Запах крови, чего-то горелого… Я была в сознании и видела всю эту устрашающую картину. Но мне казалось, будто я сплю, реальность ускользала, словно песок из пальцев. Ведь этого не могло случиться, это не мой друг – весь в крови.

Я поняла, что он выпил, когда он попытался встать и направился к машине. Нет, он не шел шатаясь, скорее слишком уверенно, был полон решимости. Но что-то в его взгляде насторожило меня. Луи крайне редко пил, мы никогда не видели его в стельку пьяным. Догадка мелькнула у меня в голове, а может, я интуитивно почувствовала. Что же натолкнуло меня на мысль? Глаза Луи – они были потухшими, стеклянными.

Артур точно не понял, что произошло: если бы он только знал, он никогда бы не отпустил его. Когда я увидела Луи в машине, сознание, что у меня есть одна секунда, накрыло меня устрашающей волной. Умнее было бы не садиться в машину? Конечно, но, когда ты видишь, что близкому человеку плохо, что он не в себе садится за руль, последнее, о чем ты думаешь, – это собственная безопасность. Ведь ты надеешься спасти его.

Я запрыгнула в машину, пристегнулась, он нажал на газ, и мы слишком быстро разогнались. В тот момент пришло понимание, что я проиграла. Когда машина неслась со скоростью свыше двухсот километров в час, я поняла, насколько бессильна. Страх и паника заполнили каждый уголок моего сознания, я вся тряслась и не могла контролировать собственные слезы. «Я люблю тебя последние три года», – услышала я, и мне хотелось ответить ему: «Я тоже тебя люблю. Люблю так сильно, что, не подумав, запрыгнула в эту машину, люблю так сильно, что мне невыносимо чувствовать твою боль, люблю так сильно, что не готова тебя потерять. Ни за что на свете!»

* * *

Все происходило как в тумане. Парамедики осмотрели меня, сказали что-то про шоковое состояние и что я родилась в рубашке. У меня была одна царапина на локте. Одна-единственная царапина!

– Помогите моему другу, помогите моему другу! – как ненормальная бормотала я.

А затем увидела то, чего не должна была видеть, и упала в обморок. Меня отвезли в больницу. Я очнулась в белой палате с дикой головной болью. Кто-то из врачей сказал, что мне повезло, кто-то говорил, что мой отец как раз приехал на встречу с фермерами на юг Франции, поэтому уже едет в больницу. Кто-то спрашивал, как у меня дела и не хочу ли я есть. Мне казалось, что все вокруг меня полнейшие идиоты. Ничего не отвечала, делала вид, что не слышу вопросов. Я увидела у себя на локте пластырь и отлепила его. Красный порез сверкнул на свету капельками крови. Я не знаю, сколько времени смотрела на него как зачарованная. Врачи шептались, слово «шок» доносилось до меня из каждого уголка. В какой-то момент в палату забежала мама, она что-то причитала, обнимала меня, я не отвечала, продолжала смотреть на порез. Мне кажется, я даже не моргала. Папа спросил что-то, затем сказал маме:

– Я так и знал, что дружба с этими парнями ничем хорошим не кончится. Ты видела результаты? Какое количество алкоголя было выявлено у него в крови?! Немыслимо, и он в таком состоянии сел за руль! Да еще с моей дочерью!

– Тише, Жан! – шикнула мама и очередной раз обняла меня. – Адель, детка, скажи хоть слово.

Но я не могла произнести ни звука! О каком слове шла речь?! Один-единственный порез на локте – это все, что получила я! Когда Луи…

– Как он смеет приходить сюда?! – прогремел папа, вырывая меня из пучины мыслей.

И я услышала голос Артура, он шумно дышал, словно быстро бежал, и просил пустить его ко мне.

– Артур, – хрипло позвала я, и слезы потекли из глаз.

– Тише, детка, – попросила меня мама и нервно провела руками по волосам.

Я же закричала во все горло:

– Артур! Артур! Артур!

Я должна была быть рядом с ним, я должна была рассказать ему о Луи. Я должна была обнять его и заплакать у него на груди, потому что он был нужен мне как никогда. Я начала яростно бить себя по локтю, по той единственной царапине, что получила. Я ненавидела ее так сильно, ненавидела каждого, кто сказал, что мне повезло.

– Артур! Артур! Артур! – кричала я, как проклятая.

У меня одна-единственная царапина, а мой друг мертв. Откуда я знала? Я видела, как его тело запаковывают в черный мешок. Я видела, как его тело поднимают в другую машину и увозят. Я видела, потому что не позволила себя увезти, пока они не помогут Луи. Но помогать ему было поздно. Я отделалась… одной царапиной, в то время как мой лучший друг умер. Мне что-то вкололи, мама схватила меня за руку и держала крепко, делая больно. Но мне было все равно. Все, о чем я могла думать, – Луи в крови, Луи в черном мешке, мертвый Луи.

Глава 9

АРТУР

ОНА ПОДНИМАЕТ ГЛАЗА, они полны страха и тревоги.

– Луи…

Она начинает лихорадочно смотреть по сторонам, будто он может оказаться где-то здесь.

– Он же не мог, он не мог! Он не мог! – пронзительно кричит она.

Слезы катятся по ее щекам, и я не знаю, что сказать ей… Луи мертв. Всего два слова, но какие ужасные. Все внутри меня переворачивается, стоит их произнести про себя. Последние месяцы я только и гоню прочь эти мысли, убегаю от ненавистной мне реальности.

Адель цепляется за мои руки и продолжает душераздирающе плакать.

– Он был не в себе, Артур. Он ни в чем не виноват… Он разогнался, и я кричала, Артур! Я просила! Но он был не в себе! Я умоляла его остановить машину!

Слезы градом катятся по ее щекам.

– Я так сильно просила его остановить машину!

Ее всю трясет. Я крепко обнимаю ее, а она бьется в истерике.

– Он просто не слышал. Я так испугалась, я так боялась, а он не слышал…

Боюсь и представить, что она пережила в машине. Самое отвратительное: я чувствую себя таким бесполезным, не знаю, как ей помочь, не знаю, как успокоить. Я так надеялся, что она об этом никогда не вспомнит. Возможно, это слишком эгоистично, но ей сейчас так больно, что это разрывает мне сердце.

– Он сказал, что любит меня, он признался мне в любви и просил у меня прощения. А я лишь хотела, чтобы он остановился и чтобы мы оба были живы и здоровы, Артур! – сквозь слезы кричит она и внезапно шепотом добавляет: – У меня кровь… Артур, кровь, у меня кровь.

Я отстраняюсь и заглядываю ей в лицо: она вся в крови, вся моя майка – все вокруг в ее теплой крови. Я поднимаю ее подбородок вверх и шарю в карманах в поисках телефона.

– Девушке плохо, приезжайте скорее!

Сбивчиво объясняю диспетчеру ситуацию, называю адрес и укладываю Адель на диван.

– Тише, тише, только успокойся, пожалуйста.

– Я так испугалась, Артур, так хотела остановить его, я должна была остановить его… – невнятно бормочет она и отключается.

– Адель, – зову я, но она не реагирует.

Пытаюсь ее растормошить, но все без толку. Она такая холодная и худая, что становится страшно.

Скорая приезжает быстро, и я запрыгиваю в машину вместе с ней. Объясняю врачам, что произошло, и называю ее имя и фамилию. Они пробивают по базе и созваниваются с ее родителями. Говорят им название госпиталя, в который нас везут. Вся эта мышиная возня меня абсолютно не трогает. Я держу Адель за руку и молюсь Господу, чтобы все было хорошо. Вспоминаю мамин прощальный подарок – крестик. Я так и не снял его. Боже, просто сделай так, чтобы она очнулась. Я уже потерял Луи, ты не можешь забрать у меня еще одного человека.

Так ненавижу себя за тот вечер: я не сразу понял, что Луи пьян. Он пил так редко и никогда не напивался, лишь когда я увидел на стуле бутылку, до меня дошло. Но было слишком поздно: он нажал на газ, и машина стремительно вылетела за территорию дома. Я ненавижу себя за то, что ударил его, я должен был сдержаться, я был сильнее и поэтому обязан был за ним присмотреть. Но я был слишком занят собственными проблемами и совсем не уделял ему внимания, ведь случившееся с матерью не прошло бесследно. Луи не я, у него не было каменной брони, он пропускал все дерьмо через себя, а я не был рядом, чтобы помочь ему.

Я даже не попал на похороны своего лучшего друга. Был за решеткой и не смог сказать ему «прощай». Последнее, что я сделал, – это разбил ему губу. И каждую ночь мне снится, как я замахиваюсь на него кулаком, отчего я совсем не могу спать. Повышенная тревожность или угрызения моей чертовой совести.

Я смотрю на Адель, которая лежит без всякого движения, и мне так страшно, что я больше ее не увижу. Она мой маленький якорь на этой планете, она нужна мне больше воздуха и всего света. Просто живи, ради бога, живи!

Врачи подключают ее к каким-то аппаратам, что-то проверяют. Не имею ни малейшего понятия, что они делают.

– Когда она последний раз ела? – спрашивает меня доктор, и я качаю головой:

– Я не знаю.

Он делает ей укол, и мы приезжаем в больницу. Они достают носилки, и я бегу вслед за врачами.

– Вы ей семья? – спрашивает меня одна из медсестер.

– Да, – хрипло отвечаю я и без лишних вопросов проникаю в палату.

– Ее родители сейчас будут тут, с минуты на минуту, – переговариваются между собой медсестры. Видимо, пытаются намекнуть друг другу, что надо быть готовыми к визиту Жан-Поля де Флориана.

– Она в коме? – сипло спрашиваю я.

Врач качает головой:

– Нет, она очень слабая и, вероятно, ничего не ела. Плюс потеря памяти… но риска впадения в кому нет. Она перескочила кризис.

В палату врывается ее мать и встречается со мной взглядом.

– Ты!

За ней вальяжной походкой проходит ее муж.

– Дорогая, врач сказал, что ничто ее жизни не угрожает.

Анна подбегает к Адель и тихонько гладит ее по голове.

– Все образуется, все образуется.

На меня Жан-Поль даже не смотрит, впрочем как и на собственную дочь. За ним заходят два полицейских – я знаю, они пришли за мной.

– Как ты посмел после всего случившегося подойти к ней? – зло спрашивает меня Анна и сжимает руку дочери. – Как только совесть тебе позволила?!

– Пошли с нами, – обращается ко мне один из полицейских.

А я смотрю на Адель в постели, такую бледную, и понимаю, что я сейчас не смогу просто взять и уйти. Во мне вспыхивает злость на несправедливость в этом мире.

– Я никуда не пойду, – твердо произношу я.

Анна в ужасе смотрит на меня.

– Она все вспомнила, – говорю я ей, – и я никуда не пойду, пока не буду уверен, что она в порядке.

– Что именно она вспомнила?

– Луи, – коротко отвечаю я, и Анна ахает.

Жан-Поль жестом показывает полицейским забрать меня, один из них хватает меня за руку.

– Пошли, пацан, у тебя и так уже крупные неприятности.

Я выдергиваю свою руку и смотрю ему в глаза.

– Я сказал, я никуда не пойду.

Драться с полицией – это все равно что подписать себе приговор. Я не хочу, но, видит Бог, этому усатому идиоту лучше меня сейчас не трогать. Он отходит назад, с опаской на меня поглядывая, и шепчет своему коллеге, что им понадобится подкрепление. Тот кивает и что-то говорит в рацию.

– Какое еще подкрепление? Вас двое, он один, – хмуро бросает политик. – Пошел вон отсюда, сукин ты сын!

Сам Жан-Поль обращает на меня внимание. Я делаю вид, что не слышу его.

– Что вы стоите?! – кричит он полицейским. – Уведите его из палаты моей дочери!

Адель как-то неестественно дергается в постели от его крика. Я отвлекаюсь, и один из полицейских, воспользовавшись моментом, сильно бьет меня дубинкой по спине. Я сгибаюсь от боли, они оба заламывают мне руки за спину. Пытаюсь вырваться, суставы болят, они выгибают мне руку, еще немного – и будет вывих.

– Сильный, сука, – пыхтя, бормочет один из них.

У меня получается освободить одну руку, и я уже замахиваюсь, чтобы врезать другому. Но на всю комнату раздается пронзительный крик Адель:

– Отпустите его!

Она начинает вырывать иглу капельницы из руки, Анна пытается удержать ее на месте. Медсестра готовит укол, а другая выбегает за доктором.

– Я сказала: пустите его!

Адель подскакивает на постели как раз в тот момент, когда мне удается избавиться от второго придурка. Я успеваю предотвратить падение: ловлю ее буквально на лету. Она слабо обнимает меня за шею, в ней абсолютно не осталось сил, я не знаю, как она смогла вообще крикнуть или встать с постели.

– У меня была одна царапина, а он….

Слезы градом текут по ее щекам, я больно прикусываю губу. Адель нежно гладит меня по щекам.

– Я знаю, о чем ты думаешь, но ты ничего не могла сделать. Никто ничего не мог сделать.

И она целует меня. Нежно, слабо, еле уловимо.

В палате гремит возмущенный голос доктора:

– Что здесь происходит? Что вы тут устроили? Положи ее, – зло просит он, – ей нужна капельница.

Я делаю, что мне говорят, Адель с опаской сморит на родителей.

– Он должен быть рядом, – еле слышно произносит она, – вы поняли? Он. Должен. Быть. Рядом.

Анна гладит ее по голове:

– Тише, детка, как ты скажешь, так и будет.

Адель уворачивается от ее руки.

– Я никогда вас не прощу, если открою глаза – и его не будет. Я перестану вас называть своими родителями, – сипло произносит она.

Анна украдкой вытирает слезы.

– Он будет здесь, господа полицейские прямо сейчас уходят.

– Анна, – возмущается Жан-Поль, но она разъяренной фурией шипит ему:

– Мне плевать, как ты это сделаешь. Но ты снимешь запрет сегодня же, ты меня понял, Жан-Поль? Я не собираюсь из-за тебя терять дочь!

Жан-Поль нервным движением поправляет галстук.

– Не вынуждай меня просить дважды, – твердо произносит она.

Политик жестом велит полицейским выйти из палаты и выходит вслед за ними.

– Мы с тобой дома поговорим, – бросает он напоследок жене.

Адель провожает их взглядом и, как только за ними закрывается дверь, прикрывает глаза.

– Я люблю тебя, – бормочет она и засыпает.

Я с облечением выдыхаю и устало тру глаза.

Анна же замирает, услышав признание дочери, и, стрельнув в меня недовольным взглядом, говорит:

– Здесь два стула: один твой, другой мой.

Она занимает тот, что около постели дочери.

Я беру тот, что стоял у окна, и ставлю его около кушетки, но с другой стороны.

– Как давно вы общаетесь? Как вы пересеклись? Что произошло летом? Я хочу знать все.

Я откидываюсь на спинку стула:

– Спросите у своей дочери: захочет – расскажет.

Анна поджимает губы:

– Слишком наглый, слишком заносчивый, слишком бесстрашный.

Она с любопытством заглядывает мне в глаза:

– Неужели совсем не испугался пяти лет тюрьмы?

– Испугался, – коротко отвечаю я и добавляю: – Я бы вас поблагодарил, но давайте честно: я оказался в тюрьме только благодаря вашей семье.

Она неловко опускает глаза.

– Никуда не уходи, никуда не уходи, – шепчет во сне Адель, и я беру ее за руку.

Никогда, никуда, ни за что на свете не уйду.

Пять лет тюрьмы – это очень страшно. Но еще страшнее потерять близкого человека или не помочь ему. Адель сжимает мою руку, и я знаю: что бы ни происходило в моей жизни, я нужен ей, а значит, я буду рядом.

АДЕЛЬ

КОГДА Я ПРОСЫПАЮСЬ, МАМА и Артур все еще рядом. Он спит, и я испытываю ни с чем не сравнимое облегчение оттого, что он здесь.

– Он отошел от тебя лишь один раз, полагаю в туалет, потому что через две минуты сидел на этом же месте, – шепотом говорит мама и сжимает мою кисть, но я выдираю руку из ее пальцев.

– Что здесь делали полицейские? О каком запрете ты говорила отцу?

Ее глаза широко раскрываются.

– Да, мама, я хоть была не в себе, но пока что не умалишенная.

Она с жалостью смотрит на меня:

– Я не хочу ругаться с тобой, воевать или терять тебя. Ты моя единственная дочурка, я так сильно хотела тебя, ждала, ты сделала меня мамой, и день твоего рождения навсегда будет самым счастливым днем в моей жизни, – говорит она, и слезы стоят в ее глазах.

После этого признания она рассказывает обо всем, что произошло с Артуром после визита ко мне в больницу.

– Если бы он не избил охранников, его, конечно, не посадили бы. Но он…

Я ее перебиваю и хриплым голосом шепчу:

– В ту ночь он потерял лучшего друга, мама. Я не знаю, что бы я сделала на его месте, если бы меня не пускали к нему в палату… Как вы только можете быть такими бесчувственными?!

Я отворачиваюсь от нее и смотрю на спящего парня. Морщинка между бровей глубокая, выражение лица беспокойное. Я тянусь к его руке и переплетаю наши пальцы.

– Все будет хорошо, – шепчу я ему, – все будет хорошо…

Верю ли я в это? Нет, не верю. Ни капельки. Но мне так хочется, чтобы у него все было хорошо, что я не просто готова в это поверить, я готова сделать все необходимое. Мне хочется повторять ему: «Ты не виноват, не виноват…» Он крепко стискивает мою руку и резко открывает глаза; в них столько боли, терзания и муки.

– Я люблю тебя, – вырывается у меня.

Быть может, это и есть самое правильное употребление этих слов. Я люблю тебя, даже когда ты сам себя ненавидишь. Я люблю тебя, даже когда вся твоя жизнь катится к чертям. Я люблю тебя, потому что не умею иначе…

– Я тебя больше, – хрипло отвечает он мне.

Я хочу ему сказать, что больше просто-напросто невозможно… но в палату залетает Марсель и при виде Артура округляет глаза.

– Вот почему мой папочка в бешенстве, – саркастически замечает он, а после хмурится. – Ты как? Выглядишь восставшей из мертвых, но, пожалуй, нам стоит этому радоваться, да?

– Марсель, – шикает на него мама, а я расплываюсь в улыбке.

– Сесиль передает тебе привет, – как ни в чем не бывало продолжает братишка, – сказала, что купила тебе еще несколько репродукций в Италии, но то будет эпоха Возрождения. Она считает, что это чуточку не в тему, я же, напротив, подумал, что само название эпохи попало в яблочко.

Артур издает смешок, и Марсель наигранно удивляется:

– Ты умеешь улыбаться?

Возможно, Марсель покажется окружающим странным, но он просто слишком хорошо меня знает. Он заглядывает мне в глаза, видит в них грусть, поэтому всеми силами старается насмешить. Мой братишка слишком сильно меня любит, чтобы позволить мне утонуть в печали или же остаться без воспоминаний…

– Как ты нашел Артура? – спрашиваю я, совсем забыв о маме. Она же не может скрыть удивления.

– Роза, – просто отвечает Марсель.

Я переглядываюсь с Артуром: думаю, у каждого из нас в голове пронеслась одна и та же мысль. Но сначала мне надо поговорить с отцом.

* * *

Меня выписывают в тот же вечер, я долго прощаюсь с Артуром под навесом госпиталя. Так не хочу отпускать его одного – оставлять наедине с печалью.

– Я позвоню тебе, как только останусь в комнате одна, – обещаю я.

Он нежно целует меня, и я сажусь в машину.

В древнегреческом языке есть слово nepenthe – «лекарство от печали». Это место или человек, которые могут помочь забыть о вашей боли и страданиях. Я хочу быть таким местом и человеком для Артура и хочу, чтобы он был моим.

Папа сидит в своем кабинете, там на удивление, накурено. Он смотрит на меня и откидывается на спинку стула.

– Ты тогда попала в аварию с одним из них, и я не мог позволить второму вторгаться в твою жизнь. – Голос у него грубый, с хрипотцой, он в очередной раз уверен в своей правоте.

– Поэтому ты решил сломать ему жизнь?

Я встречаюсь с ним взглядом, он поджимает губы.

– Уж лучше я его, чем он – твою, – без всякой жалости говорит он.

Я киваю – нет смысла спорить с ним, закатывать истерику, называть бесчувственным ублюдком и все прочее в таком духе. Меня вдруг накрывает сознание, что людей не изменить. Он посадил парня на три месяца в тюрьму, перечеркнул его жизнь этой судимостью, добыл запрет на приближение ко мне. И что бы я ни говорила, в его глазах отчетливо читается: я сделал все правильно! И ничто не свете никогда не сможет изменить этого. Мне до жути больно и обидно, но я сдерживаю слезы и приподнимаю рюкзак.

– Я ухожу, – произношу шепотом, – уже попрощалась с мамой и Марселем. Маме обещала принимать все лекарства, встречаться с Себастьяном и звонить два раза в день. Марселю обещала приходить в гости и гулять вместе с ним и Сесиль. Тебе что-нибудь пообещать?

Жан-Поль де Флориан, мой папа, выглядит сбитым с толку.

– Мама действительно тебя отпускает? – с недоверием спрашивает он.

Я задираю подбородок.

– Мне девятнадцать лет, и ни ты, ни мама не можете мне что-либо запрещать. – Я вторю его тону, тому самому, что безапелляционно заявляет окружающим: «Я прав». В нем столько уверенности, что люди слепо следуют за ним.

Он делает долгую затяжку и, выдохнув дым, говорит:

– Пообещай мне, что перед выборами будешь рядом со мной.

Я закатываю глаза, а он просит:

– Адель, посмотри на меня.

Я делаю, что мне говорят, и встречаюсь с его сосредоточенным взглядом – для меня это очень важно. Потом закидываю рюкзак на плечо.

– Уверена, ты как-нибудь выкрутишься без меня, – голос предательски сипит.

Мы не можем изменить людей, не можем… но почему же все-таки разочаровываться так больно? Он мог попросить меня о чем угодно, но опять эти выборы, о которых я не могу слышать!

– Адель, стой, не уходи так. Я сделал все ради твоей безопасности, неужели ты не понимаешь, что я чувствовал, когда ты попала в аварию? – говорит он.

Возможно, он не до конца понимает, почему я ухожу, или же, возможно, это новая манипуляция с давлением на жалость. Я настолько запуталась, что не знаю, во что верить и как быть. Я разворачиваюсь и шепчу:

– Знаешь, в интернете полно статей об аварии со мной. Везде только один заголовок: несчастный случай, машина дочери Жан-Поля де Флориана попала в аварию. Врезалась в дерево, девушка не справилась с управлением! Черт возьми, даже анализы мои кто-то слил: в крови ни капли алкоголя, ни других запрещенных веществ! А о том, что не я была за рулем, как по волшебству, умолчали! Ни в одном из изданий не упоминается о… – Голос обрывается: ни в одной из статей не упоминается о Луи, но я не могу произнести его имя вслух. – По твоему имиджу слишком ударило бы, если бы люди знали, с кем в аварию попала твоя дочь?

Отец резко встает с кресла.

– Его дед был против, – с жаром заявляет он. – Матье Кантель пришел ко мне чуть ли не с угрозой! И сказал: если хоть слово о его внуке будет написано, я об этом сильно пожалею! Нет, я не испугался его угрозы, Адель. Но он хотел тихо почтить память своего внука! Твоя мать лично следила за каждым выпуском, я не курировал это дело. Я лишь уважил просьбу старика, понимая, что он потерял внука. Каким бы этот внук ни был, он любил его и не хотел, чтобы свора репортеров после смерти перемывала ему косточки! Я бы сделал то же самое. Но ты была жива, и все, чего хотел я, – это защитить тебя!

У меня выступают слезы: мысль о дедушке Луи делает мне так больно! Если он любил его, почему не показывал при жизни? Почему отвернулся от него? Я не могу успокоиться, из меня вырываются дикие всхлипы, папа подходит и крепко обнимает меня.

– Тише, тише, – говорит он, но я не могу тише, сердце болезненно сжимается, и все, о чем я могу думать, – это Луи.

Боль разрывает изнутри. Папа продолжает гладить меня по голове, что-то успокаивающе шепчет, но все это кажется таким неправильным. Мне не хочется разделять и проживать свое горе с ним. Я хочу быть рядом лишь с одним человеком, который своим присутствием вселяет в меня ощущение безопасности, с тем, кто знает, каково это. Ведь в его душе точно такая же боль. Я резко отстраняюсь и вытираю слезы.

– Мне нужно время, – хрипло говорю я ему. – Мне нужно время, чтобы простить тебя, а понять тебя я никогда не смогу.

Папа не останавливает меня, лишь поджимает губы и провожает взглядом. Мне кажется, он хочет что-то сказать, но, быть может, у него не хватает сил это сделать…

Я выхожу из дома с рюкзаком на плече и быстрыми шагами направляюсь к метро. Артур не выглядит удивленным при виде меня; я кидаю рюкзак на пол и бросаюсь ему на шею.

Луи как-то сказал мне, что любовь – это принятие. Мне кажется, он попал в яблочко. Потому что «Я люблю тебя» означает, что я принимаю тебя таким, какой ты есть, вижу все твои минусы, но без ума от твоих плюсов. «Я люблю тебя» – значит, я буду рядом и буду поддерживать тебя даже в худшие времена. Пусть горит весь мир синим пламенем, я люблю тебя, и это самое главное. «Я люблю тебя» означает, что я знаю все твои самые страшные тайны и не осуждаю за них. «Я люблю тебя» означает, что я буду бороться за нас, взлетать и падать вместе с этой любовью.

Я люблю Артура до одури, до умопомрачения, до безумия. Люди часто боятся этого чувства, боятся так отдаться другому человеку. Я не боюсь. Я хочу касаться его как можно чаще, крепко обнимать и целовать до беспамятства. А сейчас я рыдаю у него на груди и знаю: я еще долго буду плакать, зализывать свои раны. И долго буду успокаивать его и зализывать его раны тоже. Но этот путь мы пройдем вместе. Он и я. Рука об руку. Потому что я люблю его, а он любит меня.

* * *

Я частенько вспоминаю один вечер с Луи. Я бы не сказала, что это мое самое любимое воспоминание, потому элементарно не могу сделать выбор в пользу одного-единственного. Я помню, как однажды мы сидели ночью в беседке, было очень поздно, часа три ночи. Мы втроем проговорили весь вечер, спать абсолютно никто не хотел. Мы обсуждали прошедшую вечеринку и смеялись над одной девушкой.

– «Я занимаюсь стрип-пластикой», – томно сказала она мне, – подтрунивал Луи, – а эти ее накладные ресницы… я думал, она улетит на них!

Мы в голос смеялись, он же кривлялся. Справедливости ради стоит отметить, что с девушкой он вел себя крайне галантно. Но она оказалась слишком приставучей, и, когда флирт не сработал, решила козырнуть своей пластикой. Но Луи это только насмешило.

– Нет, ну вы видели ее на танцполе? Она дергалась так, будто в нее вселился демон и где-то рядом стоит Константин и пытается извергнуть исчадие ада!

Я громко хохотала, Артур же нахмурился.

– Как я мог пропустить такое зрелище?

– Не беда! – сказал Луи другу. – Врубай музыку – она научила меня парочке коронных движений, так и быть, продемонстрирую тебе.

Артура не надо было просить дважды.

– Стой, я принесу колонку. Давай откровенно: для стрип-пластики необходимо крутое звучание, – поиграв бровями, пошутил он с умным видом и побежал в дом.

Возвращался же он под громкий ритм Despacito[28], орущий на всю округу.

– Давай, детка, залезай на стол, покори нас всех! – крикнула я, и Луи, усмехнувшись, тыкнул в меня указательным пальцем и гнусавым тоном пропел:

– Чур, сильно не завидуй, детка! Не всем суждено родиться королевами.

Он забрался на стол и действительно начал очень смешно дергаться под латинский ритм песни.

– Вот вам и стрип-пластика! – покачивая бедрами на клоунский манер, кричал он.

Выглядело это все настолько комично, что я просто валялась на полу, и от смеха мне не хватало воздуха.

– Подожди, подожди, уступи танцпол мастеру! – провозгласил Бодер и тоже забрался на стол.

– Зря ты это сделал, Артур! Я тебя сейчас как соблазню! Чувствую, в небе загорится новая голубая звездочка.

Артур прыснул со смеху, но со стола слезать не стал. Они танцевали, дурачились, а потом подняли меня за руки и по очереди кружили под музыку. До сих пор загадка, как нас выдержал стол, ведь мы не просто танцевали, мы прыгали, как стадо слонов!

Этот сумасшедший танец – словно яркое описание нас троих, его можно смело назвать «Артур, Луи и Адель». Ребята, которые вместе дурачились, смеялись, сходили с ума, расстраивались, плакали, разочаровывались, злились. Ребята, которые ловили момент или теряли суть, путались в действительности и жизни. Ребята, которые очень сильно любили друг друга.

Эпилог

МЫ ИДЕМ С АРТУРОМ рука в руке, на улице очень холодно, но в моей душе тепло. Да, внутри меня много боли. Внутри меня настоящее горе, я вижу отражение собственной печали в глазах Артура и знаю: это никогда не пройдет. Может, немного утихнет, не будет так больно. Но не пройдет… никогда. Но было бы сущей неблагодарностью по отношению к Луи отвести в наших сердцах место лишь для боли, печали и грусти. Я хочу помнить, как он улыбался, как его волосы развевались на ветру и блестели на солнышке, как зеленые глаза сверкали!

Мы будем помнить тот смех и те слова, что ты когда-то сказал каждому из нас! Мы будем помнить тебя живым и до конца жизни любить!

Артур крепко стискивает мою руку и подбородком указывает на маленькую елочку.

– Может быть, возьмем ее?

Я улыбаюсь и говорю ему:

– Да.

Через неделю Рождество, мы живем вместе в студии, и это место – истинный рай на земле. В этом году в первый раз за всю нашу историю мы отпразднуем вместе праздники. Как настоящая семья. Я уже приготовила ему подарок и спрятала на верхнюю полку шкафа. Даже если он нашел его, я уже упаковала его, и он никогда в жизни не догадается, что там! Наша маленькая студия вся в гирляндах и рождественских украшениях, по всему полу рассыпаны блестки, и, сколько бы я ни пылесосила, они неизменно сыплются с предметов декора. Но мне нравится! Вечерами мы не включаем свет, а зажигаем свечи, они сладко пахнут ванилью.

Мы позвонили нашей любимой няне и проговорили с ней целый час. Она все еще на вилле и никуда не собирается уходить.

– Это дом Луи, – прошептала она мне в трубку, – здесь каждый уголок пропитан им. Я никогда не оставлю это место.

Мы решили летом поехать к ней в гости – она нуждается в нас, а мы нуждаемся в ней. Мы нуждаемся друг в друге…

Я до сих пор не разговариваю с папой. Может, однажды в нем проснется совесть, он извинится за все, что сделал Артуру, и мы сможем попробовать наладить наше общение. С мамой я говорю, как ей и обещала; к моему большому удивлению, она не выступает в роли дипломата в наших с отцом отношениях. Марсель не хочет возвращаться в старую школу. Мне кажется, его покорил Париж или, быть может, Сесиль. Честно сказать, я за него очень рада. Последний раз его глаза так сверкали, он столько шутил и выглядел таким беззаботным! Взаимная любовь – это прекрасно! И я счастлива, что мой брат нашел ее.

Я смотрю на Артура и не могу поверить в свое собственное счастье. Мне так нравится наше маленькое убежище. На одной стене я развесила наши фотографии. Там много тех, с которых улыбается Луи своей теплой улыбкой. Появились и новые, где мы с Артуром дурачимся, целуемся, создаем новые воспоминания. Я стараюсь запечатлевать наши счастливые мгновения. На другой стене, конечно, висит Эдгар Дега и его балерины, как же без этого! Артур очень терпеливо помогал мне развешивать новую коллекцию.

Мы платим за елку, и продавец желает нам счастливого Рождества. Я вприпрыжку бегу домой, Артур смеется над моим дурачеством, но бежит вслед за мной.

– Скорее, скорее, – прошу я его, как только мы переступаем порог нашего дома. – Ставь ее около окна, я сейчас притащу игрушки.

И я, словно молния, мечусь из одного угла в другой, собирая весь инвентарь. Мы наряжаем ее во всевозможные елочные игрушки, во все, что было найдено в доме. Я с таким энтузиазмом погружаюсь в это дело, что немного путаюсь в мишуре и дождиках, но Артур, мой личный супергерой, спасает меня, аккуратно и терпеливо распутывая завитки.

– Думаешь, мы не переборщили? – скептически интересуется он. – Иголок вообще не видно!

Я же скачу вокруг нее и думаю, что у Моники Геллер[29] случился бы нервный срыв, увидь она столь безвкусно и нелепо разряженную елку. Но мне безумно нравится!

– Это самая прекрасная елка в мире! Думаю, в следующем году нам поступит предложение от «Галери Лафайет»[30], – шучу я. – Вот увидишь: они будут умолять нас украсить их рождественскую елку!

Я прыгаю ему на спину, он ловит меня и смеется:

– Как была обезьянкой, так и осталась! Думаешь, сможем поставить пальму вместо елки в «Лафайет»? Развесим на ней маленьких обезьянок, самую милую назовем в твою честь!

Я наклоняюсь и целую его в щеку, а затем вдыхаю самый любимый запах… его запах…

– Посмотрим «Друзей»? – спрашивает он, и я, конечно же, соглашаюсь.

Артур знает их наизусть, а я лишь сейчас открываю для себя этот маленький мир, но с первой серии он покорил меня окончательно и бесповоротно. Бодер включает серию, и мы ложимся на диван. Он обнимает меня со спины, и я чувствую себя очень уютно.

– Как думаешь, из меня получится учительница начальных классов? – задумчиво спрашиваю я где-то в середине третьей серии.

Я чувствую, как он замирает, затем аккуратно поворачивает мою голову в свою сторону.

– Конечно, из тебя получится абсолютно все, что ты захочешь.

И я наклоняюсь к его губам и с благодарностью целую. Он отвечает на мой поцелуй с такой нежной страстью, что я просто таю в его руках. Он притягивает меня ближе, и я тут же начинаю его раздевать. Быстро, торопливо, проворно. Артур тихо посмеивается, наблюдая мной.

– Ничего смешного, я не виновата, что без одежды ты мне нравишься больше.

Еще один счастливый смешок слетает с его губ.

– Не знал, что я всего лишь кусок мяса! – шутливо оскорбившись, заявляет он.

– Смотри оптимистично: ты обалденный кусок мяса. Самая крутая мраморная говядина!

Он резко переворачивает меня на спину, я охаю, и он хищно улыбается.

– Моя очередь, – говорит он и тянет вниз мои джинсы.

Я улыбаюсь, а он так смотрит на меня… как на сбывшуюся мечту. Порой у меня перехватывает дыхание от его взгляда.

– Я люблю тебя, – тихо шепчу я, и он каждый раз неизменно отвечает:

– Я тебя больше.

Благодарности

Эта история долго ждала своего часа. Написать об этой троице было моей маленькой, но очень сокровенной мечтой. Спасибо вам, дорогие читатели! За то, что покупаете мои книги, читаете их, советуете и всячески поддерживаете меня. С вами мои мечты и истории становятся явью.

Спасибо издательству «Клевер» и всей команде #trendbooks. Алине Сафроновой – за предложение издаться в таком замечательном месте. Многие знают, что я хотела попасть в «Клевер» с тех самых пор, как написала первую книгу. И вот моя третья книга наконец выходит именно здесь! Еще раз спасибо всей команде «Клевера». Когда Алина написала мне, книга была лишь в планах. Благодаря ее заинтересованности и помощи я смогла воплотить эти планы в жизнь. Такая поддержка со стороны издателя просто бесценна.

Спасибо Виктории Пономаренко (Эшли Дьюал). Я очень рада, что у меня есть подруга-писательница, которой можно позвонить и устроить мозговой штурм. Вика во многом помогла мне в конструкции сюжета. Будучи автором, она понимает меня с полуслова. Спасибо тебе за дружбу!

Огромное спасибо Дарье Галкиной. Даша – мой верный читатель, первая, кто прочитал эту книгу и чье мнение я ждала с замиранием сердца. Человек, который наравне с другими помогал мне улучшить историю, но больше всего помог мне в нее поверить. Спасибо тебе за добрые слова и поддержку!

Спасибо боксерскому клубу «Brothers boxing club», а именно тренеру Фарзону. Он рассказал мне свою историю, как попал в бокс, ответил на миллион вопросов и в целом помог мне увидеть моего персонажа.

Моему брату Давиду за его юмор, за готовность всегда выслушать и за маленькие писательские подарки (в этом году это была перьевая ручка): благодаря твоему вниманию я начинаю верить в себя капельку больше!

Моей сестре Томе за насмешливые комментарии и идею о мальчике из бедного гетто. Надеюсь, теперь тебе понравится главный герой!

И, конечно же, спасибо Артуру. Тому самому, которому посвящена эта книга.

Ты – мой лучик света.

Люблю, люблю, люблю.

Дана

Париж

2019

Сноски

1

Гетто – часть крупного города, отведенная для проживания социальных меньшинств, как правило бедного населения, например беженцев, эмигрантов и т. п.

2

В Париже в обычных ларьках для туристов продаются такие «одноразовые» телефоны, с которых можно лишь звонить и обмениваться эсэмэс. Интернета на них нет, регистрация не нужна. Напоминают кнопочные телефоны 2000-х годов в России. На телефонах указан оператор, можно выбрать количество минут для разговора и эсэмэс.

3

Фиксер – наемный координатор на месте событий; понятие используется чаще всего в журналистике.

4

18 – номер для вызова скорой помощи во Франции.

5

Carpe diem – крылатое латинское выражение, означающее «лови момент», «живи настоящим».

6

RER – система скоростного общественного транспорта, обслуживающая Париж и пригороды.

7

Rue Marcadet – рю Маркаде, 18-й округ Парижа.

8

Османовские здания – типовая парижская застройка, начало которой положил французский градостроитель Жорж Эжен Осман, реорганизовавший в 1860-х годах (период Второй империи) весь Париж по поручению Наполеона III.

9

Папи – ласковое обращение к дедушке во Франции.

10

Традиционно английские королевы подписывали указы словами: «Милостивая королева ваша».

11

Название Тюильри образовано от фр. Tuile – «плитка».

12

Мусташ (фр. moustache) – «усы».

13

Луи – французская версия имени Людовик. Именно так звали большинство французских королей.

14

Дословный перевод: «Я получил деньги, и теперь мне нужна любовь».

15

Священный (святой) Грааль – один из сакральных религиозных атрибутов. По преданию, так называли чашу, из которой вкушал Иисус Христос на Тайной вечере. Испивший из чаши Грааля, по легенде, получал прощение грехов и вечную жизнь.

16

Прозвища Джеймса Брауна, американского певца, исполнявшего соул, фанк, ритм-энд-блюз и госпел.

17

Marvel и DC – популярные серии комиксов.

18

«La durée» – французский кондитерский дом класса люкс.

19

Во Франции нет резких климатических перепадов, поэтому применение зимних шин необязательно по всей стране. В Париже не принято менять резину с летней на зимнюю.

20

Для граждан Франции вход в музеи до 24 лет свободный при предъявлении документа, удостоверяющего личность. Посетителю выдается бесплатный билет, служащий для статистики учета посещений.

21

ID-карта – документ, удостоверяющий личность во Франции, аналог паспорта.

22

Электронная книга Kindel.

23

Во Франции разрешено загорать топлес на публичных пляжах.

24

То есть в пригороде Парижа, за чертой города.

25

14 июля во Франции отмечается национальный праздник в честь взятия Бастилии (тюрьмы, символизирующей деспотизм королевской власти) в 1789 г.

26

Слова из французского гимна Марсельеза: «Свобода, свобода дорогая!»

27

Pussy hunter (англ.) – в дословном переводе «охотник за кисками».

28

Despacito – название трека Луиса Фонси.

29

Моника Е. Геллер – персонаж популярного американского телевизионного сериала «Друзья».

30

«Галери Лафайет» (Galeries Lafayette) – французская сеть универмагов; флагманский магазин в Париже считается популярнейшим мультибрендовым бутиком люксовых вещей, аналогом российского ГУМа. Витрины и фасад здания украшаются дизайнерами, существует ежегодный конкурс среди домов моды на украшение елки для магазина к Рождеству.

Content

Дана Делон
Артур, Луи и Адель

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Эпилог

Благодарности

Сноски