Эмили Дин

Все умерли, и я завела собаку

Посвящается моей сестре Рэйчел – с благодарностью за все

Было бы несправедливо утаить от вас, сколь предан я был вашей матери. Я обязан ей своей жизнью. Она была восхитительно умна, прекрасна и верна до конца, и образ ее навеки сохранится в моей памяти. Вам, дочерям ее, я обещаю вечную и верную дружбу.

Э. Б. Уайт «Паутина Шарлотты»

Emily Dean

Everyone Died, So I Got a Dog

* * *

First published in Great Britain in 2019 by Hodder & Stoughton An Hachette UK company. All rights reserved.

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Copyright © Emily Dean 2019

Photo copyright © Olivia Beasley 2018

© Новикова Т. О., пер. на русский язык, 2019

© Издание на русском языке. ООО «Издательство „Эксмо“», 2020

Пролог

Это история о том, как я потеряла всю семью и приобрела собаку. Но вы, наверное, уже об этом догадались. Такова особенность названий-спойлеров – вспомните хотя бы фильм «Как трусливый Роберт Форд убил Джесси Джеймса». Но если хочешь рассказать правдивую историю, без прикрас, то, полагаю, делать это нужно с самого начала.

Я не знала, что путь преодоления утраты приведет меня к собакам. Собаки всегда были для меня символом жизни, о которой я мечтала, но которой у меня никогда не было. Я даже не догадывалась, что дворняжка Хохотушка и ши-тцу, больше всего похожая на героиню фильма «Чубакка, молодые годы», изменят все.

В жизни случается многое, что приходится просто принимать. Трудно ждать чего-то хорошего от фразы, которая начинается со слов: «Надеюсь, ты не поймешь меня превратно…» Однажды настанет день, когда тех, кого ты любишь, больше никогда не будет рядом. И ты умрешь, так и не узнав, как произносится слово «furore». Но, может быть, никогда не поздно попытаться взять себя в руки.

Когда ты просыпаешься, потеряв все, с ощущением, что у тебя все есть. Что, если можно начать жизнь сначала?

Часть первая

Трикл

Глава первая

У нас никогда не было собаки. Я поняла это благодаря Коржику.

Прозрение настало, когда я смотрела, как он пел песенку «Одна из этих вещей» в суперпопулярной программе «Улица Сезам». Что-то в его песенке меня тронуло. Он сделал ее только своей. Круглые глаза его бешено вращались, когда он смотрел на четыре тарелки с печеньем. И тогда он спел слова, которые я помнила все свое детство. «Одна из этих вещей не похожа на другие, она просто не такая! Можешь угадать, какая не похожа на другие? Пока я не допел свою песенку?»

Коржику можно было и не допевать. Я уже знала, какая вещь не похожа на другие. Это была моя семья. Потому что во всех других семьях были собаки. А у нас собаки никогда не было.

Люди с собаками были квинтэссенцией «домашности», они были правильными и функциональными. В нашей же семье жизнь была любопытной и непредсказуемой. Хозяева сеттеров, спаниелей и терьеров жили в другом мире – и жизнь их шла по-другому. Я мечтала о собаке, мечтала отчаянно и страстно. Но еще больше я мечтала, чтобы наша семья стала семьей с собакой.

В семьях с собаками детям в пять часов наливали нечто такое, что называлось «чаем». Когда мы с моей старшей сестрой Рэйчел ходили к подружкам, их матери готовили рыбные палочки или хрустящие блинчики с ярко-оранжевой тыквой. Если бы мы были семьей с собакой, в гостиной у нас стоял бы светлый диван с цветочной обивкой и огромная юкка, а мы смотрели «Синего Питера»[1]. Папина фиолетовая машина, «Форд Сьерра» появлялась бы возле дома около половины седьмого, и колли или лабрадор бросался к двери, чтобы встретить его. «Привет, дружок, – говорил бы папа, ероша пушистую шерсть. – Хороший мальчик!» Собака лизала бы папу в лицо, а потом мы всей семьей собирались бы, чтобы посмотреть программу Дэвида Аттенборо «Жизнь на Земле».

У семей с собаками хватало денег на оплату телефона, страховые полисы, чистящие средства и продукты для морозильника. Мы же существовали на овердрафты и кредиты, которые уходили на черные такси, первые издания и паштеты из роскошного магазина Fortnum & Mason. Хозяева собак учили детей ездить на велосипедах. Наши родители давали нам уроки разбора поэзии, открывания бутылок с вином и уговоров судебных приставов. А когда дети хозяев собак спрашивали: «Почему бабушка сердится на меня?», их матери не отвечали: «Ты знаешь почему! Потому что она СИДИТ НА АМФЕТАМИНЕ, дорогая!»

Когда случалось невероятное и семьи с собаками получали штрафы за парковку, они оплачивали их до того, как дело передавали в суд. Перед школой они ели рисовые хлопья, а не пармскую ветчину с дыней, уцелевшую после новой вечеринки. И они не затыкали винные бутылки повестками со страшными словами «Последнее предупреждение». Они не забывали сообщить, что сегодня в их спальне Sex Pistols будут снимать новый клип. В семьях с собаками детей за шалости наказывали, отправляя в свою комнату или лишая карманных денег. Их не заставляли переписывать от руки цитаты из Шекспира. «Но главное: будь верен сам себе…» Или более мрачное: «Трус умирает много раз до смерти»… И матери из семей с собаками не брали детей в клубы бурлеска, где трансвеститы распевают «Let’s Go Fly A Kite»[2], вместо школьных праздников.

Первые семь лет моей жизни прошли в самых разных домах и школах, и даже на разных континентах – так рассеянный зритель переключает каналы телевизора, даже не глядя на экран. То мы жили в викторианском особняке в Баттерси, а потом в увитом глицинией коттедже в Саррее, откуда неожиданно отправлялись в деревянное бунгало в Новой Зеландии, а потом в современную квартиру на набережной в северном пригороде Сиднея, которую мы сменили на дом в стиле ар-деко с видом на городскую гавань.

В наш первый день в Австралии мы увидели, как перевернулась лодка. «Дорогие, идите сюда! Здесь ТАКОЕ!» – закричала мама. Родители разбудили нас и вытащили на балкон, откуда мы смотрели, как спасатели вытаскивали на пляж все, что осталось от несчастного человека. «Это была акула!» – сообщил нам папа, показывая статьи о наших новых морских соседях в журнале National Geographic. Через две недели за традиционным графинчиком вина родители рассказывали друзьям, как «необычно» то, что дочки упорно не хотят купаться в море. «Мы наняли для них олимпийского тренера!» – говорили они, пожимая плечами. Наверное, рассказы об акулах были для них подсознательным способом соединить нас с сутью самого нашего существования. Мы двигались по жизни, как большие белые акулы, маневрируя между дружбами, домами и школами. Открытки «Как жаль, что ты уезжаешь!» сменялись табличками «Добро пожаловать в ваш новый дом!», приколоченными у пуансеттий в пустых съемных домах.

Такая жизнь требовала посольского уровня обаяния, стойкости и умения собраться в считаные минуты. «Кочующие Дины!» – так приветствовали нас в наполненных книгами домах наших литературных друзей, где были отцы в ярких гавайских рубашках и матери, благоухающие древесными духами в стиле 70-х годов. Бедные женщины старались хоть как-то реанимировать обеды, приготовленные уже два часа назад. Мы приезжали, рассказывая смешные истории о карьере моего отца на Би-би-си, где он был репортером отдела культуры и режиссером документальных фильмов. «Майкл, расскажи всем, как ты брал интервью у Барбры Стрейзанд!», «А Гор Видал[3] правда пытался тебя соблазнить?», «Фильм про герцога Виндзорского вышел классный!» Выслушав все это, мы скрывались, часто преследуемые налоговиками.

Незадолго до моего седьмого дня рождения и сразу после девятого Рэйчел, после восьми домов в трех странах и семи школ, отец, наконец-то позволил нам почувствовать вкус домашней стабильности. Он безнадежно влюбился в волшебный район XIX века в северной части Лондона Холли-Виллидж. Мама тут же записала нас с Рэйч в местную начальную школу, где учились блестящие отпрыски семейств, имевших собак.

Дом украшали покрытые мхом горгульи и башенки, увитые плющом. Наши домовладельцы, как все, кому мы должны были денег, были окутаны зловещей тайной, но я знала, что их зовут «чертовы Уокеры». «Не рисуйте на стенах, девочки! Не забывайте про чертовых Уокеров!», «Они снова хотят денег, эти чертовы Уокеры!» Я никогда не видела таинственных чертовых Уокеров. Они представлялись мне некими привидениями в капюшонах. Костяными пальцами они перебирали имущество в доме, а после них у нас на стенах появлялись надписи готическим шрифтом: «Нейлоновое одеяло прожжено сигаретой».

Вот так, под мрачным взглядом Карла Маркса, нашего выдающегося каменного соседа с расположенного неподалеку Хайгейтского кладбища, мы поселились в Холли-Виллидж. Я знакомилась с его альковами и старинными бакелитовыми телефонами, привыкала к запаху сырости и любовалась викторианским шкафом, набитым дижонскими горчицами и деликатесными консервами, вместо банок собачьего корма и бутылок молока, как у моих школьных подружек.

В доме было всего две спальни. «Ну, технически, три, дорогая!» – настаивала мама, имея в виду облюбованную пауками башенку, набитую старинными костюмами, париками, рукописями незаконченных пьес и театральными программками. Здесь было множество альбомов, заполненных газетными вырезками о появлениях нашего отца на телевидении. До перехода в документальное кино он был одним из ведущих художественной программы BBC Late Night Line Up. Его партнершей была Джоан Бейквелл. В этой программе мужчины с пышными бакенбардами и женщины в замшевых ботфортах до колена курили и всю ночь спорили с драматургами, философами, художниками и актерами. После этой работы наша адресная книжка заполнилась контактами знаменитых писателей, таких как Джон Ле Карре[4] и Дорис Лессинг[5], а отцу досталась неожиданная честь стать первым человеком, появившимся на британском цветном телевидении, – вряд ли его видел кто-нибудь, кроме семи пыльных академиков.

В своей книге «Что люди делают целый день?», посвященной животным в различных профессиях, я почему-то ничего не рассказала о работе своих родителей. В моей книге нашлось место моржу в халатике медсестры. Енот в спортивном костюме возился с колесами автомобиля. Кролик в костюме стюарда приветствовал на борту самолета лисицу. Но у меня не появилось ни одного папы-медведя в гавайской рубашке, с сигаретой в лапе, беседующего с Жермен Грир[6] о гендерной политике. И ни одной мамы-свинки в шелковом кимоно в шезлонге в саду, натирающейся маслом для загара, с подписью: «Дорогой, сними трубку! Наверное, мой агент пытается дозвониться!»

«Наверное, мой агент пытается дозвониться!» – эту фразу мы с Рэйч в детстве слышали не раз. А потом папа с заговорщическим видом шептал нам: «Но ему ни разу не удалось!»

Актерской карьере матери положило конец рождение Рэйчел, а потом мое. Но со страстью отца к переездам у нее все равно ничего не получилось бы. Все ее актерские успехи были весьма причудливы. «Ваша мама знаменитость?» – спрашивали нас школьные подружки. «Она играла хозяйку турецкого борделя в полицейской драме, – отвечали мы, натыкаясь на непонимающие взгляды. – Вы не видели? А еще она была трупом в „Приключениях Шерлока Холмса“… Тоже не видели? А еще она была в рекламе „Тампакса“». Мы видели, как интерес подружек слабеет, – их надежды познакомиться с исполнителем роли Дэнни в «Бриолине» таяли на глазах.

Вскоре после нашего возвращения в Англию мама стала периодически подменять кого-то в театрах Вест-Энда. «Здесь только ноги ломать!» – восклицала она, спускаясь по лестницам дома в Холли-Виллидж в босоножках на высоких шпильках и стильных обтягивающих джинсах. Она обнимала нас, окутывая ароматами бергамота, табака и экзотической взрослости. Это была Вечерняя Мама, мама из прокуренных гримерок, заполненных громогласными актерами, мама, которая весело флиртовала с вахтером на служебном входе и приглашала коллег «пропустить еще стаканчик на посошок!» Дневная Мама была совсем другой. Она требовала, чтобы мы посещали уроки балета, водила нас по художественным галереям и готовила петуха в вине (coq au vin), как любил наш отец. Дневная Мама благоухала душистым мылом и ворковала «сейчас, сейчас», когда мы болели. Две эти мамы никак не сочетались друг с другом и вели между собой вечную борьбу.

Родители хотели, чтобы мы с Рэйч с детства участвовали в отцовской работе, поэтому мы допоздна смотрели споры о моральной допустимости пластической хирургии или интервью с великими писателями, сонно пытаясь понять смысл папиных вопросов: «Дорис Лессинг, вы всегда так сурово осуждали нашу цивилизацию?» Обычно мы сидели на диване, дружно обнимая медведя Руперта, с которым моя сестра не расставалась. Руперт, как и мы, был закаленным в путешествиях иностранным корреспондентом. Он сопровождал Рэйч в наших метаниях по миру. Он был самой большой ее драгоценностью. Возможно, она так его любила, потому что после всех приключений он всегда спокойно возвращался к идиллической деревенской жизни – в нашей истории я не стала бы делать ставку на подобную развязку.

Рэйч постоянно тянуло к воспоминаниям о нежных, давно ушедших временах. Она собирала кукол в старинных нарядах и скрывала свою обычную красоту за эксцентричностью Старого Света. Даже переходный возраст у нее сопровождался не криками и хлопаньем дверями, а Генделем, которого она каждый вечер играла в ванной на трубе, запершись, чтобы ей не мешали. Мои интересы были более приземленными и соответствующими возрасту. Я собирала традиционные символы детского статуса – блокнот с Чубаккой, дневник с мишкой Паддингтоном, игра на запоминание, которая извещала мир о моих проигрышах драматическим басовым тоном. Но Рэйч совершенно не желала быть такой, как другие. Она не разделяла моего желания быть членом семьи с собакой. К нашей семейной жизни она относилась со спокойным снисхождением.

Ко мне она тоже была столь же терпима – несколько раздраженная любовь снисходительного родителя, использующего эвфемизмы типа «энергичный», для оправдания сомнительного поведения. «Эмми, это же глупо», – мягко журила она меня, поймав на горячем, – я старательно выдавливала зубную пасту на аккуратно сложенные брюки приехавшего в гости деда. «Сколько же в тебе уживается!» – вздыхала Рэйч, когда я меньше чем за минуту переходила от смеха к слезам и обратно. Иногда я пыталась соблазнить ее прелестями темной стороны. Рэйч с почтительным ужасом смотрела, как я предлагаю няне «яблочный сок», протягивая ей стакан свежей мочи, над которой еще поднимался пар, и хихикала, когда я подложила подушку-пердушку приехавшему к отцу по делам продюсеру Би-би-си. Но наша близость основывалась на сестринском языке, который знали только мы вдвоем, и на общих секретах нашего нетрадиционного мира.

* * *

Мы с Рэйч жили в одной комнате, разделенной пополам. Между нашими кроватями стояла бамбуковая ширма, узкий сектор Газа, разделявший наши территории. Из-за этой ширмы у нас постоянно возникали пограничные конфликты. На стороне Рэйч кукла Уильям Шекспир в нейлоновой шапочке держала в руках свиток. Кукла сидела рядом с миниатюрной Библией и пухлым дневником, который Рэйч вела уже пять лет. На дневнике красовалась надпись: «ЛИЧНОЕ!!!» На моей стороне валялись книжки типа «Самая испорченная девчонка в школе», блестящие тени для век и розовые щетки для волос. А еще у меня был маленький алтарь Генриха VIII. Его подход к жизни – «гони, словно украл» – был мне очень близок. Как придворные Генриха, мы никогда не знали, что ждет нас впереди.

Невозможно было предсказать, что вызовет очередной родительский срыв в нашем доме. В десять лет я сказала маме, что мне «не очень-то нравятся» уроки игры на пианино, которые давала нам дива под странным зонтиком. После этого начался настоящий спектакль с заламыванием рук и стонами: «Ты понимаешь, как глубоко меня ранили эти слова?» Впрочем, когда через несколько лет мама поймала меня, наливающую во фляжку со свадьбы Чарльза и Дианы вино, чтобы выпить в школе, она просто закатила глаза и простонала: «Ты невозможна!» Папа лишь снисходительно улыбнулся, когда мы с Рэйч стянули его журнал «Плейбой» и продемонстрировали его гостям, но пришел в настоящую ярость, обнаружив в портфеле Рэйч роман Джеки Коллинз. Он кричал, что это «героин для разума» и Рэйч «лучше сразу перейти на кокаин». А потом папа подарил ей роман Джеффри Арчера.

Редкие визиты подружек из семей с собаками приводили меня в ужас. Я готовилась к ним, как к военной операции, заставляла маму смахивать паутину с плиты, требовала, чтобы она оделась как «нормальная мама», и убрала свою фотографию в молодости, на которой она в обнаженном виде сидела верхом на стуле в стиле Кристин Килер[7].

«Твой дом похож на церковь. Ты правда тут живешь?» – поражались подружки, напрашиваясь на экскурсию, когда их родители подвозили меня домой после бассейна. Футболка моя неизменно была влажной от хлорированной воды и пота – меня кидало в пот при мысли, что они увидят наш шумный богемный мир.

«Да! Увидимся завтра в школе. Пока!» – бормотала я, забывая о манерах ради спасения, выбегала на мощенную булыжником улочку и неслась под аркой мимо аккуратного общественного газона, который регулярно подстригали наши соседи. «Ты не пройдешь, – мысленно вопила я. – У тебя и твоей семьи с собакой нет допуска в наш странный мир». Они были слишком чистыми и спокойными, чтобы приветствовать их так, как будил нас папа («Руки с яиц, девочки, ноги в носки!»). Им вряд ли понравилось бы, как моя бабушка-алкоголичка агрессивно распевает «Дилайлу» и предлагает нам с Рэйч затянуться ее коктейльными сигаретами. И они точно сбежали бы, услышав, как мама спрашивает у автоугонщиков, о которых папа делал документальный фильм: «Скажи-ка, Кит, а какое время года у вас самое ГОРЯЧЕЕ?»

Единственными, кого я могла впустить в наш дом, не испытывая моральной паники, были члены родительского племени – разнообразные актеры, писатели, журналисты и интеллектуальные бонвиваны, сыпавшие анекдотами.

«Открой дверь, дорогая!» – при их появлении кричала мама с кухни. Там она помешивала булькающее рагу, попивала белое вино и дымила сигаретой. Сигаретный пепел нередко становился пикантной приправой ее готовки. Мы с Рэйч встречали гостей. Театральные актеры, которые оправдывали согласие сняться в «Докторе Кто» словами: «Ну да, конечно, это не Гамлет, но там ЧЕРТОВСКИ хорошо платят!» Знаменитые писатели, военные корреспонденты, историки с телевидения и колумнисты из приличных газет. Отец развлекал их рассуждениями о литературе и культуре, а я смотрела, как они одобрительно кивают его красноречивым монологам. Он буквально царил в гостиной, тщательно подбирая слова и высказывая точные замечания.

Иногда родители просили, чтобы мы с Рэйч устроили «представление». Мы уныло тащились в свою комнату, наспех придумывали, писали и разыгрывали небольшую комическую пьеску. Сестра всегда была режиссером этих представлений, и это были единственные ситуации, в которых свойственная ей тирания проявлялась благотворным образом. «Эмми! Ты несерьезно к этому относишься!» – вечно возмущалась она. Рэйч ставила наши пьески с профессионализмом, который меня обескураживал. Она действовала с радикальностью заключенного, решившего воспользоваться заключением, чтобы накачать стальные мышцы. А я напоминала другого, того, кто после нескольких неудачных попыток побега выкрикивает оскорбления в адрес надсмотрщиков. Ген под названием «смотрите-все-на-меня», который я, несомненно, унаследовала у родителей и который напрочь отсутствовал у Рэйч, в этих представлениях не проявлялся. Я жила в постоянном страхе перед оценкой со стороны других людей.

Иногда друзья семьи появлялись с символом менее кочевой жизни – со столь желанными для меня собаками. Адвокат по авторскому праву приходил с рыжим сеттером Джейком. Иногда появлялся фотограф с далматином, который носил не самое подходящее для детского слуха имя Лавер – «любовник». Дом тут же наполнялся виляющими хвостами – собаки стремились изучить каждую комнату. Как-то раз пес притащил штаны Мухаммеда Али, принадлежавшие моему отцу (на них красовалась надпись: «Порхаю, как бабочка, жалю, как пчела»). Штаны свисали из слюнявой пасти, но всех это страшно развеселило.

Мы с Рэйч носились по саду с нашими временными компаньонами, наслаждались собственной властью, когда они по команде приносили нам палки, и хихикали, когда они набрасывались на нас со своими собачьими ласками и принимались лизать нам лица.

Когда наши собачьи радости подходили к концу, я была безутешна. Я обнимала собак, прижималась щекой к их теплым шеям, шептала прощальные слова, как любовница, которая никак не может смириться с воскресным одиночеством. Я была уверена, что эти волшебные существа – ключ ко всему, чего не хватало в нашей жизни. Взрослые недоуменно смотрели на эти актерские прощания, обещали, что придут снова, но их обещания были слишком слабым утешением. Я знала, что наш бродячий цирк – не место для собаки.

Но краткие запретные связи стали для меня мечтой, которая вскоре переросла в страстное желание. «ПОЖАААААЛУЙСТА! Ну, пожалуйста, можно мне завести собаку?» – каждый день спрашивала я. Отец лишь смеялся, и я понимала: «Ну конечно, флаг тебе в руки». Ему наши пушистые гости нравились так же, как и нам. Он на время расслаблялся и веселился, не сдерживая себя. Но страх перед обязательствами и рутиной всегда перевешивал желание радости, если обязательства грозили затянуться на длительный срок.

Мама не хотела заводить собаку, потому что собаки раздражали ее своей живостью и необходимостью гулять с ними. Она отказывалась признавать, что на улице может происходить что-то хорошее до десяти утра. «Собака – это большая ответственность, дорогая, – говорила она. – И кто будет с ней гулять?» И говорила она это так, словно автоматически исключала себя из списка кандидатов.

Как-то раз родители пришли к нам с «замечательными новостями». Мы с Рэйч давно привыкли остерегаться подобных заявлений. В худшем случае нас ожидали дальние перелеты и знакомство с новыми людьми на новом континенте. В лучшем – три часа в каком-нибудь авангардном театре, где кто-то в кожаной куртке и камуфляжных штанах изображал на сцене Кориолана. Так что к тому, что нас ожидало на этот раз, мы оказались совершенно не готовы. Мы с Рэйч сидели в гостиной в пижамах с персонажами Маппет-Шоу.

– Как вы отнесетесь, если с нами поживет собачка?

– Как долго? – спросила я с недоверием – я давно привыкла к тому, что стакан наполовину пуст.

– Целую неделю.

С этим мы сумели справиться.

Папа сказал, что собака очень красивая, добрая, рыжая и зовут ее Рáсти. Он даже не понял, что нам было все равно, – ведь к нам ехала собака!

«Родителями» Расти были друзья семьи, Джоан Бейквелл и ее муж Джек. Они должны были привезти Расти вместе с корзинкой и вещами (у собаки были свои вещи – как мило!), а потом забрать его в следующее воскресенье.

За день до приезда Расти меня охватила настоящая подготовительная мания. Я вытаскивала из шкафа полотенца, которые могли бы ему понравиться («Дорогая, это итальянское, а это из „Хэрродс“[8]. Положи их назад»), планировала прогулки, на которых могла бы выглядеть как настоящий, уверенный в себе ребенок из семьи с собакой, и вызвалась сбегать к мяснику за лакомствами. («Мы и без того ему должны за стейки, так что нет, Эмми».)

Мы с Рэйч переругались из-за того, на чьей половине комнаты Расти будет спать, но родители заявили нам, что собака не будет жить в нашей спальне. Подобная защита нашей спальни была неожиданной, учитывая, что Рэйч недавно нашла в своей постели чужой бюстгальтер. Мама объяснила, что бюст забыла ее подруга, которая предавалась утехам со своим французским любовником под одеялом Рэйч с изображением кролика Питера. Рáсти подобные вольности не светили. Он будет спать в гостиной, в своей корзинке. Я подумала, что маму пугает его принадлежность к племени, которое мы страстно ненавидели – к «этим чертовым жаворонкам».

И вот великий день настал. Мы с Рэйч не спали полночи. Наутро мы не могли оторваться от окон. Мы ждали приезда Расти со страстью, достойной прекрасных южанок, ожидавших возвращения солдат. Ну как папа может читать газету? Как мама может хохотать и болтать со своей театральной подругой об ужасной постановке «Как вам это понравится»? Ведь вот-вот в нашей жизни появится Расти!

– Он приехал! – закричала Рэйч.

Я расстроилась, что не первой узнала эту новость. А потом я увидела его. Расти семенил по дорожке к дому, с обожанием и почтением поглядывая вверх, на Джека.

Прозвонил звонок, родители открыли дверь. Начался обмен привычными любезностями («Привет, а вот и вы! Вы легко нас нашли?»). Я же стояла, не в силах оторвать глаз от нашего нового компаньона. Расти тоже посматривал на меня с интересом, а потом прыгнул прямо в коридор и позволил мне обдать его волнами безумной, потрясающей любви.

Так началась короткая неделя, которую Расти провел с нами. Это было великое событие моей жизни, после которого она уже никогда не была прежней.

Нам с Рэйч нравилось подниматься рано утром, чтобы насыпать ему еды в миску. Мы хохотали, когда он гонялся за нами по лестнице, и наслаждались ощущением того, что в его глазах мы были хозяйками. «Расти, это очень нехорошо!» – сурово говорили мы, и головы наши кружились от ощущения власти.

Иногда я ложилась рядом с его корзинкой только для того, чтобы послушать, как он вздыхает, крутится на месте, щурится, а потом засыпает. Я была вне себя от счастья. Ну как кто-то может не желать постоянной близости к этому источнику радости? В нашем доме воцарилась атмосфера чудесной полноты. Расти был якорем. Отец веселел рядом с ним, и даже мама стала ходить вместе с ним в магазины, выбирая для таких прогулок туфли на каблуке пониже.

Рэйч приняла нарушение нашей нормальной жизни, но к Расти относилась не так эмоционально, как я. Ее явно не тревожила та печаль, которая была неизбежна после его отъезда. Она копила позитивные ощущения. Я прямо видела, как она складывает их в папочку с надписью: «Счастливые воспоминания». Она искала то, чему можно радоваться, и не видела в этом болезненных воспоминаний о том, что ушло навсегда. А я, когда в моей жизни случалось что-то радостное – веселая вечеринка, солнечный день или забавное шоу по телевизору, – сразу испытывала легкий ужас. Неизбежный конец короткого счастья перевешивал радость настоящего.

Черное Воскресенье настало слишком быстро. Мама нас утешала, твердила, что Джоан позволит навещать Расти в любое время. Мы же с Рэйч лежали рядом с песиком и гладили его мягкие ушки. Когда приехал Джек, чтобы забрать его в настоящий дом, Расти запрыгал от радости. Острое ощущение предательства кольнуло мое сердце, но быстро прошло. Я признала горькую истину. Мы просто не обладали качествами, необходимыми для того, чтобы держать у себя таких преданных и честных существ, как Расти. Мы никогда не дали бы им того, что им нужно, а лишь причинили бы боль. Дело не в них, дело в нас. Но та летняя неделя открыла мне мир, из которого не хотелось уходить. Я продолжала надеяться, что родители когда-нибудь увидят Расти моими глазами: он бросил меня, но я поклялась, что в следующий раз все-таки надену на него кольцо!

Наступила осень. Мы стали ждать наше второе Рождество в Холли-Виллидж. Я ощущала в воздухе какое-то заговорщическое предвосхищение. Родители обменивались загадочными взглядами, разговаривали по телефону приглушенными голосами и всячески намекали на «большой сюрприз». Мне не нужно было гадать. Я просто знала.

Даже они не могли бы этого испортить.

Глава вторая

В семьях с собаками детские сюрпризы часто следуют за словами: «Кто это там за дверью?» В нашей семье такой фокус не прошел бы. В отличие от большинства десяти- и восьмилетних детей, мы постоянно паслись у дверей, особенно если (а) еще не было десяти часов утра, (б) появлялся человек с кейсом и коричневыми конвертами, или (в) приближался человек, который в 60-е годы частенько появлялся на ТВ, но теперь поддался влиянию алкоголя.

Поэтому когда я в рождественский сочельник увидела нашу огненно-рыжую бабушку с помадой цвета фуксии, в украшенных стразами темных очках от Кристиана Диора и щегольской шляпе-трильби, сердце у меня замерло. В руках она держала корзинку-переноску, украшенную атласным бантом.

– СЮРПРИЗ! – воскликнула она с заученным произношением человека, которому следовало бы остановиться после третьего джина с тоником.

Бабушке поручили (что вообще-то было довольно странно) роль временного хранителя нашего рождественского подарка. Я слышала, как кто-то царапается в переноске. Внутри корзинки свернулись два славных комочка, которые украсили бы обложку журнала о домашних любимцах. Только журнал этот был не о щенках. О котятах.

У этого неожиданного поворота событий была любопытная предыстория. Родители и раньше пытались завести кошек. Сиамские и бирманские кошки благородно пожимали плечами, покидая наш дом, когда мы отправлялись в очередное путешествие. А мы могли лишь пробормотать им вслед: «Вы заслуживаете лучшего». По-видимому, этот опыт убедил отца, что кошки, благодаря своей элегантной, но абсолютно самодостаточной природе, не представляют угрозы нашему образу жизни.

Я испытала краткий укол разочарования, как человек, которому предлагают пудинг, а потом приносят тарелку слегка подвядших фруктов. Впрочем, чувство обмана мгновенно прошло, стоило лишь котятам раскрыть свои крохотные ротики, мяукнуть и ткнуться носами в решетку. Перед нами были два восхитительных шоколадных бирманских котенка – и они были только наши.

Под радостные крики я схватила котенка потемнее. Он явно был гораздо более активным. Рэйч достался маленький и спокойный. Она посмотрела ему в сонные зеленые глазки, погладила шкурку цвета пекана и спросила:

– Мы можем их оставить себе?

Довольно разумный вопрос, учитывая наши непростые отношения с долгосрочными обязательствами.

Я была совершенно очарована розовыми, шершавыми язычками, аккуратными миниатюрными коготками и шаткими лапками. Для меня они стали соблазнительным пропуском в мир настоящего счастья, в мир с собакой. «У нас уже две кошки, – можно было бы сказать тогда. – Разве один маленький щенок нам помешает?»

– А можно они сегодня будут спать с нами? – спросила я. – Обещаем, что будем спать!

Можно было даже не рассчитывать, что мы сдержим слово без серьезного снотворного. Большую часть вечера мы не спали, любуясь нашими новыми игрушками. А внизу происходило традиционное празднование. Бабушка вслух подпевала Лайзе Миннелли, опустошая домашний бар. Мама кричала что-то про «упаковку этих ЧЕРТОВЫХ рождественских подарков», а папа сбежал от всех и тихонько читал «Психологию сознания при срыве двухкамерного разума».

Вот так в Рождество 1978 года мы с Рэйч в радостном изнеможении невыспавшихся молодых родителей спустились вниз к нашим бархатистым новым подарочкам, чтобы начать жизнь котовладелиц.

Папа посоветовал выбрать имена для наших питомцев из книги Т. С. Элиота «Популярная наука о кошках, написанная Старым Опоссумом» – ему явно хотелось придать столь незнакомому семейному опыту литературную основу. Неудивительно, что нам приглянулись Мангоджерри и Рамплтизер, два очаровательных, шустрых кота, без постоянного адреса, которые всю жизнь проводят в странствиях.

Не тебе мне рассказывать, Т. С. Элиот!

Рэйч со свойственной ей мягкой покладистостью согласилась на одобренное папой имя Рамплтизер, но я своего кота назвала по-другому. Мангоджерри показалось мне слишком уж вычурным, поэтому я выбрала более короткое Трикл.

Всего после нескольких сезонов Рамплтизера постигла судьба актера, вычеркнутого из сюжета: он пропал, предположительно «сбежал». Папа, в определенных вещах честный до неприличия (пример: «А программа „Джим все исправит“ хорошая, па?» – «Нет, боюсь, что его все считают педофилом»), почему-то особо не распространялся по этому поводу. Рампл ушел гулять и обязательно вернется, заверил нас папа. Но время шло, и краткое отсутствие Рампла превратилось в полномасштабную загадку в стиле лорда Лукана[9].

Я не была готова к тому, что котовладение может оказаться временным. Как может быть, что тот, кто прижимался к твоему боку и делил с тобой жизнь, может сегодня быть с тобой, а завтра нет? И как все остальные могут спокойно жить дальше?

Рэйч пережила это событие стоически, хотя я нашла свидетельство ее глубокого горя в нашей потрепанной адресной книжке.

«Книжка», как мы ее называли, была описанием социальной жизни родителей. Корешок ее несчетное количество раз подклеивали уже пожелтевшим скотчем. Книжка была полна литературных имен, написанных маминым каллиграфическим почерком (она специально этому научилась). Однажды я листала ее и после «М» – Джонатан Миллер, Норман Мейлер, Спайк Миллиган – открыла букву «Р». И там, между телефонным номером RADA[10] и телефоном специалиста по сценической речи Royal Shakespeare Company[11], сестра написала простым карандашом: «ИМЯ: Рампл. АДРЕС: Он потерялся?»

Родители решили дать шанс восходящей звезде. Кипперу сразу не повезло – уж больно простенькое у него оказалось имя. Неудивительно, что вскоре нам сообщили, что он «просто нам не подходит, девочки». У него не было ни актерского таланта, ни любви к слушателям, так что его отправили жить к нашему курьеру из химчистки. Он каждую неделю приходил к нам и соглашался на оплату счетов монетками из копилки Рэйч. Киппер на личном тяжелом опыте узнал, что в нашей семье не стоило прятаться в углу, завывать актерским голосом и чихать от сигаретного дыма.

После этого в нашей семье появился Дэнни. Этот бирманский кот был идеальным котом, по которому стоило бы оценивать всех остальных. Он был исключительно красив, чуток, сразу прыгал на колени, чтобы слизнуть ваши слезы, отличался игривостью, но без назойливости, был ласковым, но сдержанным. Он мог бы превзойти Трикла, но их отношения сложились в точности как у нас с Рэйч. «Честно говоря, я рад, что ты появился, приятель, – думаю, так говорил Трикл за обедом из обрезков курицы. – Не пойми меня превратно, они неплохие люди. Но в больших количествах они – такая головная боль!»

Через год после появления Дэнни родители позвали нас в гостиную для разговора. Мы с Рэйч только что вернулись от школьной подружки – мы гостили с ночевкой в семье с собакой. Дома царила атмосфера странного спокойствия.

Сообщить нам «очень важную» новость выпало папе.

– Итак, девочки, новость… – Он смахнул с рукава несуществующую пушинку. – Новость… – Он еще раз повторил это слово, как ведущий, который стремится усилить напряженность аудитории. – Новость в том, что Дэнни… Дэнни – МЕРТВЫЙ кот!

– Дэнни… умер? – голос Рэйч дрогнул.

– Дааааа! Верно, девочки! Он меееееееертв! – Папа попытался придать «разговору о смерти» оттенок умильности – таким высоким, сюсюкающим голосом люди говорят с маленькими детьми или с собаками. – Дэнни пришлось усыпить, потому что… у него был неизлечимый РАК!

Слово «рак» папа произнес еще более странным тоном. Так в телевизионных викторинах объявляют выигрыши: «Вы только что выиграли отпуск НА МАЛЬТЕ!»

Смерть Дэнни стала для нас «моментом президента Кеннеди» – неопровержимым доказательством того, что жизнь бессмысленна и жестока, а в случае Дэнни – еще и ужасно коротка. Мы сидели, шмыгая носами. Слезы капали на наши футболки. Дэнни блеснул так ярко. Казалось невозможным, что он может исчезнуть в одночасье.

– Я иду спать! – крикнула я в яростном протесте.

Рэйч покорно последовала за мной, присоединившись к моему бесплодному протесту. Она не стала даже смотреть с родителями «Галактическую империю».

Мы, обнявшись, лежали на ее кровати, а Трикл слизывал слезы с наших щек и мурлыкал, довольно непочтительно в сложившихся обстоятельствах. Больше всего должна была бы горевать Рэйч, но, как всегда, мы с ней были едины в этом горе. Ее утраты были моими утратами, ее радости – моими радостями. Как бы ни было печально, но приходилось признать, что Рэйч не суждено быть счастливой котовладелицей. Потерять одного кота – это случайность. Но трех?! Для подобной беззаботности пришлось бы придумать новое слово.

– Пусть Трикл будет нашим общим котом, – предложила я в качестве утешительного приза, понимая, что пора прекратить бесконечную череду новых котов.

Дэнни был настоящим Фредди Меркьюри в мире кошачьих: он был слишком хорош и ярок, чтобы заменить его кем-то другим.

Но новый «мертвый» статус Дэнни позволил Триклу наконец-то блеснуть в полной мере. Моим родителям импонировали его красота и поразительно расслабленное отношение к жизни. Мама называла его «молотком». Даже автомобильная авария, после которой ему пришлось носить проволочную шину на челюсти, не могла надолго вывести его из строя. Как и мы, Трикл жил, будто играл в шоу. Он обладал шестым чувством, которое подсказывало ему образ поведения. Он мог запрыгнуть на колени нашего старого банковского менеджера, которого мама всегда приветствовала хрустальным смехом, свежей прической и исключительно нежными разговорами с нами, пока она наполняла его бокал. Трикл инстинктивно понял и приспособился к тому, на что у нас с Рэйч ушло несколько лет. Он сразу понял, что мы – не семья, а кочующая актерская труппа. Семья, как говорил папа, «это слепая преданность тем, чьи гены ты унаследовал»: пустая, сентиментальная концепция.

Люди часто говорят, что когда в семье появляются дети, то перестаешь быть в центре кадра. Постепенно отступаешь на задний план, пока не сливаешься с рамкой. Но мои родители оставались ярким пятном в центре нашего существования в духе Джексона Поллока, а мы с Рэйч оставались незапланированными мазками на их холсте.

Даже в раннем детстве я понимала, что папина любовь к одиночеству и полное отсутствие интереса к рутинной повседневности – не те качества, которые хорошо сочетаются с семейной жизнью. Отец привык к материальному комфорту – он вырос в семье богатого новозеландского торговца лесом. И это означало, что у нас с Рэйч были деньги в трастовых фондах, открытых для нас двоюродной бабушкой. Впрочем, большая часть этих денег уже была растранжирена на «детские расходы» – послеобеденные деликатесы в «Хэрродс», просроченные налоговые платежи и вино шабли.

Мы получали известия о наших воспитанных кузинах и кузенах, которые поступали в медицинские институты и военную академию «Сэндхерст», и понимали, что нас воспринимают как нечто любопытное и забавное, колоритно оттеняющее их спокойный, комфортный мир.

Благополучный старт жизни лишил папу амбициозности, свойственной его друзьям, которые изо всех сил боролись за стипендии и первые места в выпусках Оксфорда. Папа предпочитал продвигаться в жизни с помощью красноречия и старомодной лести. Он смог бы стать живым сердцем литературного салона XIX века или придворным фаворитом в Версале – для этого у него были и интеллект, и остроумие, и колоссальный запас знаний. Но нетерпимость к так называемым слабым умам часто заставляла его приводить в действие тяжелое интеллектуальное вооружение. Знакомства с соседями быстро прекращались после политического спора с дантистом, взгляды которого папа заклеймил как «громогласные клише, которые льются с неостановимостью тропического ливня». Как-то раз он назвал картины в доме знакомого «тусклыми и безжизненными холстами, которым место на ограде Гайд-парка».

Мы с Рэйч коллекционировали такие случаи, чтобы поддразнивать его. Мы следили за ним на вечеринках и записывали его словечки в наш блокнот «Хеллоу Китти». Записывали мы и его сладкие речи, на которые он был большой мастер, стоило лишь заметить красивую женщину. Эти его фразочки были выделены в специальный раздел «Папино воркование!». «Вы так красивы, что мое сердце вот-вот выскочит из грудной клетки», – сказал он жене приятеля. Мама лишь посмеивалась над его флиртом. «Фразочка для вашей книжки, девочки!» – говорила она, наслаждаясь ощущением женской близости, как старшая сестра, снисходительно наблюдающая за неуклюжими романтическими эскападами брата.

Именно так мама справлялась с потенциально опасными моментами – она превращала их в забавные анекдоты. Даже свое абсурдно кочевое детство, которое даже Диккенс счел бы слишком уж тяжелым для романа, она превращала в веселые истории для развлечения друзей за обедом. От одного необычайного приключения она переходила к другому, перемещаясь из родного Уэльса в Турцию и Судан, куда бабушка отправлялась за очередным мужем или любовником, а потом снова возвращалась в Англию, где ей приходилось кочевать от одних друзей к другим. С пятнадцати лет ей пришлось жить самостоятельно. Из этого хаоса она попыталась вырваться, заставив моего отца остепениться, но в результате попала в мир иных, но не менее сложных проблем.

Безупречные манеры и поразительная общительность позволили ей проникнуть в средний класс так убедительно, что никто даже не представлял, какой мир она оставила позади. Она навела лоск на свое рабочее происхождение и историю, с головой ушла в кулинарные книги, чтобы сродниться с кухней французского Прованса, которую так любили приятели моего отца, и усердно штудировала книги, о которых говорили в наших салонах.

Но за вхождение в этот мир пришлось заплатить высокий налог. Мама пожертвовала тягой к пригородному покою, желанием любить и быть любимой. Я чувствовала это, когда другие матери жаловались на тяготы беременности. У мамы в такие моменты непроизвольно выскакивало: «А я бы хотела, чтобы это никогда не кончалось!» Я чувствовала это, когда она в пять секунд успокаивала чужого рыдающего младенца, когда останавливалась, чтобы развеселить грустных детей, – ожерелья позвякивают, руки протянуты вперед для объятий, добрые слова наготове. Я чувствовала это, когда мы болели, и она целую ночь сидела рядом и гладила нас по головам. Дневная Мама всегда мечтала о такой жизни. Но у Мамы Вечерней были другие планы. Она была вольной птицей, просто неспособной планировать свою жизнь так, чтобы приехать к воротам школы в назначенное время. Она была бунтаркой, не думающей о последствиях и способной выложить кучу денег за деликатесы в «Хэрродс». Она была соучастницей измен своих подруг и друзей и без раздумий предоставляла наши с Рэйч постели для внебрачных утех.

Никогда не забуду, как однажды в Холли-Виллидж она сказала мне, что всегда мечтала сидеть во главе огромного соснового стола, чтобы «вокруг бегали ребятишки, а на столе стояли тарелки с лазаньей, звучала музыка и царила любовь». Мама сказала об этом очень грустно. Тогда я ее не совсем поняла – особенно принимая во внимание жизнь, которую она вела. Она была не матриархом, а скорее помощником режиссера, отчаянно пытающимся держать в руках труппу бродячих актеров.

Теперь я думаю, не эта ли тяга к родству привела ее в закулисный мир театра, где ее не очень-то принимали. В этой роли она проявляла свои лучшие качества: поддерживала чужие эго, разряжала атмосферу своим смехом и светскостью. Те же качества она принесла в нашу банду четырех, где умело управляла атмосферой дома, избегала кризисов и следила за тем, чтобы все придерживались комфортного сценария собственных ролей. Мама была энергичным продюсером, папа – избалованной и ненадежной звездой, а я – шумной актрисой эпизода, вечно требующей больше времени и слов.

Рэйч отводилась роль всеми обожаемой, грациозной и элегантной героини. Наша семья шагала по жизни по залитой бензином дороге, разбрасывая во все стороны зажженные спички, Рэйч же семенила следом, туша каждую искру, прежде чем пожар успевал выйти из-под контроля. Рэйч была игроком, ненавязчивое присутствие которого могло заставить тебя забыть о той важнейшей роли, которую он играет в выживании команды. Впрочем, мы все питали к ней несколько извращенное обожание. Мы возводили ее на пьедестал, но одновременно считали очень хрупкой и слабой, почти отвергая ее бесценные качества. Если я получала хорошую оценку в школе или комплимент, мне часто шептали, чтобы я не слишком хвасталась.

Такая неловкая проблема возникла, когда мама записала нас в детскую театральную студию Анны Шер. И очень скоро мне стали предлагать работу на телевидении. Мама была в ужасе: как сказать об этом Рэйч. «Скажи, что это потому, что ты маленькая и можешь играть детские роли», – велела она мне, когда мне предложили роль в «Дне триффидов»[12] на Би-би-си. «Скажи, что им нужна была брюнетка», – шепнула она, когда я получила роль в детективной драме «Профессионалы»[13].

Через какое-то время предложения работы стали отменяться в последнюю минуту. Роль дочери Мерил Стрип в «Женщине французского лейтенанта»[14] и главная роль в «Ласточках и амазонках» так и не материализовались. Мама сказала, что «таков мир кино». Лишь спустя много лет, когда мы были уже взрослыми, Рэйч рассказала, что это мама от них отказалась. «Это был такой странный поступок, о котором мы тебе не говорили. Но я все равно проболталась», – сказала она.

Я спросила у мамы о словах Рэйч, и она призналась, что боялась за меня. Боялась, что я стану избалованной. («Зато я была бы богатой и избалованной», – говорила я подругам.) Ушло немало времени, прежде чем я поняла, как тяжело ей было получить желанный звонок театрального агента, поднять трубку и услышать: «Не могу ли я поговорить с вашей восьмилетней дочерью?»

Оглядываясь назад, я понимаю, что этот случай очень точно отражал динамику нашей семьи: Рэйч – обожаемая, но хрупкая, я – вечная угроза естественному порядку вещей. А еще он отражал слегка более высокий статус Рэйч, который я всегда чувствовала. Она всегда сидела в просторном бизнес-классе, а меня запихивали в хвост, в эконом.

Впервые это осознание пришло ко мне в Холли-Виллидж, и с того времени я стала сильнее сближаться с отцом.

Я спрашивала, можно ли мне навестить его на Би-би-си после школы, надеясь проникнуть в его мир и закрепиться на этой территории. Первый посольский визит состоялся, когда мне было около девяти. Накануне я тщательно продумала свой наряд – изящные лоферы с кисточками, розовая сумочка через плечо, ванильный бальзам для губ… Я должна выглядеть не хуже его очаровательных коллег женского пола.

Когда мама ушла, папа познакомил меня с продюсером Анитой, яркой блондинкой в мягком джемпере пастельного цвета. Она была похожа на мамочек из телевизионной рекламы, которые развешивают кухонные полотенца на блестящие крючки. Анита похвалила мое стихотворение про чуму. «Твой папа так гордится тобой – стихотворение прекрасное!» – сказала она. Я почувствовала, что с Анитой сработалась бы.

Мы ходили по коридорам – втроем. Я видела, как уважительно здороваются с папой дикторы и комментаторы. Он был словно чемпион-тяжеловес по пути на ринг. Цветистая речь и нетерпимость к рутине повседневной жизни здесь казались совершенно естественными. Все считали его замечательным человеком.

Я села за его пишущую машинку и напечатала письмо на фирменном бланке Би-би-си: «Дорогая Рэйч, я сейчас в кабинете папы, здесь ТАК ЗАБАВНО!» Жестокая тактика – так ведущий «Поля чудес» говорил участникам: «Посмотрите, что вы могли выиграть».

Папа сидел, положив ноги на стол, и разговаривал по телефону: «Привет, старый боров! Док Гитлер сегодня придет?» В кабинет заглядывали молодые продюсеры, спрашивали его совета о документальных фильмах и спешно что-то записывали. Папа расстраивался, что телевизионная журналистика становится циничной и крайне глупой. Он часто говорил об «опасной сенсационности»: «Нужно не просто сорвать экзотический плод, а рассказать про весь сад». Когда голоса мужчин становились более резкими, мягко вмешивалась Анита. Амбициозные коллеги спрашивали у папы совета, какое слово лучше выбрать и какое редакторское решение принять. Это было его королевство, а я, сидя рядом с ним, понимала, что мы вполне можем жить вместе, без всяких атрибутов семей с собаками и загородными домами.

Когда в Холли-Виллидж мы усаживались смотреть телевизор, мне нравилось класть голову ему на плечо и расспрашивать про кинозвезд, у которых он брал интервью. Он часто рассказывал мне про Грейс Келли, называя ее «грустной принцессой». «То, от чего она отказалась, – говорил он, – оказалось в конечном итоге слишком большой жертвой для того, что она приобрела». Он повторял это мрачно и торжественно, превращая все виденные мной диснеевские фильмы про принцесс в предостережение от жизненного выбора, отрицающего феминизм.

То, что мама в это время покорно готовила свиные отбивные так, как он любил, и только что согласилась изменить свое мнение на предстоящих всеобщих выборах в соответствии с его убеждениями, было неловкой истиной, которую мы оба соглашались не замечать.

Союз с отцом никогда не смог победить преданности истинному «королю-солнцу» моей жизни. Эта роль всегда принадлежала сестре, которая управляла моей вселенной. Она была для меня краеугольным камнем, маяком, освещающим путь домой. Когда я плакала или падала в школе и разбивала колени в кровь, то сразу же звала ее. «Мне нужна Рэйч!» – рыдала я, когда одноклассники дразнили меня или учительница выгоняла из класса! Мы были неразрывно связаны друг с другом.

Когда мы вместе сидели на диване в Холли-Виллидж и смотрели мультфильмы про Скуби-Ду, а Трикл запрыгивал нам на колени и толкал нас головой в подбородок, я чувствовала сияние чего-то такого, что до этого времени всегда ускользало от нас. Я ощущала чувство дома. Но мне не хватало одного очень важного элемента – виляния собачьего хвоста.

Как-то раз я услышала, как с мамой разговаривал наш сантехник. Засунув руку в унитаз, он делился с ней своими семейными проблемами: «Если бы это зависело от меня, мы развелись бы. Но она говорит, что мы должны остаться вместе ради нашей немецкой овчарки».

Родителей эта слегка сомнительная логика страшно веселила. Фраза «ради немецкой овчарки» быстро вошла в лексикон нашей семьи – она обозначала все абсурдно неубедительные оправдания. Но мне это смешным не казалось. Совсем. Собаки были абсолютным связующим звеном, полной остановкой, откровенным заявлением: «Мы нормальные, и не на что тут смотреть». Нельзя просто прыгнуть на самолет без предупреждения, если у тебя есть собака и долги. Собаки заставляют тебя оставаться.

Глава третья

Мне было девять лет, когда я пережила боль первой любви. Но наши отношения были довольно сложными – так всегда бывает, когда влюбляешься в того, кто зарегистрирован в собачьем клубе.

Золотистый, энергичный, но хорошо воспитанный Ральф был собакой моей мечты. Спокойный, не причиняющий никаких проблем пес отлично понимал человеческие эмоции – он не навязывался и позволял заниматься своими делами, но испытывал бесконечную благодарность за каждую минуту, когда ты брался за поводок или решал его приласкать. Он даже гостей приветствовал исключительно элегантно, изящно помахивая хвостом, а не кидаясь сразу же исследовать гениталии. От него исходил аромат свежей травы и домашнего уюта. Он обладал способностью поистине харизматического лидера – в его присутствии ты чувствовал себя самым важным человеком в комнате. Но Ральф принадлежал не мне. Он был собакой Люси Симпсон, девочки, которая вела идеальную жизнь. Я училась с ней в одном классе и хотела жить, как она.

Люси носила светлые сандалии, которые ей купили во время ежегодного семейного отдыха в Греции. Когда я врывалась в класс, бормоча что-то о спущенной шине, она всегда уже сидела за партой, разложив перед собой заточенные карандаши. Дома она готовила уроки, потом аккуратно задвигала стул, бралась за книжку Энид Блайтон[15], а потом, как положено, выключала свет. Практичную стрижку ей делала симпатичная местная парикмахерша, а не стилист-визионер из салона Видала Сассуна[16], который при нашем появлении вечно вздыхал: «О боже, дети…»

Я с завистью сравнивала удобную и практичную одежду для игр Люси с нашей, которая более всего подошла бы юным принцам, приветствующим своих подданных с балкона. Вельветовые брюки Люси с обтрепанными краями демонстрировали экономную финансовую стратегию семей, имеющих собаку. Мои кожаные туфли и пальто с золотыми пуговицами покупали на Бонд-стрит, а потом мы получали суровые письма с напоминанием о неоплаченных чеках. «Но ведь Джон Кеннеди-младший на похоронах отца был в пальто именно от Rowe’s!» – заявляла мама, когда я умоляла ее купить мне что-нибудь в «Маркс и Спенсер» – «как у Люси Симпсон».

В нашей школе Люси была настоящим образцом для подражания. В моем представлении она располагалась где-то между домами А. Э. Хаусмена[17] и Чарльза Диккенса. В нашей школе была довольно своеобразная учительница актерского мастерства. В «Сказании о Старом Мореходе» мы изображали погибших моряков и распевали: «Моей стрелой убит был альбатрос!» «Они твердят, что я ПОВЕСИЛ СВОЮ МАТЬ!» – нестройно пели мы под столь же нестройный аккомпанемент скрипок.

В следующий раз мы изображали пораженных радиацией жертв ядерного холокоста, что привело добрых родителей из семей, имеющих собак, в настоящий ужас. Мой отец назвал их реакцию «провинциальной брезгливостью» – он частенько говорил нечто подобное о тех, у кого была газонокосилка. «Прекрасное экспериментальное произведение!» – согласилась мама.

Симпсоны никогда не сочли бы пьесу о жертвах ядерного холокоста «прекрасным экспериментальным спектаклем». У Симпсонов была машина-универсал. Но, главное, у них был Ральф, который каждый день с павловской надежностью запрыгивал на окно их эдвардианского дома, встречая отца семейства, банковского служащего. У них был холодильник, заполненный контейнерами Tupperware, а на журнальном столике аккуратно лежал еженедельник Radio Times, где красным кружочком было обведено время передачи «Лев, Колдунья и платяной шкаф». Уезжая в отпуск, Симпсоны включали таймер света, потому что «папа считает, что лучше поберечься, чем потом сожалеть». Так сказала мне Люси, когда мы с ней поднимались по лестнице, застеленной бежевым ковром, в ее комнату, чтобы заняться «домашними заданиями». Лучше поберечься, чем потом сожалеть. Поразительно глубокая максима мистера Симпсона произвела на меня впечатление гораздо более сильное, чем слова Мартина Лютера Кинга: «Не бывает неподходящего момента для того, чтобы поступить правильно».

В глазах моего внутреннего Горлума Люси Симпсон была героическим хранителем Кольца. В своей темной спальне я мечтала об универсале, который водили ее родители, и о поводке Ральфа, который висел на крючке в кухне. Машина и поводок стали для меня символом «прелести». Люси принимала мою дружбу со спокойной веселостью. Мои странные истории ее развлекали, а желание проникнуть в ее домашний мир даже льстило. После моих экстравертных выходок она с укоризной покачивала головой и мягко, по-родительски, меня журила: «Полная чушь!» или «Это уже перебор!»

Когда мистер Симпсон отправлялся в командировки, он слал домой открытки. Открытки аккуратно расставляли на каминной полке. Все они были посвящены одному и тому же: «Отличная еда. Скучаю по вам!» Внешне открытки ничем не отличались от тех, что периодически присылал нам папа, когда отправлялся на съемки очередного фильма. Массивный эдинбургский замок соседствовал с Эйфелевой башней. Но стоило перевернуть папину открытку, как сразу становилось ясно – это не письмо мистера Симпсона:

Дорогие Эм и Рэйч,

Венеция – это настоящая мечта об элегантной жизни в ослепительно красивом месте, которая неожиданно исполнилась. Но насколько же мрачна история этого города – чума, кровавая резня, страдания… Полагаю, такова цена за презрение к богам скромности и логики – только подобное чувство могло заставить людей построить этот архитектурный шедевр на забытом богом болоте. И все же это чудо стоило каждой потраченной на него лиры.

Люблю вас,

Папа

Иногда миры непохожих открыток сталкивались – это происходило во время наших семейных встреч с Симпсонами. Я считала эти визиты возможностью показать родителям цели, к которым им следовало стремиться. Так коучи используют зависть в качестве мотивирующего принципа. Но семья моя так легко не поддавалась, и моя одержимость столь организованным образом жизни их лишь изумляла. Сверкающая кухонная утварь Симпсонов не производила на Рэйч никакого впечатления. Папа весьма критически рассматривал книги на их полках, а мама сразу же просила дать ей пепельницу и открыть побольше вина за обедом. Словом, наша фирменная развращенность мгновенно портила спокойную и безмятежную атмосферу этого дома.

Во время таких визитов я всегда чувствовала себя неловко. Я боялась момента, когда папа начнет рассуждать о капитализме, подавляя своим интеллектом любые разговоры про отпуска и школьные праздники. Мама элегантно уводила беседу в сторону, не давая папе зайти на опасную почву. Для этого у нее было запасено множество забавных историй.

Гораздо проще было исследовать мир семей, имеющих собаку, в одиночку. Я научилась мимикрировать и сливаться со средой. А для этого я внимательно наблюдала за их поведением и перенимала детский лексикон – «вкусняшка!», «уррра!», «дурачок»… Я всегда поднималась по утрам первой, чтобы показать, что для меня ранний завтрак в кругу семьи – самое естественное дело.

Даже причины редких семейных конфликтов у Симпсонов казались мне поразительно милыми. Они ссорились из-за того, чья очередь лидировать в «Монополии» и включать ли в машине Фила Коллинза или выбрать другую музыку. У нас же конфликты были другими: «Сколько еще этот чертов чилийский пианист будет ночевать на нашем диване?» (Ответ: «Вечность!»)

У Симпсонов был загородный коттедж в Саффолке, и меня иногда приглашали туда на уик-энды. Мы загружались в их машину, запасались сладостями в дорогу и играли в «шпиона», а Ральф спокойно спал в багажнике за решеткой. «Кто хочет пойти и нарвать фенхеля к обеду?» – спрашивала их мама, Салли, и сразу же предлагала мне сменить красивые кожаные туфли на резиновые сапоги. Мы бегали по полям, а Ральф несся впереди, энергично размахивая хвостом. Мы играли в настольные игры и отправлялись в «поездки», останавливаясь в сельских пабах, чтобы заказать креветок. А потом нас ожидали ванна, чай и «только одна глава из ваших книжек!», перед тем как в доме гасили свет.

Выходные у Симпсонов становились для меня пропуском в совершенно другую жизнь, где четко разделены миры взрослых и детей. Здесь люди разговаривали, не переходя на длинные монологи, усыпанные цитатами из Филиппа Ларкина.

Может быть, все переживают нечто подобное, когда проводят время в кругу других семей? Когда мы начинали собирать сумки, чтобы возвращаться в Лондон, я чувствовала себя предательницей. Я возвращалась к тем, кто совершенно не сознавал моего эмоционального предательства. Люси и ее сестра Джессика мирно спали в машине, а я смотрела на мелькавшие в окне безмятежные сельские пейзажи, терзаясь противоречивыми чувствами. Меня тянуло к этой другой жизни, но в то же время я испытывала облегчение от возвращения в знакомую и теплую реальность моей эксцентричной семьи.

Я подходила к дому с готическими окнами. Трикл спешил мне навстречу по газону, и его причудливый ошейник поблескивал на солнце. И я ощущала чувство принадлежности нашему странному миру. Я завидовала жизни Симпсонов, но люди из странного готического дома были моей бандой. А члены банды всегда держатся вместе.

Глава четвертая

Как-то ночью мы с Рэйч проснулись оттого, что кричала мама. В Холли-Виллидж хватало драм, но на тот раз что-то было не так. Мы бросились на лестницу, чтобы подслушать. Папа что-то крикнул в ответ, потом хлопнула дверь и все кончилось. Мы проскользнули в свою спальню, решив все обсудить в нашем секторе Газа.

Эпических семейных ссор у наших родителей никогда не случалось. Мама обезоруживала вспылившего отца спокойным тоном, достойным переговорщика при захвате заложников. Замаскированная враждебность и захлопнутые двери были нам чужды. Обычно все конфликты в нашем доме разрешались шумно и быстро. Но молчание стало новым оружием в мамином арсенале – надо признать, весьма эффективным в атмосфере постоянного шума.

В Холли-Виллидж явно что-то происходило.

Папа стал все время проводить в закрытом кабинете. Он о чем-то тихо разговаривал по телефону с Анитой. Мама, цокая каблуками, возвращалась из театра позже, чем обычно. После этого папа часто стремительно спускался по лестнице. Очень редко они проводили ночь вместе – в нашей семье все как-то изменилось.

Как-то в субботу Рэйч решила разобраться, что происходит. Папа дремал под фильм с Бингом Кросби, а она совершила налет на родительскую спальню. Мама ушла на обед в клуб «Занзибар» со своими театральными друзьями-геями.

Рэйч, как истинный следователь, обшаривала ящики, а я стояла на стреме. Мне досталась роль недотепы, которому нельзя доверить ничего более ответственного.

– Смотри, я нашла его дневник! – торжествующе прошипела сестра.

Через какое-то время тон ее стал разочарованным.

– Тут все про книжки, – прошептала она, листая страницы, а потом спросила: – А что такое «супружеский долг»?

Я пожала плечами, представив, как папа исполняет какой-то ритуал, связанный с кострами и жертвоприношениями животных.

Раньше в нашей семье царил дух равенства, и в подобных шпионских изысканиях нужды не было. Мы знали об отношениях родителей все – знали даже то, что на заре этих отношений мама нашла у отца письмо от другой женщины. А у мамы был роман с женатым мужчиной. А первый папин брак с женщиной по имени Ширли распался («Я устал жить в соответствии с чужими ожиданиями»). Но теперь между нами и проблемами взрослых пролегла странная граница. Мысль о том, что у родителей есть собственная жизнь, которая нас не включает, казалась абсурдной.

Каждый уик-энд мама стала отправлять нас к бабушке. Она утверждала, что это лишь для того, чтобы мы могли «по-настоящему пообщаться» с бабушкой, но в этих поездках была некая необсуждаемая срочность. Нам казалось, что из истории нашей семьи вырвана очень важная страница.

– Почему мы должны все выходные проводить у нее? – однажды возмутилась Рэйч, когда мы грузили в машину свои подушки и одеяла. – Она же вечно пьяная!

– И она водит нас в паб, где растаманы предлагают нам РОМ! – добавила я с праведным гневом.

Как-то в пятницу мы, нагрузившись своими одеялами так, что нас и видно-то не было, звонили в брикстонскую квартиру. Мы уже были готовы провести очередной бесконечный уик-энд с забавной, но слишком уж пристрастной к спиртному бабушкой. Мы поднялись по узкой, вонючей лестнице и поздоровались с Долли, бездомной проституткой, которой наша бабушка успешно сдала лестничную клетку. Долли приветливо улыбнулась нам беззубым ртом.

Бабушкины кошки слонялись по квартире. Лаки был черным, с белой манишкой. Гостей он встречал как завсегдатай сельского паба, обнаруживший туриста на своем законном месте. Бабушка оправдывала его неприветливость «застенчивостью». Черепаховый с рыжими пятнами Саймон был пугливым спутником Лаки. У него явно были проблемы с зависимостью от партнера. Это были самые недомашние из всех домашних любимцев в мире – две пары напуганных, остекленевших глаз, восемь шустрых лап… Большую часть времени они проводили, прячась за диванами, и появлялись только для того, чтобы атаковать миску с «Вискасом» или написать на одежду, прежде чем снова скрыться во мраке.

– Какой смысл держать этих чертовых котов, если они так безобразно себя ведут? – вечно повторяла мама, забирая нас от бабушки. Страх сцены, свойственный этим котам, ей явно не нравился.

Мы с Рэйч давно забросили попытки выманить Лаки и Саймона из их убежища. Бабушка утверждала, что, когда мы все уходим, коты, освободившись от наших осуждающих взглядов, превращаются в умных и харизматичных экстравертов. Саймон, по ее словам, даже умел говорить «мама». Верилось ей с трудом – все равно как если бы кто-то уверял вас, что его мрачный, суровый друг – «настоящий весельчак», нужно лишь узнать его получше.

Возможно, Лаки и Саймон просто страдали от тяжелого посттравматического стрессового расстройства. Они рассчитывали на жизнь с пенсионеркой, а оказались в руках женщины, которая однажды набросилась на грабителя и попыталась стащить с него брюки, а он в ужасе бежал от нее с криками: «СУКА!»

Если родители были в цирке нашего детства распорядителями манежа, то бабушке досталась роль бородатой женщины – роль экзотическая, необычная, почти легендарная. Она не походила на бабушек моих школьных подруг. Те держали в карманах своих кардиганов мятные конфетки и салфетки. В их жизни не было пяти мужей и незаконнорожденного ребенка от американского полковника. Они не встречались с турком, который называл себя «посланцем короля». Их бабушки не носили разных имен. Мы с Рэйч называли нашу бабушку Джози, Айви-Мэй и Линги-Лу, в зависимости от ситуации.

Даже сейчас я не знаю, что ответить, когда меня спрашивают о ее жизни. О какой? О жизни танцовщицы кабаре в Уэльсе или гувернантки в Турции, в семье американского полковника, который стал отцом ее сына? О жизни женщины, которая создала школу в Нигерии, или той, что помогала повстанцам-южанам во время гражданской войны в Судане?

Романтические увлечения помотали бабушку по свету, а за ней следовала моя мама, которая в пятнадцать лет сбежала в Лондон, чтобы поступить в театральную школу. Там она периодически получала билеты на самолет, чтобы присоединиться к бабушке на очередном этапе ее мирового турне.

Теперь бабушка жила в ветхом викторианском особняке возле станции метро «Брикстон». В те годы репортеры, освещавшие беспорядки 1981 года, заходили в этот район с опаской. Впрочем, это обстоятельство не мешало родителям каждую неделю отправлять нас «пообщаться» с бабушкой. Если в новостях сообщали об особо серьезных беспорядках, за нами приезжал папа. Он пробирался между бутылками и полицейскими кордонами, чтобы обеспечить наше безопасное возвращение домой.

Бабушка была одной из тех женщин, о которых всегда говорят, что «в свое время они были настоящими красавицами». Каждое утро она усаживалась за старинный туалетный столик, покрывала лицо тональным кремом и пудрой, приклеивала искусственные ресницы и красила губы ярко-малиновой помадой. Она пила чай из треснувшей фарфоровой чашки, а сигареты тушила в блюдце, не отрывая глаз от маленького телевизора, где шли утренние шоу 80-х годов. Бабушка выросла в те времена, когда личные травмы лечили очень просто: «Налей себе выпить, накрась губы и соберись». Особенно она одобряла начало максимы – «налей себе выпить».

«Кристина, расскажи нам о своей чудной матери!» – вечно требовали мамины приятели. Странная женщина, презирающая любые условности, вызывала всеобщий интерес.

Мама честно рассказывала безумные истории про бабушку – о том, как она использовала свою красоту и обаяние, чтобы выбраться из дикого мира своего уэльского детства и стать ослепительной роковой женщиной. Ее мужчины представляли собой эстафетную команду: первый муж из Уэльса передал палочку художнику, который увез ее в Африку и передал колониальному чиновнику, а тот вручил бабушку красивому нигерийцу, следом за которым настала очередь мужчины, известного как просто Джо. А потом бабушка вернулась к первому мужу. И все эти мужчины совершенно не обращали внимания на бесконечную череду остановок в пути для романов с бесчисленными любовниками.

Орды мужчин были частью истории моей бабушки, но движущей силой всегда оставалась она сама. Она отказывалась признавать переходный этап среднего возраста, когда женщина из кокетки в центре внимания становится частью блеклого фона. Юная красота покинула ее, но уверенность и смелость – никогда. Бабушка стала сиять еще более свирепым пламенем.

Когда мы входили в бабушкину квартиру, коты тут же скрывались за диван, на котором вечно сидел ее жилец, питавшийся фасолью из банок и чипсами. У бабушки жил тихий, скромный мужчина из Гуля. Большую часть времени он слонялся по ее квартире, стараясь быть максимально незаметным и вечно краснея от бабушкиных смелых манер. Но последние несколько месяцев жизни она посвятила изменению его жизни. Он получил новое имя – «Джонни да Сильвер» – и новую карьеру. Карьеру стриптизера. «Я вселила в него ТАКУЮ энергию, девочки!» – с гордостью говорила бабушка, целуя кончики собственных пальцев, как итальянский шеф-повар из дневной телевизионной передачи.

Впрочем, она могла и не говорить – мы и сами видели Джонни да Сильвера во всем его блеске. Но он был человеком довольно чутким и в нашем присутствии серьезно сокращал свои репетиции. По-видимому, он чувствовал, что девочки в десять и двенадцать лет – не самая лучшая аудитория для финального этапа.

– Маленький симпатяга! – кричала бабушка, хлопая ему все сильнее по мере того, как пустела бутылка виски.

В такие моменты я гадала, как проводят выходные Симпсоны? Смотрят в кино «Флэша Гордона»? Играют в настольные игры, попивая тыквенный сок?

Вечером мы были избавлены от бесплатного представления. Около полуночи бабушка оторвалась от бутылки, сделала вид, что не замечает наших незаконных сигарет, и отпустила в спальню, чтобы мы наконец легли спать. И тут все началось.

Часы на ратуше Ламбета пробили два ночи, когда бабушка включила в квартире свет и ворвалась в спальню. На ней был шелковый тюрбан, макияжу позавидовала бы звезда немого кино, а зловещему взгляду – отъявленный алкоголик-драчун. В руках бабушка держала портативный кассетный магнитофон, из которого неслась этническая турецкая музыка.

– Где ЛЮБОВЬ? – воинственно спросила она.

– Ба! Успокойся, ты пьяная! – крикнула Рэйч, прячась под одеялом.

– Слушай меня, ты! – орала бабушка, переходя на нигерийский пиджин-инглиш, как всегда, когда пьянела. – Где ЛЮБОВЬ? Где ЛЮБОВЬ в этом чертовом 1981 году?

Очень подходящий вопрос в два часа ночи. К счастью, ответа бабушка не требовала – решила ответить сама.

– Я расскажу тебе. Я РАССКАЖУ ТЕБЕ, ДЕТКА. – Слово «детка» она буквально выплюнула с презрением. Бабушка помолчала и театрально выдохнула, словно ожидая аплодисментов. – Любви НЕТ в этом чертовом 1981 году! Как тебе такое, ДЕТКА?!

Глаза бабушки опасно сверкнули, она хлопнула дверью. Саймон и Лаки прыснули в стороны, как перепуганные ведьмины фамильяры[18].

Мы с Рэйч заглушили хихиканье кулаками. Вид того, как взрослый человек полностью теряет самообладание, нас всегда немного возбуждал.

Бабушка вернулась. Она швырнула нам черно-белые фотографии и завопила:

– Я помню, как ЗАСТРЕЛИЛИ моего папочку! Они ЗАСТРЕЛИЛИ его, детка!

Очень необычный способ раскрытия не самой приглядной информации об умершем родственнике. В телевизионных передачах так не делают.

Иногда бабушка доставала фотографии пяти наших дедушек. Байо, нигерийский дедушка (то ли четвертый, то ли пятый – уследить было трудно), жил с ней, когда мы были совсем маленькими. Он говорил на странном английском, в котором чувствовалось влияние старых новостных программ. «Я люблю великую королеву СЛИШКОМ сильно», – мог сказать он. Мои родители часто рассказывали про Байо, чтобы позабавить друзей. Они вспоминали, как однажды он отвел бабушку в полицейский участок, чтобы пожаловаться на «непокорность жены».

Однажды мы услышали странное слово, связанное с Байо.

– А что такое «двоеженец», па? – спросила Рэйч.

Так очередной дедушка исчез из нашей жизни.

Бабушка решила провести старость в одиночестве, хотя первый уэльский муж (наш настоящий дед) частенько ее навещал. Мама называла его «первым мужем матери», предпочитая забыть о том, что он – отец, который ее бросил.

На людях мама посмеивалась над хаотичной жизнью матери, но наедине всегда разговаривала с ней несколько иным тоном. Она говорила, что мы «и половины всего не знаем». Но когда я видела, как она превращается в Вечернюю Маму, то сразу вспоминала непокорный дух бабушки и ее нежелание принимать поражение.

Бабушка тоже имела две личности. Вечерняя Бабушка была непредсказуема, но Дневная Бабушка бесконечно любила нас с Рэйч. Она массировала нам ступни, подавала виноград в резной деревянной африканской миске и присылала нам открытки, переполненные нежности («Вы – лучшие из лучших!»). Бабушка любила преувеличения. Когда мы кричали на нее, ее сердце «разбивалось на тысячу кусочков». Продавец газет, не давший ей сдачи, превращался в «злобного, испорченного типа». Порой еженедельное погружение в ее жизнь казалось нам странной шуткой. «Вы думаете, что не похожи на других? Подержите мое пиво!» Но в сравнении с ее экстравагантностью странная жизнь нашей семьи начинала казаться почти нормальной.

Иногда бабушка врывалась на литературные вечера моих родителей. Гости слушали ее истории про Африку. Когда-то она, как аббатиса из «Звуков музыки», прятала в шкафу суданских детей и отвлекала солдат спиртным и собственным обаянием.

Порой мне казалось, что мы предаем ее, видя в ней всего лишь фрика. Лишь став взрослой, я поняла, каково было маме расти в атмосфере бесконечного хаоса. Она очень многого нам не рассказывала. Детали раскрывались постепенно, и детали эти никак не вписывались в созданный нами образ бабушки – женщины, обладавшей живым, энергичным характером. Мне кажется, многого из этого мама просто не могла выдержать, поэтому заменяла другими, не столь мучительными деталями.

Иногда детали проскальзывали совершенно случайно, словно мама вспоминала семейные поездки на море. Помню, как мы смотрели фильм «Аэроплан». Там пилот задает мальчику-пассажиру комически сюрреалистический вопрос: «Джоуи, а ты когда-нибудь был в турецкой тюрьме?» Мама прошептала: «Конечно, была». Спустя несколько лет, когда мы стали подростками, нам в руки попали старые фотоальбомы. И мы увидели фотографию, на которой мама держит на руках суданского малыша. «Это Абдулатиф, дорогие, – сказала мама. – Бабушка усыновила его, забрав из борделя. Они забрали его во время войны. И она… потеряла с ним связь».

Они? Кто такие «они»? И как бабушка могла «потерять связь» с младенцем? Мысль о том, чтобы ребенок посылал известия о себе, показалась мне очень странной.

Наше изумление развеселило маму. Но, пожалуй, только такая отстраненность позволяла ей дышать. Ей нужна была безопасная дистанция, отделявшая ее от моей невероятной бабушки.

Я с изумленным почтением слушала, каким легким тоном говорит мама о подобных катаклизмах. Я понимала, что она пережила такой бесконечный хаос, рядом с которым наша жизнь казалась почти пасторальной. Но непредсказуемость, от которой она так хотела скрыться, все же ее настигла. Оказалось, что прошлое возникает тогда, когда этого совсем не ждешь, и заявляет свои права.

Возвращаясь после бабушкиного торнадо, я чувствовала себя в Холли-Виллидж в полной безопасности. Здесь люди пили спиртное, чтобы свободнее общаться, а не для того, чтобы прятать травмы прошлого. Здесь нас не будили в два часа ночи, чтобы спросить: «Где любовь?» и рассказать про застреленных людей. (Чилийский пианист предпочитал про Пиночета не говорить.)

Я злилась на нетривиальность нашей жизни, но капитаны нашего корабля никогда не бросали штурвал насовсем.

По крайней мере, пока что.

Глава пятая

Мама начала читать книги, каких вы не нашли бы на полках Симпсонов. Одна из них называлась «Женщина в своем праве: Уверенность и вы». Коллекция подобных книг на ее прикроватной тумбочке постоянно росла. «Миф о вагинальном оргазме», «Женская комната», «Когда я говорю „нет“, то начинаю терзаться чувством вины»… На обложке последней я прочитала: «А ВЫ позволяете людям переступать через ваши чувства?»

Книги совпадали с новой динамикой нашего семейного существования. Мама явно взбунтовалась. Она стала общаться с одинокими подругами и целыми часами пила белое вино на кухне с кучерявой разведенной женщиной, которая постоянно вздыхала: «Это МУЖЧИНЫ для тебя, а не ТЫ для них!» Мама стала по-другому разговаривать с отцом. Теперь она могла сказать: «А мне понравилась эта книга!» или «Мне нравится Элтон Джон. Я буду включать то, что хочу!» А иногда она упоминала о его подруге Аните, и тон ее был совсем не дружеским.

Все это начинало меня раздражать.

Рэйч стащила «Женщину в своем праве» из маминой спальни и мрачно зачитала мне несколько цитат: «Только послушай! „Не стали ли вы мученицей в собственном доме? Как вы отнесетесь, если домашние переложат на ваши плечи всю уборку?“»

Авторы советовали четко выражать свои потребности и предварять свои слова таким выражением: «Я ценю, что вам хотелось бы, чтобы я сделала это, но…»

Фраза «я ценю» стала для нас комической, и папа тоже включился в нашу игру. «Я ценю, что вы хотели бы, чтобы я выключила телевизор…» – говорила я с лицемерным американским акцентом, и он буквально покатывался со смеху.

Мама стала много времени проводить у нашей соседки, поп-звезды Линси де Пол, которая только что вернулась от своего бойфренда из Лос-Анджелеса. Она жила в абсолютной роскоши в одном из самых сказочных домов нашего квартала. «Я купила этот дом сама – и никакой мужик никогда не будет мне указывать, что я должна здесь делать. Знаете, как это здорово, девчонки?» – как-то раз сказала она нам.

Мы с Рэйч сидели в саду и наблюдали за мамой сквозь окна дома Линси. Обе женщины оживленно жестикулировали, с головой уйдя в беседу взрослых женщин. Иногда они ловили наш взгляд, прерывались и почти панически нам улыбались, как улыбаются те, кто не получил премии, но заметил направленную камеру.

Познакомившись с Линси в ее первое лето в Лондоне, я стала понимать, что никогда прежде не встречала подобных людей. Она не была похожа на людей, ведущих упорядоченный образ жизни. В ее доме не было спокойного, уравновешенного папы, контейнеров Tupperware и виляющего хвостом Ральфа. Но почему-то это было совсем не важно. Ее нонконформизм проявлялся настолько откровенно и очаровательно, что не поддаться ему было просто невозможно.

До встречи с Линси единственными одинокими женщинами, которых я знала, были вышедшие на пенсию директрисы школ и вдовы, а не ослепительные, самостоятельные богини, водившие спортивные машины и острые на язык. Линси отличалась едкостью, безумным темпераментом и абсолютной нетерпимостью к «козлам». Она никогда не была с мужчинами мягкой и покорной, как другие знакомые женщины.

Вообще-то, она никак к ним не относилась. В ее доме их просто не было. Однажды она рассказывала маме о встрече одноклассников. Одна из них отказалась от оксфордского диплома ради замужества. «Как тебе не стыдно! – заявила ей Линси. – Ты заняла в Оксфорде чужое место!»

Линси вызывала у меня острое чувство почтения. Мне нравилось чувствовать, что человек может так бесстрашно нарушать социальный контракт. Как ей удается не испытывать ни малейшей потребности нравиться окружающим? Сама ее сущность была откровенным вызовом семьям с собаками. Но, как это ни странно, я ею восхищалась. Раньше на моих глазах так вели себя только мужчины. Только им была свойственна такая яростная уверенность – они носились на скоростных спортивных машинах, позволяли себе браниться и решать проблемы с помощью власти и денег. Я даже не подозревала, что женщинам это тоже доступно.

Тетя Лин (ей нравилось, когда мы ее так называли) прославилась балладами о безответной любви и чуть было не заняла первое место на Евровидении. У нее была прелестная родинка-мушка над губой – впрочем, однажды я увидела, как она рисует ее коричневой подводкой для глаз. «Это шрам после ветрянки, – улыбнулась она. – Только не говори журналистам, Эмми!» Можно подумать, что мой блокнот с мишкой Паддингтоном на обложке был полон телефонов репортеров «Дэйли Мейл».

У Линси были мраморные телефоны и стеклянный журнальный столик на каменных китайских львах. На стене в рамке висела фотография, на которой она элегантно смеялась тому, что только что сказал ей принц Чарльз. Впрочем, по взгляду было ясно, что эту женщину мужчинам не провести. Помню, как увидела ее впервые. Крохотная женщина появилась в готических дверях, увитых плющом. Пышные, светлые волосы ниспадали почти до талии. На высоченных каблуках она энергично прошла по дорожке, усыпанной гравием. Полы расстегнутого белого пальто развевались за спиной.

«КРИСТИИИИИИН!» – воскликнула она, увидев маму. Так началась наша новая дружба. Мама дала Линси ключи, чтобы она могла входить в наш дом без стука. Линси была окутана атмосферой богатства и сексуальности. От вина она отказалась («Нет, спасибо, не хочу иметь серую кожу»), на наши тарелки с ветчиной посмотрела с отвращением («Любите мертвечину?»), а на мамино извинение за свою сигарету ответила: «Я бы предпочла, чтобы ты наложила на ковер, но если тебе так больше нравится…»

Дом Линси соседствовал с нашим, но казался сказочным королевством в платяном шкафу, а сама Линси – сверкающей снежной королевой. Если кому-то действительно хотелось жить не так, как все, то жить нужно было, как Линси.

Мы с Рэйч пили кока-колу из хрустальных винных бокалов, сидя на готических дубовых стульях, а Линси обсуждала с мамой своих бывших приятелей. Среди них был Ринго (Старр), Дадли (Мур), Доди (аль-Файед), женатый киноактер и Рой Вуд, ведущий вокалист поп-группы из 70-х Wizard. Я видела его фотографию, и он показался мне довольно пугающим, не похожим на других партнеров Линси, о которой в газете писали, что она – «дополнение к обаятельным мужчинам». «Я встречалась с парнем с зелеными волосами! Что они себе думают!» – возмущалась Линси.

Внимание тети Лин к нашей семье нам льстило. Ее интерес к нам отчасти объяснялся облегчением от того, что в нашем тихом квартале ей удалось найти родственные души. Но все мы знали, что главную роль в этом сыграл Трикл. Линси сразу сграбастала его, прижала к груди и утащила к себе, чтобы любовно накрасить его когти прозрачным лаком. Иногда я видела, как он поедает свежего лосося из миски в стиле ар-деко. Трикл косился на меня, словно говоря: «Смотри – вот как мы делаем это теперь».

«Куда подевался Трикл?» – как-то вечером спросила мама, и мы с Рэйч отправились обследовать кладбище. А потом обнаружили нашего кота, который, как египетская статуэтка восседал на подоконнике прелестной гостиной Линси. Мы оказались в роли провинциальной возлюбленной перспективного футболиста, перешедшего в известную команду. Нам оставалось лишь наблюдать, как он уходит в соблазнительный, недоступный нам мир. «Кот стал жильцом в нашем доме», – заметил как-то папа, довольный тем, что Трикл оказался достаточно сообразительным, чтобы выбрать столь ослепительно прекрасную любовницу.

Иногда тетя Лин приглашала нас к себе с ночевкой, и мы могли расположиться в симпатичной башенке ее дома. Она усаживала нас с Рэйч перед зеркалом в своей туалетной комнате, красила нам губы алой помадой, накладывала золотистые тени на веки, закручивала волосы и наряжала в платья от известных модельеров. «В этом платье я была в клубе „Студия 54“. На тебе оно сидит ПРЕКРАСНО! – говорила она мне, а потом поворачивалась к Рэйч: – А это платье шил модельер принцессы Дианы!»

Наша дружба с Линси, которая в тихом квартале была предметом сплетен и пересудов, удивляла семьи с собаками. Все косились на нее, когда она приходила на школьные праздники в обтягивающих кожаных брюках и темных очках от Картье. Философы с плечами, засыпанными перхотью, иностранные корреспонденты, заплевывающие наш стол во время оживленных споров о книгах, – все они были неважной рекламой нашего необычного образа жизни. Но уверенное обаяние Линси представляло нас в более выгодном свете. Ее категорическое нежелание соответствовать чужому образу мыслей было заразительным. Она жила своей жизнью не как бесконечно обаятельный гость, но как бескомпромиссный и уверенный хозяин собственного мира.

Однажды, когда мы ели спагетти у нее на кухне, она сказала мне: «Ты напоминаешь мне меня, Эмми. Ты такая же сильная и яркая».

Я застеснялась, потому что в действительности совершенно не была на нее похожа. Сильной и яркой я была лишь в ее присутствии, потому что знала, что она хочет видеть меня такой. В семьях с собаками я была скромной и послушной, потому что там от меня ожидали именно этого. Перед друзьями родителей я представала разбитной и развитой не по годам – это был идеальный образ для общения с ними. Я всю жизнь была разной с разными людьми – в отличие от Рэйч, которая изо всех сил старалась в любой среде оставаться самой собой.

«Я никогда не одалживаю одежду, – однажды сказала Линси. – Зачем мне быть такой же, как кто-то другой?» Я поняла, что хотела всегда думать именно так.

Больше всего мне нравилось мерить ее изысканные платья. Любуясь собой в зеркале, я чувствовала, что хотя бы на время обретаю ее великолепную силу. Это были не просто платья, а настоящие доспехи, с широкими плечами и свободными рукавами. Они напоминали мне костюмы из мыльных опер типа «Династии» или «Далласа» – мы смотрели их вместе с папой («Ну, даже во всякой фигне есть определенная цельность», – виновато признавал он). В таких платьях ходили женщины, которые заканчивали разговор щелчком пальцев: «Официант! Счет, пожалуйста!» Эти женщины перед тем как в ярости выскочить из комнаты, заявляли мужчинам, что их «не стоит недооценивать».

К концу лета Трикл почти полностью переселился в дом Линси. Он курсировал между нашими домами с коварным очарованием плейбоя, формирующего гарем из бывших подружек. Но как-то утром Линси появилась на дорожке, ведущей к дому, в пальто в стиле Стервеллы де Виль[19] с двумя немыслимо прелестными бирманскими котятами Луи и Биксом. Трикл безумно оскорбился, выгнул спину, отвернулся от предательницы и удалился зализывать свои раны. Он вернулся в наш потрепанный мир, навек зарекшись приближаться к сияющему миру Линси.

Пожалуй, это был его момент «возвращения от Симпсонов». Любому Икару такое знакомо.

«Теперь он НЕНАВИДИТ Линси!» – заметила Рэйч, и родители расхохотались.

Но никто из нас не был готов к появлению кошачьего колдуна.

Я много слышала о Джеймсе Коберне, приятеле Линси из Лос-Анджелеса. Я знала, что он знаменит. Славу ему принесли роли в «Великолепной семерке» и «Большом побеге». Он получил «Оскар», имел целую флотилию автомобилей «Феррари», а его друг Стив носил фамилию Маккуин. Но я даже не подозревала, какой могучей, магнетической привлекательностью обладает этот человек с широкой, ослепительной улыбкой, густыми серебристыми волосами и низким голосом Дарта Вейдера.

«Привет, Эмми. Я – Джеймс», – с улыбкой сказал он при нашей первой встрече, демонстрируя идеальные зубы и протягивая могучие руки, чтобы обнять меня. Трудно было воспринимать его как кинозвезду, когда он в тапочках валялся на диване с воскресной газетой, болтал о своих проблемах с артритными коленями и посмеивался над шуточками Линси. Но я видела, что при его появлении люди начинают вести себя по-другому. Все инстинктивно подбирались, и язык телодвижений мгновенно менялся.

У всех, кроме Линси.

«Джеймс, иди помоги мне с мусорным баком!» – кричала она, а он покорно поднимался с дивана, поправляя кимоно, чтобы случайно не обнажиться. Я поражалась тому, как по-хозяйски ведет себя с ним Линси. Она разговаривала так, словно он был обычным мужчиной. Какая ужасная мысль!

После очередной поездки в Лос-Анджелес они привезли нам золотые кулоны с буквами «Э» и «Р» и маленькими бриллиантами. «Только не пиши в сочинении „Как я провела лето“, что Джеймс Коберн подарил тебе кулон с бриллиантами, дорогая, – посоветовала мама. – Это будет нескромно». Но не бриллиантами Джеймс покорил мое сердце, а своим неподражаемым самообладанием.

Летом из маленького приморского городка в Новой Зеландии к нам приехал дед, доктор. Он был очень мил и приветлив, слегка глуховат и безнадежно рассеян. Дед носил берет, регулярно оставлял анализы кала в багажнике машины и любил цитировать Толстого своим изумленным пациентам. Так что кинематографическая слава Джеймса Коберна не произвела на него впечатления.

– Как, вы сказали, ваша фамилия? – спросил он у Джеймса. – Кокберн?

Мы с Рэйч с ужасом переглянулись. Рэйч подавила смешок – подобные ситуации ее веселили. «Ну и что, Эм? – говорил ее взгляд. – Что тебя так удивляет?»

«Меня удивляет, что это не удивляет ТЕБЯ!» – сказал мой ответный взгляд.

– Коберн, сэр, моя фамилия Коберн, – ответил Джеймс почтительным тоном солдата, обращающегося к высшему по званию.

Когда мама и Линси запирались на кухне и вели свои бесконечные беседы, Джеймсу доставалась роль няни. «Джеймс! Поиграй с девочками», – как-то раз приказала ему Линси, когда мы расположились в ее саду. Она появилась в саду в босоножках и непристойно коротких джинсовых шортах, выдала нам по стакану апельсинового сока и скрылась на кухне, где ее уже ждала наша мама.

Джеймс в черном шелковом халате положил большие, загорелые ладони на маленький кухонный таймер и перевернул его, предлагая нам поиграть в слова. «Фантазия? Отличный выбор, Рэйч!» – подбодрил он сестру. Он пыхал сигарой, миниатюрное садовое кресло Линси казалось рядом с ним просто крохотным. Джеймс заметил Трикла и подозвал его с уверенностью человека, не знавшего отказа.

Трикл наблюдал за Джеймсом с безопасного расстояния. Несколько недель он предпочитал оставаться на территории нашего сада. Но однажды он осторожно выбрался, пытаясь понять, что сильнее – любопытство или уязвленная гордость. «Ну же, Трикл! – прошептал Джеймс, протянув ему руку. – Иди же ко мне, Трикл, иди сюда, мальчик!» Через несколько недель Трикл забыл о гордости и прыгнул прямо на колени Джеймса. Возвращение в Аркадию было полным. Как и все мы, Трикл не сумел противостоять магнетическому обаянию дяди Джеймса.

Было странно видеть, как Линси неожиданно стала делить дом, где господствовала безраздельно, с человеком, который главенствовал, не произнося ни слова. Статусные мужчины из круга наших знакомых никогда не выбирали себе таких независимых партнерш, как Линси. Я никогда прежде не видела подобных семей – семей, где присутствовали два властных императора.

Иногда они брали нас с Рэйч в магазины. Линси маршировала впереди на своих шпильках, Джеймс шагал позади, высматривая шелковые платки, которые подошли бы к его льняному блейзеру. Темные очки защищали его от любопытства окружающего мира. Они отлично смотрелись рядом, два архитектора своей экзотической непохожести на других: «Мы не такие, как вы, и мы даже пытаться не будем стать такими, как вы».

Однажды Линси решила, что Триклу «срочно» нужен ветеринар. Она часто так считала – достаточно было сломанного когтя. Мы с Рэйч уселись в ее «Ягуар». Джеймс расположился рядом с нами и предусмотрительно погасил сигару. Он неловко позвонил в закрытый целлофановой пленкой звонок ветеринара и еще более неловко расположился в крохотной приемной, а пенсионеры со своими потрепанными котами смотрели на него с потрясением, граничившим с яростью. В такие моменты он казался странно уязвимым, как Гулливер, слишком огромный, чтобы соответствовать нашему маленькому мирку на севере Лондона.

Через несколько месяцев мама сказала, что Джеймс не вернется в Холли-Виллидж. Линси сказала, что у всего есть начало и есть конец. «Цветы, люди – все мы рождаемся и умираем. И любовь тоже». Глаза у нее покраснели и опухли. Я слышала, как она говорила маме что-то про «обязательства». Отсутствие Джеймса остро ощущалось в ее доме. Мама говорила нам, что у Линси было трудное детство, и за суровой, жесткой натурой скрывается «напуганная маленькая девочка». Но ее слова никак не сочетались с моим представлением о яростной богине, на которую мне хотелось быть похожей.

Через несколько недель едкое чувство юмора вернулось. Когда я сделала экзотическую стрижку, она сказала: «Ты хочешь все в жизни попробовать? Побрейся налысо – это будет лучше». Она и сама пробовала все. У нее была масса друзей-мужчин, от которых пахло цитрусами. Они сопровождали ее на премьеры и вечеринки, а иногда устраивали шумные праздники в ее доме – Линси называла это своим «лекарством».

Матери моих одноклассников сплетничали о разрыве Линси с Джеймсом – они прочитали об этом в газетах. «Она совсем одна в этом большом доме. Как печально», – говорили они, но я знала, что они кривят душой, хотя и не понимала почему.

Лишь много лет спустя я поняла, каким был разрыв Линси с Джеймсом. Лишившись его бесспорной силы и статуса, она ничуть не пострадала. Ее жизнь осталась прежней. Она встречалась с теми же друзьями, ходила на те же вечеринки и водила ту же шумную спортивную машину. Она ничем не поступилась ради него, не отказалась от своих взглядов и ни в чем не смирилась, признав его превосходство. Она вернулась к себе самой, какой не переставала быть. Ее часто называли «трудной», «невозможной» или «пугающей» – и все это было правдой. Но именно такой она и должна была быть – ведь она была первой поселенкой, прокладывающей путь для других женщин острым мачете. Она показывала пример тем, кто хотел жить собственной жизнью, не оглядываясь на других и не подстраиваясь под чужие ожидания.

Линси, сама того не желая, познакомила меня с другой женщиной, которой нравилось жить не так, как все.

Я случайно заметила девочку, которой, как мне показалось, тоже было лет одиннадцать. Девочка направлялась ко входу в дом Линси. Она оживленно болтала с матерью. Одета она была с небрежностью поп-звезд и окружена атмосферой, не похожей на атмосферу нашего района. Я сразу почувствовала, что она не прогуливается вдоль моря и не обводит передачи в программе. Иногда я смотрела на нее из окна, быстро прячась, чтобы она не заметила меня за нашим готическим портиком.

Но девочка эта выбрала более прямой подход. Однажды в дверь позвонили, я открыла и увидела, что она стоит на пороге в оранжевом сетчатом топе и миниатюрной черной кожаной куртке.

– Привет, я Джейн, – с уверенной улыбкой сказала она. – Моя мама гостит у Линси. Не хочешь прошвырнуться?

Прошвырнуться? Изысканно и классно – наверное, так общаются между собой члены американских поп-групп. Вот так, совершенно неожиданно, у нас с Рэйч появилась лучшая подруга.

Джейн не ела на завтрак вчерашние канапе. В ее доме, который находился всего в нескольких милях от нашего, в Хэмпстеде, не ночевали чилийские пианисты. И ее кровать никто не предоставлял для супружеских измен. Но ее родители, Стю и Мэнди, снисходительно улыбались, когда Джейн называла своего кота Мимса «маленьким придурком», позволяли нам шумно играть и, когда мы делали себе наряды из черных мусорных мешков, а потом маршировали в них по улице, говорили: «Выглядите прекрасно, девочки!» Они жили в мьюз-хаусе (малоэтажный городской дом, на первом этаже которого когда-то находилась конюшня) с модными в восьмидесятые яркими телефонными кабелями. У них была видеокамера, и мы могли записывать наши импровизированные спектакли. В этой либеральной среде я чувствовала себя в полной безопасности и не боялась проявлять семейную эксцентричность. Я знала, что здесь меня не осудят, а наоборот, оценят по достоинству.

Мать Джейн, Мэнди, недавно открыла для себя любимую книгу нашей мамы «Женщина в своем праве», и теперь мы делились друг с другом, сколько проблем создала нам эта дурацкая книжка. Джейн, Рэйч и я решили перевоспитать наших матерей простейшим способом – с помощью пассивно-агрессивного скетча. Мы сняли этот скетч и заставили их посмотреть.

«Я ЦЕНЮ, что вашего ребенка сбила машина, но не могу отвезти его в больницу, потому что ЧИТАЮ СВОЮ КНИГУ!» – голосили мы с калифорнийским акцентом, надеясь, что они поймут печальные последствия своего опасного свободомыслия. Но мама и Мэнди лишь заливались смехом. Я испытывала гордость архитектора нашей коллективной дружбы с этой семьей. Такая дружба была восхитительно уникальной для нас с Рэйч – мы сами ее создали, а не унаследовали, и ей не угрожали политические разногласия взрослых.

Мать Джейн, Мэнди, была дружна с Линси задолго до ее появления в Холли-Виллидж. Они вместе выросли на севере Лондона. Мэнди была женщиной энергичной, живой, носила наряды от Вивьен Вествуд, красила губы красной помадой, позволяла нам ругаться, называла всех «дорогушами» – и это позволяло мне воспринимать нетривиальную материнскую энергию собственной матери более терпимо и спокойно.

Мы с Рэйч страшно завидовали спальне Джейн. Это было настоящее сказочное королевство с туалетным столиком, заставленным яркой косметикой. «Я называю эти румяна „убийственными“, – предостерегала она нас. – Осторожнее с ними!» У Джейн был бледно-розовый диванчик и журнальный столик, заваленный грудами субкультурных журналов типа The Face. Она включала нам Дэвида Боуи, постоянно болтала про фильмы ужасов и каждый день носила с собой бутылку воды «Перье» как необходимый аксессуар. Очаровательных блондинок, которыми так восхищались мои подруги, в ее мире не было. На стене ее спальни висел плакат с изображением Дорис из телевизионного сериала «Слава». Эта героиня приобрела известность благодаря своим метким замечаниям. В школу вместо сумочки Джейн ходила с чайником. Если одноклассники и фыркали при виде такой неортодоксальности, то это лишний раз убеждало ее в том, что лучше быть не похожей на других.

Со временем Джейн, Рэйч и я стали настоящим племенем. Мы грузились в белый «мини» матери Джейн, и она везла нас в Ковент-Гарден. Я надевала шляпу-трильби Джейн, ярко красилась и чувствовала себя настоящей поп-звездой. Рэйч и Джейн от меня не отставали. Мы хохотали, пели и дурачились. Нам нравилась наша непохожесть на других, и мы подчеркивали ее, а не пытались скрыть. Отсутствие необходимости прятаться стало для меня глотком свободы. Мы с Рэйч более не чувствовали себя членами клуба, к которому никогда не принадлежали по-настоящему. Казалось, что нас наконец-то приняли в другой клуб – и приняли всем сердцем. Такими, какими мы были.

Впрочем, оглядываясь назад, я понимаю, что трильби была колоссальной ошибкой.

Глава шестая

– Это морально неправильно! – объявил папа.

Родители спорили об образовании. Мама сумела уговорить нашего вечно недовольного банковского менеджера на большой кредит, чтобы отправить нас обеих в дорогую частную школу для продолжения обучения. Впервые в жизни она открыто выступила против отца в серьезном вопросе. Думаю, «Женщина в своем праве» сыграла в этом немалую роль.

– Он прячется за политикой, – сказала мама нам с Рэйч. – Ему просто не хочется раскошеливаться!

Я никогда прежде не видела ее такой – настойчивой и разозленной. Мама сказала, что должна обеспечить нам будущее, чтобы мы «не зависели от этих чертовых мужиков».

Папа отказался заниматься устройством нашей жизни, и мама сама выбрала свой путь. Но это вбило клин между ними. Это – и еще список дополнительных расходов, с которыми был связан наш переход в новую вселенную.

– Хоккейная клюшка?! О господи! – стенала мама, пролистывая список всего необходимого для нашего обучения.

Папа с головой ушел в книгу, не обращая на нее внимания. Мама облазила массу комиссионных магазинов, пока не нашла потрепанную клюшку из 50-х годов. А мне она вручила белый лейкопластырь, чтобы я скрыла следы времени. Дорогую лыжную прогулку мы собирались замаскировать ложными болезнями, но коричневые штанишки для игр, предназначенные для предотвращения «неженственного поведения», стали последней каплей. «Просто постираем белые с темной футболкой, – вздохнула мама. – В конце концов, это всего лишь трусы».

Страх перед собственной непохожестью, который вечно жил в моей душе, на время отступил после появления в нашей жизни Джейн и Линси по соседству. Рядом с ними я ощущала новое чувство безопасности. Но страх этот быстро вернулся в новом мире, и там он стал чем-то более значительным и серьезным. Мы более не находились в спокойном мире семей, имеющих собаку. Мы оказались в мире экономок и бассейнов с подогревом. Наши одноклассники были детьми богатых капитанов промышленности, и жили они за воротами с электрическим приводом. В этом мире не появлялись судебные приставы. Здесь не было места стриптизеру Джонни да Сильверу. И все это означало совершенно новый, эпический уровень маскировки. Мои периодические возвращения в уютный мир Симпсонов казались возвращением к утраченной невинности в сравнении с этим страшным новым миром.

Дом наш разделился на фракции.

«Они ругаются», – говорила Рэйч, захлопывая дверь при первых же криках, доносившихся снизу. Она включала Адама Анта на потрепанном желтом магнитофоне из магазина «Фишер Прайс». В последний день рождения Рэйч с ужасом обнаружила его среди подарков – она много месяцев приставала к родителям, чтобы те подарили ей стерео, «как у остальных в школе».

К этому времени ей было тринадцать, мне одиннадцать, и мы вышли на арену цветочных ароматов, туши для ресниц и вздохов о мальчиках. Общая спальня казалась нам неподходящей. Рэйч часто жаловалась на невозможность уединиться, запиралась в ванной, чтобы скрыться от моих детских игр и приставаний родителей. «У меня даже месячные не могут начаться спокойно», – раздраженно сказала она, когда родители встретили это известие радостными танцами и поздравительными песнями.

Наши регулярные визиты в эксцентричный бабушкин дом стали казаться еще более сюрреалистическими в сравнении с нашим новым привилегированным миром. Мы с Рэйч стали обижаться на то, что нам приходится отклонять приглашения одноклассников в бургерные и на катки, чтобы, как говорила Рэйч, «сидеть сиднем в квартире со стриптизером». Джейн нарисовала нам в знак солидарности картинку: «Эм, Рэйч и одеяла снова отправляются к бабушке!» Мы приклеили ее на кухонную доску в знак протеста.

Линси пригласила нас с Рэйч на обед в местный ресторан для «разговора между нами, девочками». Я почувствовала себя польщенной. Казалось, мы стали героинями «Династии», почетными, самостоятельными гостями, а не детьми, которых просто терпят. Но когда принесли пудинг, Линси заговорила о том, что наша мама нуждается в «поддержке». Я почувствовала, что она – банковский менеджер, откладывавший неприятный разговор о неодобренном кредите до последней минуты. Я задумалась, о чем же они говорили наедине в гостиной дома Линси.

Учитывая постоянные разговоры о финансовых проблемах и напряженную атмосферу в доме, мы не были готовы к тому, что как-то утром сообщил нам папа.

– Как вы смотрите на то, чтобы поехать в Германию, девочки? – спросил он.

Заметив наше изумление, он быстро добавил, что это не на всю жизнь. Это всего лишь семейный отпуск. Такой, какой устраивают себе семьи, имеющие собак.

– Мы остановимся у Кайзера! – сказал папа.

Кайзером звали немецкого режиссера, папиного приятеля. Он совершенно спокойно относился к довольно оскорбительному прозвищу. Папа сообщил нам, что у Кайзера есть бассейн, а потом поразил очередным откровением. Мама с нами не поедет.

– Почему ты не едешь, мама? Я не понимаю!

Перспектива дальнего путешествия с одним лишь отцом меня пугала. Он с работы не мог вернуться, не потеряв ключей от дома. Доверять ему три наших паспорта было верхом неосмотрительности. И вся идея казалась довольно странной. Наша труппа была слаженным квартетом. Мама сглаживала папины странности и облегчала общение нашей семьи с посторонними людьми. Именно она уговаривала работников аэропорта посадить нас в самолет после окончания посадки. Она пахла амброй, теплом и Холли-Виллидж. Она должна была ехать с нами.

Мама что-то сказала о пьесе, которую нужно закончить, и весело предложила нам купить себе новые наряды для этой пугающей поездки.

– Только папе не говорите, ради всего святого!

Через неделю мы втроем отправились в Германию, спешно перегруппировавшись, чтобы скрыть отсутствие недавно отколовшейся от нашей труппы главной актрисы.

– Почему ты не купаешься, Рэйч? – спросил папа, когда мы с ним плескались в бассейне вместе с дочерью Кайзера и его длинноногой второй женой.

Рэйч сидела в тени, с головой уйдя в роман Джеки Коллинз, – думаю, папа именно поэтому к ней и пристал.

– Мне не хочется. У меня… живот болит, па, – ответила она.

Рэйч надеялась, что папа поймет эвфемизм, принятый в нашей школе, где о месячных открыто не говорили.

Папа не понял.

– Рэйчел, тебе пора отказываться от странной философии. Жизнь не строится вокруг твоих желаний. Плавание полезно для твоего… женского здоровья, – неловко закончил он. – Я настоятельно советую тебе искупаться.

Золотая надпись на обложке романа Джеки Коллинз блеснула на солнце, когда Рэйч, забыв о своей ангельской роли белого лебедя, швырнула книжку на землю и в ярости убежала в дом.

– Рэйч, он просто ничего не понимает в месячных, – утешала я сестру, бросившись вслед за ней.

Капли с купальника оставляли мокрые пятна на дорогих коврах Кайзера. Неожиданно мне стало стыдно за свое детское тело, свободное от гормональных всплесков и волосков.

– Знаешь, я так скучаю по маме, – печально сказала Рэйч. – Как мне хотелось бы, чтобы она поехала с нами…

– Рэйчел! – крикнула я, подражая суровому отцовскому тону. – Пора отказываться от странной философии. Жизнь не строится вокруг твоих желаний!

Получилось у меня очень похоже, и Рэйч улыбнулась. Но этого оказалось недостаточно. Мама просто знала, как справляться с такими моментами.

На следующий день мы отправились на прогулку в лес возле дома Кайзера. Папа предложил мне забраться к нему на плечи. Раньше такого не случалось – чувствовалось, что ему хотелось быть настоящим отцом. Но я была просто счастлива. Он поднялся, бормоча что-то о «стоянии на плечах гигантов». Под одобрительные крики он бросился бежать, распевая «Долгую, извилистую дорогу».

– Остановись, папа! – крикнула я, а он продолжал бежать по лесу, увлекшись своими видениями. – Мне страшно!

– Не бойся, детка! – успокоил он меня и тут же споткнулся об упавшую ветку, я перелетела через его голову и грохнулась оземь.

– Пап, ты идиот! – закричала Рэйч, вытирая кровь у меня под носом и выпутывая из моих волос ветки и еловые иголки, а я удивленно смотрела на нее.

Папа виновато похлопал меня по спине, назвал себя «дураком высшей пробы». Элегантно выйти из столь драматичного момента ему никак не удавалось.

Я понимала, что эта неуклюжая попытка быть нормальным отцом его смущает. Он просто не умел совмещать свое абстрактное мышление с чисто семейными обязанностями на прогулке. Без сдерживающего влияния мамы мы все немного запутались. Впрочем, без рационального, аналитического папиного ума мамина импульсивная натура часто превращала мелкие ссоры в настоящие скандалы. Для того чтобы мотор нашей семьи работал ровно и без сбоев, нужны были они оба.

Дальше наш отпуск проходил спокойнее. Мы приняли негласное решение заниматься тем, что более соответствует папиному характеру, не увлекаясь отдыхом на природе. Мы покупали красивую бумагу и конверты в книжном магазине, пока он листал томики Брехта и Кафки. Мы смеялись над немецкими мыльными операми. Мы с Рэйч возвращались домой загорелыми и довольными – настоящими отдыхающими, а не смущенными туристами, впервые оказавшимися в чужой стране.

– Когда мы вернемся, нам с мамой нужно будет кое-что вам сказать, – сказал папа, когда мы катили в разбитой машине, тормоза которой скрипели, как греческие фурии, по мокрой от дождя дороге на север Лондона.

– А что? – спросила я. – Нам это понравится?

В колонках машины гремела мрачная музыка Стивена Сондхайма из оперетты «Суини Тодд».

Папа оглянулся через плечо и коротко бросил:

– Посмотрим!

Чтобы сообщить нам новость, на которую папа намекал в машине, родители выключили телевизор. «Дохлому коту» Дэнни молчание телевизора понравилось, но прозвучавшие слова нас с Рэйч буквально оглушили.

– Ну, – начал папа, – мы с вашей мамой… ваша мама и я… мы решили, что нам лучше расстаться… На время, – добавил он, словно вручил нам карамельку после болезненного укола.

– Что значит «расстаться»? – взвизгнула я, хотя прекрасно поняла, что он имел в виду.

Я пыталась выиграть время, чтобы осмыслить новость. В начале 80-х расставание родителей было чем-то новым и пугающим, настолько необычным, что этому был даже посвящен целый фильм «Крамер против Крамера». Это случалось с богатыми людьми в газетах, с героями американских мыльных опер и подростковых книжек, которые мы читали. Как это могло случиться с нами?

– Это значит, что вы разводитесь, – спокойно сказала Рэйч, уже совершившая сложный мысленный прыжок туда, куда я еще не добралась. Расставание – это было «возможно», развод – «окончательно».

– Мы не говорили «разводимся», дорогая… – сказала мама. – Мы… расстаемся… Папе нужно жить рядом с Би-би-си, поэтому он уедет к друзьям. И мы подумали, что можем устроить… небольшой перерыв…

Перерыв. Перерывы устраивают в школе – там они называются переменами. На перемене можно выпить горячего шоколада из автомата, поболтать с подружками про мальчиков и спеть модную песенку. Перемена – это нечто позитивное, полное возможностей. Этот же перерыв был зловещим, полностью меняющим жизнь и постыдным. Это был не перерыв – это была жуткая пропасть.

Мы с Рэйч изумленно переглянулись. Я решила положиться на ее подростковый цинизм и не поддаваться на то, что пытались впарить нам родители. Я никогда не слышала, чтобы другие отцы покидали семейный дом, чтобы жить поближе к работе. Особенно к такой работе, которая подразумевала хождение по офису в носках и обращение к женщинам-коллегам: «Аннабель, сегодня ты выглядишь чертовски соблазнительно».

– В машине мы спросили, хорошие ли это будут новости. Ты ответил: «Посмотрим», – возмутилась Рэйч. Ей явно было легче сосредоточиться на отцовской бестактности относительно столь травматичных откровений.

– Ну да, – кивнул папа, а потом добавил: – Это было бы предпочтительным исходом.

Некоторые фразы крутятся в голове долго и безостановочно, пока ты пытаешься понять их возможные смыслы. «Предпочтительный исход» стал для меня такой фразой.

Я заплакала. Мама обняла меня, ее браслеты звякнули. Рэйч глотала сердитые слезы, яростно вытирая глаза кулаками. Новость подкосила ее. Сюжет развернулся таким образом, что все предшествующие события потеряли смысл. Вот только когда я начала припоминать их, мне стало ясно, что гигантские красные флаги висели повсеместно.

Мы могли никогда не стать семьей с собакой. Но что случилось теперь? Теперь мы перестали быть даже просто семьей.

Мне никогда не приходила в голову мысль, что наш квартет может распасться из-за каких-то трудностей.

Мы смеялись над разногласиями, мы справлялись и продолжали играть, как истинные профессионалы. Наше странное племя, состоявшее из четырех человек, имевшее собственный язык и динамику, всегда собиралось вместе после приключений в других мирах. Как оно может перестать существовать?

– Может быть, вы еще будете жить вместе? – спросила я с фальшивой надеждой того, кто только что был обманут и еще не понял, что человек, сообщивший эти известия, свыкся с ними давным-давно. Здесь не о чем было договариваться, не на что надеяться. Родители всего лишь думали, как выйти из этого разговора с минимальными потерями.

– Кто знает, – натянуто улыбнулся папа.

Мы с Рэйч поднялись к себе и переоделись в пижамы в пять часов. Возможно, мы пытались напомнить родителями, что все еще дети. Да, мы умели произносить сложные слова, знали, что никогда не следует подавать сладкое вино, и понимали, как беседовать с лидером оппозиции. Но нам было всего лишь одиннадцать и тринадцать лет.

Следующие несколько месяцев мы с Рэйч тянулись друг к другу с новой силой отчаяния. Она напоминала мне: «Эмми, мы с тобой ВСЕГДА будем друг у друга».

Я рассказала ей о девочке из нашей школы, которой я по глупости доверилась. «Это абсолютно кошмарно!» – заявила она, а потом раструбила о нашей жизни по всей школе. Наши разговоры в секторе Газа продолжались всю ночь. Мы пытались понять происходящее, копаясь, как судебные патологоанатомы, в трупе родительского брака.

Случаются ссоры, из-за которых кто-то из родителей хочет уйти. Папа называл себя бездомным, пытающимся найти дорогу в чужой дом. Я чувствовала, что он вовсе не хотел уходить. Он слонялся между друзьями, прожил несколько месяцев у телеведущего Ника Росса, имел неловкую историю с одним продюсером, который положил на него глаз, а потом несколько недель провел в доме супружеской пары – там его поили коньяком, чтобы в полной мере насладиться его красноречием.

Мама изо всех сил пыталась защитить нас от неприглядных сторон их разрыва. Она требовала, чтобы папа каждые выходные навещал нас, сохраняя видимость семьи. Но однажды она, не сдержавшись, рассказала нам правду – у папы был роман с Анитой с Би-би-си. Анита никак не походила на маму из телевизионной рекламы. Их роман явно закончился. У Аниты имелся чудесный муж, явно более безопасный в долгосрочной перспективе, чем наш папа.

Мама решила не упоминать об Аните в документах на развод, сказав, что не хочет, чтобы страдали ее родители.

Мы с Рэйч могли только позавидовать их блаженному неведению, поскольку наша собственная жизнь разбилась вдребезги.

Мы никогда не говорили об Аните с папой. Со временем родители научились цивилизованно общаться и вести себя друг с другом. Каждые выходные папа, влекомый чувством долга, приезжал в Холли-Виллидж и обедал с нами, как всегда, а потом возвращался в свою новую холостяцкую жизнь.

Мама, понимая, что его участие в нашей жизни требует ее ежедневного руководства, иногда предлагала, чтобы он забрал нас на денек. Первая попытка вышла комом. Мы втроем бесцельно слонялись, как подростковая банда, а потом как-то забрели в темный переулок возле станции метро «Арквей».

– Пошли поедим! – предложил папа, указывая на ярко освещенное кафе фастфуда.

И там, в «Бургер Дилайт», за раскисшими чипсами и теплой фантой мы узнали, что он «никогда не хотел иметь семью и детей». Просто так случилось. Но глаза его наполнились слезами, когда он сказал, что тем не менее мы стали «единственным по-настоящему хорошим событием в этой абсурдной жизни». Папа сказал, что не нашел себе места в новом независимом существовании, которого так жаждала наша мать. И он предпочел бы никогда не упоминать о той роковой внебрачной связи.

Через несколько месяцев он познакомил нас с новой подружкой. У Русской, как мы стали ее называть, был таунхаус в Челси, где пахло благовониями и повсюду стояли тибетские древности. Она снимала фильмы о нарушении прав человека, ездила по странам, терзаемым войной, всегда носила шелковое белье и дружила с далай-ламой и полковником Каддафи (про которого мама говорила, что «НЕПРЕМЕННО переспала бы с ним»).

– Хочешь положить ладан в тапочки, дорогой? – как-то раз спросила она у отца, когда мы с Рэйч сидели у нее на кухне и пили воду со льдом.

Увидев, как эта маленькая посторонняя женщина с блестящими волосами обнимает нашего отца, мы встревоженно переглянулись. Я не понимала, как он может так открыто демонстрировать свою привязанность к другому человеку. Как может он называть ее «дорогой» – ведь этим словом он все еще по привычке называет нашу маму? В доме этой экзотической, гламурной женщины с тихим дзен-садиком и безукоризненно белой кухней он казался чужим. Словно потрепанная пишущая машинка в современном офисе.

Блестящая международная журналистка должна была казаться идеальным партнером для того, кто не любит обязательств. Но когда появляются два короля, двор становится слишком тесным.

Их отношения продлились меньше года, а потом начались конфликты. «О боже, Русская выкинула паспорт вашего отца в Темзу», – смеялась мама. Теперь она стала таким же увлеченным наблюдателем за его эмоциональной жизнью, как и мы с Рэйч.

Через несколько месяцев мы нашли под ковриком у двери напечатанное письмо, адресованное «Кристине, Рэйчел и Эмили». Слова были напечатаны, но внизу красовалась надпись перьевой ручкой: «анонимка». Казалось, это последнее доказательство, которое выведет на чистую воду злодея из фильма в стиле нуар.

Неудивительно, что на «анонимке» имелась почтовая марка со штемпелем Челси.

– Майкл только что в третий раз стал отцом, – прочла сидевшая на диване, скрестив ноги, Рэйч. – Его сын, Миша, будет жить в семейном пансионе во Франции. ЭТОТ ребенок был запланированным и желанным. В отличие от ВАС двоих, которыми Майкла постоянно шантажируют.

– Значит, мы с Рэйч – это те двое, которыми его шантажируют? – спросила я.

– Именно, – рассмеялась мама. – Прелестно!

По словам мамы, Русская имитировала беременность, засунув под платье подушку.

– Никакого чертового Миши и в помине нет.

Миша так и не материализовался, но я всегда буду ему мысленно благодарна. «Двое, которыми его шантажируют», стали нашей фирменной подписью – так мы с Рэйч подписывали каждую нашу открытку маме.

Краткий период домашнего спокойствия в Холли-Виллидж (по крайней мере, для «двоих, которыми его шантажируют») подходил к концу. Мама вечно ругалась с «чертовыми Уокерами» из-за аренды, поэтому мы приняли предложение наших друзей переехать в их дом в Ислингтоне, пока они живут за границей.

Холли-Виллидж стал очередным кадром в ленте нашей истории. Мне было грустно смотреть на опустевшие комнаты, в которых угасала жизнь. А друзья мамы приехали с вином и мешками для мусора, чтобы помочь нам переехать в новый временный дом.

Триклу новое место не понравилось. Вместо волшебного сада он получил крохотный клочок городского асфальта. Он бродил вверх и вниз по металлической винтовой лестнице, заглядывал в три наши спальни, выбирая себе самого надежного ночного компаньона.

В воскресенье папа, как всегда, обедал с нами. Он помог нам убрать и помыть посуду, а потом принялся листать каталог художественной выставки, купленный Рэйч.

– Можно мне взять этот каталог Шагала, Рэйч? – неожиданно спросил он.

– Конечно. С тобой все в порядке, папа?

Он посмотрел на нее так, словно глаза ему застили слезы. Но у папы часто появлялись слезы, когда он целиком погружался в культурное событие. Ему было достаточно малого – стихотворения Т. С. Элиота, сонета Шекспира, фильма Орсона Уэллса.

– Да, все хорошо. Я очень вас люблю. Вас обеих. Спокойной ночи, девочки.

И он захлопнул за собой дверь.

На следующий день, вернувшись домой из школы, я обнаружила на коврике три белых конверта. На одном узнаваемым папиным почерком было написано «Эмми». Я вскрыла конверт и прочла:

«Дорогая Эмми,

Когда ты будешь читать это письмо, я уже буду в самолете на полпути в Новую Зеландию, где начну новую жизнь в одиночку. Прости, что не сказал тебе этого лично».

Письмо было прекрасно написано – и неудивительно. Оно было трогательным. Оно было почти разумным. Папа писал, что «должен сделать это ради себя», что там у него появятся новые возможности, которые изменят его положение. В конце он приписал: «Надеюсь, когда-нибудь ты сможешь простить своего старого отца».

В комнату вошли мама и Рэйч, нагруженные пакетами с горячей рыбой и чипсами.

– Очереди просто огромные! Но я не могу готовить…

Заметив выражение моего лица, мама запнулась.

Я протянула им письма.

– Прочитайте… Папа уехал…

Ночь прошла в меланхолическом тумане, прерываемом истериками. Приехала тетя Лин, безукоризненно спокойная и решительная. С собой она привезла чековую книжку и телефоны адвокатов.

– Спасибо тебе, Майкл, – сквозь слезы сказала мама. – В моем ЧЕРТОВОМ кошельке всего СЕМЬ фунтов!

Из Брикстона на такси приехала бабушка. Она благоухала джином и громко кричала о своих «связях» в Интерполе.

– Не думаю, что этот Интерпол все еще существует, – шепнула мне Рэйч.

Вся мамина цивилизованность по отношению к отцу, продиктованная, по-видимому, желанием сохранить его в нашей жизни, мгновенно слетела. Она твердила о «принцессе маори», с которой он теперь «трахается». (Вообще-то, эта женщина была настоящей интеллектуалкой с активной гражданской позицией, но маме было легче представлять ее дурацкой примадонной.)

– Это ненадолго, – твердила она, прикуривая одну сигарету за другой. – Это никогда не длится долго.

Мы с Рэйч сбежали наверх в свободную комнату. Здесь мы частенько уединялись вместе – это была наша юношеская гостиная. Здесь мы болтали про мальчиков, пытались курить листья авокадо и слушали «Фрэнки едет в Голливуд». Рэйч недавно стащила у мамы старые альбомы «Битлз», но я решила, что сейчас нам нужна утешительная жвачка группы Wham. Мы улеглись на матрас и принялись за остывшие чипсы, поливая их слезами. Трикл, на которого в трудную минуту всегда можно было положиться, угнездился между нами.

– Он попросил у меня каталог Шагала, – наконец, сказала Рэйч. – Но знал, что не вернет его.

Папа исчез из нашей жизни на целых пять лет. Он лишь изредка присылал открытки и звонил.

В семьях с собаками тоже случались домашние проблемы, но я точно знала, что они решают их по-другому. У нас же получилось так, словно актер не вовремя вышел на сцену, нарушив весь порядок действий. Когда папа уехал, мне было страшно стыдно. Мы с Рэйч оказались недостаточно важными, чтобы он остался с нами. Если бы мы были умнее, добрее, если бы мы больше заслуживали любви, возможно, он остался бы. Люди не бросают тех, кто достоин любви.

– Похоже, я поставила не на ту лошадь, – сказала я Рэйч той ночью.

Мы старались не озвучивать свою молчаливую преданность каждому из родителей, но сестра лишь мрачно улыбнулась на мои слова.

Я решила не рассказывать об истинной глубине моей боли. Каждый вечер я изливала душу в дневнике, выплескивая черную ярость на бледно-розовые страницы. «Почему ты УЕХАЛ? Почему ты бросил МЕНЯ?!» – царапала я в дневнике, находя утешение в черно-белом детском восприятии мира. Я была ребенком – и я ничего не знала о том, как трахаются с принцессами маори, как разводятся, как не хотят иметь детей. Печаль и гнев со временем ослабели и стали превращаться во что-то другое. Но хрупкость опутала меня, как ползучий плющ, надежно скрывая мои подозрения и боль.

А лучше всего я скрывала свою тоску по папе. Мне ужасно его не хватало.

* * *

– Черт побери! САМОЕ подходящее время! – воскликнула мама.

Хозяева нашего временного жилища сообщили, что возвращаются. Поэтому через год после переезда мы снова упаковали свои театральные программки и переехали в ветхий двухэтажный дом в Вуд-Грин.

– Но это же УЖАСНО неблагополучный район! – сообщила мне подружка из нашей шикарной школы.

Мама смогла это пережить. Вуд-Грин славился очень высоким уровнем преступности, но мама решила сгладить негативное впечатление, называя наше новое местожительство на французский манер – Форе-Верт. Трикл попытался найти друзей среди местных светских бродячих котов, но бархатный ошейник, подаренный ему Джеймсом Коберном, делал его вялым итонцем[20], неспособным слиться со своим новым окружением.

Верные бонвиваны из нашей прежней жизни порой нас навещали, помогали развешивать полки, дарили мебель, но вечеринки резко прекратились. Теперь мы были всего лишь несчастными, брошенными женщинами, а не хозяйками оживленного и стильного салона. Приезжали Джейн и ее мама Мэнди. Их приезды становились успокаивающим напоминанием о старой жизни. Они привозили с собой смех и дух женской солидарности. Моя дружба с Люси Симпсон постепенно переросла в дружбу семей, но мы все же общались, пока наши матери болтали за бокалом вина на кухне их дома. Ральф по-прежнему был рад видеть меня. Его запах возвращал меня в те времена, по которым я так скучала.

Красные счета продолжали поступать. Мы полностью зависели от кредитов, комиссионных магазинов и щедрости друзей. Но мама каким-то нечеловеческим усилием воли и с помощью бесконечных кредитов ухитрялась держать нас в дорогой школе.

– Я не хочу, чтобы вы тоже оказались в таком же положении, как я! – твердила она.

Я начала много врать. Главным образом школьным друзьям. Девочке, которая жила в особняке, я сказала, что в нашем доме семнадцать комнат. Я придумала поездку на лыжный курорт всей семьей. Я научилась уклоняться от расспросов о том, где мы живем, и пропускала мимо ушей вопросы о том, где куплены мои туфли: дорогая школа – не место, где можно признаться, что мне купили их в благотворительном магазине центра по исследованию рака. Я врала про своего отца, превратив его в фантастическую фигуру, вечно занятую съемками в разных странах мира. Я свыклась с ролью гостьи в чужих домах, вежливой, скромной и нетребовательной. Я тщательно скрывала темные тайны собственной разбитой семьи, бросившего нас отца и пустых банковских счетов. Я чувствовала себя лондонским «талантливым мистером Рипли», которого могли разоблачить каждую минуту. Но новая хрупкая броня оказалась очень кстати – она наделила меня едким цинизмом.

Я начала подражать Линси и женщинам из «Династии». Я стала блестящей, холодной, свободной от лишних эмоций. Моим новым кумиром стала Мадонна. Я копировала ее речь, стала бросаться ее фразочками. Мои подруги грезили о романтических свадьбах со своими поп-кумирами. В моих фантазиях разворачивались драматические истории мести, а изменщиком был Джордж Майкл. «Поздравляю, ты только что потерял лучшее, что у тебя было», – так я пригвождала злодея, а он рыдал на постели в гостиничном номере, и слезы текли из-под его темных очков.

Я завидовала тому, как с нашей новой жизнью справляется Рэйч. Она не врала про семнадцать комнат. Она не фантазировала о том, как ей изменяет Джордж Майкл. Она не скрывалась. Она спокойно приглашала к себе лохматых мальчишек из обычных школ, которые начинали проявлять к ней интерес. Ей каким-то чудом удалось отделить свою человеческую ценность от жизненных обстоятельств родителей. Она отвергала богатый мир, куда я так страстно стремилась. Рэйч ходила на демонстрации, общалась с людьми вне нашей школы и не принимала материализма моих подруг. Она расцвела физически и стала очень популярной – таких девушек называют «действительно очень красивыми». Из тихони она превратилась в красавицу, на которую обратил бы внимание сам Аполлон.

Я гордилась ее новой популярностью, но Рэйч не интересовало ее новое состояние и высокая оценка со стороны окружающих. В отличие от меня, она никогда не покидала нашего племени изгоев и свято хранила наш бродячий код.

Через год после отъезда отца, когда мне было четырнадцать, а Рэйч шестнадцать, мама сказала, что нам нужно на короткое время расстаться. Она получила небольшую актерскую работу в Австралии – труппа, где она участвовала в пьесе Сэмюэля Беккета вместе с актрисой Билли Уайтлоу, отправлялась на гастроли. Мама сказала, что это всего на несколько месяцев, которые «пролетят незаметно». Нам с Рэйч предстояло жить в разных семьях. Рэйч отправилась в семью режиссера и актрисы, у которых было двое маленьких детей. Я же вернулась в семью с собакой – к Симпсонам.

Мама решила пережить эти далекие от идеала обстоятельства с оптимизмом героини мюзикла сороковых годов, которая заявила: «Давайте устроим шоу В АМБАРЕ, чтобы собрать деньги на сиротский приют!» Но, с какой стороны на это ни смотри, наши тончайшие семейные узы, в конце концов, порвались под грузом внутреннего хаоса. У мамы всегда была мечта: кухонный стол, большая семья, тарелки с домашней лазаньей, ощущение принадлежности… Эта мечта так и осталась мечтой. Теперь мы стали четырьмя людьми, которые жили в разных домах сами по себе. Шоу пришлось отменить за отсутствием актеров.

Я, наконец, обрела жизнь, о которой всегда мечтала. Я оказалась в добропорядочной семье с собакой. Но никто не говорил, что ради этого мне придется расстаться с Рэйч.

– Я не хочу с тобой расставаться, Рэйч, – рыдала я, собирая вещи.

– Все будет хорошо, Эм. Я буду часто к тебе приезжать! – утешала она меня.

Мои эмоции рядом с ее серьезным спокойствием казались чрезмерными. Мы укладывали в чемоданы всю нашу жизнь. На заднем плане играли песни A-ha. Я готовилась к роли вежливой и обаятельной гостьи, которую мне предстояло играть несколько месяцев. Я ехала в семью с собакой.

Трикл, последнее напоминание о домашней стабильности Холли-Виллидж, переезжал к маминому бойфренду, с которым она то сходилась, то расходилась. Джон был актером. Он блеснул в больничной драме 60-х годов. Я видела старые его фотографии, где он был изображен со стетоскопом и зажженной сигаретой. Джон был человеком добрым, но сдержанным. Этот уроженец Йоркшира появлялся, когда мама в нем нуждалась, и исчезал, когда нужда проходила. Он обладал всеми чертами, которых не было у папы. Он полагался на действия, а не на обаяние. Этот человек умел сверлить стены и менять шины. Он часто вспоминал диалоги из военных фильмов, где снимался. «По крайней мере, на Западном фронте без перемен». Но я чувствовала, что мамино отсутствие так же тяжело для него, как и для нас.

Мы простились с мамой в аэропорту.

– Пока, дорогие! Я так вас люблю. Время пролетит незаметно! – кричала мама, махая нам рукой, но потом ее фигурка исчезла за дверями.

Я поселилась в гостевой комнате дома Симпсонов. Мне подарили красивую настольную лампу и будильник. Но порой я не могла заснуть. Симпсоны были очень добры. В их доме я обрела структуру, которой в моей жизни никогда не было. Но я скучала по маминому театральному смеху и запаху амбры. Я тосковала по папиному красноречию. А больше всего мне хотелось быть рядом с сестрой!

Иногда я тайком спускалась на сосновую кухню Симпсонов, открывала морозильник и запускала ложку в одну из аккуратных упаковок мороженого, тщательно разравнивая поверхность, чтобы скрыть следы своего ночного набега. Потом я тихо пробиралась в кладовку и ложилась рядом с лежанкой Ральфа. Я гладила его мягкую шерсть, а он лизал мои щеки. Каждый раз он встречал меня, как давно потерянного любимого родственника. Эти ночные визиты были нашей тайной, которой мы ни с кем не делились. Мама звонила и писала из Австралии. «Здесь СОВСЕМ не весело. Я даже улыбаться без вас не могу – словно оказалась в песне Барри Манилоу!» С того же континента приходили открытки от папы: «Роторуа похож на усталого, старого трансвестита – много блеска и краски, но внутри все блекло и скучно». Мы с Рэйч каждый день звонили друг другу из наших временных домов, но разговоры наши были краткими и формальными, чтобы не слишком беспокоить наших благодетелей.

Потом мама вернулась. Однажды мы увидели ее за воротами школы. Она стала обнимать и целовать меня, одаривать футболками с коалами и австралийскими сладостями.

– Я так по вам скучала! – твердила она.

Мы загрузили мой чемодан в машину и отправились за двумя другими членами банды, Триклом и Рэйч.

В нашем маленьком доме пахло сыростью и заброшенностью. Ворота слетели с петель, отопительный котел сломался. Трикл отметил воссоединение с семьей, наложив кучу в гостиной. Но это было неважно. Я снова была с Рэйч.

* * *

– Ваш отец приезжает в гости! – через два года объявила мама.

Прошло почти пять лет с того момента, когда мы получили письма с сообщением, что он уезжает из Англии. Я не была уверена, что он узнает нас – так мы изменились. Он пропустил слишком много эпизодов шоу, чтобы вновь увлечься сюжетом.

Представление о родительских границах в нашей семье всегда было слабым, но после отъезда отца эта хрупкая стена окончательно рухнула. Мне было уже почти семнадцать, а Рэйч девятнадцать, и мы втроем перестали притворяться семьей. Мы стали скорее женщинами, участвующими в реалити-шоу «Три независимые девушки». К маме мы относились как к сестре. Порой мы одалживали друг другу одежду и стреляли сигареты. Страстные конфликты возникали только с партнерами. Вечерняя Мама одержала окончательную и бесповоротную победу над Дневной Мамой. Наши друзья стали общаться между собой: ее театральные друзья-геи подружились с нашими подружками, которые заходили к нам покурить и выпить. Мы устраивали женские вылазки, где Рэйч и мама отчаянно флиртовали с испанскими официантами.

– У ее приятеля ОЧЕНЬ БОЛЬШОЙ, Эм! – шепотом сообщала мне Рэйч.

Поэтому, когда я узнала, что папа возвращается в Лондон в командировку, меня словно швырнуло в старый мир, принадлежавший кому-то другому. Теперь я была частью чисто женской труппы, где роли «случайного гостя-мужчины» уже были распределены.

Мамин периодический приятель Джон вернулся в нашу жизнь. У Рэйч было романтическое увлечение по имени Зиги. Я тоже периодически в кого-то влюблялась, но ненадолго. Я жила отношениями Рэйч, избрав для себя роль третьего лишнего. Симпатичных друзей Зиги я давно считала своими. Я привыкла к тому, что меня считают «сестрой Рэйчел», хотя в детстве все было наоборот. Было так приятно сидеть на заднем сиденье и наслаждаться поездкой, когда за рулем сидела сестра.

Воссоединение с отцом не превратилось в трогательный вирусный ролик «Лев встречается со своим прежним хозяином», как я ожидала.

На людях я рассказывала об отце с громогласным хохотом. Это вполне соответствовало моей новой личности – молодой Мадонны. Но втайне я писала ему длинные письма, выискивая слова в словарях, чтобы произвести на него впечатление: «Я кропотливо расчесываю волосы», «Погода безнадежно переменчива».

Когда же встреча, наконец, состоялась, он не стал молить о прощении, которое мы готовы были ему великодушно даровать. Мы словно случайно встретились с давним другом. Мы говорили о джетлаге, о кино, о коте. Принцесса маори давно сменилась другой подружкой, уверенной рыжеволосой женщиной, которая не отпускала папину руку. Она почти сразу порылась в сумочке и вытащила альбом с фотографиями двоих своих детей. Мне было больно слышать, как папа рассказывает о забавных проделках этих таинственных квазиотпрысков, об их днях рождения, о совместных поездках.

После того случая с фотоальбомом мама долго кричала на отца по телефону.

– В смысле МОИ дочери?! Это НАШИ дочери!!

Она швырнула трубку, и мы втроем долго сидели на кухне, как соседки по общежитию, поносящие мерзкого бойфренда, избравшего другой мир.

Через несколько дней мама предложила, чтобы мы с Рэйч попытались встретиться с отцом без РВЖ (так мы окрестили РыжеВолосую Женщину), прежде чем он вернется в Новую Зеландию.

Когда папа приехал, я постаралась не обращать внимания на острую боль в животе, которая не проходила с момента нашей встречи. Мы разговаривали о друзьях, он похвалил нашу одежду, спросил у Рэйч про ее бойфренда. И все? И он не собирается сказать, что любит нас и сожалеет обо всем?

Он снова стал рассказывать о детях РВЖ, о забавных словечках ее замечательного сынка.

Рэйч хмыкнула и понимающе посмотрела на меня. Я не поддалась. Я повернулась к отцу и сказала:

– Очень мило с твоей стороны рассказать нам о своих новых детях, папа.

Рэйч пораженно уставилась на меня. Ты что, с ума сошла?! Отец замолчал. Он тяжело дышал, словно породистый жеребец, готовый кинуться в галоп. А потом он стал орать. Так, как не орал никогда. Он метал громы и молнии. Был рад, что ему не нужно жить со мной. Он даже не понимал, как Рэйч может жить со мной.

Ему не следовало упоминать Рэйч. Если, конечно, он не хотел, чтобы я взорвалась.

– Может, поговорим об Аните, папа? И о том, как Рэйч «может жить» с этим? Давай поговорим о ней!

Я ступила на опасную территорию. Страх я спрятала за дерзостью. Я выбежала из гостиной и бросилась в ванную комнату, со стуком захлопнув за собой дверь. Но руки у меня дрожали.

Папа редко терял самообладание. Он злился на недомыслие, домашние обязанности его раздражали. Он редко повышал голос, когда мы с Рэйч выходили за рамки допустимого поведения. И я не была готова к тому, что произошло потом.

Я услышала его шаги. Он направлялся через кухню к ванной. Он принялся колотить в дверь. Дверь дрожала под ударами кулаков и пинками. Он навалился на нее всем телом. Маленькая задвижка отлетела, дверь слетела с петель и грохнулась на раковину. Зазвенели бутылочки и флаконы. Дверь рухнула на пол.

Я съежилась в ванне и молча смотрела на отца.

Дыхание его постепенно замедлилось. Он посмотрел на слетевшую дверь, потом перевел взгляд на меня. Он явно был в ужасе от того, что сделал.

– Что здесь происходит? – крикнула Рэйч.

Она быстро восстановила порядок, увела нас с места катастрофы, твердя, что всем нужно «успокоиться, черт побери».

Отец был потрясен. Он, ссутулившись, сидел в гостиной и молчал. Но потом все же извинился за «непростительную потерю контроля». В конце концов мы начали говорить о произошедшем с черным юмором, представляя все как комический эпизод. «Когда папа сорвал дверь с петель».

Меня все же мучило чувство вины за то, что я спровоцировала отца на такую вспышку ярости. Но в то же время я испытывала облегчение, словно эта слепая ярость была свидетельством того, что мы ему не безразличны.

«Случай с дверью» мог стать семейной шуткой, но мы больше никогда не говорили о том, что послужило его причиной. Мы дружно решили, что прошлое – это край, куда лучше не возвращаться.

Отец улетел в Новую Зеландию с РВЖ, а через год вернулся в Англию один.

Мама пыталась вернуть его в нашу жизнь, периодически приглашая его в гости по воскресеньям и на дни рождения. Он начал снимать документальные фильмы для бывших коллег по Би-би-си, писал телевизионные обзоры в «Таймс», которые я показывала своим подружкам в колледже. Это позволяло им думать обо мне как о дочери разведенных, но все же любящих родителей. Им не нужно было знать о «двух, которыми его шантажируют» и о «я никогда не хотел иметь детей». Так было проще.

Наша женская труппа переехала в новый дом на тихой улочке в Масвелл-Хилл. Наконец-то у нас с Рэйч появились отдельные комнаты.

– Самое время, – смеялась она. – Как раз, когда нам нужно уезжать в университет.

Трикл с радостью переехал вместе с нами, позабыв о бродячих котах, которые его так и не приняли.

Втайне я гордилась своим решительным разговором с отцом. Я не отступила. Я сделала то, что сделала бы на моем месте Линси. Или бабушка. Моя бесстрашная стойкость воина обманула всех. Даже мама стала частенько повторять, что я напоминаю ей бабушку. Но даже такой несокрушимый воин не мог жить вечно.

* * *

Мы с Рэйч в последний раз вышли на сцену детских уик-эндов. У бабушки знакомо пахло кошачьей едой, сигаретным дымом и одеколоном. Чарли, Саймон и Лаки выглянули из-за дивана и юркнули обратно. Их остекленевший ужас был ощутим более чем когда-либо. Из-за закрытой двери гостиной я услышала приглушенный смех – по телевизору шел какой-то фильм, который показался каким-то гротескным и неуместным. Я повернула ручку двери, покрытую множеством слоев краски. Все было точно так же, как всегда. Медная пепельница на полке. Африканские картины над диваном. На журнальном столике раскрытая телепрограмма. Недопитая чашка чая. А на диване с широко раскрытым ртом лежала бабушка в изумрудно-зеленом нейлоновом пеньюаре. Брови ее были нахмурены, навсегда запечатлев на ее лице тревогу от неожиданной боли.

Я обняла ее грузную фигуру. Розовые волосы с седыми корнями на висках были густо покрыты лаком.

Несколько дней мы разбирали бабушкины тюрбаны и сигаретницы, ее буклеты для худеющих, коробочки с диетическими конфетками, утащенные из магазинов, статьи о новой смертельной болезни, фотографии ее приключений. Все воспоминания о необычной жизни этой женщины мы упаковали в коробки и корзины.

Я поняла, что были люди, о которых нам просто не говорили. Жизнь бабушки протекала на множестве континентов и не раз начиналась сначала. Мы просто не представляли ее во всей полноте.

– Может быть, стоит попробовать поискать деда Байо в Нигерии, – предложила я.

– Честно говоря, – откликнулась Рэйч, – двоеженцы не обязаны ходить на похороны каждой жены. Имей совесть, Эм!

* * *

Легко понять, что человек врет: он начинает повторять вопросы следом за тобой. Просто ты застал его врасплох, и он пытается выиграть время. Вот простой пример:

Рэйч: Папа, что происходит? Трикл жив?

Папа: Что ты имеешь в виду под «что происходит»? Ты спрашиваешь, жив ли Трикл?

Я не знала о том, что это признаки лжи. И очень жаль, потому что иначе мы получили бы массу времени.

Прошло четыре года после того печального случая с дверью ванной. Папа вернулся в Англию и снимал у коллеги холостяцкую квартиру в Чизвике – сам коллега бросил минималистический черно-хромированный интерьер ради семейной жизни.

Нам с Рэйч исполнилось двадцать четыре и двадцать два года. Мы с ней снимали квартиру через дорогу от дома нашего детства в Холли-Виллидж. Забавно, как мы там оказались. Наши амбициозные новые коллеги в мире масс-медиа оставили свою историю позади. Им была удивительна наша привязанность к прошлому. Но я знала, почему нас обеих тянет в это место.

Мама на год уехала работать в Австралию, но возникла проблема с Триклом. Наш домохозяин установил твердое правило «без домашних животных», и мы с Рэйч решили уважать его желание, поскольку он был наркодилером, отбывавшим срок за распространение наркотиков. Поэтому Трикл отправился жить к отцу.

Триклу было уже четырнадцать. Он вступил в старческий период жизни. Он постоянно дрожал, у него случалось недержание. Когда-то блестящая шерсть стала тусклой и свалялась. Клочья шерсти оставались на бархатистой обивке дивана. Изо рта у него пахло, глаза слезились, дышал он с трудом, но кот все равно оставался добродушным старым приятелем для всех нас.

Через несколько месяцев после маминого отъезда Рэйч предложила навестить папу. Но Триклу оказалось очень трудно найти для нас свободное время. Наши договоренности отменялись, сообщения оставались без ответа, находились какие-то оправдания. Мы стали чувствовать себя назойливыми журналистами, преследующими знаменитость, отделывающуюся от нас пустыми отговорками.

Папа заявил, что Трикл отправился к ветеринару, но болезнь кота явно затянулась. Поэтому мы позвонили нашему ветеринару, чтобы узнать о состоянии Трикла. Мистер Хилл сообщил нам, что уже год не видел нашего кота. Он говорил, как хозяин гостиницы из фильма ужасов, который торжественно объявляет, что человек, с которым вы только что встретились в коридоре, мертв уже «пятнадцать лет».

Вооружившись этими доказательствами, мы решили, что пора устроить перекрестный допрос.

– Трикл у мистера Хилла на Парк-роуд? – в лоб спросила Рэйч.

Мы ждали, что папа попадется в расставленную ловушку.

И он тут же попался.

– Странно. Я звонила мистеру Хиллу. Он не видел Трикла с прошлого года.

Папа замолчал. Откашлялся. Что-то пробормотал.

– Ты сказала, МИСТЕР ХИЛЛ? Прости, я не расслышал. Я думал, ты сказала, мистер МИЛЛЗ. Это другой ветеринар, гораздо лучше. Старый, добрый мистер Миллз.

Странно, но мы не нашли другого ветеринара со столь сходной фамилией на той же улице. Но комический обман с «мистером Миллзом» позволил нам выявить неготовность отца выложить нам все факты.

Я знала, что наша косвенная попытка поймать его на обмане – не лучший способ, но после катастрофы с дверью решила пойти таким путем. Не поймав его на мелочах, мы и надеяться не могли на правду в серьезных вопросах. Но, пожалуй, некоторые двери мы предпочитали держать закрытыми, боясь того, что может произойти, если они рухнут.

Со временем мы узнали, что отец отдал Трикла своей подруге-актрисе – сразу после маминого отъезда. И через две недели она похоронила его в саду в одеяле, которое «так подходило к его меху, каштаново-коричневому». «Думаю, он достаточно настрадался в конце жизни», – добавила актриса, желая не казаться в наших глазах главной подозреваемой в убийстве.

Меня терзало чувство вины. Мы все предали нашего доброго, старого Трикла, и ему пришлось заканчивать свои дни с чужим человеком в незнакомом доме.

Иногда мы с Рэйч спускались с холма из нашей квартиры в Хайгейте и смотрели на ворота дома нашего детства. Я вспоминала, как мы в сумерках разыскивали Трикла на кладбище. Глядя на окна нашей старой спальни, я возвращалась в прошлое – шумные актеры, сигаретный дым, кипящее рагу на плите, цитаты из Шекспира на стенах, двор Линси, где малыш Трикл восседал на коленях кинозвезды. Я скучала по всему этому.

Мы никогда не получили нашу собаку – собаку, ради которой люди остаются.

В гостиной пожилой маминой соседки висела табличка в виде деревянного сердечка, на котором причудливым курсивом было написано: «Дом – это не место, это чувство!» Конечно, это была та самая массовая сентиментальность, над которой я откровенно посмеивалась: «Отлично! А где же тогда спать?» Но в глубине души мне была близка эта простая, незатейливая народная мудрость. Какими бы мы ни были в те времена в Холли-Виллидж, у нас все же был настоящий дом.

Теперь домом для меня был человек, а не место. Человек, который всегда был в центре моего мира: мой маяк, окутывающий всю мою жизнь теплым светом. Пока Рэйч со мной, все будет в порядке.

Часть вторая

Гиггл

Глава седьмая

2010

Довольно странно проснуться утром и обнаружить, что в твою спальню прокрались сорок лет, не удосужившись даже постучать. Особенно когда ты смотрела жизненную пьесу сестры, словно романтическую комедию Ричарда Кёртиса[21], фильм, который набирает в прокате 250 миллионов и окутывает людей теплой аурой, не дающей замерзнуть даже в зимние морозы, напоминающей о летнем солнышке и теплых объятиях.

Моя же жизнь более всего походила на эпизод из «Секса в большом городе», который согласился поставить Майк Ли. (Но потом его уволили за чрезмерную британскость и едкость. И депрессивность.) Моя история более подходила для полуночного просмотра на артхаусном канале, доступном только подписчикам. И увидели бы ее не более пяти тысяч человек – и то, если бы ветер выдался попутным. По ее поводу разошлись бы мнения завсегдатаев кафе Восточного Лондона, и люди спрашивали бы: «А чему именно научилась главная героиня?»[22]

РЭЙЧЕЛ: КИНОФИЛЬМ

БЫСТРО ЕДУЩИЙ ПОЕЗД – УТРО

Осень 1989 года. За окном поезда проносятся живописные сельские пейзажи. Пассажирка, РЭЙЧЕЛ, одета в футболку с надписью «Свободу Нельсону Манделе» и синее худи. Она слушает в плеере песню Моррисси «Every Day Is Like Sunday».

Поезд тормозит, и мы видим на перроне табличку «ВИНЧЕСТЕР». Рэйчел пытается вытащить тяжелый чемодан из поезда. Чемодан раскрывается, и из него вываливаются вещи.

РЭЙЧЕЛ (со смехом, несмотря ни на что):

Неплохое начало, Рэйч.

ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ КОЛЛЕДЖ – ДЕНЬ

РЭЙЧЕЛ в белых джинсах и футболке с длинным рукавом и китчевым изображением Девы Марии рисует эскизы костюмов возле окна. Входит группа студентов в цветных джинсах в стиле 90-х и тяжелых ботинках. Они со смехом увлекают ее в паб.

ЛОНДОН – ДЕНЬ.

ТРИ ГОДА СПУСТЯ

РЭЙЧЕЛ чувствует себя слегка неловко в темно-синем брючном костюме в духе 90-х годов и со стрижкой Моники из «Друзей». Она стоит перед красивым лондонским зданием с табличкой «Фрейд Коммюникейшенз». Она приглаживает пиджак – и тут же наступает в собачьи какашки.

РЭЙЧЕЛ:

Еще одно неплохое начало, Рэйч.

ЛОНДОН – ВЕЧЕР

РЭЙЧЕЛ и ее младшая сестра ЭМИЛИ сидят в шумном баре в Сохо. На них топы на тонких бретельках, защитные брюки, а в ушах крупные серьги. На заднем плане играет песня «Сигареты и алкоголь». К ним подходят двое, АДАМ и АВСТРАЛИЕЦ.

АДАМ: Что пьете?

РЭЙЧЕЛ улыбается, глядя, как ЭМИЛИ оживленно беседует с АВСТРАЛИЙЦЕМ.

АДАМ и РЭЙЧЕЛ обмениваются понимающими усмешками.

ЦЕРКОВЬ – ДЕНЬ.

ЧЕТЫРЕ ГОДА СПУСТЯ

РЭЙЧЕЛ, сияющая невеста, выходит на солнечный свет, держа за руку радостного АДАМА. Звучит песня Кайли Миноуг «Все крутится». ЭМИЛИ, подружка невесты в бледно-розовом платье, с той же стрижкой из «Друзей», непрерывно курит и яростно посматривает на свидетеля жениха, АВСТРАЛИЙЦА.

БОЛЬНИЦА – ДЕНЬ

РЭЙЧЕЛ рожает. Она ухватилась за поручни кровати. КРИСТИНА и АДАМ рядом с ней. В комнату входит ЭМИЛИ на шпильках, в розовой футболке с надписью: «Я БОЛЬШЕ ЕГО НЕ ЛЮБЛЮ».

РЭЙЧЕЛ (тянется за больничным тазиком):

Отличные туфли, Эм.

(Ее рвет в тазик.)

ДОМ В СЕВЕРНОМ ЛОНДОНЕ – ДЕНЬ

РЭЙЧЕЛ, МИМИ и АДАМ в гостиной своего дома. Все выкрашено в пастельные цвета. Мебель середины века. Они открывают ящик, и оттуда выскакивает новый член семьи, золотисто-палевый щенок.

МИМИ (в восторге):

Я знаю, как его назову! Это Гиггл!

БОЛЬНИЦА – ДЕНЬ

РЭЙЧЕЛ в больничной кровати. Рядом АДАМ, МИМИ, КРИСТИНА и ЭМИЛИ. На ее груди спит младенец, завернутый в розовое одеяльце.

МИМИ (в восторге):

Я знаю, как ее назову! Это Бейонсе!

САД В СЕВЕРНОМ ЛОНДОНЕ – ДЕНЬ

Солнечное июньское утро. Выходной день. РЭЙЧЕЛ сидит в саду, рядом с ней АЛЬБЕРТА, АДАМ, МИМИ и ГИГГЛ, а ЭМИЛИ фотографирует семейную сцену. Неожиданно ГИГГЛ прыгает и выхватывает соску изо рта АЛЬБЕРТЫ.

ВСЕ (одновременно): ГИГГЛ!

Стоп-кадр: момент семейной игривости, точно передающий дух радостной семейной жизни. На заднем плане звучит песня Journey «Don’t Stop Believin’».

Тем временем на другом экране…

ЭМИЛИ: КИНОФИЛЬМ

БРАЙТОН – ДЕНЬ

Осень 1989 года, Брайтон. Мы слышим скорбные звуки виолончели, видим водоросли и обломки, выброшенные на морской берег. Потрепанный желтый «Форд Фиеста» с оторванным глушителем сворачивает к университетскому кампусу. Из машины выходит молодая женщина в джинсовой куртке. Это ЭМИЛИ. За ней следуют КРИСТИНА и РЭЙЧЕЛ. Они несут цветы в горшках и настольную лампу. ЭМИЛИ смотрит вверх на перетяжку: «САССЕКС ПРИВЕТСТВУЕТ ПЕРВОКУРСНИКОВ 1989 ГОДА». Кто-то зачеркнул часть слова «САССЕКС». И на перетяжке остался только «СЕКС».

ЭМИЛИ:

Мне остается лишь гадать,

Как много времени пройдет, пока

Освоюсь в этом месте я, сказав:

«Лишь трое нас на этом свете. Ты, я

И твой кальян».

УЛИЦА БРАЙТОНА – ВЕЧЕР

ЭМИЛИ:

Все говорят, что жизнь студента

Так хороша, что не оставишь ее,

Забыть не сможешь. Что, если вдруг

Сегодняшняя пробка на дороге

Назавтра станет радостью великой?

ЭМИЛИ с отвращением смотрит, как ее однокашники, напившись, хватают дорожный конус и, используя его в качестве мегафона, распевают песню EMF «Невероятно».

ВОСТОЧНЫЙ

ЛОНДОН – ДЕНЬ

ЭМИЛИ выходит из лондонского метро. Вокруг сигналят машины. Звучит депрессивная акустическая скрипичная версия песни I’m Every Woman. Мы двигаемся мимо городских достопримечательностей. Ей трудно идти на высоких каблуках и в черном костюме с узкой юбкой.

ОФИС SUNDAY TIMES – ДЕНЬ

ЭМИЛИ сидит над гигантскими мешками с письмами. Мешки валяются на грязном полу почтовой комнаты. Туфли на каблуках она скинула, юбку подтянула наверх.

Это не та блестящая роль, к которой она готовилась. Входит ПОМОЩНИК РЕДАКТОРА.

ПОМОЩНИК РЕДАКТОРА: Вы Эмили?

ЭМИЛИ испытывает глубокое облегчение. Ужасная ошибка будет исправлена. Она поправляет юбку.

ЭМИЛИ:

Да! Я выпускница университета,

И думаю, что здесь какая-то…

ПОМОЩНИК РЕДАКТОРА:

Да, не должны вы заниматься этим,

Редактор хочет, чтобы вы его подарки

К Рождеству упаковали. И выбрали.

И написали все открытки.

ЛОНДОН – ДЕНЬ

Маленькая лондонская квартира. Звучит сокращенная струнная версия песни «Независимая женщина». Смысл ее полностью меняется сценой, происходящей в гостиной ЭМИЛИ. На столе валяется вскрытый пакет коктейльных креветочных чипсов. В пепельнице полно окурков. Целая кипа штрафов за неоплаченную парковку.

ЭМИЛИ:

Ты не выбираешь Лондон, этот город

Сам выбирает тебя… И вот он выбрал мне

Квартиру, где живет семья мышей, и холодильник

С двумя бутылками шампанского и тушью для ресниц.

А утром я всегда встречаю старика, что надо мной живет,

И каждый раз он просит ему шнурки ботинок завязать.

ЭМИЛИ открывает дверь. Входят РЭЙЧЕЛ и КРИСТИНА. Они принесли цветы и подарки на новоселье. Они вместе выходят на кухню.

КРИСТИНА (заговорщическим тоном, обращаясь к Рэйчел):

Проблема в том, как СПРАВИТСЯ она

Здесь в одиночку? Я всегда нужна ей,

Чтобы присматривать за всем.

РЭЙЧЕЛ:

Ты помнишь, как касатку Вилли тот мальчик

Отпустил в открытый океан? Она сумеет справиться,

Как он. И не волнуйся, мама.

ТАКСИ ВОЗЛЕ ДОМА ЭМИЛИ —

ВЕЧЕР

ЭМИЛИ (водителю):

Я потеряла сумочку. И… черт! Мои ключи!

(она смотрит на дорогу)

Вот черт! Мою МАШИНУ уроды заблокировали напрочь?

Послушайте, а нет ли телефона у вас,

Чтоб я могла кому-то позвонить?

КВАРТИРА ЭМИЛИ,

СОЧЕЛЬНИК – ДЕНЬ

ЭМИЛИ открывает подарок от своего бойфренда, КОМИКА. Это игрушка, розовый механический пудель.

ЭМИЛИ:

Как он хорош!

КОМИК:

Пока не можем завести собаку мы с тобой,

Пусть этот розовый барбос побудет с нами.

КВАРТИРА ЭМИЛИ,

ТРИ МЕСЯЦА СПУСТЯ – ВЕЧЕР

ЭМИЛИ выбрасывает розового пуделя в мусорное ведро и наливает себе вина. За ней наблюдает РЭЙЧЕЛ. В дверь стучат. ЭМИЛИ вздыхает с облегчением. Он не может жить без нее. Он вернулся.

СТАРИК СВЕРХУ (указывая на свои ботинки):

Ты не поможешь мне, соседка дорогая?

ЭМИЛИ перевозит коробки в свою новую квартиру с садиком. Ей помогают АДАМ, РЭЙЧЕЛ и КРИСТИНА.

ЭМИЛИ:

Возможно, кто-нибудь из нас не приспособлен просто,

Чтоб жить с уютным лабрадором и минивэном,

И, возможно, нет в этом ничего такого.

Пока находишь место ты, где жить и где не будут

Старики спускаться, чтоб женщины завязывали им шнурки.

РЭЙЧЕЛ:

Теперь есть милый садик у тебя!

ЭМИЛИ:

И я могу теперь иметь собаку!

МИМИ:

Ты вечно говоришь нам про собаку,

Но никогда собаки нет.

ЭКРАН ТЕМНЕЕТ ПОД МЕЛАНХОЛИЧЕСКУЮ

ВИОЛОНЧЕЛЬ

«Познакомься с мистером Гигглом. У него ошейник со стразами и атласная подушка. Это самая дружелюбная собака в мире. Целую».

Я смотрела на присланную Рэйч фотографию. Щенок был не просто милым, он мог бы стать настоящей звездой Инстаграма. У него были огромные глаза, словно из диснеевского мультфильма, голова, склоненная набок, и мягкая золотистая шерсть. На другой фотографии девятилетняя Мими обнимала свой подарок. Глаза ее торжествующе блестели, словно говоря: «Настойчивость – вот что отделяет согласие от отказа. Разве ты не читала „Искусство заключать сделки“?»

Появление Гиггла, этого крохотного щенка, полумопса, получихуахуа, имело огромное значение. Рэйч наконец-то присоединилась к кругу семей, имеющих собак, с их упорядоченной жизнью, полными холодильниками и собачьим кормом в кухонном шкафу. Ее дом был тщательно отделанной и украшенной гаванью, куда часто приходили друзья выпить розового вина, пока их дети весело резвились в саду с Мими.

Но вспышки прежней жизни все равно случались, чтобы напомнить ей, какой большой путь она прошла. Периодически появлялся папа – словно дружелюбный старый дядюшка. С годами он не утратил привычной эксцентричности.

– Я разрежу праздничный торт Мими! – однажды предложил он, но в процессе отвлекся на книгу Мартина Эмиса.

– Папа, – мягко напомнила Рэйч, – ты оставил нож на батуте Мими. А еще ты прислонился к обогревателю, и твой джемпер уже дымится.

Мистер Гиггл помогал справляться с такими моментами – он умел устраивать полный хаос, но с непередаваемым, теплым обаянием. Он обладал добродушным стоицизмом мопса и общительной игривостью чихуахуа. Он напоминал мне мою сестру – за бесспорной привлекательностью скрывался боевой дух.

– Гиггл! – отчитывала пса Рэйчел. – Тебе здесь не место!

Гиггл обожал запрыгивать на диван и устраиваться на ее любимом месте. Он игриво кусал Рэйч и смотрел на нее с обожанием, как бойфренд, который знает, что выбрал себе девушку из другой категории.

Я так и видела, как Рэйч надевает на него шлейку с поводком, наклоняется, чтобы почесать ему животик, а он радостно высовывает розовый язычок. Я испытывала острую зависть, когда она брала с собой пакетики для уборки и закутывалась в шарф, чтобы выйти с песиком на вечернюю прогулку. Теперь она говорила на языке собаковладельцев, и у нее был определенный распорядок дня.

Гиггл был больше, чем просто собака. Он был воплощением пути в лесу, выбранного Рэйч, того самого пути, где стояла табличка: «Зона для пикника национального фонда». На моем же пути красовалась совсем другая надпись: «Опасно! Вы на территории медведей».

В двадцать лет Рэйч заигрывала с нестабильностью, но нестабильность ее была безвредной, свойственной юности, а не такой, которая удерживает тебя на поезде, когда ты уже давно проехал свою остановку. У нее было несколько романов с непостоянными художниками, но в спутники жизни она выбрала Адама, специалиста по рекламе из Манчестера, с которым было весело и который не боялся обязательств. Она и сама стала работать в рекламе, что позволило ей использовать навыки рисования, полученные еще в детстве, – а также десять тысяч часов родительской академии, посвященных изучению обаяния и шарма.

– Рэйч – такая талантливая художница, – порой сокрушалась мама. – Мне хочется, чтобы она продолжала рисовать.

Но если хочешь иметь минивэн, собачьи миски и поленья, потрескивающие в камине, то все это вряд ли найдется в жилище Ван Гога.

В день ее свадьбы я была счастлива. Мы сидели в маминой гостиной, пили шампанское и предавались предсвадебной истерике. Казалось, что Рэйч переходит Рубикон и вступает в новый мир. Чувство колоссальной утраты настигло меня гораздо позже. Мне казалось, что я лишилась руки, и мне было трудно научиться жить без нее. Я скрывала свои чувства, чтобы окружающие не обвинили меня в ревности. Но меня охватила паника ребенка, потерявшего родителей в большом супермаркете. Мир казался мне огромным и пугающим.

Обычно я сравнивала нашу близость с узами, соединявшими братьев и сестер из семей, имевших собаку. Их отношения явно были более спокойными и расслабленными. Им достаточно было поинтересоваться друг у друга, как дела. Они ограничивались общением на днях рождения и в Рождество. Возможно, жизнь гораздо проще, когда не нужно разговаривать с кем-то дважды в день, а потом хихикать в кулачок после грандиозных ссор. Даже став взрослыми, мы порой ссорились не по-детски. Мы запоминали эти ссоры, как эпизоды «Друзей»: «Когда я украла ее сиреневый джемпер», «Когда я не заварила ей чаю, и она назвала меня эгоистичной стервой, а я ее – свихнувшейся дурой», «Когда я купила ей билеты на Бой Джорджа, а она была слишком пьяной, чтобы поблагодарить, и я не отвечала на ее звонки несколько дней».

Наши отношения не изменились с детства: Рэйч оставалась голосом взрослого здравого смысла, сдерживающим мою импульсивную непредсказуемость. «Что случилось, Эм?» – спокойно спрашивала она, когда я звонила ей в слезах после скандала с бойфрендом или драмы в офисе. Она была единственным человеком, который знал, насколько хрупка и уязвима я под своей сияющей броней. В определенном смысле я играла для нее ту же роль, мгновенно бросаясь на ее защиту, стремясь исправить то, что в ее жизни пошло не так. Я была хранителем ее детской уязвимости.

Через год после свадьбы появилась Мими. Это была настоящая Рэйч в миниатюре, и она обладала тем же непокорным духом. Своих кукол она называла «Скребок» и «Долли-тупица». Иногда она переходила на театральный лексикон – этих словечек она набралась у нашей матери. «Ты украсила эту комнату ПРОСТО ЗАМЕЧАТЕЛЬНО», – могла сказать она о рождественских украшениях. А про духи от нее можно было услышать нечто такое: «Твой парфюм абсолютно НЕ ИЗ МОЕГО МИРА!»

Когда люди достигают выбранной точки назначения и начинают вести жизнь, соответствующую всем традиционным запросам, то те, кто такой жизни не ведет, начинают казаться им экзотически-странными. Когда меня спрашивали: «То есть ты не хочешь иметь детей?» или «Ни с кем не встречаешься?», я понимала, что люди сомневаются в том уверенном, независимом человеке, каким мне хотелось казаться. Они не знали, что я отметаю подобные вопросы как неприятные и высокомерные.

Рэйч советовала мне не обращать внимания на все это.

– Терпеть не могу, когда люди говорят: «Я так рад, что я не такой!» – вздыхала она. – Каждый из нас всегда «такой» – никто не знает, что поджидает за углом.

Но я считала, что подобные замечания делают меня хрупкой и недостойной любви. Я смеялась над ними и переводила разговор на собеседника – это всегда было самым безопасным вариантом. Я всегда была «другой» – это была моя отличительная черта, как искривленный мизинец или неумение приходить вовремя. Печальный факт, который я предпочитаю не обсуждать. Я воспринимала собственную жизнь исключительно сквозь призму чужих ожиданий и знаков препинания. А в глазах окружающих я была безнадежно сбившейся с курса, обреченной закончить свои дни с лунными кулонами и кружкой с надписью: «Я – та самая безумная тетушка, о которой тебя всегда предупреждали!»

Я так хорошо научилась скрывать свои истинные чувства за идеальным макияжем и умными замечаниями, что окружающие стали считать меня жесткой, едкой и вполне счастливой. Они не знали, что я безумно боюсь обнажить свои чувства, – а без такой обнаженности истинная совместная жизнь невозможна. Они не знали, что родительство для меня возможно лишь тогда, когда я разберусь с собственными травмами. А разобраться с ними мне так никогда и не удалось.

Мои отношения с мужчинами складывались весьма неудачно. Я находила одного неподходящего партнера за другим. Меня тянуло к остроумным, статусным мужчинам, которые всегда оказывались совершенно неспособными на серьезные обязательства. (Привет тебе, папочка.) Но предлоги для разрыва – возобновление отношений с бывшей партнершей, неготовность остепениться, разнообразные «дело не в тебе, дело во мне» – позволяли мне забывать о главном факторе. О себе. Когда ты являешь собой всего лишь набор качеств, которые, как тебе кажется, хотят видеть люди, когда не можешь показать партнеру, что тебя на самом деле пугает, когда не можешь раскрыть истинной боли своего сердца, построить по-настоящему глубокие отношения с кем-либо не получится.

Моя первая квартира была не домом, а, как заметил мой бойфренд Джоэл, «местом, где можно преклонить голову». Поэтому я стала постоянной гостьей в доме своей лучшей подруги.

Я с радостью погрузилась в кокон тепла и смеха, созданный Джейн в собственной жизни. Она говорила, что поняла, что выйдет замуж за своего мужа, Джонатана Росса, в тот самый момент, когда впервые его увидела. Он оценил в ней те самые качества, которые делали ее иной, хотя мне всегда казалось, что их нужно безжалостно выкорчевывать, чтобы нравиться людям. Я стала крестной матерью их детей, Бетти, Харви и Хани. Я буквально поселилась в их веселом доме, став почетным членом семьи. В их доме жил дух того самого нетривиального обаяния, в котором прошло мое детство, но здесь он обитал постоянно.

И собаки. Я не знала, что семьи с собаками бывают такими – имеющими и странности, и крепкую почву под ногами. Когда лай за дверью стихал и собаки Росса узнавали во мне члена стаи, я ощущала острое чувство принадлежности. А когда они бросались приветствовать меня, мое сердце таяло. У Харви был большеглазый бостон-терьер Йода, который каждые десять секунд осторожно трогал мою руку лапой, чтобы показать, что нуждается в безраздельном моем внимании. Хани была хозяйкой альфа-самки чихуахуа Принцессы. Она стремилась целиком и полностью завладеть любым гостем, а потом презрительно посматривала на тех, кому не удалось забраться на колени раньше нее. Пушистый, ласковый ши-тцу Бетти, Капитан Джек, был очарователен. Ну кто бы не умилился, глядя на его идеальный пробор! У Джейн был брюссельский грифон Суини, напоминавший гремлина. Он следовал за ней повсюду, как преданный, но полный подозрений любовник. А сам Джонатан был хозяином забавного жирненького черного мопса, Пикла.

Я с головой ушла в головокружительный водоворот социальной жизни Россов, избрав для себя роль обаятельной подруги хозяйки дома. Наконец-то я стала членом банды, а не шумным фриком, вечно занимающим чужое место.

Те, кто воспринимал эту семью сквозь призму известности, никак не могли понять мое место в их жизни. Когда я получила от них дорогой подарок на день рождения, одна женщина посоветовала мне не закрываться в себе. Но Джейн была моей историей, человеком, который знал меня до того, как я заковала себя в свою ложную броню. Я бежала от друзей при возникновении мельчайших конфликтов, но с Джейн все было по-другому. Мы знали друг друга давно и по-настоящему.

Рэйч погрузилась в собственную семейную жизнь с Адамом и Мими. Она с удовольствием слушала истории моих приключений. Импровизированный уик-энд с Расселлом Кроу, когда за обедом писатель шепнул мне на ухо: «Простите, но слева от меня сидит Николь Кидман – надеюсь, вы не обидитесь, если с ВАМИ я буду общаться не очень активно!» Неожиданный вечер с Моррисси, когда я в панике забыла, как к нему обращаться. «Называйте его просто Моз», – посоветовал мне его агент. Посиделки в гримерке Джонатана, когда я открыла дверь Джиму Кэрри, предложила ему шампанское и набила рот конфетами, прежде чем он вежливо указал мне, что вообще-то я нахожусь в его гримерке.

Однажды в журнале Heat меня назвали «светской девушкой», словно я была привилегированной светской львицей, а не работающей женщиной, считающей каждый пенни. Я была уверена, что светские девушки не переодеваются в роскошные наряды в неработающем туалете в «Старбаксе» и не закрашивают царапины на каблуках фломастерами.

Я работала за зарплату в газетах и журналах, потому что такая работа позволяла мне вращаться в творческом мире, где я выросла, но не испытывать былой непредсказуемости. Кроме того, это была самая подходящая работа для девушки из семьи среднего класса в Северном Лондоне. О такой работе можно было рассказывать на банкетах и вечеринках. Я хотела находиться в гуще жизни, но не подвергать себя риску пребывания в центре внимания. Я предпочитала быть мудрым судией, а не оцениваемой звездой. «Эм работает в Sunday Times! – с гордостью сообщала мама своим подругам. – Эм стала старшим редактором в Evening Standard Magazine. Она будет заместителем главного редактора в модном журнале!»

Вообще-то я слишком быстро отвлекалась и была слишком неорганизованной, чтобы достичь высот в офисе, главная задача которого заключалась в предоставлении информации на регулярной основе. Я изо всех сил старалась сосредоточиться, пыталась использовать чувство юмора и остроумие, но более всего в работе меня привлекала бурная светская жизнь.

На некоторых работах приходится притворяться, что пьешь шампанское, хотя зарплаты хватает лишь на просекко по скидке. Как и мои родители, в молодости я весьма вольно обращалась с деньгами. В моей машине вечно валялись неоплаченные штрафы за парковку, а коричневые конверты я считала слишком сложной для понимания информацией. Но когда работаешь в журнале, порой приходится погружаться в притворный мир – и если не проявить осторожности, начинаешь забывать, что это не твой мир.

Рекламщики и модные бренды хотят, чтобы ты вечно хвалил их продукты, поэтому они тебя балуют. Они отправляют тебя первым классом на модные показы и приемы в честь запуска новых духов. Тебя селят в отеле «Беверли Хиллз», предоставляют машину с водителем и оставляют в номере подарки с увлажняющими средствами по триста фунтов за тюбик.

А в обмен на все это ты соглашаешься играть роль безупречной, фантастической гостьи. Героини романа «Дьявол носит Прада». Ты носишь взятые напрокат костюмы от Шанель и учишься уклоняться от официантов, разносящих бокалы с красным вином. Ты принимаешь комплименты своей сумочке от Луи Виттон, которую тоже взяла напрокат, потому что лейбл хочет, чтобы ты демонстрировала его марку повсюду. А когда приносят счет за ужин, ты медленно тянешься за своей карточкой, зная, что сразу же услышишь протесты. И это удобно, потому что именно такую сумму муниципального налога тебе нужно заплатить лондонскому округу Харингей.

Иногда ты летишь в Черногорию на частном самолете с самым высокооплачиваемым манекенщиком мира Дэвидом Ганди. И ты проникаешься к нему симпатией за то, что он не хмыкает, когда в проход выпадает карточка твоего проездного в метро. И ты благодарна вышколенному гостиничному персоналу, который не выселяет тебя, обнаружив в номере нечто не совсем дозволенное.

Такая работа связана с регулярными и безвредными моментами притворства. Которые не имеют ничего общего с твоей настоящей жизнью. Но чтобы ценить это, нужно иметь нечто прочное, к чему можно возвращаться. Нужна реальная жизнь, которая ждет тебя дома. Мои коллеги, по большей части, умели справляться с этими необычными моментами, складывая их в коробку с надписью «Безумная жизнь». Но я часто не умела от них отвлечься. Жизнь, к которой я возвращалась, казалась пустой. Я не понимала, где кончается та фальшивая, модная личность и начинаюсь настоящая я. Я испытывала ревность к притворной себе, которая всегда говорила правильные вещи и носила правильную одежду. Я знала, что не могу считать себя ни счастливой, ни реализовавшейся, но мне не хватало смелости думать о той жизни, которой я всегда хотела.

А потом я познакомилась с комиком Фрэнком Скиннером.

Фрэнк был постоянным членом нашей банды у Россов. Он всегда мне нравился – когда Фрэнк появлялся, казалось, что кто-то подбросил в воздух горсть блестящих конфетти. Он недавно съехался со своей подружкой Кэти, и мы трое стали близкими друзьями. Я частенько заглядывала к ним домой, мы заказывали суши, пили чай и болтали до поздней ночи. А еще мы смотрели самые дурацкие передачи по телевизору.

– КЭТ! – кричал Фрэнк. – Выходи из туалета! Ты пропустишь «Пса – охотника за головами»!

Фрэнк дал мне жесткий, но полезный романтический совет: «Невозможно остаться другом тому, чьи гениталии ты видел». И жизненный совет. Иногда я чувствовала, что он намекает на потенциал, который мне нужно было, набравшись смелости, открыть в себе. «Ты не представляешь, сколько прекрасного таится за пределами нашей зоны комфорта», – таинственно сказал он мне однажды.

Я никак не ожидала получить от него электронное письмо – но однажды утром получила его. Он предложил мне вместе с ним вести шоу на радио. Прилив гордости мгновенно сменился абсолютной паникой. Он совершенно неправильно меня понял. В фокусе я оказалась совершенно случайно – мне это вовсе не было нужно. Я была странствующим игроком, который вплетался в ту или другую историю, демонстрируя свое обаяние.

Я боялась стать человеком, каких мама однажды назвала «страшными показушниками». Эту фразу я увидела в письме, отправленном ею бабушке. (Меня трудно было назвать «страшной» – я скорее была заслуженной и достойной показушницей.)

Но устоять перед цунами энтузиазма Фрэнка было просто невозможно.

Поначалу я вела себя отвратительно, избрав для себя роль статусного лондонского сноба. Но Фрэнк постепенно помог мне избавиться от наносного и стать более похожей на себя. «Не считай, что ты должна скрывать свой интеллект, – говорил он. – Не нужно рассказывать мне все заранее, иначе я не смогу реагировать естественно». Эта программа стала настоящими курсами экстремального вождения в актерском мастерстве. Но не только – в жизни тоже.

Бесстрашная честность Фрэнка проявлялась не только на радио, но и в повседневной жизни. Он никогда не пытался сгладить суровую правду, не пытался скрыть не самые приглядные аспекты человечности. «Можно всю жизнь пытаться стать популярным, – часто говорил он. – Но тогда количество пришедших на твои похороны будет определять, главным образом, погода». Во многих отношениях Фрэнк был полной моей противоположностью. Он всегда отстаивал свои убеждения, не думая о том, что подумают или почувствуют другие. И он говорил о том, что нужно «формировать мир, не позволяя ему формировать тебя».

Субботнее утреннее шоу на радио «Абсолют» стало символом важного события в моей жизни. Здесь я могла хотя бы на время скинуть с себя маску и перестать быть «страшной показушницей». У меня сложились прекрасные отношения с еще одним участником нашей программы – талантливым стендап-комиком Гаретом Ричардсом, а затем с пришедшим ему на смену Аланом Кокрейном. Близкой подругой мне стала наш продюсер, Дейзи. После программы мы долго болтали, а по вечерам кидались в приключения, которые обеспечивал нам этот новый мир. В этом мире неспособность сливаться с окружением считалась достоинством. Даже мама нарушила привычный распорядок дня и стала заводить по субботам будильник на восемь часов утра, чтобы послушать мою программу.

Мама изменилась. Она стала вставать до полудня, отказалась от кредиток, сменила «Хэрродс» на обычный супермаркет «Сейнсбери». На получаемых ею счетах перестала красоваться угрожающая надпись: «ОБРАТИТЕ ВНИМАНИЕ!» Теперь на них появились уважительные слова: «Благодарим за раннюю оплату». Она сжилась с ролью бабушки, завела дневник «Высказывания Мими» и стала варить своей семье с собакой яйца к чаю. Дальние странствия, горы неоплаченных счетов, бесцельное существование – все это осталось в прошлом. Теперь я понимала, что это никогда ее не привлекало. Она просто прыгнула на корабль к человеку, который не собирался брать с собой пассажиров.

Но удивительным образом она свыклась с ролью организатора, которую играла для нашего отца. Она по-прежнему писала за него письма в налоговую службу и помогала успокаивать разъяренных кредиторов. Несмотря на то, что каждую неделю ее навещал Джон.

– Как ты думаешь, не связана ли твоя зависимость от папы с детством, проведенным в семье алкоголика? – однажды довольно нечутко спросила я.

– Полагаю, доброту можно описать и так тоже! – ответила она, и я почувствовала, что она обиделась.

Я чувствовала, что она борется за себя, когда мы с Рэйч стали жить самостоятельно. Однажды, когда Рэйч решила отметить день рождения с друзьями в баре вместо традиционного обеда у мамы, мама позвонила мне в слезах и заявила, что сидит в машине возле этого бара. «Я должна знать, где моя дочь проводит день рождения». Ей было грустно, когда мы что-то делали без нее.

Она прикладывала огромные усилия, чтобы заманить отца в ресторан на семейный обед. О «семье» она всегда говорила с легким надрывом. Мы все вместе устраивали представления для его родственников и друзей, приезжавших в Англию. Он рассказывал забавные истории и посмеивался над смешными оговорками Мими. Папа никогда не относился к числу тех отцов, у которых можно спросить дорогу или совет по ипотеке. Он по-прежнему надолго пропадал, когда в его жизни появлялась новая женщина, и вечно не мог сказать правду. Но зато он очень точно понимал психологию неверного бойфренда. И мог точно сказать, в каком санатории провел последние дни Кафка, – не самая полезная информация.

Он придерживал двери для своих образованных, изысканно одетых подружек-брюнеток и иногда знакомил их с нами. Сначала он встречался с довольно властной француженкой, потом с актрисой, слишком напористой, чтобы эти отношения продлились долго. Потом у него был роман с вдовой Ричарда Бёртона[23], Салли, которая ввела его в свой экзотический мир, где дамам приносили меню без цен. «Он пытается ей соответствовать», – вздохнула мама, когда он как-то раз появился у нас в новой машине, с золотой кредиткой и в итальянском шелковом галстуке.

Потом папа встречался с вдовой, с которой познакомился через брачное агентство.

– Он требовал, чтобы она назвала свою собаку Платоном, – сказала Рэйч.

– Ну а как еще? – засмеялась я.

Странно было думать, что даже мой папа, семейная жизнь которому была противна, хочет получить что-то, напоминающее жизнь семей с собаками.

С возрастом моя любовь к собакам не прошла. Я без конца мучила друзей своими «планами». Все знали, что я мечтаю о доме с камином и шоколадном лабрадоре. Мне дарили огромные глянцевые альбомы «Мир собак» – мое собачье порно. На улицах я останавливалась, чтобы приласкать чужих терьеров.

– Ну, пожалуй, мы пойдем, – обычно говорили хозяева, словно сбегая из кафе, где приходится пить кофе с назойливой подругой.

Но каждый раз, когда можно было бы завести собаку, я трусила. Слишком много причин было для того, чтобы ничего не получилось. Кто будет присматривать за собакой, когда я на работе? А вдруг мне попадется собака с плохим характером? А что скажут соседи, если она будет лаять? А вдруг она умрет?

Конечно, истинной причины, по которой я не заводила собаку, я никому не раскрывала. На самом деле я считала себя недостаточно хорошей, чтобы брать на себя ответственность за кого-либо.

Иногда мы с мамой и Рэйч отправлялись на прогулку в лес вместе с Гигглом. Мы останавливались, чтобы поболтать с другими хозяевами собак, видели радость на лицах детей, когда они гладили его по голове. Меня радовал восторг Гиггла, открывающего для себя окружающий мир.

Через двенадцать месяцев у Рэйч родилась вторая дочь, Берти. Фильм Ричарда Кертиса наконец-то подошел к радостному, теплому завершению.

А потом случилось нечто ужасное.

Глава восьмая

5 декабря 2011 года

– Никак не могу сбросить вес после родов, Эм. Все осталось на месте!

Рэйч схватилась за живот и, нахмурившись, посмотрела в зеркало примерочной «Топ Шоп». В соседней кабинке девочки-подростки громко обсуждали мальчиков, а откуда-то сверху доносился басовый ритм.

Сестра всегда была моей лучшей спутницей при покупке одежды. Только тот, кто любит тебя безоговорочно, способен на необходимую честность в жестоком портновском мире. Мы обе любили наши рэп-баттлы из-за одежды. «Этот топ подошел бы завсегдатаю Ибицы, который теперь держит прилавок на рынке Кэмден», – могла сказать Рэйч. Или: «Мне не нравится пояс этого пальто. Он словно из фильма 70-х о французском Сопротивлении». Она всегда была очень конкретна. Но в тот раз мне показалось, что она слишком сурова к себе. Я напомнила, что ей сорок три года, у нее десятимесячный ребенок, и мы выбираем одежду в магазине, для целевой аудитории которого «Спайс Гёрлз» и «Голден Гёрлз»[24] – примерно одно и то же.

Мы в очередной раз обсуждали мамин день рождения. К дням рождения мама относилась очень серьезно. Для нее это были ритуальные события, наделенные огромным смыслом и значением. Мы с Рэйч часто ссорились из-за наших планов. Я обычно выбирала что-то блестящее и модное в центре Лондона. Потом Рэйч предлагала уютный непритязательный ресторанчик на районе. Такая борьба двух разных образов жизни происходила у нас каждый декабрь. Но на этот раз Рэйч уступила без боя. Работа и двое детей совершенно ее измучили, и она сказала, что пойдет, куда захочу я.

Итак, через три дня мы втроем встретились в ресторане «Боб Боб Рикард», рядом с офисом моей радиостанции. Это был роскошный ресторан в стиле ар-деко, с блестящими медными поручнями, темно-синими кожаными банкетками и услужливыми официантами. В каждом кабинете имелась маленькая кнопка-колокольчик с надписью «Закажите шампанское». Я подумала, что этот ресторан в стиле «Великого Гэтсби» должен маме понравиться. Кнопкой шампанского она пользовалась безостановочно, а рыбный пирог назвала «сущим раем». Но Рэйч вяло ковыряла цыпленка, сказав, что у нее нет аппетита.

– Ты все еще не оправилась после того гриппа, дорогая? – мама ласково погладила Рэйч по руке и сказала, чтобы та позвонила ей вечером. – Какой чудесный праздник вы мне устроили! Так приятно быть в этом замечательном ресторане со своими дочерями-красавицами!

Неожиданно Рэйч заплакала.

– Простите меня, – сказала она. – Не знаю, что со мной происходит. Этот вирус меня совершенно измучил. У меня больше нет сил.

Подобное публичное проявление эмоций было совершенно на нее не похоже.

– Дорогая, у тебя двое детей, работа и дом. Ты просто переутомилась. Твое тело не справляется. Давай завтра сходим к врачу, – предложила мама.

Такси поймать нам не удалось, и мы отправились в метро на Пиккадилли. В метро пахло табаком, белым вином и сладкими духами – народ разъезжался по домам после офисных вечеринок.

– Не могли бы вы уступить место моей сестре? – обратилась я к мужчине средних лет. – Она плохо себя чувствует.

Он вежливо кивнул и поднялся.

Мама одобрительно мне улыбнулась. Я заметила, что Рэйч пытается скрыть усмешку, – уж больно непривычно для нее было такое мое внимание. Обычно мы вели себя по-другому. Такие жесты обычно делали сестры из семей с собаками.

17 декабря

Я ехала к Джейн и Джонатану, чтобы отправиться на присуждение премий в области комедии. В такси я жонглировала дезодорантом и клеем для ресниц, и вдруг позвонила мама. Она поразительно спокойно сказала, что Рэйч положили в больницу.

– В больницу? – переспросила я. – Что случилось?

Мама обычно драматизировала самые незначительные события. Когда же случалось что-то серьезное, она была полна решимости и оптимизма. Мне она сказала, что это всего лишь какая-то инфекция. Доктор предположил гепатит, но нужны дополнительные обследования. По-видимому, Рэйч нужны будут отдых и антибиотики.

Я уже собиралась извиниться перед Россами и свернуть в другую сторону, но тут пришло сообщение от Рэйч:

«Я в больнице, но это просто инфекция. ИДИ НА ЦЕРЕМОНИЮ! Не драматизируй. Приезжай завтра. И привези мне трусы! И зарядку. Люблю тебя».

Все это было совершенно неожиданно и странно. Рэйч всегда была надежным оплотом, стеной, за которой можно было укрыться от постоянных драм нашей семейной жизни. Она никогда не начинала первой. Но вечером она присылала мне вполне привычные спокойные сообщения, и мои страхи немного ослабели.

«Очень симпатичный медбрат, похож на Гок Вана. Возит меня в кресле».

«Пожилая дама на соседней кровати мечтает посмотреть сырную битву. Вечер обещает быть долгим».

На следующий день я приехала с журналами, трусами и целой кучей конфет. Рэйч хотела узнать все сплетни с церемонии. Адам уехал в командировку в Нью-Йорк, но решил вернуться.

– Уверена, все будет в порядке, – твердила Рэйч. – Мне просто не нравится не знать, что происходит.

Врачи предложили оставить ее на Рождество, чтобы последить за развитием инфекции. У Рэйч были температура и слабость. Они считали, что все дело в печени.

– Печень? Но ты же не пьешь и не принимаешь наркотики, – удивленно сказала я.

– Именно! Как-то это странно, не находишь? – ответила Рэйч, улыбнулась и закрыла глаза, подставив лицо под струю прохладного воздуха от вентилятора.

Приехал Адам, позитивный и уверенный в себе. Рэйч постоянно касалась его рукой. Я с облегчением почувствовала, что у нее есть второй пилот, который сможет провести ее через эту таинственную болезнь. Говоря про вирус, он постоянно повторял «мы», а не «ты»: «Нам станет легче, когда мы поймем, что это такое». В такие моменты семьи с собаками ведут себя именно так.

25 декабря

Мы решили отметить Рождество в больнице.

– Рэйч устраивает для нас Рождество! – радостно объявила мама, преисполненная обычного оптимизма.

Рэйч критически оценила блеклые больничные рождественские украшения.

– Как думаешь, где мишура тоскливее – в больнице или страховой компании?

Папа тоже решил присоединиться к нам. Адам привез Мими и Берти, чтобы семья собралась в полном составе.

Я понимала, что Рэйч испытывает смешанные чувства о том, стоит ли смущать девочек видом матери в больнице. Мне казалось, я ее понимаю. Когда твое собственное детство прошло среди непонятных взрослых разговоров, когда помнишь, как тебе хотелось спокойствия и определенности, неудивительно, что собственных детей хочется защитить от проблем и вида больничных коридоров и палат.

Мы собрались возле постели Рэйч. Мама принесла большие сумки, украшенные яркими лентами и бантами. Она крепко обняла Рэйч, расставила в палате цветы. Адам держал на руках улыбающуюся Берти. За ним немного смущенно следовала Мими. Больничная обстановка ее явно напрягала.

Папа стоял возле постели, не зная, как поступить. Он был застегнут на все пуговицы, большая наплечная сумка висела на ремне – так детям вешают варежки на резинку, чтобы они их не потеряли. Папа так боролся с рассеянностью, которая недавно переросла в раннюю стадию болезни Альцгеймера.

В прошлом месяце мы с Рэйч разговаривали с врачом по поводу его диагноза. Потом отправились в кафе и там за омлетом обсуждали наши дальнейшие действия. Помню, какое облегчение я испытала от разделенной ответственности.

Папа что-то бормотал себе под нос у постели Рэйч – репетировал собственные слова, прежде чем вынести их на суд общественности. Он поступал так всегда, даже до диагноза. Ему всегда хотелось выступить наилучшим образом.

Рэйч была слишком утомлена, чтобы открыть подарки. Она выпила немного сока, я очистила ей мандарин – маленький ритуал, который позволил мне почувствовать себя полезной. Адам передал маленькую Берти Рэйч, и она стала качать, целовать ее и корчить смешные рожицы.

Я предложила снять на телефон видео, чтобы мы могли потом вспомнить этот странный декабрь, проведенный в больнице. Мне хотелось, чтобы у Рэйч была запись первого Рождества Берти. Каждый из нас получил свой рождественский подарок. Папа шутливо гавкнул на Берти, и Рэйч поймала мой взгляд:

– Наш папа только что лаял на мою дочку, – прошептала она. – И это меня пичкают тяжелыми лекарствами?

– Я записалась к парикмахеру через несколько дней, – сказала я. – Ты не будешь против, если загляну к тебе чуть позже?

– Конечно, нет. Я ревную – только посмотри на мои корни. Прямо как у Кортни Лав!

Я улыбнулась. Я купила Рэйч ваучер к моим парикмахерам в подарок на Рождество – ей всегда нравилась их работа. В будущем я буду вспоминать этот день и напоминать о нем сестре: «День, когда Рэйч заставила нас есть столовскую индейку на Рождество».

28 декабря

Я была у парикмахера, когда мне позвонил Адам.

– Эм?

Голос его звучал странно, с хрипотцой, словно краска трескалась на ветхом здании.

– Что с Рэйч?

Он не ответил.

Я выбежала из салона на холодную улицу Сохо. Шел дождь. Капли смешивались с густой краской, и та потекла по моим щекам.

– Что случилось, Адс?

– У нее рак, Эм. Они обнаружили у нее рак печени.

На втором роковом слове голос его замер, словно слово это было слишком токсичным, чтобы его произносить.

У меня внутри все сжалось, живот пронзила острая боль. Это была не привычная боль при получении неприятных известий: когда бойфренд говорит, что «наши отношения просто не сложились», или когда начальник сообщает, что «мы подошли к концу пути». На сей раз ощущения были совершенно иными. Тугой клубок устроился внутри надолго – это было не временное ощущение. Теперь оно стало частью меня. Ему осталось лишь сформировать нормальные рабочие отношения с другими органами.

Дни с Рождества до Нового года прошли в каком-то тумане. Публика на улицах менялась. Вместо напряженных офисных работников появились беззаботные покупатели и гости вечеринок. Я видела, как семьи выходят из японских ресторанов, довольные прекрасным обедом и сезонной свободой от ответственности. В окне напротив угрожающе мигали цветные лампочки.

У Рэйч рак.

Я изо всех сил сосредоточилась на дыхании. Раньше я слышала, как люди говорили, что после получения плохих известий теряли способность дышать. Подобные слова всегда казались мне преувеличением, призванным подчеркнуть силу потрясения. Вроде «Мой мир перевернулся» или «Я чуть не умер». Но тогда я и представить себе не могла, какими страшными могут быть подобные известия.

– Насколько все плохо?

– Завтра они скажут нам больше. Ей дали диазепам, чтобы она успокоилась. Она хочет тебя видеть. – Голос Адама снова дрогнул. – Приезжай в больницу, Эм.

Все это ничуть не походило на вдохновенную историю победы над раком с поздравительными лентами, полуночными прогулками и статусными гостями. Я чувствовала, что изменить ничего нельзя.

Я медленно вернулась в салон, пытаясь припомнить, каково это – быть человеком, который вышел отсюда несколько минут назад. Быть собой до возникновения этого тугого комка боли.

Увидев мое лицо, симпатичный молодой парикмахер Ром обнял меня.

– Моя сестра, Ром… – пробормотала я. – У нее рак…

Я видела, как слезы смешиваются с потеками краски из-под черной нейлоновой шапочки.

– Мне нужно идти.

Я стащила с себя пеньюар.

– Все будет хорошо, – утешил меня Ром. – Мы всегда с тобой. Может, быстренько смыть краску с головы, прежде чем ты уйдешь? – добавил он вполне разумно, осознавая, что имеет дело с человеком, временно лишившимся рассудка.

Я прошла следом за ним к раковине. Вода лилась мне на голову, а я смотрела на глянцевые фотографии на стенах. Женщина с яркой помадой и геометрической стрижкой – хромово-желтый боб. Девушка смешанной расы с темно-вишневыми волосами. Мне стало стыдно, что в такой момент я оказалась в парикмахерской. «Что ты делала сегодня, Эм?» – «Красила корни. А ты, Рэйч?» – «А у меня диагностировали рак».

Я прыгнула в черное такси. На телефон пришло сообщение от одной из моих ближайших подруг, Полли. Она была моим верным другом еще с университетских времен. Полли спрашивала, как дела у Рэйч. Пока сестра лежала в больнице, Полли постоянно поддерживала меня, бросала свои дела, чтобы выпить со мной, утешала и отвлекала от тревожных мыслей. Дружба с Джейн создавала у меня утешительное ощущение собственной истории, а двадцатилетняя дружба с Полли была моей надежной опорой. Я писала Полли обо всех событиях моей жизни. Описывала странные спальни, где просыпалась. И собственные отвратительные поступки.

Но об этом написать я не могла.

Некоторые люди, когда им звонишь, сразу же отвечают. Полли была таким другом.

– У Рэйч рак, – сказала я и заплакала. Я плакала всю дорогу до больницы.

Пожилой таксист посмотрел на меня в зеркало и быстро отвел глаза.

Полли тоже заплакала.

– Рэйч справится, – сказала она. – Все будет хорошо.

У меня не было другого выхода, кроме как поверить ей. Другого выхода не было.

Когда я приехала в больницу, Адам и мама сидели у постели Рэйч. Рэйч была в розовом больничном халате, светлые волосы стянуты в неаккуратный хвост, глаза слегка остекленели от диазепама.

Я подбежала, чтобы обнять ее. Я собиралась не плакать, но у меня ничего не вышло. Скрыть что-то от сестры я никогда не могла.

– Все плохо, Эм, правда? Рак… – сказала она со спокойствием, которое меня поразило.

Она смотрела на меня знакомыми васильково-голубыми глазами под безумно идеальными бровями. «Отличные брови, мэм», – как-то шепнул ей мерчендайзер духов в нью-йоркском магазине, прежде чем брызнуть на нее парфюмом. И с тех пор мы постоянно твердили эту фразу друг другу.

А еще мы называли друг друга «Си». «Увидимся позже, Си», «Люблю тебя, Си». Эта буква заменяла другое неприличное слово, то, что угрожало чувствам, а не жизням. Мы подхватили его из книжки моего друга, комика Дэвида Баддиэла: так главный герой называл своего брата.

Мне хотелось обнять Рэйч и сказать: «Ну же, Си! Все будет хорошо!» Но сейчас это прозвучало бы фальшиво и неправильно. Я не знала, как разговаривать с сестрой, когда ей только что сообщили, что у нее рак. Я не могла называть ее «Си». Это было неправильно.

После диагноза работники больницы стали относиться к нам с особым почтением. Они выделили Рэйч отдельную палату, чтобы Адам мог остаться с ней и чтобы не тревожили другие пациенты. На ее телефон постоянно приходили сообщения от друзей. Все знали, что она в больнице, но не догадывались, насколько это серьезно. «Как дела?», «Надеюсь, все хорошо?» Каждое сообщение заканчивалось смайликами с поцелуями. Я попыталась представить, каково это – пребывать в таком счастливом неведении. Гадкий вирус. Какая-то инфекция, которая уложила Рэйч в постель.

Рэйч попросила меня перезвонить кое-кому. Я согласилась. Я хотела быть полезной, чтобы изгладить из ее памяти все те случаи, когда кричала на нее. Чтобы заставить ее забыть, как я украла ее плеер и три месяца не признавалась. Чтобы загладить свою вину, когда я отказалась подвезти ее во двор дома и высадила на улице, «потому что там трудно развернуться». А ведь тогда у нее были тяжелые сумки. И мама была с ней. Как я могла совершить такой чудовищный проступок?!

Мама жизнерадостно щебетала о родственниках по отцовской линии, которые победили рак. Мы не говорили о тете Джулии – ведь она умерла от рака, когда ей было столько же, сколько Рэйч. Мама была вне себя. Она никак не могла смириться с тем, что в этом мире ее логика может не сработать.

Я звонила друзьям Рэйч, одному за другим. Все были поражены. Некоторые пытались рассказать что-то вдохновляющее, истории успешной борьбы и победы над раком. Мы все поступаем так, когда с кем-то случается что-то плохое. Мы вытаскиваем из памяти что-то подобное, чтобы выразить сочувствие. Но мы не понимаем, что новый мир другого человека не принимает чужие истории. Одна подруга сразу же сказала: «Сегодня рак успешно лечится! Ей будут делать химию?»

Целый час я гуглила информацию по ключевым словам «печень» и «рак». Я нашла статьи, которые начинались со слов: «Если рак распространился на печень, то прогноз неутешителен». И еще слова «пятилетняя выживаемость». Я вычеркнула эту информацию из разума. Фрэнк всегда запрещал мне читать рецензии, и я решила относиться к раку как к сетевому троллю. Я просто «заблокировала» его.

У нас были преимущества. Рэйч всего сорок три года. Она здорова, никогда не курила, очень мало пила – возможно, мы поймали болезнь вовремя. Она вполне может стать лучезарным примером, человеком, историю которого приводят в пример, чтобы вселить надежду.

Рэйч попросила еще диазепама. Я вскочила и направилась к сестринскому посту. Кроссовки мои поскрипывали на виниловых напольных плитках. Я отдернула тонкую белую шторку. Сестра что-то писала за столом. Я попросила дать Рэйч еще диазепама.

– Извините, но с момента последней таблетки прошло слишком мало времени, – ответила сестра. – Мы должны следить…

– Ей только что сказали, что у нее чертов рак. У нее двое детей. Немедленно дайте ей наркотик, – произнесла я не своим голосом. Немедленно дайте ей наркотик. Это было ужасно. Но мне не было дела, что подумают обо мне люди.

Женщина посмотрела на меня с сочувствием, и я поняла, что только что выругалась в присутствии постороннего человека.

– Извините за несдержанность…

– Это нелегко, – спокойно ответила сестра. – Это тяжелое время для всех вас.

Она протянула руку и погладила опушку моего кардигана из искусственного меха. Я не снимала его пять дней. Это была моя униформа. Однажды я прочитала, что Стив Джобс носил одну и ту же одежду несколько дней, чтобы не задумываться над повседневной рутиной. Оказалось, что у гениев и напуганных людей много общего: нам нет дела до того, как мы выглядим.

Пробило двенадцать. Сестры позволили нам остаться, но Рэйч устала, и ей нужно было отдохнуть. Новую информацию нам сообщат завтра, в девять утра, когда будут получены результаты дополнительных анализов.

Когда я собралась уходить, на Рэйч снизошла спокойная решимость. Она стала говорить о том, что «не сдастся», «победит» и «сохранит позитивный настрой».

Я помахала ей на прощанье, задернула шторку и неожиданно осознала, что бормочу:

– Чертов рак – хрен тебе, рак! Мы еще надерем задницу этому уроду!

Пожилая дама на соседней кровати поперхнулась. Мама и Адам рассмеялись.

Рэйч тоже усмехнулась.

– Да, мы надерем ему задницу!

Она послала мне воздушный поцелуй и тихо произнесла:

– Спокойной ночи, Си.

29 декабря

В больницу я приехала очень рано, пожалуй, впервые в жизни. Пунктуальность никогда не была мне свойственна. Друзья давно приспособились к «времени Эмили». Они говорили, что фильм начнется в половине восьмого, хотя он начинался в восемь. Но теперь мне нужно было быть очень внимательной со временем, которое начало угрожать моей сестре.

По пути я зашла в магазин, чтобы купить Рэйч мандаринов. Там мне позвонила моя крестная, Пенни. Она, ее муж Джон и трое их сыновей были друзьями нашей семьи с детства. Они были мостиком между нами и миром семей с собаками. Их богемная домашняя жизнь напоминала нашу, но у них был минивэн, и счета они оплачивали вовремя. Бонвиваны, которые знали, когда пора уходить с вечеринки. Пенни уже прошла этот путь – у ее мужа был рак. Поэтому теперь она использовала все свои знания и навыки. Она позвонила своим знакомым в больницу Марсден и взяла все в свои руки. В такие моменты всегда хочется положиться на решительного архитектора жизни.

В животе у меня забурчало. Я ничего не ела со вчерашнего утра. Еда после диагноза Рэйч казалась чем-то лишним, неуместным и ненужным. Но нервный голод стал новым членом недавно сформировавшейся банды непрошеных компаньонов. Он присоединился к ноющему в животе клубку боли и новой подружке, бессоннице.

Мы с Адамом и мамой нервно сидели возле постели Рэйч, ожидая врача. Я предложила записать разговор на телефон, чтобы потом лучше разобраться в медицинских терминах. Рэйч кивнула.

Пришла женщина-врач. У нее были очень кудрявые волосы. Одета она была в аккуратный джемпер с воротничком и прямую юбку. Она напоминала героиню романа Агаты Кристи – на таких никогда не падает подозрение. Я сердечно ей улыбнулась, словно моя приветливость могла как-то повлиять на результаты.

– Похоже, теперь мы хорошо представляем себе ситуацию, – сказала доктор. – Мне бы хотелось видеть, что вы все понимаете.

– Я просто пытаюсь со всем справиться, – спокойно ответила Рэйч. – В каком-то смысле это даже облегчение, когда знаешь, что с тобой происходит.

Последние несколько недель тяжело дались Рэйч. Ее состояние быстро ухудшалось: утомляемость, одышка во время прогулки с Гигглом, отсутствие аппетита и постоянная температура. «Вес после родов» оказался отечностью живота из-за рака.

– Я все списывала на роды – в этом году у меня родилась девочка…

– Да, да, понимаю, – врач кивала, воспринимая информацию и взвешивая ее, как начальник, который с уважением позволяет работнику высказаться, прежде чем сообщить свое уже принятое решение.

– Могу я рассказать вам о результатах? – спросила врач. – Поскольку болезнь затронула печень, причем очень сильно, нам нужно попытаться остановить распространение рака. Стероиды – очень хорошее средство, чтобы…

– Могу я вас о чем-то спросить? – перебила ее Рэйч. В ее голосе звучало такое спокойное достоинство, что у меня защемило сердце. – Вы говорите, что печень затронута сильно?

– Какая стадия? – неожиданно спросила я и сразу же об этом пожалела. Я почувствовала, что перешагнула границу, вторглась в вежливый медицинский процесс со свойственной мне бездумной неделикатностью.

К моему облегчению, Рэйч кивнула.

– Да, какова стадия? – спокойно повторила она.

Врач изменила позу. Она наклонилась вперед и сцепила пальцы.

– Когда болезнь затрагивает печень, а мы знаем, что ее источник где-то в другом месте… – она запнулась и быстро добавила, – то это четвертая стадия.

Четвертая стадия. Пятой уже не бывает.

– О боже… Все плохо, верно? – спросила Рэйч, и бледность залила ее лицо. – Значит, шансы невелики, верно?

Она смотрела на Адама, маму и меня, ища у нас поддержки.

Адам крепко сжал ее руку и уверенно сказал доктору:

– Послушайте, мы просто хотим, чтобы вы немедленно приступали к решительному лечению. Нельзя терять времени. Мы можем…

– Четвертая стадия, ребята, – повторила Рэйч. – Это ужасно.

– Я считаю, что мы должны начать химиотерапию, – продолжал Адам. – Она молода… Мы уверены, что она сможет с этим справиться…

– Каковы мои шансы? – перебила его Рэйч.

– Я постараюсь ответить на все ваши вопросы, – терпеливым, спокойным тоном привыкшего к подобным разговорам человека ответила доктор.

Я не могла понять, раздражает ли меня ее манера разговора или я просто не могу справиться с катастрофическими известиями, которые она только что сообщила.

– Надежда есть? – спросила Рэйч.

– Есть надежда, что мы сможем взять болезнь под контроль. Но если вы спрашиваете, сможем ли мы вас вылечить…

– Сколько у меня времени?

– Это трудно оценить…

– А пересадка печени? – спросил Адам.

– Боюсь, в вашем случае пересадка печени не поможет…

– Значит, я умираю… – произнесла Рэйч. Помолчав, она спросила: – Сколько у меня времени?

– Мы сможем все контролировать, – вмешалась мама.

– Разве нет надежды на операцию? – настаивал Адам.

– Сколько у нее времени? – повторила я.

Врач помолчала.

– Вы действительно хотите узнать это сегодня, Рэйчел?

– Да.

Такое короткое слово. И такое трагическое.

– Ни один врач не сможет сказать вам это определенно. Но, учитывая распространенность болезни, – голос доктора смягчился, – мы думаем, что это вопрос нескольких месяцев.

Нескольких месяцев…

– У меня десятилетняя дочь. И младенец. Я не могу их оставить. Не могу… – тихо произнесла Рэйч.

Она заплакала. Адам боролся со слезами. Он продолжал уверенно говорить о лечении и других больницах. Мама спряталась за бледной маской шока и отрицания. Она шелестела распечатками из интернета и твердила врачу о тех, кому удалось победить рак.

Я не могла говорить. Я подошла к изножью ее кровати и свернулась клубочком, положив голову ей на ноги. Мне хотелось отключиться от мира и остаться так навсегда.

Рэйч приняла известие с мужеством, которое вселило в меня силы. Я всю жизнь точно знала, что она думает каждую минуту. Но я не знала, каково это, когда тебе говорят, что тебя через несколько месяцев не станет. Как она сумела не закричать, не потерять сознание? Как она не забыла сказать «пожалуйста», попросив стакан воды? Так реагировать на подобные новости неправильно! Но нет правильного или неправильного способа. Каждый реагирует так, как умеет. Я понимала, что сестра хочет, чтобы мы укутали ее в одеяло спокойствия – как она сама всегда укутывала собственных детей.

Я почувствовала, что они с Адамом хотят защитить Мими от груза этого диагноза, уберечь ее от тяжелого удара и не подпускать к больнице. Спокойное детство, которого Рэйч всегда хотела для нее, которое должно было отличаться от нашего, с такими известиями было просто несовместимо.

Рэйч попросила меня принести диазепам. Мы всегда смеялись, что я стала ее наркодилером. Чтобы позабавить ее, я даже говорила с комическим гарлемским акцентом каждый раз, когда приносила таблетки: «Папочка принес сахарок своей девочке!» Но сейчас все это казалось неуместным.

Я шла к сестринскому посту и чувствовала, что у меня кружится голова. Меня мутило. В ушах зазвенело. Я уставилась на свои кроссовки, и тут ноги мои подкосились, и я рухнула на холодный больничный пол.

Ко мне подбежали две сестры.

– Ее сестра в седьмой палате, – шепнула одна другой, и та сразу все поняла.

– Со мной все в порядке, я просто ничего не ела, – произнесла я.

Я не хотела, чтобы Рэйч узнала о моем обмороке. Шумная Эм улучила момент, чтобы привлечь внимание к себе. Ей всегда нужно быть в центре внимания.

Сестры усадили меня, принесли воды, и я попыталась разрядить ситуацию шуткой, вспомнив, что на радио мы всегда твердили, что обморок – это не на самом деле, это всего лишь для привлечения внимания.

Одна из сестер улыбнулась.

– Вообще-то, это на самом деле, – сказала она и терпеливо объяснила, что потрясение перекрывает приток крови к мозгу.

Мне просто хотелось вернуться в то место, где мы шутили над обмороками. Где мысль о том, что человек может физически рухнуть, услышав какое-то известие, казалась смешной и нелепой.

Когда я вернулась, настроение в палате изменилось. Боевые кличи о победе над «чертовым раком» стихли, сменившись неверием.

Рэйч попросила пригласить священника, и тот пришел из больничной часовни. Он был очень приветлив, мягок, исполнен сочувствия. Главным образом он слушал, спрашивал о детях, о ее жизни, говорил о надежде и человеческом духе. Похоже, этот разговор принес Рэйч облегчение.

Я всегда разделяла рациональные папины взгляды на веру и не могла понять, как кто-то может спорить с наукой и логикой. Но обыденные рассуждения об абсурдности веры в загробную жизнь теперь казались глупыми и смешными. Медики были ответственны за то, чтобы продлить жизнь Рейчел. Священник же давал ей возможность принять тот факт, что врачи вынуждены признать свое поражение. Он дарил ей чувство чего-то большего, чем простое прекращение существования. Это было не по-моему, не по-папиному… Но кто такие мы, располагающие роскошью будущего, чтобы спорить с ее выбором?

Приехал папа. Большая сумка вновь висела у него на боку. Глаза его увлажнились. Он начал спорить со священником о стихотворении Мэтью Арнольда «Дуврский пляж», стараясь перевести разговор на более литературную и философскую почву. Папины знания произвели впечатление на священника, и папа расцвел от его одобрения.

Во мне закипала ярость. Это ее момент! Ее время находиться на картине! А ты должен быть просто рамой! Мне хотелось кричать. Папа принял на себя весь молчаливый груз моей собственной вины. И злиться на него было не так больно, как на себя саму. Я чувствовала, что всю жизнь пользовалась добрым, щедрым сердцем Рэйч, не даря ей ответной доброты. Я доминировала в нашем общем мире и не давала ей возможности дышать. Мне хотелось переписать нашу историю, вычеркнуть все нечуткие замечания, все осуждения и подколки. Мне хотелось признать свою вину и попросить прощения.

Но исповеди чаще всего остаются с нами, а не с теми, кому нам хочется исповедаться. Поэтому я решила смириться с чувством вины. Может быть, если я буду помогать, если стану достаточно прагматичной и полезной, то сумею все исправить.

30 декабря

Я думала, что сестра будет кричать и плакать от несправедливости жизни. А когда первое потрясение пройдет, то она погрузится в беспросветное горе. Но этого не случилось. Рэйч осталась в состоянии мирного созерцания, в «своем пузыре», как она это называла. «Я могу закрыться от остального мира, и так мне проще, Эм, – говорила она. – Мой пузырь меня защищает».

Я решила после рождественских каникул на неопределенное время уйти с радио и из журнала, чтобы каждый день быть с Рэйч. Быть надежным защитником в нашей сплоченной команде, окружающей Рэйч. Часто звонила моя крестная Пенни. Она развеивала наши сомнения своими позитивными действиями. Пенни предлагала привести в действие свои связи и срочно перевести Рэйч в королевскую больницу Марсден в Челси. «Это лучший раковый центр в мире. Рэйчел заслуживает лучшего», – говорила она дрогнувшим голосом.

Рэйч попросила меня купить маленькие подарки для медсестер. «Какие-нибудь косметические мелочи, может быть, то, что ты получаешь от журнала?» Рэйч несколько часов перебирала губные помады, туши и лосьоны и писала маленькие записки. «Эта губная помада хорошо подойдет к тону кожи Тары, правда? И аромат этот ей тоже подходит». Она бесконечно перебирала косметику. «Мне это нравится, Эм. Я снова чувствую себя нормальной, когда выбираю подарки».

Я сказала, что постараюсь тайком пронести их в сестринскую комнату.

– Думаю, что в больнице есть строгие правила насчет подарков. Мне не хочется завтра оказаться в «Сан» под заголовком «Страшное лицо взяток за раковые наркотики».

– Знаешь, – сказала Рэйч, раскладывая туши и кремы для рук в подарочные пакетики, – я хотела бы, чтобы ты поддержала Мими, когда у нее начнутся месячные, и научила пользоваться тампонами. И ты должна пойти с ней выбирать ее первый бюстгальтер. Хорошо, когда в такие моменты рядом с тобой есть женщина.

Она аккуратно завязала бантик на пакетике.

Рэйч впервые заговорила о том, что будет, когда ее не станет. Я чувствовала, что она не может позволить себе надолго задерживаться на этой мысли. Разговоры из серии «когда меня не будет» были не для нее. А я иногда позволяла себе думать, что она станет героиней одной из тех чудесных историй, которые заканчиваются победой над болезнью. Она же другая. Не похожая на остальных.

31 декабря

Наступил Новый год. Я приехала в наш импровизированный больничный лагерь и сейчас отдыхала на постели, которой часто пользовался Адам. За Мими и Берти присматривала его мать – она переехала к ним в дом. Адам и Рэйч изо всех сил старались сделать жизнь Мими максимально нормальной. Конечно, болезнь нельзя было считать чем-то нормальным, но девочка не знала того, что знали мы.

У Рэйч держалась температура, поэтому рядом с ней постоянно работали вентиляторы. Кроме того, ее пичкали лекарствами. Через несколько дней ее должны были перевести в больницу Марсден, где начнется курс лечения. Это немного улучшило ее настроение. Предстоял позитивный новый старт там, где мрачные прогнозы часто не сбывались, где «невозможно» порой превращалось в «может быть».

За день до этого Рэйч сказала, что ей хочется посмеяться и отвлечься, и я до четырех утра маниакально загружала все эпизоды ее любимой телевизионной программы «Пип-шоу». Я записала программы с ее любимыми комиками, Аланом Партриджем и Полом О. Грейди. Я думала, что, чем больше я загружу, тем дольше Рэйч будет с нами. Невозможно, чтобы человек сегодня смотрел «Пип-шоу», а завтра перестал существовать.

В больничном пузыре я не чувствовала значения Нового года, но праздник настиг меня в супермаркете, куда я пришла купить сестре сока и фруктов. Группа девушек выбирала напитки с водкой. В их тележке уже лежали пакеты с чипсами. В наушниках пела Рианна. Они были полны радостных планов на будущее. Супружеские пары вместе рассматривали бутылки в прохладных шкафах, выбирая вино для праздника. Я отводила глаза, понимая, что стала представителем некоего мрачного подвида, чуждого этому радостному миру. Мне казалось, что мое настроение угрожает духу праздника.

Телефон постоянно позвякивал – приходили новогодние поздравления от старых знакомых. Рэйч называла их «лениво-ублюдочными текстами». Обычные поздравления со смайликами и бутылками шампанского: «Пусть этот год станет самым лучшим!», «Пусть в 2012 году все твои мечты исполнятся!», «Всего наилучшего!»

В больнице царило приподнятое настроение. Пенсионеров пришли навещать родственники. В зале для посетителей работал телевизор – шел розыгрыш Национальной лотереи. Телевизор смотрел всего один мужчина в халате и тапочках. Я вернулась к Рэйч, положила голову ей на ноги и смотрела, как она спит, отмечая любые перемены в ее дыхании. Мне казалось, что так присматривают за новорожденным. Постоянная паника в сочетании с бдительной любовью. Это Рэйч всегда присматривала за мной, а теперь мы поменялись ролями. Если я буду хорошо присматривать за ней, может быть, она и не уйдет.

2 января 2012 года

Рэйчел приехала домой. Ей предстояло провести дома несколько дней до начала курса лечения в Марсдене. Хотя она была очень слаба и измотана, но лицо ее прояснилось сразу же, как только она оказалась в шумном домашнем мире собак и детей.

– Гиггл был так рад видеть меня, Эм! Он даже обмочился от радости!

Гиггл особо не стремился сдерживать чувства. Он не отходил от Рэйч, прижимался к ее ногам, скулил и следовал за ней, как обезумевший фанат.

Адам устроил Рэйч наверху, в их солнечной спальне, окна которой выходили в сад. Там она могла отдохнуть и набраться сил перед химиотерапией. Друзья буквально завалили ее подарками: кашемировые пижамы, экологическая косметика, журналы, ароматические свечи без парафина. Я договорилась с Дэвидом, моим мастером маникюра, что он приедет сделать ей педикюр. «Сегодня розовый день!» – объявил он. Все время сеанса он развлекал ее рассказами о драмах на модных подиумах и о своих статусных клиентах. Когда я попыталась заплатить, он отмахнулся: «Это честь для меня».

Я чувствовала, что после возвращения Рэйч домой Мими стало легче. Ее жизнь снова стала нормальной. Мама ворковала с Берти наверху, и мрачный больничный кошмар немного рассеялся. Рэйч написала всем своим друзьям в Фейсбуке. «Извините, что пишу, как лауреат „Оскара“, но я просто обязана поблагодарить всех этих замечательных людей!» – сказала она нам с привычной душевной щедростью. Она тщательно фиксировала все предложения о помощи и каждый букет цветов, не позволяя раку сделать ее невежливой и невнимательной.

3 января

Россы предложили прислать машину с водителем, чтобы отвезти Рэйч на ее первую консультацию в Марсден.

– Так у тебя исчезнет хотя бы одна головная боль, – сказал Джонатан, чтобы Рэйч не чувствовала себя обязанной.

В трудные минуты люди часто говорят: «Если я что-то могу сделать…» Это социально обманчивая демонстрация добрых намерений. В прошлом я сама не раз такое говорила. Но только сейчас я поняла, как важно делать что-то, не дожидаясь, пока тебя попросят.

Наша подруга Каз присылала огромные блюда домашней лазаньи на всю семью. Университетская подруга Рэйч, Элис, забронировала перелет из Америки, хотя только что родила ребенка. Одна из подруг-мамочек вызвалась присматривать за Мими и отвлекать ее приглашениями поиграть с друзьями. Джеймс, мой друг еще с начальной школы, прилетел из Вашингтона. Его мать умерла от рака, и он понимал серьезность диагноза Рэйч.

Я поняла, как все мы должны сплачиваться вокруг страдающих людей. Мы боимся чем-то обидеть, перейти грань допустимого, вторгнуться в личный мир. Но Рэйч вступила в такой период жизни, когда для подобных опасений не оставалось времени. Мы должны быть рядом с ней. Без просьб. Нужно просто действовать.

Несколькими месяцами раньше Рэйч купила билеты на аншлаговый спектакль «Иерусалим». Она три дня просматривала билетный сайт, чтобы купить три билета. Ей хотелось пойти с подругами, Хелен и Викки, но теперь было не до того. Я решила, что могу все исправить. Меня не нужно просить – я буду действовать.

Я целый день обзванивала своих коллег по журналу, потом связалась с управляющим театром, чтобы он помог мне обменять билеты на «Иерусалим» на день после того, как у Рэйч начнется химиотерапия. Можно даже на утренний спектакль, когда в Вест-Энде будет не так шумно и многолюдно.

4 января

– Эм, я хочу тебя о чем-то попросить, – сказала мне Рэйч на следующий день после моей театральной эпопеи с заменой билетов.

Я сидела на ее постели и массировала ей ступни. Мама внизу занималась с девочками. Адам отправился в магазин за экологически чистыми продуктами – это посоветовал ему друг, жена которого сумела победить столь же зловещую болезнь с самыми плохими прогнозами.

– Я хочу, чтобы ты сходила на «Иерусалим» вместо меня. Я хочу, чтобы ты увидела этот спектакль за меня. А потом рассказала мне все.

– Нет, мы можем поменять билеты. Я уже договорилась…

– Я хочу, чтобы ты увидела его за меня, – твердо сказала Рэйч.

Мне не хотелось говорить о своих страхах. Рэйч понимала, что не увидит спектакль. Она никогда не сказала бы об этом вслух, это было не в ее духе. С чувством стыда я подумала, что на ее месте вряд ли смогла бы сделать такой щедрый жест. Рэйч хотела подарить свою радость другим, превратить свою боль в их радость, несмотря на всю жестокость и несправедливость жизни, которая будет продолжаться без нее.

– Конечно! Ты такая заботливая… – согласилась я.

– Я хочу, чтобы ты посмеялась с моими подругами. Сходи в театр, а потом повеселись с ними. Обещаешь?

– Торжественно обещаю повеселиться от души, Рэйч. Обещаю.

6 января

Джонатан прислал за нами черный «Мерседес». Он должен был отвезти нас в больницу Марсден и привезти обратно домой. Машина медленно выехала с тихой улочки, где находился дом Рэйч и Адама. Примерно через милю Рэйч стало плохо.

Водитель, не говоря ни слова, подвез нас к супермаркету, и я кинулась туда за надежным пакетом.

– Извините, – тихо сказала Рэйч водителю.

Тот закивал, по-прежнему храня каменное молчание.

– Может быть, он не говорит по-английски? – трагическим шепотом произнесла мама.

Мы постепенно приближались к больнице. Рэйч говорила, что Марсден – лучшее место для лечения подобных болезней. Атмосфера в машине становилась оптимистической, словно у всех нас появилась надежда.

Мы остановились у больницы. Адам помог Рэйч выйти из машины.

Тихий водитель неожиданно выглянул из окна машины и обратился ко мне.

Дождавшись, когда остальные отойдут подальше, он прошептал:

– Извините меня. Надеюсь, я не показался вам грубым. Нам не велят разговаривать с пассажирами. НИ ЕДИНОГО СЛОВА. Я должен вести себя спокойно и тихо.

Мы сидели в приемной и пили кофе. Я рассказала всем о том, что водитель не должен произносить «НИ ЕДИНОГО СЛОВА». Наверное, Джонатан дал суперсуровые инструкции, и водитель воспринял их слишком буквально.

– А я-то гадала, почему бедолага выглядит таким напуганным! – рассмеялась мама.

– Джонатан такой внимательный, – вздохнула Рэйч. – Все так добры…

Рэйч никогда не любила находиться в центре внимания. И сейчас всеобщее внимание и забота ее почти угнетали. Она не привыкла к пышным букетам и молчаливым водителям. Ей было непривычно, что люди стараются предугадать каждое ее желание. И всеобщее внимание она принимала со слегка удивленной благодарностью, будучи абсолютным новичком на этой территории.

Нас пригласили к консультанту. Доктор Каннингем беседовал с нами спокойно, почти по-отечески. Он подтвердил, что у Рэйч рак кишечника, который дал метастазы в печень. Выявить рак кишечника, к сожалению, очень нелегко. У Рэйч он никак не проявлялся, пока не распространился на другие органы. При таком типе рака делать операцию на печени нельзя. Но доктор Каннингем предложил другие способы борьбы с болезнью. Он сказал, что Рэйч нужно позабыть обо всех диетах и перейти на калорийные продукты. Главное – набраться сил для химиотерапии. Доктор сосредоточился на том, что можно сделать сейчас, предпочитая не говорить о худшем.

Домой мы возвращались через Вест-Энд, чтобы высадить меня возле театра. В тот вечер давали «Иерусалим». Мне нужно было что-то сказать Рэйч. Я хотела сказать это правильно – спокойно, легко, а не мрачно и торжественно. Рэйч это не понравилось бы. Ей никогда такое не нравилось.

– Пожелай мне удачи, – улыбнулась я. – Эти двое уже наливаются белым вином.

Хелен и Викки первыми появлялись на любой вечеринке. Они смело брались за микрофон в караоке, вытаскивали престарелых родственников танцевать, а потом тащили всех в ночной бар, куда приходилось звонить три раза и спрашивать кого-то по имени Спайдер.

– Я уже зеленею от зависти, дорогая! – заявила мама, подхватывая мою эстафету. «Думаю, так мы со всем справимся», – сказал мне ее взгляд.

Но я неожиданно поняла, что так тщательно следить за словами необязательно. Рэйч уже обрела абсолютную честность человека, который живет исключительно сегодняшним днем. Время, потраченное на подбор подходящих слов и выражений, будет потрачено впустую.

– Я хочу узнать об этом все! – сказала она мне, когда я выходила из машины.

Я стояла перед огромными постерами спектакля и чувствовала себя странно. Меня терзало чувство вины за то, что я украла у сестры этот вечер. Ее отсутствие вызывало у меня панику – словно мы перенеслись в будущее, о котором я не хотела думать. Но потом появились Хелен и Викки, принялись меня обнимать, целовать, прижимаясь холодными щеками, и хохотать.

Наши места находились довольно высоко. Мама сказала бы, «под самыми чертовыми небесами». Часть сцены закрывали софиты. Хелен высмотрела пустую ложу, и мы пробрались туда, прячась от бдительных капельдинеров и страшно веселясь. Я была рада, что так получилось, – Рэйч посмеется, когда я ей расскажу.

– Это было УДИВИТЕЛЬНО, верно? – после сказала Викки.

– Точно, – согласилась Хелен. – Мне хотелось сказать Рэйч: «Ты ничего не потеряла! Спектакль СИЛЬНО переоценен. Мы чуть не заснули». Как думаешь, она поверит, если мы скажем ей, что это было полное дерьмо?

8 января

– Расскажи мне про «Иерусалим», Эм.

Я решила, что она не поверит утешительной версии про «полное дерьмо», поэтому рассказала правду.

Мы приехали к маме в Масвелл-Хилл, чтобы отметить отложенное Рождество. Адам качал Берти на колене, Гиггл бегал по комнатам, принюхиваясь к запаху жарящейся индейки. Он всегда бессовестно пользовался маминым желанием побаловать его чем-то вкусненьким.

Папа заговорил о Марке Райлэнсе. Я не была уверена, что он действительно видел пьесу, но такие мелочи его не волновали.

– Выдающееся выступление. Райлэнс – величайший театральный актер из живущих, – уверенно сказал он, при этом громко пукнув. Все сделали вид, что ничего не заметили, только Мими изумленно ахнула.

Рэйч улыбнулась мне. Мама помешивала особую подливку, которую она всегда готовила по пожелтевшей газетной вырезке от Делии Смит. Елка потрескивала под грузом причудливых игрушек – мама сохранила их с нашего детства. У нас никогда не было красных шаров. Зато был голубой ангел с прической в стиле афро, маленькая фотография моей истерики – Рэйч вставила ее в крохотную рамку. А еще была миниатюрная африканская деревянная фигурка обнаженной женщины – ее нам подарила бабушка.

На маленькой кухне было жарко и шумно. Все пытались говорить одновременно. Рэйч выглядела неважно.

– Не хочешь пойти посидеть в гостиной, Рэйч? – предложила я, и она кивнула.

Она медленно преодолела три ступеньки, которые вели в мамину гостиную. Там было полно ваз с ароматическими лепестками, театральных программок и рисунков Мими. Рэйч рухнула в потрепанное кресло «честерфилд». Это фешенебельное кресло несколько лет назад подарила маме Линси, но теперь вид у него был самый жалкий. Обивка кое-где прорвалась, и мама заклеила ее клейкой лентой. «Это кресло прямо для нашей семьи, – однажды сказала Рэйч. – Распад и упадок. Я прямо слышу, как оно кричит: „Как я могло оказаться в этом странном месте?!“».

Рэйч прислушивалась к продолжающемуся на кухне спору о Шекспире. Такой фон приятен, но порой хочется от него отключиться. Впрочем, так было всегда.

– Ты так хорошо меня понимаешь, – сказала она про мою замаскированную спасательную миссию.

– Мы обе понимаем друг друга, – ответила я.

Мими стала приставать к Рэйч, чтобы та открыла свои давно уже просроченные рождественские подарки. Рэйч откладывала это дело отчасти из-за того, что у нее просто не было сил. Но была и другая причина. Она очень серьезно относилась ко всему. Она должна была все прочувствовать, а не просмотреть мельком.

Рэйч начала с моих подарков: золотое ожерелье, кашемировая кофточка и подарочный сертификат к парикмахеру на стрижку и мелирование.

Накануне меня охватила паника из-за этих сертификатов. Мне казалось, что развитие событий прошлой недели сделало этот подарок совершенно бессмысленным. «Ты будешь проходить химиотерапию, у тебя выпадут волосы, а я бестактно напоминаю о жизни, которая осталась для тебя в прошлом!» Я уже хотела вытащить конверт с шелковым бантом из-под елки, но потом решила, что это будет противоречить отношению Рэйч – она хотела сохранять позитивный настрой, думать и говорить о будущем.

Когда она открыла конверт, я неловко произнесла:

– Подумала, что это тебе пригодится после… всего…

– О, Эм, – ответила Рэйч. Из глаз ее потекли слезы.

Мне стало плохо. Я поступила совершенно неправильно.

– Рэйч, я не хотела тебя расстраивать… Это после химиотерапии, когда…

– Нет! – воскликнула сестра, вытирая слезы. – Не глупи! Я плачу, потому что это такой щедрый подарок. – Она обняла меня. – Это так прекрасно, что я заплакала, вот и все…

Я не понимала, в чем она была честна. Но в тот момент я задумалась, не предназначен ли оптимизм Рэйч для нас, а не для нее самой. Я не представляла, что происходит в ее разуме, когда кто-то говорит о «будущем».

11 января

Через несколько дней мы готовились к первому дню рождения Берти. Рэйч решила устроить дома небольшой праздник и через Фейсбук разослала приглашения друзьям. Она написала, что если кто-то простужен или болен, то лучше не приходить, поскольку ей нужно беречь свой иммунитет.

«У всех на выходные есть свои планы, так что, если не сможете прийти, не страшно! – писала она. – Придете, когда сможете». Это было приглашение работающей матери, которая отлично понимает, насколько хаотична жизнь у других работающих матерей. Рэйч никогда не придавала особого значения подобным вещам и всегда удивлялась, когда люди злились на изменение планов или опоздания. В ее доме царила свободная атмосфера, а самой популярной фразой была та, которую мы привезли из Австралии: «Не драматизируй!» Так мы всегда и жили.

13 января

За два дня до дня рождения Берти Рэйч отдыхала. Она пыталась набраться сил для операции – на следующей неделе ей должны были установить порт для химиотерапии, небольшой диск, через который по трубочке будут поступать препараты.

Я волновалась, как она справится с праздником, и даже предложила маме поговорить с Адамом, чтобы сделать праздник как можно более скромным.

– Это первый день рождения ее дочери, Эм, – просто ответила мама. – Ей нужно это сделать.

15 января

Рэйч надела яркую шелковую блузку, подкрасила губы и глаза для вечеринки. Она сильно похудела и выглядела очень хрупкой и слабой. Вид ее шокировал друзей – и это было заметно, когда они ее обнимали. Но сегодня разговоров о раке быть не должно. Рэйч похвалила чью-то юбку: «Это из „Зары“? Прости, я вечно тебя копирую!» Она рассказала что-то забавное про Мими и посмеялась вместе с подругой, которая сказала, что все новорожденные похожи на Росса Кемпа – такие же лысые[25].

Адам принес торт с огромной сахарной цифрой «один» – торт заказал кто-то из друзей Рэйч. («Дорогая, мне кажется, или цифра действительно похожа на знак фунта стерлингов? Нужно быть ОЧЕНЬ осторожным с этими модными кондитерами», – шепнула мне мама.) Рэйч позировала для фотографий с Берти на коленях, а Мими задула за младшую сестренку свечу.

По дороге домой мама говорила, как счастлива она была видеть Рэйч в окружении ее друзей, готовых любить и заботиться о ней.

– Для нее друзья всегда были почти что родственниками. И она хотела разделить это чувство со своими девочками…

Мама осеклась, почувствовав, что мы вступаем на опасную почву, говоря о том, что Рэйч хотела бы привить своим дочерям.

– Знаешь, я действительно думаю, что она со всем справится, – сказала мама, переводя разговор на другую тему. – Рэйч – настоящий боец!

Я кивнула, но ничего не сказала.

16 января

Через несколько дней я заглянула в редакцию своего журнала. Отчасти меня привело туда чувство вины за свое долгое отсутствие, конца которому было не видно. Кроме того, я хотела поблагодарить свою начальницу Эйлид за ее понимание.

– Эмили, пожалуйста, даже не думай о работе, – сказала Эйлид. – Сейчас ты должна быть со своей сестрой. Столько… сколько понадобится.

Я странно чувствовала себя, вернувшись в мир своих безупречно стильных коллег с идеальными прическами, в идеальных костюмах и туфлях на шпильках. Я казалась себе иностранкой в этом душистом, элегантном мире. Девушки обнимали меня, но никто ни о чем не спрашивал. «Уходи из этих модных журналов, – как-то раз сказал мне приятель. – Там работают одни стервы!» Теперь я понимала, что он глубоко заблуждался. В женской дружбе есть какая-то сила, которая чувствуется именно в такие моменты.

Элис, редактор отдела косметики, предложила помочь подобрать парики для Рэйч. Она даже приготовила мне список хороших мест, где мы не встретили бы экзотических заказчиков, которым нужно «двенадцать париков Остина Пауэрса для вечеринки».

Рэйч говорила мне, что хочет подобрать естественный парик, чтобы не напугать Мими. «Я должна и дальше выглядеть как ее мама. Я не хочу, чтобы она беспокоилась. Найди мне хороший парик, Эм. Не такой, в каком Мэтт Лукас играл женщину в „Маленькой Британии“».

17 января

Я встретилась с мамой в магазине париков в Ноттинг-Хилл. В магазине было несколько клиентов – пожилая дама с алопецией и женщина возраста Рэйч. Голова у женщины была замотана шелковым шарфом. Отсутствующие брови и ресницы говорили о многом. Я дружески ей улыбнулась – а ведь раньше просто отвела бы взгляд, чтобы не казаться навязчивой.

– Как тебе этот? – спросила мама, выбрав светлый парик с челкой и пепельными прядями.

– Нет, – покачала я головой. – Слишком уж похоже на дикторшу, переживающую семейные проблемы.

Мы с Рэйч всегда болтали так, когда отправлялись за покупками.

Я выбрала парик цвета шампанского с волосами до плеч с чуть высветленными кончиками.

– Вот этот. Она сможет носить его с шарфом, чтобы скрыть кромку. Плохие кромки – вот что всегда выдает парики.

Мама согласилась.

– Дорогая, ты такая умная! Этот подойдет идеально!

Тут зазвонил мобильный телефон. Это был Адам. Я вышла за дверь, чтобы поговорить. Рак продолжал распространяться. Метастазы уже были в лимфоузлах. И в костях. Адам сказал, что Рэйч не хотела тревожить маму – она боялась, что мама не переживет. Точно так же не хотела она беспокоить друзей – и Мими. Адам попросил держать это в секрете.

– Понимаю, – кивнула я, наблюдая, как мама за стеклом веселится с продавщицами, примеряя один неподходящий парик за другим.

– Кто это был? – спросила мама, когда я вернулась.

– Адам интересовался, как у нас дела. – Мое спокойствие было слишком уж натянутым. – Может быть, мы…

– Все в порядке, Эм?

– Да, все хорошо.

Мы обе знали, что я лгу. И обе знали почему.

18 января

Прошло три недели с того дня, когда доктор, похожая на героиню романа Агаты Кристи, сообщила нам печальные известия. Рэйч не хотела думать о том, как раковые клетки неумолимо распространяются по ее телу. Она требовала, чтобы мы все вели нормальную жизнь, ходили в гости, вернулись на работу. Она хотела, чтобы я вернулась на радио.

– Пожалуйста, Эм, я хочу, чтобы все жили своей жизнью. Ваша забота и внимание меня угнетают.

Я сказала Фрэнку, что в выходные вернусь на работу.

– Только если ты действительно этого хочешь, Эм, – осторожно сказал он.

На несколько часов я стала выходить и в редакцию, но большую часть времени каждый день проводила в спальне Рэйч, где она набиралась сил для химиотерапии. «Привет, Си», – кричала я, каждое утро взбегая по лестнице. Мы сплетничали о подругах, рассматривали бесконечные подарки и поддразнивали маму, которая вечно выискивала истории о тех, кто победил рак.

– Почему актеры вечно читают так, словно проходят пробы для «Макбета»? – смеялась Рэйч.

Пока она дремала, я наблюдала за ней, считая минуты до того момента, когда она снова откроет глаза.

20 января

Вчера Рэйч начала проходить химиотерапию в Марсдене. Но когда мы с мамой приехали навестить ее после второго сеанса, ей было очень больно.

– Это хуже чем роды, – стонала она, корчась в постели.

Но она все же как-то сумела собраться при виде «очень симпатичного доктора». Я рассмеялась, пытаясь скрыть охватившую меня панику.

Врачи входили и выходили. Они задавали ей вопросы о самочувствии тихо и спокойно, как истинные профессионалы.

Во время осмотра мы с мамой сидели в зале для посетителей. Через несколько часов Адам сказал, что врачи хотят оставить ее здесь на ночь. Он будет нам звонить и сообщать о ее состоянии.

– По крайней мере, она в лучшей больнице, – сказала я маме, когда мы с ней вышли из больницы. – Слава богу, что она здесь. Уверена, что ее организм просто пытается справиться с химией. Ведь это же, по сути своей, яд.

Я говорила уверенным тоном человека, который подслушал разговоры врачей и теперь считает себя специалистом в медицине.

На следующий день, уже дома, Рэйч попросила меня организовать большой семейный отдых для всех нас – для нее, Адама, девочек, меня и мамы.

– Где-нибудь в теплом и красивом месте, – сказала она. – И пораньше, Эм.

Поэтому я решила посвятить вечер выбору места для отдыха.

Я всегда чувствовала, что Рэйч живет где-то между двумя мирами – между прошлым, с нами, и новым миром, который она строила для себя. Наша семейная история была слишком сложной и всеобъемлющей, чтобы вежливо держаться на заднем плане. Но теперь, избавившись от необходимости учитывать требования и потребности абсолютно всех, она смогла попросить о том, чего хотела. А ей хотелось объединить эти два мира.

Я начала просматривать в интернете удобные места, залитые зимним солнцем. Вид сверкающих бассейнов и таблички «бронируйте прямо сейчас!» вселяли в меня надежду. «Наш единственный семейный отпуск был тогда, когда они решили сообщить нам, что разводятся», – однажды сказала Рэйч. И теперь я хотела это исправить.

Зазвонил телефон.

– Эм?

Это был Адам. Мне стало плохо. Тугой комок боли вернулся.

– Ее забрали в палату интенсивной терапии, – тихо сказал он. – Она в плохом состоянии. Они считают… нам стоит собраться у ее постели… сейчас…

Интенсивная терапия… Плохое состояние… У постели… Слова не имели смысла. Все происходило слишком быстро.

– Я позвоню маме. Мы выезжаем.

Когда я дозвонилась до мамы, голос у нее был веселым. Просекко и общество старого друга, актера Хью Куарши, подняли ей настроение.

– У меня Хью! Он только что говорил про…

– Мама, звонил Адам. Рэйч перевели в интенсивную терапию. Она в плохом состоянии.

Мама ахнула. Потом настала тишина.

Потом трубку взял Хью.

– Эмили, я вас отвезу. Мы заедем за тобой в десять. Собирайся, – твердым голосом произнес он.

По дороге в больницу я была не в себе – потрясение было слишком сильным. Мама сидела впереди. Она не говорила ни слова. Всю жизнь она была полна яркого оптимизма, но сейчас его вытеснило отчаяние. Я вспомнила, как она парковалась на желтых линиях у Хэрродса и выскакивала из машины с черчиллевским боевым кличем: «Удача будет на нашей стороне, девочки!» Теперь же удача нам изменила.

Хью о чем-то тихо говорил. Как хорошо, что он оказался рядом. Его присутствие сдерживало наш первобытный страх. Друг семьи, который понимал весь ужас нашей поездки, но не был погружен в самую суть трагедии. Когда-то он играл хирурга в сериале «Холби-Сити». Мы смеялись над тем, что, если он попадет в больницу, никто не сможет отделить его реальную жизнь от сыгранной роли. Я цеплялась за разговор с ним – это был мостик из мира наших детских театральных анекдотов к пугающему миру, в котором теперь жила Рэйч.

– Мы приехали, – сказал Хью.

Двери открылись, и мы оказались в странном мире интенсивной терапии. Здесь все говорили шепотом, попискивали какие-то устройства, на табло мелькали цифры. Врач пригласил нас в небольшую комнату, чтобы обсудить состояние Рэйч. Я слышала слова «отказ органов», «морфин», «постоянный мониторинг». Мне казалось, что они падают в мою душу с громким стуком.

За окном я видела палату, где лежала Рэйч. Глаза ее были полуприкрыты. Ее подключили ко множеству аппаратов, волосы были собраны в фирменный конский хвост.

– Я могу к ней войти? – спросила я у сестры.

Та отвела меня в комнату, где я продезинфицировала руки, а потом облачилась в странную, футуристическую униформу посетителей этого отделения – тонкий пластиковый халат и фартук.

Я подвинула стул к ее постели.

– Привет, Рэйч, – прошептала я, гладя ее по руке.

Она головой указала на маленькую мисочку с влажной губкой на палочке. Я поднесла губку к ее губам, чтоб смочить их. Рэйч смотрела по-другому. И я не понимала, это от лекарств или от шока. Как такое могло произойти за три с половиной недели? Я не могла ответить на этот вопрос и лишь гладила ее по волосам.

Мне многое хотелось ей сказать. Я хотела поблагодарить ее за то, что рядом с ней я всю жизнь чувствовала себя в полной безопасности, всегда чувствовала ее любовь. За то, что она помогала мне ориентироваться в бурном море нашего детства и освещала мрачные моменты светом своей любви и смеха. Я хотела, чтобы она знала: она всегда жила очень правильно, всегда была полна сочувствия и доброты. Я хотела сказать ей, как горжусь ценностями, которые она привила своим девочкам, когда учила их быть чуткими и добрыми. Она учила их жизни, где важнее всего ум, а не красота. Я хотела, чтобы она знала, что правильно поступила, когда не позволила мне взять Мими на фильм «Двадцать семь платьев» про подружку невесты, буквально одержимую желанием выйти замуж. Тогда Рэйч назвала такие фильмы «промыванием мозгов» – и была совершенно права. А когда я сказала, что она слишком уж сурово запрещает Мими обзывать других девочек «жирными», я была не права. Я хотела, чтобы Рэйч знала: хотя она не идеальна – порой слишком уж хочет всем угодить, порой слишком зацикливается на своих недостатках, порой слишком боится настоять на своем – но она всегда стремится стать лучше. И это прекрасно.

А больше всего мне хотелось сказать ей, что я никогда и никого не любила так сильно, как ее.

Но я не сказала. Потому что это был ее конец, а не мой. Мне казалось неправильным обременять завершение ее жизни высокопарными словами. Я просто не представляла, как это сделать. Я лишь в кино видела, как говорят с умирающими – в чем-то клянутся, что-то прощают, и жизнь завершается спокойно и аккуратно. Я не знала, как навсегда проститься с собственной сестрой.

И я решила просто сказать ей, что чувствую.

– Я хочу, чтобы ты знала… Я очень тебя люблю. Ты делаешь меня лучше – ты всех делаешь лучше. Я так рада, что у меня есть такая сестра, как ты. Ты – весь мой мир, Рэйч. Ты всегда была всем моим миром.

Рэйч посмотрела на меня и сжала мою руку.

В палату заглянула сестра.

– Как мы себя чувствуем? – спросила она, и момент нашей возвышенной близости угас, как пламя свечи, которое мерцает на ветру и слабеет на глазах.

Я вернулась в комнату для посетителей. Положила голову на мамины колени. Мама молча смотрела перед собой и гладила меня по волосам, словно мы снова стали матерью и ребенком. Легче было избрать для себя эти роли, чем оставаться напуганными взрослыми.

– Она справится. Я знаю, она справится, – твердо сказала мама таким тоном, словно не допускала никакого другого исхода.

Часы показали два ночи. Я вышла, чтобы сквозь стекло посмотреть на Рэйч. Сестра спала, рядом сидел Адам. У всех нас были собственные отношения с Рэйч, и мы уважали это. Поэтому я не стала нарушать его близость.

Подошла медсестра.

– Я все понимаю, но не считайте, что не можете поехать домой и немного поспать, – сказала она. – Вы должны думать о себе.

– Но что, если… – я не смогла закончить фразу.

– Если будут какие-то перемены, мы сразу вас вызовем. Мы следим за ней каждую минуту.

Мы собрали наши вещи. Я смотрела на сумочку Рэйч и ее леопардовый жакет, висевший на спинке стула. Мне показалось, что она просто сбросила его с плеч и сейчас вернется в комнату, полная сил, энергии и забавных историй.

– Чудеса случаются постоянно, – упрямо твердила мама, когда мы ехали домой.

Я неохотно кивнула. Мне хотелось, чтобы она поняла, что грядет. Я чувствовала себя беспомощным зрителем триллера, которому хочется крикнуть герою, чтобы тот бежал из дома в темный лес, потому что в подвале его поджидает нечто более страшное. «Готовься!» – мысленно кричала я. Будь мудрой, взрослой женщиной. Хранительницей неприятных истин. И тогда я смогу быть испуганным ребенком. Неожиданно я в полной мере ощутила отсутствие Рэйч. Наш мир просто не работал без нее.

21 января

– Как мы себя чувствуем? – спросил врач, просунув голову в комнату для посетителей.

На нем был сиреневый больничный костюм с закатанными рукавами, на шее висел бейджик. В нем чувствовался авторитет, но очень дружеский – как будто директор школы, на время забыв о своем положении, заглянул на школьный праздник. Прежде чем перейти к серьезному разговору, он пошутил насчет качества кофе в больничном автомате. А потом заверил, что они делают все, что в их силах, чтобы Рэйч не испытывала боли.

– Спасибо за все, что делаете для нее, – сказала я. – Все здесь так добры… Так добры… Я чувствую себя словно в коконе…

– Рад слышать… Забавно, люди всегда говорят о том, что нужно жить моментом, но редко это делают. – Он улыбнулся. – Думаю, это единственное место на свете, где такое происходит каждый день.

Он был прав. Здесь никто не говорил о будущем, даже о завтрашнем дне. Люди говорили исключительно в настоящем времени. «Мы стараемся», «мы следим». Доктор осторожно закрыл за собой дверь, и воцарилась тишина. Здесь не говорили о том, что случилось вчера, что может случиться завтра. Эта комната была оазисом вечного «сегодня».

Я надела пластиковый фартук с перчатками и вошла в палату Рэйч. Сестры сказали, что, кажется, она хотела увидеть священника, – они поняли это по жестам.

– Думаю, она действительно этого хочет, – кивнула я, вспомнив, какое облегчение Рэйч испытала от дружеского, неформального общения с больничным капелланом после известия о диагнозе.

Через полчаса пришел пожилой священник. Он сразу перешел к делу.

– В выходные столько работы, – сказал он, вешая на шею шелковый шарф.

Когда священник мрачно и ритуально начал читать длинные пассажи из Библии, мне стало плохо. Архаичный язык и мрачная формальность были здесь неуместны. Я пригласила не того человека.

– Простите меня, но нам нужна не религия, – я хотела выразиться максимально дипломатично. – Нам нужно нечто более легкое. Более духовное и личное…

Тяжелый символизм и мрачная неотвратимость нарушили наше семейное бдение.

Мы с мамой встревоженно переглянулись. Она скорчила гримаску, как всегда, когда видела на сцене страшно не подходящего для роли актера.

– Ну и задала ОНА нам «огня и серы»[26], – сказала мама, когда священник ушел. Она назвала его в женском роде, словно он был трансвеститом.

Столь непочтительное отношение она переняла у своих театральных друзей-геев, которые вечно называли сэра Иэна Маккеллена[27] Сереной Маккеллен. Мама поступила точно так же, как поступаем мы все, – пытаемся превратить катастрофические моменты в анекдот, чтобы испытать хотя бы легкое облегчение. Именно так поступила бы и сама Рэйч. Но в тот момент мне было трудно отнестись к произошедшему в шутливом стиле. Я должна была обо всем подумать, все узнать и лишь потом приглашать священника.

Удивительно, как нам удается сосредоточиваться на мелочах, например на неуместном тоне священника у постели того, кого ты теряешь. Кажется, что мы должны организовывать последние дни человека, планировать для него идеальную смерть. Так легче, чем думать о том, что невозможно вынести.

Вернувшись домой в тот вечер, я позвонила Джейн и Джонатану, а потом Полли. В телефоне скопилась масса сообщений от друзей, которые хотели знать новости, предлагали помощь, хотели приехать. Большинству из них я не говорила о серьезности состояния Рэйч – она сама так хотела. Но Пенни сразу же поняла, что происходит. После нашего разговора она с прагматичным сочувствием сказала: «Эм, думаю, нам стоит подготовиться к тому, что наша дорогая девочка покинет этот мир быстро и безболезненно». Ее слова стали для меня утешением. «Быстро покинет». В тот момент я стала ребенком, которому преподносят тяжелые истины, а не взрослым, которому приходится эти истины принимать.

Некоторые мои подруги поняли, что ситуация близится к завершению, которого мы никак не ожидали. Они слушали, как я плачу, утешали меня, говорили, что долгая болезнь могла бы дать нам время подготовиться, но была бы гораздо тяжелее для нее.

– Знаешь что? – сказала одна из подруг. – В любом случае это кошмар, Эм. Это так.

В ее словах были прямота и честность. Правильный священник, правильное прощание, правильное время между известием о неизлечимой болезни человека и его смертью – в такой ситуации не бывает ни хорошей, ни плохой развязки. Это просто развязка.

22 января

Мы сидели у постели Рэйч, разговаривая так же, как в предыдущие тридцать шесть часов. Мы старались защитить ее от мыслей о будущем и о внешнем мире. Мы просто окружили ее теплым гулом семейных разговоров. Рэйч реагировала вяло, иногда поворачивала голову или поднимала руку. Но врачи сказали нам, что она слышит все, что мы говорим. Когда-то я читала, что слух остается последним чувством человека. Что ей хотелось бы услышать? Ответа на этот вопрос я так никогда и не узнала. Но, наверное, каждый просто хочет чувствовать себя любимым…

Я следила за лицом Рэйч, чтобы поймать признаки одобрения. Она часто реагировала на то, что заставляло ее улыбаться. Разговоры медсестер, описания странных посетителей в столовой, скандальные подробности любовной жизни нашей подруги… Рэйч всегда интересовали мельчайшие детали человеческого взаимодействия. Раньше она могла проехать свою остановку, заслушавшись разговором пассажиров автобуса.

– Эм, расскажи Рэйч про доктора, – предложила мама.

Я рассказала про прошлый вечер, когда к нам приходил «просто классный доктор, настоящая модель из GQ». Обернувшись, я увидела, что этот самый доктор стоит прямо у меня за спиной.

Рэйч заинтересованно уставилась на него. Я почувствовала себя полной дурой, но была рада, что ситуация ее позабавила.

Красивый доктор не обиделся.

– Ничего, бывают вещи и похуже, – сказал он с улыбкой.

Подобные слова в палате интенсивной терапии показались мне юмором висельника. А может быть, он просто неудачно подобрал слова и теперь тоже чувствовал себя ужасно из-за этого. Я была благодарна ему за то, что он подарил нам мгновение облегчения. Но вообще-то он действительно выглядел, как модель из GQ!

Адам стал рассказывать о девочках, вспоминать забавные словечки Мими. И тут Рэйч неожиданно потянулась и крепко сжала наши руки. Ее сила меня поразила. Это была какая-то неземная, потусторонняя сила. Лицо ее выражало сосредоточенную решимость. Она подняла наши руки и соединила их над своей головой. Я знала, что означает этот жест единения. Она думала о будущем и о своих девочках. Прежде чем обессиленно рухнуть в постель, она обняла мужа.

Потом я сидела в комнате для посетителей и думала, прощалась ли она с нами? Понимают ли люди, что конец близок? Было ли это прощальной церемонией? Когда все случится? Завтра? А потом я подавила эти мысли. Я забыла главное правило отделения интенсивной терапии – никогда не думать и не говорить про завтра.

23 января

Мы с Адамом, как всегда, ехали в Марсден. Дождь стучал по окнам такси, скрывая из глаз кремовые виллы Риджентс-парка. По мокрым улицам спешили промокшие офисные работники. Они говорили по телефонам, готовясь к рабочей неделе. Сегодня понедельник? Я начала терять счет дням, оторвалась от жизни остального мира. Его плоский распорядок, мелкие решения, из которых состояли сутки обычных людей, стали мне чужды. Я уже не могла припомнить, когда сотни повседневных мыслей заполняли мою голову. Они вспыхивали, как чайные фонарики, и тут же гасли, погашенные черным страхом. Как я сейчас завидовала всем этим людям.

Водитель включил радио «Мэджик» – привычное сопровождение каждой поездки в лондонском такси. Я порой думала, что таксисты собрались и коллективно решили, что это лучшее радио для поездки, способное утешить разбитые сердца, и подходящее для поездки с начальником, когда совсем не хочется слышать песен типа «Я – начальник, ты рабочая лошадка».

Неожиданно зазвучала песня Wet Wet Wet – Wishing I was Lucky. Я сразу же перенеслась в маленький домик, где мы жили с мамой после того, как наша семья распалась. Рэйч была хранителем драгоценной видеокассеты, на которую мы записали все наши любимые песни, звучащие в концертах по телику. На кассете красовалась наклейка: «Музыка Рэйч и Эм – не стирать!!» «Рэйч, доставай кассету!» – кричала я, и она снисходительно включала мою любимую сентиментальную песенку, которая неуклюже соседствовала с ее архивом песен Моррисси.

Сочные звуки синтезаторов 80-х годов сливались с хором подпевки. Я подумала, что сказала бы Рэйч, если бы ехала вместе с нами: «Wishing I was Lucky? И это „наша“ песня? Какая чушь!»

Когда мы приехали, нас встречала целая медицинская команда. Они поджидали нас, словно мы были богатыми меценатами. Мы сразу поняли, что нас ждут плохие известия.

Мама села. Она не могла этому поверить. Настал момент, которого она боялась. Она твердила, что он никогда не настанет. Но он настал.

Врачи сказали, что Рэйч не переживет этот день.

Мы с Адамом обнялись, не в силах осознать то, что ждет нас впереди. Но мы все же постарались хоть как-то успокоиться, прежде чем войти в палату Рэйч.

Мама тихо плакала под маской.

– Я все еще верю, что она победит, – почти сердито пробормотала она.

– Мы должны слушать врачей. Они все нам сказали, мама. Рэйч сегодня умрет.

Это было сказано неправильно. Жестоко, грубо, непростительно… Мной двигал тот тугой комок боли, который возник три недели назад. И мои слова высветили наше разное отношение к катастрофе. Теперь уже я стала взрослым, который наказывает ребенка за то, что тот постоянно делает то, что ему запрещают. Я знала, почему мои слова были так тяжелы для мамы. Одно дело, выслушать отстраненное, профессиональное мнение врача – совсем другое, услышать то же самое от меня. Тяжелая, неприкрашенная истина из моих уст стала настоящим предательством.

Мама с яростью и смятением посмотрела на меня.

– Я не собираюсь списывать ее со счетов. Я не такая, как ты. Я должна верить!

– Я не знаю, что еще тебе сказать, – вздохнула я.

Я вышла из палаты, решительно прошла в дамскую комнату и села на пол. Мне было больно слышать, что я списала свою сестру. Наш разговор был продиктован страхом – страхом перед тем, что мы теряем ее и ничего не можем сделать, чтобы помешать этому. Мы боролись за то, кому она принадлежит. Наверное, мы всегда вели эту борьбу. Но сейчас конфликт вышел на поверхность. Рэйч всегда говорила: «Никогда не надо ссориться в Рождество! Это просто невозможно!» Думаю, она распространила это правило и на палату интенсивной терапии.

– Прости, мама, – сказала я, вернувшись в комнату для посетителей.

Время и выпитый в столовой чай меня немного успокоили – порой в мыльных операх показывают чистую правду.

– Я просто хотела, чтобы ты была готова, – добавила я.

– Знаю, знаю… Прости меня, дорогая, – ответила мама, протягивая руки.

Я уткнулась лицом в ее шею, ощутив древесный запах амбры – аромат моего детства. Но в маминых глазах все еще читалось потрясение и нежелание мириться с тем, что должно было произойти.

Я позвонила папе. У него было право прийти и провести с Рэйч последние моменты ее жизни. Он не сидел с нами в больнице в эти дни – и смирился с этим с привычным спокойствием. Он сознавал, что его роль в нашей жизни была слишком уж второстепенной, чтобы сейчас оказаться в ее центре. Я звонила ему и сообщала новости, а он красноречиво рассуждал о нашей общей боли. Печаль никогда не заставляла его терять самообладание. Возможно, такой философский взгляд на жизнь помогал ему легче переживать человеческие трагедии. Но он все же был нашим отцом, и сейчас его дочь умирала.

Накануне вечером я говорила ему, что видела в Марсдене картину баронессы Бердетт Коуттс. Эта викторианская меценатка финансировала больницу. Она же построила Холли-Виллидж, и это странное совпадение пробудило у меня воспоминания о том кратком периоде нашего детства, когда у нас было то, что можно было назвать домом.

– Как интересно, – сказал папа и тут же вспомнил цитату из Т. С. Элиота, связанную с символизмом жизненного круга. – Как сказал Том в «Четырех квартетах», «В моем начале мой конец…»

– Да… Держись, папа…

Он фыркнул. В наших отношениях всегда присутствовала такая комическая динамика – он был слегка помпезным и высокомерным, мне же доставалась роль скептика, посмеивающегося над высокопарностью партнера.

Я встретила его в дверях отделения интенсивной терапии. С ним, как всегда, была большая сумка. В одной руке он держал «Таймс», другой вытирал салфеткой глаза. Я показала ему, где взять прозрачные перчатки и фартуки, и подготовила к тому, что ждет его за стеклом.

– Мы просто тихо разговариваем, папа, чтобы ей было спокойнее. Не знаю, слышит ли она нас сейчас. Но… ничего тяжелого…

Таким образом я хотела сказать ему: никаких цитат из «Гамлета». Папа кивнул, поняв, что его выспренняя риторика не подходит для этого места.

Когда он подошел к постели Рэйч, на лице его отразилась смесь любви и страдания. Грудь Рэйч медленно вздымалась. Она из последних сил боролась за жизнь.

– Привет, Комочек, – прошептал папа, вспомнив ее детское прозвище.

Он присоединился к нашему тихому разговору, а потом вдруг стал рассказывать маме о выставке Дэвида Хокни, на которой недавно побывал.

– Пейзажи Хокни просто великолепны… Да, им недостает глубинной элегантности…

Он продолжал говорить о золотом веке Калифорнии и о силе графики Хокни.

Я в панике смотрела на маму. Папа переключился на настоящую рецензию. Не самый подходящий разговор у постели умирающего.

– Выставка будет до апреля…

Слова повисли в воздухе. Я не хотела говорить про апрель. И про выставки, которые будут продолжаться, когда Рэйч с нами уже не будет.

Это была моя вина. Я забыла сказать папе про основное правило: в палате интенсивной терапии мы не говорим про завтра.

Я с отчаянием посмотрела на маму.

– Дорогой, думаю, Эм не хотелось бы сейчас говорить о Хокни, – сказала она.

– Да, да, конечно… – Папа покачал головой в ужасе от собственного промаха. – Ты абсолютно права.

После этого он говорил немного, но после каждого его слова мы втроем, как команда быстрого реагирования, изо всех сил пытались сгладить неуместность и восстановить социальную норму. И, в конце концов, вся нагрузка легла на нас двоих. Я была рада, что мама на сей раз выступала на моей стороне.

Рэйч спокойно спала, не сознавая сложной предсмертной динамики, складывавшейся в ее палате.

Я посмотрела на часы – своего нового врага. Как я хотела бы, чтобы они остановились. Хоть на мгновение…

– Хокни, папа… – сказала я, когда мы вышли из палаты, чтобы сестры устроили Рэйч поудобнее. – Знаешь, она любила Хокни… Мне так жаль, что она не сможет сходить на выставку…

Папа обнял меня. Мы нечасто обнимались. Яркие выражения чувств всегда были маминой прерогативой. Он же похлопывал меня по спине – как всякий, кого воспитывали няни 30-х годов и кто учился чувствам исключительно по книгам. «Папа, ты такой неловкий», – однажды сказала я ему, когда он так же хлопал меня по спине в день рождения. «Думаю, – со смехом ответил он, – ты хотела сказать „сдержанный“, Эмми». Но сегодня стоический ритм меня странным образом успокаивал, возвращая в прошлое.

Прошло два часа. Появилась сестра.

– Мы полагаем, что настало время перевести Рэйчел в соседнюю палату. Конечно, если вы хотите…

Я понимала, что это означает.

Врачи решили позволить ей спокойно умереть в небольшой, тихой комнате, где она будет свободна от всех аппаратов.

Мама взяла один из множества присланных букетов и поставила цветы в вазу. В сумке Рэйч я нашла красивый шарф и положила его в изножье постели. Сестра нашла для нас свечу.

Сестры открыли нам двери. Светлые волосы Рэйч выбились из-под резинки – точно так же она встречала нас у себя дома, держа Берти на бедре и чашку чая в руке. Гиггл обычно крутился у ее ног. Сейчас, без аппаратов, она была больше похожа на себя. Словно она успела немного вздремнуть и отдохнуть перед шумным воссоединением семьи.

Мы тихо сидели, наблюдая за ее дыханием. Я смотрела на знакомый изгиб ее губ. «Повезло же Рэйч, – жаловалась я в детстве. – У нее голубые глаза и пухлые губы!» А еще «идеальные брови», которые она никогда не выщипывала, твердя, что это «прямой путь к тому, чтобы выглядеть как пенсионерки». Лицо ее казалось мне более знакомым, чем мое собственное; памятник всему, что напоминало мне о безопасности. Это был мой дом. Спокойный и уютный, как запах детского лосьона или старинных книг, или вид дорожных указателей по дороге из Хитроу домой. Мне нужно было, чтобы она побыла с нами подольше. Я еще не готова. Мне нужно больше времени.

Рэйч дышала медленно и знакомо. Такие вздохи я слышала, когда мы жили в одной комнате в Холли-Виллидж. Рэйч всегда обладала способностью мгновенно проваливаться в сон. Такое размеренное дыхание говорило мне, что она заснула. Порой она засыпала, когда мы смотрели какой-нибудь фильм, и я страшно злилась. «Рэйч, какой смысл брать видео напрокат, если ты спишь? – возмущалась я. – Проснись немедленно!» Такое дыхание я слышала в ее спальне последние несколько недель, когда она просила поговорить с ней: «Я только глаза закрою на минуточку…»

И вдруг я перестала слышать ее дыхание.

– Рэйч? – позвала я.

Я огляделась.

– Она ушла?

Я позвала сестру.

Та вошла, пощупала запястье Рэйч и кивнула:

– Да, Рэйчел нас покинула.

Я была рада, что она сказала «покинула». Казалось, это было ее собственное решение уйти. Никто не украл ее жизнь.

Мы с Адамом обнялись и заплакали. Мама кинулась к отцу. Потеря ребенка на время их соединила.

– Уходят лучшие, – неожиданно со слезами в голосе сказал отец. – Она была зеницей нашего ока.

Его слова меня поразили, хотя я понимала, что они были сказаны в хаосе горя. Но я понимала, что это правда. Рэйчел была лучшей. Ее уход был ужасной несправедливостью, словно кто-то решил испортить историю нашей семьи. Это я должна была сойти с дистанции, стремительная, боящаяся стабильности одиночка. Ответственная же мать-героиня должна была дойти до счастливого завершения. Немногие пострадали бы, если бы это была я. Побочные потери были бы не столь мучительными. Рэйч имела больше прав на будущее, чем я.

– Он не это имел в виду, Эм, – быстро сказал Адам, увидев мое лицо. – Не расстраивайся. Он просто потрясен.

Но папа сказал правду. А пережить правду труднее, чем ложь. Рэйч не заслужила такого стремительного и драматичного ухода. Она должна была дожить до старости и спокойно умереть в кругу внуков.

Сестры спросили, не хотим ли мы проститься с Рэйч по отдельности. Так я в последний раз осталась с ней наедине.

Я поцеловала ее в лоб. Теперь она принадлежала не моему, а иному миру. Она оставалась почти что моей сестрой – но не совсем. Казалось, кто-то сделал очень хорошую восковую фигуру моей Рэйч, отразил мельчайшие детали ее лица, но забыл вдохнуть главное – ее душу.

Рядом с ней я чувствовала себя удивительно спокойно. Она всегда будет моим домом. Смерти не под силу это изменить.

Сестра предложила отрезать прядь ее волос.

– Это хорошая память. И для ее дочерей тоже, – сказала она.

Сестра упаковала пряди в мешочки. Локоны свернулись, как аккуратные вопросительные знаки. Бледно-золотистые пряди, которым следовало нависать над бокалами просекко в семейных гастропабах или развеваться на ветру по время прогулок с собакой. Они не принадлежали фармацевтическим полиэтиленовым пакетикам. Им не место было в больничной палате с черными аппаратами и мрачными разговорами.

– Возьми это, дорогая, – сказала мама, протягивая мне пальто Рэйч. – Думаю, ей бы понравилось, если бы ты это сохранила.

Это был леопардовый жакет из «Топ Шоп», в котором Рэйч приехала в больницу. Она должна была носить его еще очень долго. Я надела пальто, и меня окутал ее запах. В кармане лежали чек из «Старбакса» и комочек выпавших волос. Фрагменты обычного дня.

Мы молча сидели в крохотном пабе напротив больницы. Сама не знаю почему. Может быть, чтобы придать неожиданной жестокости утраты какое-то чувство события. А может быть, мы хотели продлить свою близость к ней. После стерильного холода интенсивной терапии в пабе было неуютно. Доктора заходили сюда выпить пива после окончания смены. Стаканы звенели в посудомойке, лед с грохотом сыпался в стальной ящик, с лязгом закрывалась касса. Мы подняли бокалы с красным вином в память о Рэйч – больше мы ничего не могли сделать, только отметить ее жизнь некоей странной церемонией.

На такси мы поехали на север Лондона. Я не понимала до конца, что только что произошло. Как это случилось. Страх заставляет тебя двигаться дальше, без конца, не останавливаясь. Горе казалось огромным и непостижимым. Но ничего этого я не сказала. Меня мучила мысль о том, как Адам будет говорить Мими, что ее мама не вернется. Еще месяц назад никто из нас и представить не мог себе такой разговор. Мы с мамой хотели пойти с ним, но Адам решил поговорить с дочерью сам, наедине.

– Ты точно не хочешь поехать ко мне, дорогая? – спросила мама, когда такси остановилось у моего дома.

– Нет, все будет нормально. Но если я тебе понадоблюсь, звони, – ответила я. – Люблю тебя.

Я вошла в квартиру, легла на пол на кухне и пролежала так несколько часов. Было холодно. Жесткий ламинат холодил щеку.

Я знала, что сказала бы Рэйч, если бы сейчас зашла ко мне: «Эм, что ты делаешь? Ты с ума сошла?»

А потом мы стали бы хохотать.

30 января

Я попросила коллег прислать мне платье для похорон. Мы постоянно брали образцы одежды для журнальных съемок, а порой модельеры представляли нам костюмы для больших событий. Я решила, что похороны сестры – это самое важное событие моей жизни. Мне нужен был костюм для этого дня, в котором я чувствовала бы себя уверенно и который не остался бы в моем гардеробе мрачным напоминанием. Но главная причина была не в этом – я знала, что Рэйч никогда не простила бы меня, если бы я не сумела проводить ее стильно и достойно.

«Темный или цветной, дорогая?» – прислала мне эсэмэску ассистентка отдела моды.

«Я бы хотела черное. Буду очень признательна».

«Это честь для нас. Ты должна выглядеть ЛУЧШЕ ВСЕХ ради твоей чудесной сестры».

Мы с Адамом отправились к достопочтенному Брайсу, который должен был вести службу. Священник оказался на удивление молодым и симпатичным, с хипстерской светлой бородкой. В комнате среди потрепанной приходской мебели возились двое малышей. Я подумала, что это будет правильно: погребальную службу Рэйчел будет вести человек, который находится на том же жизненном этапе, что и она: молодой отец, страдающий на диснеевских фильмах во время похмелья после буйного празднования сорокалетия приятеля.

Мы уселись на диван, и священник стал расспрашивать про Рэйч. Когда мы сказали про Мими и Берти, лицо его омрачилось тревогой, но он сохранил спокойствие и рассказал, что недавно проводил службу по мужчине такого же возраста, отцу двоих детей, погибшему в автокатастрофе.

– Как это переживают ваши родители? – спросил он у меня.

– Для них это очень тяжело, – ответила я.

Я не стала рассказывать, как мы с мамой поругались в ритуальном агентстве, выбирая гроб, цветы и урну. А еще по поводу варианта послания «К Коринфянам» – выбрать ли вариант короля Якова, где говорится о милосердии, или более новый, где речь идет о любви. «Варианту про милосердие четыреста лет!» – возмущалась я. «А я хочу, чтобы во время похорон моей дочери читали Библию короля Якова!» – дрогнувшим голосом настаивала мама.

Мы ссорились из-за ничего не значащих мелочей. Распорядитель дипломатично делал вид, что ничего не замечает. Он не раз видел такое. Горе пробуждает странные эмоции. Стресс от утраты выплескивается в споры о шрифтах, гимнах и о том, кто в какой машине поедет.

Мы вышли из ритуального агентства и пошли вниз с холма, чтобы повидать Адама и девочек. Мама сказала, что на следующий день после похорон мы должны побывать у нескольких друзей семьи.

– Не знаю, выдержу ли я это, мама, – ответила я. – Мне хочется какое-то время побыть одной.

Это было правдой. Но неожиданно я поняла, что маме нужно объединить наши утраты, что ей мучительно отделять мои страдания от своих. Она часто ходила в гости к своим многочисленным друзьям и брала нас с Рэйч. Без сестры это будет мучительно вдвойне. Я поняла, что своим отказом навсегда изменю наши отношения. Так я отвергну всю нашу прежнюю жизнь, когда мы были странствующим триумвиратом, всегда готовым к блестящему выступлению – даже в такие минуты, как сейчас.

Мама остановилась. А потом взорвалась:

– Я, я, вечно я! А как насчет меня? Нас? Как насчет нашей семьи! Я только что потеряла свою дочь, Эм!

Я побежала. Не легкой трусцой. Я побежала как одержимая. Я пронеслась мимо группы школьников, испуганно бросившихся врассыпную, чуть не столкнулась с группой мамочек с колясками и с трудом обогнула дорожных рабочих, которые принялись хохотать надо мной. К Адаму я прибежала вспотевшей, с трудом переводя дыхание.

Мама пришла через пятнадцать минут. Мы сделали вид, что этого драматичного разговора никогда не было. Словно мы обе поняли, что, как это часто бывает в спорах о месте или свадебных истериках, просто стали жертвами обстоятельств.

Никто не предупреждает, что горе – это не просто рыдания друг у друга на плече. Кажется, что ты поднимаешь огромный камень и не можешь его удержать. Управлять событиями становится невозможно. Весь уклад нашей жизни развалился с уходом Рэйч. Я вспоминала слова Фрэнка – он говорил, что после эпической ссоры с кем-то вся динамика отношений навсегда меняется. Словно между континентами открывается сейсмический разлом. Но иногда новые границы открывают лучший мир. Я искренне надеялась, что он был прав. После этого бега у меня мучительно болела щиколотка.

9 февраля

В утро похорон я лежала в постели и разговаривала с Рэйч. Тайная привычка сложилась у меня в последние дни ее жизни. Я не рассказывала о наших «разговорах», потому что, если бы кто-то рассказал нечто подобное мне, я бы решила, что он сошел с ума. Кроме того, есть нечто странное в попытках цепляться за отношения, которые перестали существовать. Даже хуже. Но в моей жизни было то, с чем могла справиться только Рэйч. И воображаемая сестра была лучше, чем полное ее отсутствие.

Иногда я набирала номер ее мобильного, просто чтобы услышать ее голос: «Оставьте сообщение… Покааа». Это были звонки в пустоту. Мне хотелось ощутить временное облегчение, но получала я лишь новую боль, когда наступала тишина. А еще чувствовала себя просто безумной. Позже, когда после смерти Рэйч прошло довольно много времени, я снова позвонила ей и услышала в ответ: «Номер больше не существует». Словно суровый друг напомнил, что настало время двигаться дальше.

После смерти Рэйч на нас обрушился вал открыток, электронных писем, подарков и эсэмэсок. Эти небольшие знаки сочувствия были настоящим лекарством. Мой друг Джеймс прислал записку: «Тебе это нужно». Записка лежала внутри огромной коробки с кексами. Дом наполнился огромными букетами, письмами на четырех страницах и открыткой: «Никаких слов – только любовь». Друзья приходили без приглашения. Джейн была прагматичной и доброй. Фрэнк подписывал свои письма так: «От старика, которому ты очень дорога». Когда я извинилась перед своим давним другом и коллегой по радио, Гаретом, за беспокойство, он ответил очень просто: «Эмили, у тебя же умерла сестра». Полли не оставляла меня. Постоянно звонил Тони, мой бывший коллега по «Санди таймс», а Пенни и ее семья помогли мне в практических вопросах, за которые у меня не хватало мужества взяться.

Я рассказала своему другу Дэвиду о папиных словах про то, что «уходят лучшие». Я никак не могла этого забыть. Дэвид отнесся к этому легче и рациональнее, чем я.

– Думаю, он просто выбрал драматическую фразу, достойную короля Лира, – сказал Дэвид. – Это же твой отец. Не принимай его слова близко к сердцу.

Услышав это, я попыталась улыбнуться, представляя, как Рэйч закатила бы глаза и сказала бы мне то же самое.

Но порой горе обессиливало меня. Мне казалось, что я просто притворяюсь человеком, но не могу по-настоящему участвовать в повседневной жизни. Такие периоды я называла «вечеринками на кухонном полу», вспоминая ту ночь, когда умерла Рэйч. Я сворачивалась в клубок и плакала, переключая телефон на голосовую почту и не обращая на сигналы никакого внимания.

Я начала понимать, что в начальном периоде трагедии существует своеобразный «медовый месяц», когда все относятся к тебе с дружеской снисходительностью, словно к знаменитости. В этот период можно опаздывать, не отвечать на сообщения и позволять себе всплески эмоций. Окружающие будут все это терпеть с пониманием. «Используй это время с толком, – советовали мне. – Люди быстро забывают и двигаются дальше. Но ты не забудешь».

Я сняла с вешалки черное платье. Крохотное платье, маленького размера, в которое прежде я влезла бы с огромным трудом. Но сегодня оно наделось без труда. Я была образцовой девушкой для рекламного плаката программы похудения.

За мной заехали родители. Папа был в своем лучшем костюме с галстуком. От него пахло зубной пастой. Мама замаскировала свое горе макияжем. По прическе я поняла, что она только что сняла бигуди. По морозным улицам мы поехали к дому Адама и Рэйч, где нас встретили знакомые звуки домашней суматохи. Гиггл прыгал на нас с бешеным лаем – появление новых членов семьи его явно радовало. Папа опустился на четвереньки и стал лаять в ответ. Мы все улыбались проделкам Гиггла. Он отвлекал наше внимание и позволял не говорить о том, о чем говорить нам всем не хотелось.

Мими была очень спокойной. Вчера вечером, заплетая ей косички, я сказала: «Это будет мамин день. Мы покажем, как мы все ее любили».

Мими что-то написала для погребальной службы. Мой близкий друг и бывший коллега Тони сделал для нас небольшой буклет. Он отметил то, что мы упустили. «Все прекрасно, – написал он мне, – но слишком формально. Поищите что-нибудь более… более похожее на Рэйч. Может быть, девочки тоже поучаствуют?» Я ответила: «Ты совершенно прав. Мы что-нибудь придумаем».

И теперь на последней странице были напечатаны слова Мими. Она написала их фиолетовой ручкой внутри красного сердечка и сопроводила сотнями поцелуев. А еще она добавила свою фотографию с Берти. Малышка улыбалась, держась за надувной круг, – фотография была сделана во время последнего летнего отпуска.

«Спасибо, что ты была такой замечательной мамочкой. Ты была удивительным человеком. Мы любим тебя и никогда не забудем! Мы будем очень-очень по тебе скучать. Ты всегда будешь нашим героем! Мы всегда будем думать о тебе и любить тебя!»

Это было очень трогательно.

Я сжимала в руках распечатку своего выступления. Я бесконечно читала текст вслух, чтобы хоть как-то справиться с эмоциями. Задав в интернете запрос «как произнести речь на похоронах», я нашла удивительно полезный совет на одном из форумов. Другому же совету, полученному из Алабамы, я решила не следовать. Он гласил: «Просто напейся!»

Приехали погребальные машины. Я мельком глянула на блестящий гроб Рэйч. В глянцевом буклете его описывали, как «сделанный вручную с любовью и вниманием». Гроб стоял на ковре из пепельно-розовых роз сорта «Амнезия» и нежных цветков вишни с каскадом плюща. Все это напоминало сказочный сад. «Мы хотим, чтобы все было красиво и почти волшебно – Спящая красавица в тайном саду – в Провансе», – так я давала задание флористу.

Адам решил взять с собой Гиггла – он тоже был членом семьи. И это решение оказалось правильным – так похороны станут менее мрачными и пугающими для девочек. Торжественная формальность печального дня будет смягчена уникальной особенностью – Рэйч всегда так поступала. Ей это понравилось бы. Это стало бы символом жизни, какую Рэйч всегда стремилась создать для себя, – резкая остановка в конце пути.

Кто-то позвонил в дверь. Гиггл бросился приветствовать гробовщиков в длинных черных сюртуках и галстуках. Они вошли в дом торжественно, как блестящие представители викторианской элиты.

– Мне страшно, папа, – шепнула я, когда мы молча выходили из дома. – Не знаю, смогу ли я с этим справиться.

Я посмотрела на блестящие машины. По противоположной стороне улицы шел пожилой мужчина, кутавшийся в тонкую куртку. Увидев машины, он остановился и перекрестился, а потом зашагал дальше.

Папа положил руку мне на плечо и сказал:

– Знаешь, сегодняшний день не для нас. Это представление, публичный ритуал. Мы исполним свой долг, а потом… вернемся. К собственному личному горю…

Папа никогда не умел писать открытки. Он не представлял, как сказать ребенку о том, что его домашний любимец не вернется. И он мог сказать что-то немыслимое у смертного одра собственной дочери. Но услышав эти слова, я ощутила чувство благодарности к судьбе за то, что папа сегодня рядом со мной.

* * *

Господь – Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться: Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим.

Церковь была полна друзей Рэйч. Люди здоровались, обнимались. Пришло много пар за тридцать и сорок. Люди приходили со своими детьми. Всем было трудно осознать, что жизнь, так похожая на их собственную, оборвалась столь стремительно. Не слышалось ностальгического смеха, какой можно услышать при прощании с человеком, прожившим долгую жизнь. Все это было слишком невероятно.

Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла.

До сегодняшнего дня псалмы напоминали мне о школьных собраниях, фальшивых нотах и приглушенных смешках. Сегодня же псалом звучал торжественно и мрачно, напоминая о Царстве Божием и последних жертвах. Я не смотрела на гроб и цветы. Я не могла признать, что там лежит моя сестра. Заплакал ребенок, мать виновато принялась его укачивать. «Все нормально, – хотелось сказать мне, – это же день Рэйч, помните об этом». Рэйч терпеть не могла, когда люди жаловались на детский плач. «А чего они хотят? Чтобы мы подмешивали снотворное им в молоко?»

И я пребуду в доме Господнем многие дни.

Раздался легкий шум. Люди пересаживались. Мои каблуки простучали по каменному полу церкви – я вышла к кафедре с медным орлом и положила свои листочки на распростертые крылья.

– Здравствуйте, – начала я. – Мне посчастливилось знать Рэйч всю свою жизнь.

Потом друзья очень тепло отзывались о моей речи, но некоторые говорили, что голос мой звучал странно. Словно это была не я. И они были правы. Это была не я. Я играла роль человека, который стоически справляется с горем. Меня защищала аура искусственной стойкости.

Мама попросила своего друга Хью, который отвозил нас в палату интенсивной терапии, прочесть стихотворение Майи Энджелоу «Когда падают большие деревья».

Я пыталась представить, что подумала бы Рэйч о нашем выборе, подводящем итог ее жизни. Когда мы перебирали варианты, я буквально слышала ее голос. «Эм, это звучит так, словно ты нашла цитату в магазине хрусталя».

Хью читал стихи Майи Энджелоу спокойно и тихо, не как профессиональный актер, а как друг. Рэйч понравилось бы.

Поднялся Адам. Я держала Мими за руку, пока он произносил прощальные слова. Он говорил о тяжелом ударе, о семейной жизни, которая началась в этой церкви двенадцать лет назад.

Я думала о принятом Рэйч решении покинуть эфемерный мир цитат из Шекспира, пыльных театральных программок, овердрафта и бонвиванов и уйти в новый мир семейных отпусков, прогулок с собаками и страховых полисов. Она сделала выбор Русалочки, покинув нашу родную подводную пещеру ради жизни на твердой почве.

Для завершения службы мы выбрали песню Дэвида Боуи. Мы с Рэйч часто шутили над тем, какие ужасные песни исполняют на похоронах. «Вот это я называю похоронами» – так мы называли эту музыку. Иногда Рэйч присылала мне электронные письма с новыми примерами: «Что хуже? „I Believe I Can Fly“ или песня из „Титаника“?»

Мы выбрали песню «Everyone Says Hi». В ней были некая сладкая горечь и трогательность без сентиментальности. Мне нравилась простая идея: сегодня все люди просто хотят сказать «привет». Там даже были слова о том, что по герою скучает «его большая, жирная собака». Нам показалось, что это идеальный способ проститься с Рэйч.

Глава девятая

Рождество 2013 года

– Значит, это будет ваше второе Рождество без Рэйчел. Как вы себя чувствуете? – спросила Сью.

– Неважно, – ответила я. – Но, думаю, хуже первого не будет.

Я сидела в кабинете психотерапевта. Впрочем, «кабинет» – это громко сказано. Здесь не было модернистских кожаных кресел от Миса ван дер Роэ[28], не было анатомических рисунков мозга на стенах. Это была просто солнечная комната в доме на тихой улице с удобным диваном. С улицы доносились звуки проезжавших мимо машин.

Сестра ходила к Сью много лет назад и всегда очень тепло о ней отзывалась. Мы с Рэйч периодически обращались к психотерапевтам, хотя я не особо это любила, – слишком дорого, пустая трата времени, зачем копаться в прошлом? Через несколько месяцев после смерти Рэйчел я обратилась к психологу, но мне не понравилось. Я сидела, копаясь в бесконечных событиях собственной жизни, пытаясь разобраться в нашей сложной истории. Помню, что поймала себя на фразе: «Нет, это была другая подружка моего отца, русская, у нее еще был роман с полковником Каддафи». Мне хотелось поговорить с тем, кто понимал нашу семейную историю и динамику. Я устала от того, что даже самые близкие друзья и родственники не знали всей правды. Каждый видел свое представление. Но Сью знала, что происходило за кулисами. Несколько сеансов у нее помогли мне справиться с первоначальным шоком. Но только через полтора года после смерти Рэйч я решилась посещать ее каждую неделю.

Я начала понимать, что смерть Рэйч пробудила во мне тяжелые чувства, заставила осознать неприятные истины. Без стабилизирующего присутствия сестры мой непрочный статус гостьи в жизни других людей перестал приносить облегчение. Казалось, все мое прошлое и настоящее умерло вместе с ней – и мое будущее тоже. Я просто не знала, кем мне быть без нее.

– Иногда, – сказала Сью, – травматическое событие меняет человеческую личность. Возможно, это последний подарок Рэйчел.

Сью не обещала мгновенных чудес. Мне предстояло разобрать огромное количество багажа на длинном конвейере. Но мне удалось снять маску, чего я не делала никогда в жизни. Когда я начала анализировать предположения о самой себе, картонные характеристики нашей семейной истории ушли в прошлое. Сью заставила меня вспомнить и осознать случаи из детства, которые я давно превратила в анекдоты.

* * *

И вот настало Рождество. Без Рэйч этот праздник никогда не станет прежним. Вместо радости этот день сулил мне испытание стойкости. Но, как я и сказала Сью, так тяжело, как в прошлом году, мне уже не будет.

В первое Рождество после ее смерти я чуть не расплакалась в магазине «Либертиз». В магазине было полно мужчин, которые забежали сюда в обеденный перерыв и теперь судорожно скупали косметические наборы. Один мужчина средних лет нетерпеливо оторвался от телефона, чтобы ответить на вопрос продавщицы об упаковке:

– Да, да, хорошо, и прилепите сюда один из ЭТИХ ваших бантов…

Я инстинктивно потянулась за телефоном, чтобы рассказать об этом Рэйч. Еще одно дополнение к нашей коллекции фразочек.

И тут я снова вспомнила. Привычка решила посмеяться над рассудком – просто так, взявшись ниоткуда. Праздничная музыка и сосновый запах свечей показались удушающими. Я выскочила на улицу и в слезах побрела через Риджентс-парк домой. Мне было стыдно.

В тот год на Рождество мы собрались у мамы. Так нам, по крайней мере, удалось справиться с тяжелым испытанием «первого праздника», которое случается в жизни всех, кто перенес утрату. Первые дни рождения и годовщины. Первый День матери. Мы создали даже собственные традиции – тост за «мамочку Рэйчел». Мы научили этим словам малышку Берти, чтобы она чувствовала, что человек, о котором мы говорим, это ее мама, и она с ней, пусть даже не физически. Адам надел футболку с надписью «Жизнь продолжается», а мама приготовила печеный картофель по рецепту Гордона Рамси – Рэйч этот рецепт просто обожала.

В гостиной мама установила картонную фигуру Джастина Бибера в полный рост: фигура Христа в представлении Мими. Когда мама украшала фигуру мишурой, ноги у нее подкосились, и она схватилась за спинку стула.

– Опьянела с первой рюмки! – улыбнулась она. – Меня нужно уложить в постель!

В последнее время мама очень похудела. Меня беспокоило, что она мало ест. Я до сих пор помнила свой обморок в больнице.

– Тебе нужно поесть, – сказала я. – Ты так похудела!

Мама улыбнулась и сказала, что человек, работающий в модном журнале, подобных советов давать не должен.

Папа на Рождество больше не приходил. Он проводил праздники с новой подружкой, которая периодически появлялась в его жизни. Вряд ли его отсутствие могло нас удивить, но все же нам было больно, учитывая, через что нам всем пришлось пройти. Я сочла его поведение отрицательной рецензией на нашу коллективную ценность без Рэйч. И мне казалось, что папино отсутствие – это, главным образом, моя вина.

После смерти Рэйч у нас было несколько трудных разговоров – о деньгах, судебных приставах, о хаосе его жизни, который с каждым днем усиливался пропорционально ухудшению его состояния. Мне приходилось иметь дело с разозленными кредиторами и разбираться с судебными повестками. Папа же пытался в современном мире отделываться привычным шармом и фальшивыми обещаниями, не понимая, что эти качества ему больше не помогут.

У меня больше не было Рэйч, с которой я могла разделить этот груз, и папин хаос меня захлестнул. Мне больше не удавалось поддерживать порядок: без сдерживающего влияния Рэйч мы превратились в двух разозленных уличных драчунов. Сразу после смерти Рэйч за папой присматривала его подружка, но ей это быстро наскучило. Через несколько месяцев она принесла мне груду коричневых конвертов в пакете с аккуратной наклейкой «Папины дела».

– Дела? Ну, теперь хотя бы все в одном месте, – заметила мама.

Я оплатила арендную плату за несколько месяцев, а потом за дело взялась мама. Она заставила его подать заявление на государственную поддержку.

– Великолепно! – воскликнул он. – Я смогу потратить деньги на билеты в театр!

– И окажешься в тюрьме! – парировала мама.

– Мне нравится одиночество. И я смогу целыми днями читать!

Окончательно меня добил отпуск. Папа решил поехать со своей подружкой в Грецию и позвонил, чтобы я за это заплатила.

– Возьми деньги из своего трастового фонда! – сказал он.

Богатые родственники создали для нас с Рэйч трастовый фонд, но беззастенчивыми усилиями наших родителей от него уже почти ничего не осталось. Мы с Рэйч никогда против этого не возражали и подписывали все документы. Перелеты первым классом, долги, которые никто не собирался возвращать.

– Послушай, мне нужно всего несколько тысяч… – Папа запнулся. – Это может оказаться мой последний отпуск.

Я неохотно согласилась, но воспользовалась возможностью высказать ему все, что я думаю о его тратах. Я посоветовала ему лучше подготовиться к старости. Папа разозлился. И я вспомнила тот момент, когда он снес дверь в нашей ванной. В конце концов он бросил трубку. В отпуск он поехал, но после того разговора в наших отношениях что-то безвозвратно разладилось. Мы давно научились не обсуждать с ним его поведение, так что я проявила бестактную неосторожность, подняв занавес и обнаружив, кем же был великий волшебник страны Оз.

Поначалу я считала, что ответственность за восстановление отношений лежит на мне. В конце концов я была разумным, рациональным человеком, понимающим все особенности своих родителей. Я знала, что некоторые папины друзья, которые были не в курсе моих бесконечных спасательных операций и его привычки то появляться в нашей жизни, то исчезать без предупреждения, считали меня бессердечной злодейкой. И тогда я решила дать им то, чего они хотели. Я решила достичь определенности – и более не наводить никаких мостов.

– Думаю, я наконец-то поняла, что мы с папой просто несовместимы! – таким стало мое заявление, по крайней мере, для внешнего мира.

Мои подруги считали, что папа рассорился со мной из-за Альцгеймера. «Эта болезнь часто меняет людей», – осторожно намекали мне.

Я вежливо кивала, не собираясь объяснять, что так было всю жизнь. Я не могла забыть, как много лет назад он заявил нам с Рэйч, что никогда не хотел иметь детей.

Забавно оборачивается жизнь.

* * *

Я договорилась с Адамом, что заберу Мими, которой уже исполнилось двенадцать, на выходные, и мы поехали в загородный отель. Мими сделала замечательный макияж для роскошного ужина. Всяческая косметика для душа привела ее в полный восторг. Мне не хотелось омрачать атмосферу разговором о нашей утрате. Но я помнила, как бывший бойфренд однажды рассказывал мне о том, как в детстве потерял мать. Ему безумно хотелось знать о ней абсолютно все, прочувствовать все мелочи, ощутить ее присутствие в своей жизни. Мне постоянно твердили, что нужно обсуждать трудные реалии смерти Рэйч с Мими, не окутывая эти воспоминания ностальгической туманной аурой. Мы говорили об этом за ужином, и обе плакали. Это было настоящее очищение. Мне стало легче от осознания, что я не стала бежать от этого разговора.

По совету психолога мама сделала для девочек коробки памяти. Там лежали письма от подруг Рэйч, в которых они рассказывали о ней, сувениры из ее детства, забавные истории, написанные на карточках.

– Слава богу, что никто не сделал такой коробки для меня, – сказала мама, и мы с ней задумались, что могло бы лежать в такой коробке.

Сообщения египетского посольства о высылке, рецепты на амфетамины, юридические разъяснения по поводу двоеженства… Это была бы уже не коробка памяти, а полицейский файл с уликами.

Я старалась придумать что-нибудь, что улучшило бы настроение Мими. Мы с ней сходили в парикмахеру Джейн и покрасили кончики в розовый цвет. Я приносила ей массу косметических пробников из своего журнала. Ей понравилось название «Лореаль Пари», и она предпочла лак для волос всего за 2,99 фунта, не обратив ни малейшего внимания на набор теней для век от «Шанель».

Однажды она сказала мне, что ее главная мечта в жизни – познакомиться с Джастином Бибером. Я не знала, удастся ли мне это, а даже если и удастся, то вряд ли такой человек окажется способным на реальное сочувствие. Еще Мими очень любила Рианну. Поэтому, узнав, что Рианна будет гостем в чат-шоу Джонатана, я решила действовать. Я позвонила его продюсеру, Сьюзи, и организатору Сэму. «Послушайте, я не знаю, есть ли КАКОЙ-НИБУДЬ способ…» – сказала я. Я никогда не верила в ангелов – но поверила, когда все это устроилось.

Мы с Мими изо всех сил старались не таращиться, раскрыв рот, на блестящие, стройные ноги Рианны под коротенькой юбочкой, когда она направилась к нам. Светлые волосы были закручены локонами. На голове Рианны была бейсболка. Она отводила пряди, падавшие на глаза, рукой с опасного вида маникюром с черными кончиками.

Мы стояли в углу студии и смотрели, как эта потрясающая певица направляется к нам. Агент что-то прошептал ей на ухо.

– Это Мими? – спросила Рианна, присаживаясь рядом с ней и окутывая Мими сладким ароматом духов. – Я слышала о тебе, Мими. Мне говорили, что ты невероятная маленькая девочка. А ты сама это знаешь?

Я стояла и смотрела, как они непринужденно болтают. А потом я все испортила – я совершила ужасную глупость. Я заплакала. Я вытирала глаза, но не могла с собой справиться. Рианна все это заметила.

– Вы ее тетя, верно? – спросила она, погладив меня по руке. – Все нормально, нормально…

Чувствовалось, что она смущена, – обычно ее встречали улыбками, а не слезами.

– Не знаю, как вас благодарить, – собравшись с силами, произнесла я, маскируя светским тоном временную потерю британской сдержанности.

Рианна кивнула и улыбнулась Мими.

– Пойдем прогуляемся, – предложила она, вкладывая пальцы в руку Мими. И они стали прогуливаться по зеленой комнате, позабыв обо всех и всем. Зеленая комната с аппаратами, камерами и наушниками перестала существовать.

Истории о встречах людей, борющихся с какими-то трудностями, со своими героями мы видим повсеместно: поп-звезды в дорогих свитерах наклоняются над больничными постелями, футболисты позируют в окружении детей. Честно говоря, я всегда относилась к подобным историям с недоверием и предубеждением. Даже с цинизмом. Разве встреча с известным человеком может что-то изменить? Как состоявшийся и состоятельный человек может облегчить чью-то боль?

Но сейчас я подумала о том, как Мими завтра придет в школу, и мне стало ясно, что это событие, пусть даже всего лишь на время, изменит ее историю. Хотя бы на один день она перестанет быть девочкой, у которой умерла мама. Она станет девочкой, которая встречалась с Рианной. Мне стал ясен смысл подобных встреч со своими кумирами. Они – напоминание о том, что, несмотря на все плохое, в мире еще есть радость. Трагедия не должна оставаться единственным, что определяет теперь всю твою жизнь.

Я всегда весьма сдержанно относилась к Рианне. Но теперь мое отношение изменилось. Через несколько недель после этого события я услышала, как кто-то, оценивая ее фотографию в журнале, довольно негативно отзывается о ее обуви. «Неважный выбор», – услышала я. Думаю, этот человек до сих пор не оправился от той выволочки, которую я ему устроила.

Мне было приятно приходить в дом Рэйч. Там все осталось, как было при ней. На стенах висели выбранные ею гравюры в рамках, на каминной полке стояли свадебные фотографии. Мне было приятно видеть потрепанный подлокотник дивана, где она пристраивала свой ноутбук и чашку с чаем «Эрл Грей». А у ее ног сидел Гиггл и с вожделением смотрел на запретный диван.

– Гиггл! Слезай с дивана!

Эти крики раздавались в доме Рэйч, как раньше, и Гиггл реагировал точно так же, как всегда, – смотрел умоляющим собачьим взглядом, устоять перед которым было просто невозможно.

Я не думала, что Гиггл будет играть такую важную роль в целительном процессе. Но тогда я еще ничего не знала о собаках. Не знала, что поглаживание снижает уровень гормонов стресса и способствует выбросу гормонов счастья, окситоцина и серотонина. Эта любовная энергия служила всем нам антидепрессантом. Гиггл был неистощимо жизнерадостен, забавен и знаком. Он был полной противоположностью горю.

Я не могла избавиться от чувства, что Гиггл переживает собственную утрату. Друзья видели, как он скулил возле гроба во время похорон. Даже сейчас он иногда укладывался у порога спальни Рэйч, положив голову на лапы, как усталый офисный работник дремлет в электричке, положив голову на столик. Каждый раз, когда он бросался к дверям встречать пришедших или кружил вокруг места Рэйч на диване, я думала, как он воспринял ее неожиданное исчезновение.

«Оплакивают ли собаки своих хозяев?» – никогда бы не подумала, что когда-нибудь задам в интернете такой поисковый запрос. (Впрочем, никогда бы не подумала и о том, что мне придется набирать «Я разговариваю со своей умершей сестрой».)

Выяснилось, что между горем взрослых людей и горем собак есть существенное различие. Собаки эмоционально и ментально живут в вечном настоящем. У них нет чувства будущего. Они ощущают утрату как затянувшееся ожидание, а не как постоянное отсутствие. Они никогда не расстаются с мыслью о том, что человек может вернуться. Для Гиггла Рэйч продолжала существовать вечно. Ее отсутствие не подводило черты под ее существованием. Для него она навечно осталась частью нашей жизни. И это мне нравилось.

Гиггл олицетворял каждодневную рутину и постоянство. На него можно было опереться в трудный момент, когда боль накатывала с особой силой. Он был воплощением девиза, написанного на футболке Адама: «Жизнь продолжается», – эдакая своеобразная деликатная провокация в процессе оплакивания. В нем было уважение к нашему горю, но в то же время он не позволял нам скатиться в черную бездну. Говорят, что обойти горе невозможно, нужно пройти через него. Я старалась принимать непредвиденные приступы абсолютного отчаяния, которые накатывали в самые неожиданные моменты. Во время бранча с коллегами по радио, когда строчки меню вдруг начинали расплываться в глазах. Во время просмотра фильма «Инопланетянин», когда меня охватывала невыносимая ностальгия. Даже простейший вопрос: «У вас есть братья или сестры?» повергал меня в панику – я начинала размышлять, стоит ли грузить постороннего человека моей историей. Но горе может загородить собой свет так прочно, что человек привыкает к его знакомому мраку. И, чтобы этого не произошло, нужно поддерживать рутину повседневной жизни.

Неудивительно, что Гиггл всех нас поддерживал. Мы знали, что он с алчным предвосхищением ожидает каждого кормления. Он никогда не отказывался от прогулки. Он всегда пытался запрыгнуть на диван, сколько бы раз его оттуда ни сгоняли. Он сохранял свое постоянное и неколебимое присутствие в доме. Он был символом жизни, имеющей корни: биение маленького сердца в центре семьи, имеющей собаку.

Мне нравилось, когда он лизал мне нос своим розовым язычком, и два кривых клычка выступали на его нижней челюсти. Иногда он спрыгивал с моих коленей, заслышав шум в саду, и мгновенно переходил в боевой режим секретного агента. Мирный отдых на диване сменялся бдительной охраной: он принюхивался к чему-то на клумбах, настораживал уши, крутил головой, высматривая порхающих птиц. «О, ты все еще пребываешь в плену ДИВАНА? – говорили его глаза со снисходительностью ребенка, наконец-то расставшегося с родителями у ворот школы. – А что ты скажешь обо всем интересном, что происходит ВОТ ЗДЕСЬ?!»

«Люди вечно твердят, что нужно жить настоящим моментом, но редко сами так поступают», – сказал мне доктор из отделения интенсивной терапии. Наблюдая за тем, как Гиггл переживает один настоящий момент за другим, я поняла, что собаки обладают этим даром. Достаточно обещания прогулки – и жестокое слово мгновенно забыто. Диван всегда был его Камелотом, сколько бы раз ему ни твердили, что его имя в списке допущенных не значится. Вот почему дрессировщики говорят, что бессмысленно выговаривать собаке за грязь на ковре. Собаки просто неспособны связать то, чем они занимались пять минут назад, с вашей настоящей суровостью. Собаки живут исключительно настоящим моментом.

Иногда, сидя в саду вместе с девочками, я ощущала чувство острой несправедливости: ведь Рэйч не видит первых шагов Берти. И не видит, как Мими открывает для себя сериал «Отель „Фолти Тауэрз“» на YouTube. Я боялась в их присутствии давать волю слезам и сегодня вспоминала добрый совет моего коллеги по радио Алана. Он потерял отца еще в детстве. «Их мама умерла, – сказала мне Алан. – Это очень печально. Скрывая свою печаль, ты говоришь им, что ощущать печаль неправильно и не нужно».

И я старалась в такие моменты быть с девочками честной. Я говорила, что думаю о мамочке Рэйчел и о том, как нам всем ее не хватает. Мими всегда бросалась обнимать меня, Гиггл присоединялся к ней и принимался очень тщательно слизывать слезы с моих щек. Я так и не поняла, что заставляет собак так поступать. Истинное ли сочувствие или соленый вкус слез? Разум говорил, что Гиггла больше привлекает соль, – он всегда был прожорливым балбесом. Но сердце продолжало надеяться, что он жалеет меня и стремится помочь.

* * *

Мне хотелось завести щенка. Мама с энтузиазмом меня поддерживала, хотя мой выбор порой ставил ее в тупик. Она начинала хмуриться, когда мы принимались просматривать на ее компьютере бесконечные галереи фотографий померанских шпицев, мальтийских болонок и пуделей.

– Дорогая, с маленькими собачками нужно быть осторожной, – говорила мама. – Некоторые из них выглядят так, словно принадлежат неопрятным старухам, которые все еще пользуются устаревшими словечками…

Я стала читать про чау-чау, роскошных, царственных китайских собак цвета корицы с синими языками и полуприкрытыми глазами, из-за которых они кажутся вечно недовольными тем, что вы прервали их сон. Я узнала, что у одного заводчика скоро должны появиться щенки. Мне хотелось назвать своего щенка Септимусом.

– Странное имя – как какая-то болезнь, – сказал мне коллега.

Когда я показала фотографию подруге Фрэнка, Кэти, она очень удивилась:

– Ты хочешь такую собаку? Она же ОГРОМНАЯ!

Отец Джейн, Стью, тоже не был преисполнен энтузиазма.

– Я знал одного чау-чау. Он был настоящем паршивцем.

Выбор собаки можно сравнить с выбором имени для будущего ребенка – у каждого есть своя история, связанная с гадкой Наоми или невыносимым Оливером.

Но не мнения окружающих не позволили мне сделать последний шаг и впустить «настоящего паршивца» Септимуса в мою жизнь. Это сделала я сама. Я поступила точно так же, как всегда поступала при необходимости принятия трудного жизненного решения. Я замерла на месте. Я предпочла не анализировать истинных причин подобного поведения. Хотя точно знала, каковы они.

Когда полностью определяешь себя по отношениям к окружающим – дочь двух странных родителей, сестра сдержанной и уверенной хранительницы, подруга изгоев, – невозможно понять, каков твой истинный мир. И остаешься в стороне, наблюдая за тем, как остальные строят свою жизнь, наполненную тем, что формирует их.

Может быть, мне достаточно периодического общения с собакой с помощью Гиггла. Отложу свое решение до подходящего момента.

Но подходящий момент обладает одним странным качеством – он никогда не наступает.

Глава десятая

Февраль 2014 года

– Дорогая, ты едешь на работу?

– Я опаздываю, мам! Я перезвоню…

– Не волнуйся. Я сама позвоню тебе позже.

– Ты насчет своего джемпера? Я заберу его…

– Нет, дорогая… У меня обнаружили чертову болезнь двигательных нейронов.

Автобус остановился прямо передо мной. Гул двигателя заглушил крики и перебранку подростков. Двери с шипением закрылись – водитель так и не дождался, что я отомру. С раздраженным вздохом он тронул свою огромную красную колесницу и двинулся в путь.

Чертова болезнь двигательных нейронов. Конечно, мама не могла сказать по-другому. Забытый в духовке печеный картофель превращался у нее в «чертову картошку, настоящую катастрофу!» И смертельное дегенеративное заболевание не могло быть никаким другим, кроме как «чертовым».

Я понимала, что мама хотела выразить диагнозу то презрение, какого он заслуживал. Она отказывала ему в чести быть обозначенным чем-то более сильным, чем слабое ругательное словцо. Мама всегда была стойким оптимистом. Точно так же она относилась к диагнозу Рэйч, и мне это тогда не понравилось. Но теперь я была не вправе ее осуждать. Мы больше не были беспомощными свидетелями ужаса, вместе прокладывающими себе дорогу. Теперь это была мамина история, и она сама могла выбирать тон.

Я чувствовала, что она не хотела меня ругать. Поэтому я позволила себе единственную слабость – назвала ее «мамулей», чего не делала с детства. Мне неожиданно захотелось уютной интимности этого слова. Обычно, не находя чистых трусов, мы кричали сверху: «Маааам!» И точно так же мы со снисходительным вздохом говорили, когда мама произносила какую-то фразу, вышедшую из обихода несколько десятилетий назад. «Мааам!» – возмущались мы, когда вместе смотрели телевизионную викторину, и мама с упорством, достойным лучшего применения, начинала настаивать, что первыми словами Нила Армстронга на Луне были: «Всем веселого Рождества!»

Сегодня я просто не могла произнести этого бездумного, подросткового «мааам».

Мама велела мне не ходить с ней в больницу этим утром. За последние два месяца мы уже побывали у множества врачей. «Это будет все та же бесконечная скука!» – сказала она мне. И теперь я чувствовала себя ужасно – ведь маме пришлось вынести удар смертельного диагноза в одиночку. Я думала, как она возвращалась домой из больницы, придавленная неожиданно вынесенным смертным приговором.

– Мы идем путем чертовых Кеннеди, дорогая, верно? – сказала мама. – Это смешно.

Я попыталась соответствовать ее мужественной стойкости, выбрав утешительные фразы, которые люди произносят после получения дурных известий, хотя сами в них не верят.

– По крайней мере, теперь мы знаем, что с тобой, – сказала я.

Но мы обе знали, что «незнание» станет периодом, к которому мы будем возвращаться с туманной, акварельной ностальгией, – настолько милым будет он казаться в сравнении с тем, что ждет впереди. Мы разговаривали со многими неврологами, и все они упоминали БДН как нечто, что хотелось бы исключить из списка возможных болезней. Я знала, что впереди нас ждет тяжелый путь. Болезнь приводит к постепенной потере речи, движения, глотания и, наконец, дыхания. Развивается она довольно быстро. Конечно, случаются исключения, но обычно продолжительность жизни после постановки диагноза не превышает двух лет. К истории Стивена Хокинга врачи относились настороженно и вечно твердили, что он – медицинский изгой, редчайшее исключение из правил.

Удивительно, что судьба решила нанести нам очередной удар, когда мы еще не оправились от последней катастрофы. Я всегда полагала, что нашим будущим управляет некая разумная сила. Сила, которая не может вычеркнуть очередного главного героя после того, как предыдущий сезон закончился исчезновением одного из важных персонажей. Похоже, наша разумная сила разум потеряла и решила огорошить зрителей очередным ударом. «Подожди-ка, а что, если… А давай-ка нанесем этим героям новый удар… Когда они еще не смирились с тем, что с ними произошло. Отличный будет финал!»

Но, честно говоря, я должна была предвидеть такой поворот событий.

– Знаешь, дорогая, порой мне кажется, что после ухода Рэйч я как-то сдала, – сказала мне мама через несколько месяцев после похорон, когда мы с ней поднимались по холму в супермаркет. – Понимаю, это будет для тебя тяжело. Прости меня.

Я почувствовала прилив острого детского стыда. Конечно, она сдала. Она осталась несчастным черным лебедем. Но я заставила себя справиться с дискомфортом и просто сказала:

– Знаю. Мне тоже плохо.

Мы обе кое-как справлялись с повседневной жизнью, но с болезненной решимостью, как последняя пара на танцевальном марафоне, которая продолжает двигаться из последних сил, не желая подвести друг друга.

Я уже давно замечала, что с мамой что-то происходит. Она стала странно подволакивать ногу, теряла равновесие, ее речь становилась невнятной. Поначалу я думала, что она слегка увлекается любимым лекарством под названием просекко. И мало ест. Я не представляла, что потеря равновесия во время украшения фигуры Джастина Бибера в Новый год была зловещим симптомом.

Но потом события стали развиваться стремительно, и мы решили вернуться в мир больничных приемных и докторов с бейджиками на шее.

– Это настоящая детективная работа! – улыбался невролог, энергично делая записи перьевой ручкой. – Нам нужно исключить множество подозреваемых. Мы с вами – настоящие Шерлоки Холмсы!

– Надеюсь, без зависимости от морфина, – с театральной игривостью заметила мама. Реакции доктора она предвидеть не могла – в кабинете повисла тяжелая тишина.

– Вот старый дурак, – бормотала мама по пути домой – Чувство юмора – нуль баллов!

«Нуль баллов» – еще одна мамина устаревшая фразочка, за которые мы с Рэйч так часто ее поддразнивали. Речевое напоминание о песенных конкурсах Евровидения из 80-х.

В следующие несколько месяцев состояние мамы ухудшалось, но мы не могли справиться с эмоциональным влиянием диагноза.

– Я не собираюсь болеть по написанному для меня сценарию. Я отказываюсь быть мрачной! – сообщала мама, занимаясь практическими делами.

Она написала завещание и попросила меня присмотреть ей дом сопровождаемого проживания, где за ней могли бы присматривать круглосуточно.

– Когда мы приедем, я буду специально хромать, чтобы меня сразу включили в лист ожидания!

Мама говорила, что ей хочется быть поближе к Рэйч. Каким-то чудом мне удалось найти дом сопровождаемого проживания неподалеку от Хайгейтского кладбища. Мама купила новое белое белье для своей специальной кровати, которую она называла «плейбойским лежбищем», а суровую медицинскую ванную комнату наполнила старинными парфюмерными флаконами и бутылочками. Гостиную она украсила фотографиями Рэйч и запаслась игрушками для визитов Берти. В дом сопровождаемого проживания она переехала в апреле 2014 года, когда уже не могла передвигаться без инвалидного кресла, – в Рождество она украсила его золотыми шарами.

Через несколько месяцев мы сидели в ее гостиной вместе со старой подругой Рэйч, пили чай, рассматривали старые фотографии. И тут зазвонил телефон. Нам сообщили, что тетя Лин умерла от кровоизлияния в мозг.

– Я так виновата, Эм, – грустно сказала мама. – Она часто звонила мне. Но я не хотела, чтобы она видела меня такой.

Линси не теряла с нами связи. Она приезжала на дни рождения, наполняла дом ароматом своих духов, рассказывала о своих последних романтических увлечениях. Она очень поддержала нас после смерти Рэйч. Но роль обожающего королеву придворного требовала от мамы энергии и сил, которых у нее просто больше не было.

На похороны мы поехали с Джейн и ее мамой, Мэнди. На церемонии присутствовало множество поп-звезд прошлого. Многие поседели, ходили с палками, а кто-то не соглашался признавать наступления старости и по-прежнему красил волосы и носил кожаные брюки. После службы мы вместе с близкими подошли к могиле, где покоился гроб Линси. И в тот момент я осознала, что все еще новичок в обращении с инвалидными креслами. Колеса застряли в грязи прямо над самой могилой. Еще минута, и мама упала бы прямо на гроб, засыпанный лилиями.

– Я не могу сдвинуть его с места! – прошипела я Джейн.

– Дай я попробую, – прошипела в ответ Джейн.

Они с Мэнди отважно боролись с инвалидным креслом, чтобы не допустить «самого смешного в мире момента на похоронах». Гости встревоженно переглядывались. Последним усилием Джейн сумела избавить маму от участи героя черной комедии.

Когда мы ехали к ней домой на такси, то не могли избавиться от нервных смешков – уж очень близка была катастрофа.

– Что ж, Лин это понравилось бы, – усмехнулась мама.

– Мне понравилось шутить над инвалидным креслом с Джейн и Мэнди, – сказала она, когда мы оказались дома. – Мне хотелось бы, чтобы и другие вели себя так же. Мне нужен смех, а не мрачное сочувствие.

Мы стали вспоминать лучшие моменты нашего общения с Линси. Я вспомнила ее любимую фразу, которую она часто повторяла: «Жизнь так коротка, да и я тоже». Я сказала маме, что эти слова стали бы хорошей эпитафией. Если бы их не сказала Линси, то я выбрала бы их для себя.

– Ах ты засранка. Я тоже хотела их выбрать, – улыбнулась мама.

* * *

– Не могу поверить, что с твоей мамой такое случилось сразу же после смерти Рэйч, – сказала мне подруга.

Мне было неловко, что я взваливаю на друзей новый эмоциональный груз. Я боялась, что они этого не выдержат и кредит их дружбы будет исчерпан. Мне казалось, что я превратилась в магнит, притягивающий несчастье. В ворона, кружащегося над семейным пикником. В череп на картине эпохи Ренессанса, который напоминает зрителю о его смертности. Но, в каком-то отношении, дурные известия стали новой нормальностью, лесным пожаром, который продолжает свирепствовать и после дождя, намереваясь уничтожить все на своем пути. В течение дня я справлялась с этим со стойким смирением, впитывая восхищение окружающих («Ты такая смелая!»). Все считали, что я способна справиться с любыми трудностями и контролирую свою жизнь, и это вызывало у меня чувство облегчения. Только по ночам я чувствовала себя последней на земле женщиной, неспособной вовремя вызвать такси и оставшейся на улице, когда все разъехались по домам. Когда у меня случались приступы «кухонного пола» – а это случалось не раз – я обычно переключала звонки на голосовую почту. Мне хотелось сделать свою гнетущую тоску осязаемой, хотелось предаться «настоящему» горю, «правильно» оплакивать свои потери, быть потрясающе стойкой перед лицом жизненных трудностей.

Я оказалась не готова к следующему этапу утраты – маниакальным приступам carpe diem[29]. В такие моменты меня охватывало желание что-то делать. Впрочем, я понимала, что происходит, – я стремилась жить, а не умирать. Сью считала это совершенно нормальным и ожидаемым, и ее реакция меня успокаивала. Кроме того, в такие моменты находиться рядом со мной было приятнее.

Я начала соглашаться на все. Двадцатичетырехчасовая поездка в Барселону на модную вечеринку в честь Кейт Мосс? Я поеду! На такси из Хитроу на открытие модного ресторана на старой, заброшенной автозаправке? Почему бы и нет?

– Заброшенная автозаправка – звучит почти так же привлекательно, как приглашение «выпить в заброшенных болгарских банях», – сказала я сидевшему рядом симпатичному молодому актеру, который уже успел стать звездой кино и телевидения.

Весь вечер мы хохотали над своими севиче по-перуански и осьминогом с паприкой, рассказывая друг другу забавные истории из мира моды и кино. Лицо этого актера частенько украшало обложки глянцевых журналов. У него имелась масса ослепительно красивых молодых поклонниц. И его присутствие на этом мероприятии подразумевало негласный социальный контракт «общего пользования». Никому не позволено всю ночь держать золотой микрофон караоке в своих руках.

В конце ужина я сделала попытку освободить его от своего общества, но он схватил бутылку вина и заявил:

– Мне безумно хочется покурить. Может быть, выйдем на улицу?

Я чувствовала на себе подозрительные взгляды других гостей. И неудивительно – ведь я беззастенчиво продлила отведенное мне у золотого микрофона время. Возможно, люди удивлялись, почему молодой актер уделил столько внимания женщине за сорок. Меня это тоже пугало. Но потом я поняла, что мне нет дела. Я перешла на новый этап жизни – мне стало все равно, потому что худшее уже случилось. И это вселяло в меня странную уверенность. Я чувствовала себя супергероем, который медленно привыкает к своей тайной силе – смелости.

Мне было приятно общаться с этим незнакомцем, который не знал предыстории «бедной Эм». Кроме того, я избавилась от ложной мудрости старения, о которой никогда не задумывалась, – ведь женщинам моего поколения такие мысли вдалбливали как нечто само собой разумеющееся. Я всегда считала, что без юной красоты женщина становится невидимой и бессильной. Там, где полным-полно ослепительных двадцатипятилетних красоток, ей нет места. Актер не спрашивал, почему у меня нет детей. Он даже не спрашивал, сколько мне лет. Он ничего от меня не хотел. И его спокойное принятие меня такой, какова я есть, было почти странным. Оказалось, что заброшенные автозаправки прекрасно подходят для просветления.

Он схватил мой телефон, чтобы мы обменялись номерами. И несколько недель мы обменивались дружескими сообщениями, а он бомбардировал меня безнадежно непрактичными приглашениями, которые приходили в самое неподходящее время. «Приезжай в Нью-Йорк!», «Только что приземлился в Лос-Анджелесе – когда мы встретимся, чтобы устроить бурную вечеринку?» «Приезжай в Сохо НЕМЕДЛЕННО!»

Я не приняла ни одного из его приглашений и ни разу не присоединилась к его развеселой компании, гуляющей из одного бара в другой. Наверное, потому что у меня не было под рукой помощников, которые могли бы организовать мою поездку в любое время суток. Но то, что он видел во мне интересного человека, способного отправиться в Нью-Йорк, получив эсэмэску, многое изменило. Я стала видеть в себе яркого павлина, а не мрачного ворона. Я почувствовала, что могу вдохновить на веселье, а не только ловить на себе встревоженные взгляды. Я почувствовала себя не женщиной, бегущей от времени, а человеком, которому посчастливилось все еще иметь время впереди.

Изменившись, я с головой ушла в общение и свидания. Я перестала скромно ждать приглашений и переживать из-за возможного отказа. Я обрела уверенность спортсмена-олимпийца, гордо демонстрирующего свои награды на мальчишнике.

Я познакомилась с мужчиной, которому не было еще тридцати. Мне приходилось бороться со своим старым «я», которое нашептывало на ухо: «А что скажут люди о такой разнице в возрасте?» Впервые я решилась довериться собственным чувствам, а не страхам. Он был добрым, заботливым, а главное – безумно веселым.

– Разве не странно, что он не соответствует никаким твоим требованиям? – спрашивали меня, имея в виду, что лучшая основа для серьезных отношений – это полное знание всех эпизодов сериала «Механик».

Такой подход был не просто неуместным (выяснилось, что он буквально одержим «Механиком»), но еще и неправильным. Яркие люди не склонны отвергать нечто новое, только потому что сами никогда прежде этого не переживали.

Я уже забыла, каково это – смеяться до упаду: в среднем возрасте такое случается крайне редко. Когда-то мы с Рэйч хохотали именно так, до слез. В мой день рождения мой новый друг наполнял гостиничный номер подарками и цветами, и я могла на какое-то время вырваться из мира больничных коридоров и сложных медицинских процедур. Когда я рассказала, что Рэйч любила повторять фразу из мультсериала «Бэгпусс»: «Но Эмили все равно его любит», он подарил мне плюшевого розового кота – и чуть не довел меня до слез. Я улыбалась, смеялась, а потом устроила небольшую «вечеринку на кухонном полу» – никогда прежде я никому такого не показывала. Он успокаивал меня, пока все не кончилось, но я тревожилась, что все это, наверное, было для него мучительно. Мои проблемы смерти, утраты и болезни вторглись в первую треть его жизненной истории и заставили задуматься о финальных ее главах.

Наши отношения со временем подошли к концу – после нескольких откровенных и предельно честных разговоров. Мы просто поняли, что наши пути расходятся. Мы находились в разных точках наших жизненных странствий. Мы простились и договорились не встречаться несколько месяцев, чтобы прийти в себя.

– Я все еще ношу кроссовки, которые он мне подарил, – сказала я коллеге по журналу. – И мне это приятно. Это хороший знак.

– Да, – согласилась она. – Хорошо, что это «Гуччи».

В одиночестве я пробыла недолго. На таком этапе жизни такого не бывает. Мужчина пригласил меня на ужин. Он был эрудированным и обаятельным. Когда я приехала в элегантный ресторан в Найтсбридже, меня уже ожидал бокал шампанского. Мы наслаждались первыми днями ухаживания, карабкались по первым ступенькам лестницы общей истории, проживали то, что становится частью жизненного полотна. Мы обменивались подарками на День святого Валентина – и обнаруживали, что купили друг другу одну и ту же книгу. Он со смехом рассказывал приятелям о том, как спросил у меня совета по поводу одежды и получил обескураживающий ответ: «Рубашка с короткими рукавами? Как-то похоже на водителя автобуса…»

События развивались быстро. Через два месяца после нашего знакомства он предложил мне поехать с ним на Мальдивы. Состояние мамы ухудшалось, и я решила обсудить с ней и с врачами, могу ли позволить себе уехать на неделю.

Теперь мама общалась преимущественно с помощью электронного планшета – то есть в письменном виде. «Конечно, поезжай, дорогая! – написала она. – Иначе я буду переживать. А на вилле найдется место для моего инвалидного кресла?»

Этот мужчина внес в мою жизнь теплую, надежную решительность. Он вместе со мной бывал в хосписе, оставлял в моей сумке энергетические батончики, чтобы мне было чем подкрепиться. Я чувствовала себя защищенной, когда он поддержал меня, когда после возвращения из отпуска я получила неприятное электронное письмо.

Мамина подруга считала, что я неправильно организовала медицинский уход за мамой, и осуждала мое поведение. Она писала о моем письме к маме, в конце которого я написала: «Надеюсь, ты чувствуешь себя нормально». Та женщина буквально накинулась на меня: «Нормально? Разве можно представить, что она чувствует себя „нормально“?!» Она осуждала меня за то, что я не уделяю маме достаточно внимания. «Очень нехорошо с твоей стороны, дорогая!» – закончила она свое письмо.

Я представила, какие разговоры велись за моей спиной: «Рэйчел была бы добрее. Она принимала бы правильные решения. А Эм бросила мать в хосписе, чтобы полететь на Мальдивы. Можете себе представить?! Какая эгоистичная стерва!» Я была плохой, испорченной, не способной любить дочерью.

И я отправилась к Сью.

– Я постоянно посещаю маму, – сказала я. – Я беседую с теми, кто ухаживает за ней. Я встречаюсь с докторами хосписа. Я вожу ее в туалет. Почему этого недостаточно?

– Почему вы автоматически считаете себя виноватой, Эмили? – спросила Сью.

– Потому я всегда знала, что я плохая. И как бы я ни старалась измениться, это так и останется.

– Вы изменились. Вы потеряли Рэйчел и с того времени строите собственную идентичность вне семейной истории. А перемены всегда беспокоят людей.

– Так трудно без Рэйч. Она всегда умела с этим справляться.

– Возможно, все это происходит именно потому, что Рэйчел здесь нет. Вам нужно три человека для сохранения этого треугольника – а не два. Возможно, подруга вашей матери теперь и исполняет третью роль между вами двумя.

Я задумалась над ее словами, над нашей жизнью: мы сформировали женский треугольник, а, по словам Сью, это часто приводит к распределению ролей. Жертва, преследователь и спаситель. Я поняла, что всегда исполняла роль преследователя. И через какое-то время мне стало легче принять эту роль, чем бороться с ней. Мой собственный ролик крутился параллельно с роликом Рэйч, периодически сливаясь с ним, и я начала жить, как человек из этой пленки. Именно этому человеку и отправила письмо мамина подруга. Не мне.

Впервые в жизни я решила вырваться из треугольника. Я не ответила на то письмо. Моя подруга Полли назвала мой поступок эквивалентом уведомления в групповом чате – «этот человек покинул группу». Мы больше не говорили о том письме, и драма угасла сама по себе – чтобы раздуть ее, понадобился бы мощный вентилятор. Через несколько дней я ехала в такси в хоспис, и тут по радио «Мэджик» зазвучала песня «When You Say Nothing At All». Я решила, что Ронан Китинг – истинный отец современной психологии.

28 февраля 2015 года

Маме оставалось недолго. Теперь она постоянно была на обезболивающих и не могла дышать без аппарата. Я сидела у ее постели в хосписе, смачивая губы влажной губкой, как когда-то делала это для Рэйч.

Пока она спала, я заглянула в ее блокнот – в нем она иногда писала что-то для меня и врачей. На нескольких страницах было размашисто написано: «Больше наркотиков!! Неужели они не могут УСКОРИТЬ??? Ведь есть же способы, дорогая…»

Она постоянно говорила мне о том, что хочет умереть.

– Неужели они просто не могут меня отключить? – проскрипела она с неким подобием смеха.

– Это решительный шаг, чтобы устроить себе мини-отпуск в Швейцарии, мам, – ответила я, и она улыбнулась.

Я согласилась подписать для нее заявление об отказе от реанимации. Я сказала, что понимаю ее желание и со мной все будет нормально.

– Спасибо, дорогая, – ответила мама. – Думаю, я уже готова к этому.

Это произошло поздно. Приехал Джон, мамин бойфренд. Он каждый день приезжал в одно и то же время и сидел в углу палаты. Если он приезжал раньше времени, то сидел в коридоре, следя за временем. За день до этого его заметил мой бойфренд. Поведение Джона глубоко его тронуло.

– Некоторым нужны определенность и рутина, чтобы примириться с миром, – сказал он. – Если он сказал, что приедет в пять вечера, значит, должен появиться ровно в пять.

Я понимала, почему Джону это надо. Особенно сейчас.

Я сидела и наблюдала, как мама дышит. Она открыла глаза и указала на свою сумку на пластиковом больничном стуле. Я заглянула в нее.

– Дневник?

Мама покачала головой и постучала по ключице.

– Ожерелье?

Мама подняла вверх большие пальцы – этот жизнерадостный жест не вязался с предсмертной просьбой. Но это было очень в ее духе. Из внутреннего кармана сумки я достала ее золотую цепочку.

– Давай я надену тебе, – сказала я, расстегивая застежку.

Мама вложила цепочку мне в руку.

Я погладила небольшой золотой кулон с рельефным изображением святого Христофора с посохом. Мама носила этот кулон столько, сколько я помнила. Святой Христофор оберегал ее всю жизнь.

– Спасибо, мама, – прошептала я, застегивая цепочку на шее. – Я всегда о нем мечтала!

Мама улыбнулась и сжала мою руку, а потом заснула.

28 февраля 2015 года

На следующее утро медсестра встретила меня словами, произнесенными тем мягким тоном, который я уже научилась безошибочно узнавать.

– Думаю, ваша мама…

Но я уже знала, как выглядят последние минуты человека на этой земле, – изменившийся цвет кожи, мертвенная бледность и странное ощущение отсутствия были мне знакомы слишком хорошо. Мой спутник держал меня за руку, когда мама меня покинула.

Я поняла, что за предыдущие месяцы сумела достичь полного примирения с мамой. Все острые углы смягчились, багаж прошлого полегчал. И тому способствовал мой переход к жизни человека, не связанного с семейной идентичностью. Но когда знаешь, что человек пробудет с тобой недолго, сосредоточиваешься на своих отношениях с ним. На настоящем, а не на прошлом.

Мой друг деликатно вышел, чтобы я смогла проститься с мамой наедине.

Я сказала ей, что любила ее.

Теперь я уже знала, что делать. Свидетельство о смерти, гроб, псалмы, телефонные звонки, неожиданные приступы тоски. Я разбирала ее сумочку и нашла очки, завернутые в замшевую тряпочку. Из сиреневого дневника выпал старый листок бумаги, сложенный вчетверо: «Дорогая мамуля, спасибо тебе за коляску. Кэти так хотела коляску, и это здорово. Ты такая добрая!! Люблю тебя. Рэйч».

12 марта 2015 года

Службу проводил Брайс, тот же священник, который провожал Рэйч. Он начал со слов: «Я говорил Эмили, что нам нужно перестать встречаться по такому поводу». Это прозвучало смело, но в то же время слегка неловко. Собравшиеся не были уверены, что в такой день уместно упоминать о нашей двойной утрате. Но мне эти непочтительные слова понравились. Маме, наверное, тоже. И я сохранила их вместе с другими историями в нашем семейном архиве, единственным хранителем которого стала.

Папа пришел на службу со своей подружкой, которая теперь предпочитала, чтобы ее называли просто «подругой». Я подумала, не станет ли сегодняшний день началом оттепели в наших отношениях. Но выяснить это мне не удалось. Они ушли сразу же после службы, так ко мне и не подойдя.

– Его подружка сказала, что везет его домой, потому что он очень расстроен, – объяснила мамина подруга.

– Мы все расстроены. Похороны – дело такое, – резко ответила я.

Я не стала говорить о том, как больно мне было оттого, что папа не остался поговорить со мной наедине.

Впрочем, я не была особо приветлива – лишь быстро познакомила его со своим приятелем. Они мельком поздоровались и разошлись. У папы разладились отношения даже с мамой, когда ее здоровье ухудшилось и у нее не осталось сил заниматься организацией его жизни. Я поняла, что его присутствие в нашей жизни всегда поддерживалось только ею. И теперь он просто отключился от нашего мира.

Я не стала много говорить о нем на службе, решив, что это будет несправедливо по отношению к давнему маминому другу, Джону. Джон оставался с ней до самого конца и преданно дожидался в больничном коридоре, когда наступит назначенное время встречи.

«Цитаты из Сократа не помогут, когда нужно прочистить засор в туалете», – часто говорила Рэйч, сравнивая роль Джона и папы в маминой жизни. И я искренне поблагодарила Джона за его преданность и верную любовь. Только потом я поняла, что это была моя месть отцу. Мой момент Марка Антония, который восхвалял одного, чтобы осудить другого. Боль бурлит под поверхностью, ожидая момента, когда можно вырваться наружу, и вырывается, как бы ты ее ни сдерживал.

Глава одиннадцатая

Я целиком сосредоточилась на жизни с моим другом, познакомилась с его родными, ввела его в круг своих друзей. Мне нравилось, как он умеет рассмешить Мими и Берти. «Благодари за него бога!» – твердили мои друзья. Наши отношения напоминали легкую комическую вставку в переполненную трупами шекспировскую трагедию.

Но я все еще не пережила свои утраты. Как-то на работе я упала в обморок, и коллеги отправили меня в больницу на анализы. Я уверилась, что настала моя очередь, и ждала, что мне деликатно сообщат об обнаруженной опухоли мозга. Но врачи объяснили, что мое состояние связано с пониженным кровяным давлением, постоянной тревожностью и стрессом. Я почувствовала неловкость из-за того, что пришлось заночевать в больнице всего лишь из-за своего психического состояния.

– Он на это не подписывался, – сказала я одной из подруг моего приятеля, когда мы ужинали с ней через неделю после обморока. – Сейчас у нас должен был быть период коктейлей и романтики!

В день рождения я организовала для друзей ужин, чтобы поблагодарить их за поддержку, какую они мне оказали в этот тяжелый период. И я должна была поблагодарить своего друга за его любовь. Мне казалось, что я покидаю страну медведей и, наконец-то, вступаю в страну собак – причем надолго.

«Я так рад видеть тебя в солнечном свете после всех этих гроз», – написал мне на следующий день Фрэнк.

«Это был день рождения, о котором я всегда мечтала, но даже не предполагала, что он когда-нибудь случится!» – ответила я.

Через несколько недель мы с моим другом выяснили, что наши жизненные планы не совпадают, и разговор наш привел к разрыву, которого я никак не ожидала. Он разорвал наши отношения. Нет, я не сделала ничего плохого, просто в данный момент ему не нужен был партнер. Он предложил встретиться, чтобы окончательно расстаться, но подруги категорически отговорили меня от подобного посмертного вскрытия: алкоголики обычно срываются, позволив себе одну прощальную рюмку.

Несколько месяцев мой бывший присылал мне сообщения. Он надеялся, что друзья позаботятся обо мне, и хотел поддерживать связь. Но я решила проявить стойкость и воздерживалась даже от безвредной кружки пива, понимая, каким похмельем это мне грозит.

– Порой меня мучает чувство вины, – призналась я Сью. – Нехорошо, что я полностью прервала наше общение.

– Но вы исцелились и действуете аутентично. Общение с кем-либо только для того, чтобы соблюсти приличия, – это нечестное поведение.

– Но люди считают, что я веду себя неразумно в этой ситуации…

– Но вы же знаете правду. И ее знают все, кому вы дороги. Разве важно, что думают посторонние?

– Иногда мне кажется, что это я и есть. Сумма того, что думают обо мне другие…

– А те, кого вы считаете друзьями, например Фрэнк, – им есть дело до того, что думают о них другие? Они хотят нравиться и считаться милыми?

– Нет, и их честность вызывает у меня настоящее благоговение. Но однажды Фрэнк сказал, что так жить непросто.

– Он прав. Но стоит вам начать, и вы не захотите возвращаться. Четкие границы и забота о себе не делают вас плохим человеком.

Когда боль от романтических разочарований начала стихать, в мою жизнь вернулся старый приятель, «осложненное горе». И на этот раз гость вооружился целым списком прав сквоттеров. Мне казалось, что я вернулась назад в прошлое – к «вечеринкам на кухонном полу».

Справиться с этой болью мне помог Фрэнк. Он написал, что я нашла «обезболивающее», что-то хорошее, о чем можно думать, когда все вокруг рушилось. «А потом его неожиданно отобрали. И ты осталась со своими утратами, да еще и в ломке. Это вдвойне тяжело». Свое письмо он завершил фразой: «Именно так. С тебя девять гиней за консультацию».

Фрэнк был прав, как всегда (ну, за исключением лишь того случая, когда он решил вставить золотой зуб). Похоже, я просто променяла роль сестры и дочери на роль подруги. И теперь мне было плохо, потому что я снова чувствовала себя никем.

Сью помогла мне все осознать, но я чувствовала, что мне нужна другая помощь. Я пошла к врачу и сказала, что мне нужны антидепрессанты.

– Я прохожу психотерапию, но это чувство… Оно не поддается контролю… Словно два последних года решили взять свое.

Доктор оторвалась от клавиатуры, на которой что-то быстро набирала (очень характерно для визитов к современным врачам), и с тревогой посмотрела на меня.

– Вы пережили тяжелые утраты. Конечно, вам кажется, что все вышло из-под контроля.

Она согласилась выписать мне легкие антидепрессанты.

– Нечто вроде «притворяйся, пока не получится», верно? – спросила я.

– Именно так, – кивнула доктор. – А потом мы посмотрим на ваше самочувствие. Думаю, у вас все будет хорошо. То, что вы обратились за помощью, это хороший знак.

Через несколько недель я пришла на Хайгейтское кладбище, чтобы окончательно завершить вопросы маминого захоронения. От светлого памятника Рэйч мамину могилу отделяли всего две неширокие аллеи. Выбрать место мне помогал бывший приятель. Мамина могила располагалась в тихом, тенистом месте, где были похоронены преимущественно маленькие дети – и актер Боб Хоскинс. Идеальное место.

Хайгейтское кладбище напоминает статусный клуб загробной жизни. Здесь масса известных имен, и для входа нужно иметь членскую карточку. Я была хорошо знакома с могильщиком (название его профессии стоило бы изменить на «консультант по загробной жизни»). Он указал мне на могилы своих любимцев:

– Вон там лежит Люсьен Фрейд[30]. А там – мать Джорджа Майкла. Мы всех хоронили!

Администратор кладбища встретил меня приветливо. Он протянул мне документы для ознакомления. Я поняла, что там все еще числится имя моего бывшего приятеля.

– Вообще-то… теперь это только я, – сказала я.

Администратор замолчал, ручка замерла в воздухе, а потом он быстро и дипломатично внес изменения.

– Вот так! Все готово, – с улыбкой сказал он. – Вы выбрали для мамы прекрасное место.

Друзья окружили меня внимание и заботой. Их утешительные слова поддерживали меня днем – наряду с дозой моего нового приятеля, сертралина, и заботами офисной жизни.

Но восприятие жизни все еще как будто бы проходило сквозь мрачный фильтр Инстаграма, который уничтожал в нем все живое. И просто так этого было не изменить.

Через несколько дней я приехала к девочкам на день рождения Мими. Берти собирала свою головоломку, Мими просматривала сообщения в чате. К нам присоединился Гиггл. Он традиционно вылизал мне лицо, а потом улегся прямо на ноги. Я взяла песика на руки и погладила ему животик. Адам заварил мне чай в большой спортивной кружке, которая так странно смотрелась на их изысканной кухне. Он орудовал на кухне под звуки любимой музыки. И я попыталась вспомнить слова, сказанные когда-то доктором из интенсивной терапии. Люди редко живут настоящим моментом.

– Сегодня счастливый день, – со слегка наигранной веселостью сказала я Мими. – Сегодня твой день рождения, и я с тобой.

– А потом ты поедешь домой и будешь плакать, Эм? – неожиданно спросила Берти.

Мы с Мими рассмеялись – так всегда бывает, когда четырехлетняя девочка пригвождает тебя к месту.

Октябрь 2015 года

Я сидела за столом и редактировала статью «Аксессуары, которые просто необходимы в этом сезоне». В офисе текла обычная деловая жизнь.

Зазвонил мобильник. Номер был мне незнаком.

– Эмили? Это Грегори.

Грегори был одним из самых близких друзей отца, единственным, кто постоянно присутствовал в его жизни. Большинству людей папин бродячий хаос становился невыносим, Грегори же научился воспринимать его с терпимостью и симпатией. Его всепрощение заставляло меня вечно терзаться муками совести за свое отношение. Я полагала, что у Грегори обо мне самое худшее представление, и сразу же напряглась, ожидая неприятного разговора.

– Эмили, я звоню по поводу вашего отца. Он потерял сознание в кафе. Его отвезли в больницу. Думаю, он умирает. Мне очень жаль…

Коллеги вновь проявили внимание и заботу, но во взглядах я чувствовала легкое недоверие. Что, опять?! Я не скрывала, что наши с отцом отношения весьма натянуты, поэтому коллеги не знали, как выразить сочувствие по этому печальному поводу.

Я схватила свой жакет и по автоматической привычке брызнула на себя духами, стоявшими на столе. От запаха меня замутило. Вульгарные волны аромата сопровождали меня в лифте – мне казалось, что я сознательно отказываюсь относиться к известиям с достойным уважением. Кто-то из коллег предложил вызвать мне такси, но я сказала, что хочу пройтись, чтобы собраться с мыслями.

– Мне нужно сделать несколько звонков, – сказала я.

Это была ложь. Мне некому было звонить. Остались только я и мой новый постоянный друг, «осложненный шок».

Наступила осень. По мосту Блэкфрайрз спешили офисные работники. Под пронизывающим ветром они кутались в куртки, высоко подняв воротники. Они болтали по телефонам, смеялись, седлали свои велосипеды и устремлялись куда-то. Им тоже однажды позвонят об отцах – если уже не позвонили. Я представляла, как они обзванивают близких и спешат соединиться в общем горе у постели патриарха. Они будут обниматься, предлагать друг другу кофе, сидеть по очереди, объединенные чувством утраты. Будут утешать друг друга воспоминаниями, прежде чем вернуться к своей жизни, изменившейся из-за горя, но не поглощенной одиноким, мрачным стыдом. Так живут не только семьи с собаками, но все нормальные люди.

Я добралась до больницы и обнаружила, что в вестибюле деловито трудится съемочная группа. Женщина в костюме прислушивалась к наушнику и читала какие-то бумаги. Увидев мое лицо и заметив спешную походку, она сочувственно улыбнулась, словно говоря: «Простите, что мы мешаем вашей боли своей суетой». Я почувствовала себя мошенницей. Я не заслуживала того уважения, с которым она на меня посмотрела.

Я позвонила друзьям. Джейн была в командировке в Лидсе, но предложила приехать. Я отказалась. Мой продюсер Дейзи выразила сочувствие, а Полли прямо сказала: «Я приеду через двадцать минут».

Она приехала, стала обнимать меня, и я испытала огромное облегчения от того, что рядом есть союзник, который защитит меня от толпы разгневанных крестьян с пылающими факелами. Но Грегори был спокоен и исполнен сочувствия. Он встретил меня в палате интенсивной терапии.

Папины глаза были закрыты, он тяжело дышал, как всегда бывает под воздействием лекарств.

– У него инсульт. Они сделали ему укол морфина, но сказали, что кровоизлияние в мозг смертельно. Не знаю, как долго это продлится. Мне очень жаль.

С этими словами Грегори обнял меня.

По печальному опыту общения с умирающими я уже поняла, что папа находится там, откуда вряд ли вернется. Он был каким-то помятым и небритым. Седая щетина на подбородке явно говорила, что он махнул на себя рукой, и от этого мне стало больно. Я представила его в маленьком кафе, где жизнь его подошла к завершению. Наверное, у него были газета, чашка кофе, пирожное… И он цитировал Шекспира удивленным официанткам, все еще представляя себя знаменитым интеллектуалом, поражающим зрителей в телевизионной студии своим красноречием.

Когда мы были детьми, он часто читал нам сонет Шелли «Озимандия». Нам нравилось причудливое название, а не глубокая идея об эфемерности величия. Папа часто цитировал этот сонет, когда мы проезжали мимо руин или обветшалого здания: «Взгляните на мои великие деянья, Владыки всех времен, всех стран и всех морей! Кругом нет ничего… Глубокое молчанье… Пустыня мертвая… И небеса над ней…». Мне вспомнилась наша детская игра, когда я думала об этом некогда блестящем разуме, лишенном сейчас всех его сил и исчезающем в пустоте. Но я напомнила себе, что не имею права быть сентиментальной в его последние часы. Это было бы так же абсурдно, как если бы женщина, выбрасывающая дохлого кота в мусорный бак, положила вместе с ним еще и цветы.

Следующие двадцать четыре часа я провела в печально знакомой обстановке отделения интенсивной терапии: приглушенные голоса сестер, миска с влажной губкой, долгая ночь. Поток людей. Пришедших проститься. Джоан Бейквелл, сохранившая верность до последнего дня. Под конец пришла Анита, которая подписала смертный приговор браку моих родителей. Ее дорогая одежда и изысканный вид в очередной раз показали, какая пропасть пролегла между его прежним миром и жалким существованием, которое он влачил в конце жизни. Анита вела себя очень чутко. Я узнала, что недавно она купила ему телевизор и долгие годы присматривала за ним.

Пожалуй, нам всем было проще обвинить ее, чем задуматься об истинном положении дел: мой отец просто никогда не хотел иметь дом и семью. Коварная соблазнительница моего детства оказалась достойной женщиной, которая пришла отдать последнюю дань уважения.

Настал вечер. Я постоянно подносила губку к его губам, обтирала его лицо и гладила брови, точно так же, как с Рэйч и мамой. Я вспоминала слова своего университетского бойфренда, которые навсегда врезались мне в память: «Я могу играть в футбол, а Рич может починить машину и еще много всякого. А что можешь делать ты, Эм? Что ты можешь делать ПО-НАСТОЯЩЕМУ?» Я ответила бы ему сегодня, двадцать пять лет спустя. Я, наконец-то, поняла, что я могу делать. Я оказалась первоклассным специалистам по последним минутам жизни.

– Эй, папа, у тебя пересох рот, – сказала я, выжимая губку на его губы.

И тут его глаза открылись. Он смотрел на меня всего несколько секунд. Казалось, он изумлен, даже поражен. Но в его взгляде было еще что-то. Облегчение. «Ты пришла», – сказали мне его глаза.

Наш последний разговор так никогда и не состоялся. Мы не смогли примириться и вновь навести сожженные мосты, которые нас разделили. И я не могла притворяться, что этот момент полностью похоронил прошлое. Но он был значительным – пожалуй, более значительным, чем любая длинная и самая содержательная беседа.

Было три часа ночи. Мрачную тишину нарушало низкое гудение каких-то аппаратов. Я съежилась в кресле рядом с папиной кроватью и закуталась в шарф. Больше всего мне хотелось, чтобы рядом было теплое плечо, к которому можно было бы прислониться. Чтобы кто-то пришел и взял все в свои руки.

Мой отец умирал, поэтому я сидела рядом. Чувство долга заставляло меня быть здесь, пока все не кончится. Но мне так хотелось спать. Я спросила у сестры, могу ли на несколько часов съездить домой. Мне нужно было ее разрешение, чтобы я не чувствовала себя дочерью, бросившей отца в смерти так же, как и в жизни.

– Вы так измучены! На вас лица нет! Поезжайте, поспите и возвращайтесь утром! – сказала она.

Разрешение было получено. Я села в такси и поехала из больницы домой под знакомые звуки радио «Мэджик».

* * *

На следующее утро я уже ехала в больницу, когда мне пришло сообщение от подруги отца. «Папа умер утром. Он будет в палате до вашего приезда. Если мы не встретимся, свяжитесь со мной срочно – есть документы, которые вам понадобятся».

Я в последний раз смотрела на папино лицо. Белые кустистые брови, элегантно замершие губы, пробор сбился направо – звезда телевидения 70-х годов.

– Мне жаль, что мы так и не помирились. Но я любила тебя. Передай привет маме и Рэйчел, – прошептала я.

Я вышла из больницы прямо на оживленную Юстон-роуд. Все казалось каким-то нереальным. Я утратила последнюю ниточку, связывавшую меня с прошлым. Все разошлись по домам, зажглись огни, и осталась только я со своими воспоминаниями. Совершенно естественно, что все они следовали в неправильном порядке – ведь сначала должны были появиться самые старые. Впрочем, мы никогда не умели жить по правилам.

В последующие месяцы я никому не говорила, как повлияла на меня папина смерть. Я не чувствовала, что имею право горевать по нему. Я не говорила о своих странных чувствах – ведь потеря всех трех членов моей семьи стала катализатором и пробудила то, что я всегда старалась подавить.

Еженедельные встречи со Сью стали для меня неким коконом утешения. Я словно погружалась в теплую ванну, где могла забыть о внешнем мире и отскоблить свою кожу. Помню, как после обморока на работе после смерти матери кто-то сказал мне: «Но ты же потратила столько денег на психотерапевта! Как такое могло случиться?! Она же должна была вылечить тебя!» Тогда я позавидовала своей коллеге, которая считала, что с утратой можно справиться в течение определенного времени: «Я должна поправиться за двадцать восемь дней, иначе я потребую деньги назад!»

Иногда по вечерам я звонила в службу психологической помощи, просто для того чтобы поговорить с кем-то, когда боль становилась невыносимой. В такие минуты я теряла контроль и больше не хотела притворяться. О своих чувствах я не говорила никому, даже Сью. Что, если полисмен повернется и арестует меня? Что, если меня поместят под надзор, чтобы я не покончила с собой? Или отправят в большой дом, где все очарование старины напрочь погублено прочными дверями и решетками? Вдруг я оттуда никогда не вернусь?

А потом я решила сделать телефонный звонок. И этот звонок все изменил.

Часть третья

Рэй

Глава двенадцатая

Октябрь 2016 года

Я протянула свой телефон, айпад, ноутбук и книгу. Женщина все это взяла, сложила в прозрачные, закрывающиеся пакеты, написала мое имя на этикетке и прикрепила ее к коробке.

– Это всё? – приветливо спросила она, но по тону было ясно, что она – специалист по выявлению контрабанды.

Я уверенно кивнула.

– Всё.

Через несколько часов я стояла в комнате вместе с шестнадцатью людьми, которые в то утро совершенно друг друга не знали. На моем джемпере был стикер – но вместо имени я черным маркером написала на нем слова «НЕДОСТОЙНАЯ ЛЮБВИ». Настало время разбираться с эмоциями, Впрочем, стикеры на футболках и джемперах других участников говорили о еще более серьезных проблемах.

Это мероприятие, с первого взгляда походившее на самое неэффективное в мире скоростное свидание, на самом деле было процессом Хоффмана. Многие из тех, кто прошел этот семидневный семинар, называли его событием, изменившим их жизнь.

Я пришла к этому не сразу. Бойфренд моей подруги прошел через эту программу, чтобы справиться с проблемами, характерными для работы в музыкальной индустрии. Знакомый комик отправился туда, чтобы разобраться со своими чувствами после смерти отца и осознать свои профессиональные устремления. Известная журналистка-международница написала трогательную статью о том, как процесс Хоффмана помог ей справиться с негативным поведением, которое она боялась передать собственному ребенку.

Тогда я мысленно отметила этот семинар как нечто такое, что я могу сделать в другой, более смелой жизни, когда брошу офисную работу в модном журнале и займусь работой, которая меня по-настоящему привлекает. И дом свой переделаю. И наконец-то заведу собаку.

Но я находила массу поводов этого не делать. Во-первых, программа была недешевой. Во-вторых, подруги живьем меня съедят за это. Плюс наверняка это какая-нибудь чушь, придуманная нарциссом-гуру, который заставит меня ходить по горячим углям. А потом не позволит лечить ожоги третьей степени, потому что мне нужно «по-настоящему почувствовать силу этой боли».

Папа всегда терпеть не мог подобное самокопание. Он называл это «поверхностным калифорнианством» и утверждал, что это результат «эгоистического десятилетия». Так что медлить меня заставлял еще и врожденный культурный снобизм. Я была ядовитой жительницей большого города, которая не принадлежала к кругу тех, кто посещает подобные мероприятия. При мысли о них мне сразу приходили на ум потрепанные браслеты дружбы, вдохновляющие цитаты и серьги, которые уравновешивают чакры.

И все же я почему-то вернулась к процессу Хоффмана. Как-то вечером я засиделась за компьютером, разыскивая в интернете информацию по запросу «как пережить неожиданную смерть всей семьи». Я нашла пост женщины, у которой убили сестру. Она писала, что процесс Хоффмана помог ей справиться с мучившим ее гневом из-за этой утраты. А потом я нашла другие посты. Музыкант Голди написала: «Это спасло мне жизнь». Актер Танди Ньютон назвал семинар «жизненно необходимой вещью для души». Даже уважаемый психолог Оливер Джеймс настоятельно рекомендовал этот процесс, утверждая, что он избавляет от «слоев рубцовой ткани, созданной опытом прошлого».

Сам процесс был окутан тайной. «Выпускники» (я сразу представляла себе босых людей, с поклоном принимающих свитки из рук бородатого мужчины в шафрановой тунике и бусах) никак не описывали деталей курса. Я стала искать «плохие отзывы о процессе Хоффмана», чтобы подтвердить свои худшие страхи. Но, к моему удивлению, оказалось, что все шли практически по одной и той же траектории: начинали с цинизма, затем эмоционально вовлекались и завершали процесс с чувством облегчения.

Несколько месяцев назад я решила отказаться от антидепрессантов. Я чувствовала, что препараты выполнили свою цель – вернули меня к нормальному существованию. И я понимала, что моя депрессия больше связана с жизненными обстоятельствами, чем с моим медицинским состоянием.

Но утраты открыли мне тяжелую истину, заставили признать то, на что у меня никогда не хватало смелости. Я поняла, что всю моя жизнь была лишь дополнением к тем, кто меня окружал. Теперь у меня не было отца, на которого я могла злиться, не было матери, которая вела мой жизненный сценарий, не было Рэйч, которая всегда говорила мне, что делать. И я как-то потерялась.

Порой их неожиданное коллективное исчезновение казалось мне каким-то обманом. Меня словно пригласили на непрерывную драму, оставляющую в тени другие семьи, но не предупредили, что драма эта закончится массовой гибелью. Я оказалась единственной выжившей в собственной «Игре престолов»: как и положено в этом сериале, авторы сознательно убивали одного любимого героя за другим.

Я спросила у Сью о процессе Хоффмана.

– Это же не обычная психотерапия, которой занимаемся мы с вами. Это может стать настоящей катастрофой! – сказала я, боясь, что Сью моих планов не одобрит.

– Если вы хотите это сделать, значит, это вам нужно, – ответила Сью. – Это ваше решение, и принять его можете только вы сами.

На работе я забросила статью про рождественские подарки, которую нужно было отредактировать, и вернулась на сайт процесса Хоффмана. Я снова принялась изучать раздел часто задаваемых вопросов. Там говорилось, что кандидатов сначала анализируют, чтобы понять, соответствует ли их состояние необходимым требованиям. Если человек проходил курс психотерапии, организаторы связывались с терапевтом. В верхней части страницы ярким оранжевым шрифтом мерцала надпись: «На наш октябрьский курс в Ирландии осталось еще несколько мест!»

Через час наступил обеденный перерыв, и я отправилась на набережную Саут-Бэнк. Я твердо решила позвонить в организацию Хоффмана. Возле Темзы группа школьников с визгом и криками делала селфи. Пара, вышедшая из отеля «Мондриан», куда-то направилась, прижавшись друг к другу на холодном ветру. Студенты в весьма смелых кроссовках, оживленно болтая, шагали к сетевому ресторану суши.

– Мне кажется, что я просто наблюдаю за тем, как другие живут своей жизнью, а сама лишь считаю дни, – неожиданно для себя сказала я постороннему мужчине, который ответил на мой звонок. – Кроме того, я пережила немало утрат. Фактически я потеряла всю семью.

Тон мой стал немного напряженным. Мне не хотелось, чтобы меня приняли за «скучающую бездельницу, у которой слишком много времени и денег».

– Понимаю, – спокойно ответил собеседник. – Что ж, давайте поговорим о процессе. Вы можете еще подумать. Но, похоже, мы сможем помочь вам, Эмили.

* * *

Я погладила свой стикер со словами «НЕДОСТОЙНАЯ ЛЮБВИ» и огляделась вокруг. Шестнадцать человек написали на своих стикерах собственные «слова» – то, что они больше всего боялись открыть окружающим. Свои «слова» я открыла благодаря Сью. Удивительно, но, когда нам предложили их выбрать, я написала их, ни на минуту не задумавшись. Я не могу вспомнить ПИН-код от своей кредитки. Мне пришлось пройти целый университетский курс, чтобы понять разницу между словами «обнаженный» и «голый». Но свое «слово» я знала безошибочно.

Впервые некоторых участников семинара я увидела в аэропорту. Садясь в большой автобус, который должен был отвезти нас в уединенный дом в нескольких часах езды от Дублина, мы нервно улыбались. Наше общение напоминало болтовню участников, которым предстояло войти в дом «Большого Брата»: «На что, черт побери, мы подписались?» – «Я просто умру без своего телефона!»

Среди нас был симпатичный мужчина с Ближнего Востока в дорогой одежде для отдыха. Он буквально излучал мужскую силу. Всю дорогу он не снимал наушников. Я решила, что он относится к тому типу людей, которых я просто ненавижу. Высокомерный и самовлюбленный. Я назвала его Кронпринцем, поскольку держался он с царственной надменностью. Другой мужчина был явным интровертом. Он спокойно и даже с радостью позволял другим участникам управлять разговором. Меня сразу же привлекла его спокойная аура. В автобусе я разговорилась с растрепанной блондинкой в обтягивающем топе – она напомнила мне инструктора по йоге. Она казалась милой и очень хрупкой. Я решила, что она может стать моей подругой, и прозвала ее Богемной Девушкой. К нам присоединилась еще одна дама, настоящая дама, с элегантной прической, в строгом блейзере и с безукоризненными зубами. Ее я назвала Блондинкой из Белгравии.

С остальными мы познакомились уже на месте. Мы приехали в слегка обветшавший дом, окруженный красивым садом. Я смотрела на этих людей, гадая, что за секреты они скрывают и почему решились на этот необычный шаг. Я познакомилась с двумя женщинами, с которыми мне предстояло жить в деревянной пристройке: элегантная пепельная блондинка лет сорока и очень приятная мать семейства с заразительным смехом. Разбирая вещи, мы были очень предупредительны друг к другу и предлагали поделиться косметикой, словно нервные первокурсницы в общежитии. Но светской беседы, которая обычно сглаживает неловкость знакомства, почему-то не получилось. Всей маскировке было суждено слететь в течение следующих восьми дней.

Мы познакомились с лидерами нашей команды. Джей оказался седым, по-университетски растрепанным профессором, буквально излучающим мудрость и идеально упорядоченное мышление. Эм обладала грацией бывшей балерины и обаятельной теплотой доброй волшебницы Глинды из «Волшебника из страны Оз». И это было очень к месту, поскольку мы находились совсем не там, где умели ориентироваться. И Тотошки рядом не было.

Один из самых трудных первых уроков заключался в том, чтобы перестать пользоваться местоимением «ты» и заменить его на «я». Когда на групповых сеансах (мы не называли их терапией) участники говорили о себе, общая склонность использовать отстраненное «ты» стала поразительно очевидной.

– И тогда ты чувствуешь…

– И ты думаешь…

Джей каждый раз терпеливо перебивал:

– Вы хотели сказать, «я чувствую», «я думаю»?

Он говорил нам, что каждый раз, когда мы говорим «ты» вместо «я», то тем самым минимизируем собственный опыт и неявно проецируем его на кого-то другого. Чем чаще мы используем «ты», тем сильнее наши мысли и чувства переносятся на другого человека. Это способ ухода от ответственности.

Поначалу это показалось нам слегка странным – этакая бесконечная грамматическая педантичность. Мне хотелось сказать: «Прекратите так пристально следить за нашей речью. В конце концов, это чертовски смешно».

Но я этого не сказала. Потому что в этот момент Джей сказал:

– Вы, наверное, думаете: «Прекратите так пристально следить за нашей речью. В конце концов, это чертовски смешно»?

Через какое-то время я почувствовала, что переход на «я» удивительно освобождает. Казалось, что я оставляю массивный, глубокий отпечаток на времени, а не обычный легкий и еле заметный. Такая манера разговора стала вербальным эквивалентом прямого перехода к сути дела в электронном письме вместо привычных самоуничижительных вводных фраз: «Я просто хотела узнать» или «Не кажется ли вам, что в этом есть смысл?»

Я начала понимать, как сильно мне хочется находиться в центре внимания – быть самой веселой, самой запоминающейся. Первые непочтительные попытки вызвать всеобщее восхищение были приняты с вежливой терпимостью – это был акт поддержки, в которой я так нуждалась. Однако мои выходки «Посмотрите-ка на меня! Любите меня! Обратите на меня внимание!» были неуместны среди людей, которым нужно было разобраться в собственной жизни.

До приезда на семинар я на нескольких страницах описала свою жизнь и ответила на множество вопросов. Вопросы начинались с простых («Что вы надеетесь получить от процесса Хоффмана?»), а затем становились все более сложными («Какие эмоции вы боитесь выражать?») Мне пришлось составить список качеств собственных родителей. И с этим я справилась. Но потом мне пришлось выбрать из этого списка те качества, которые свойственны мне. «Какой в этом смысл? Я ведь не похожа на своих родителей!» – чуть было не кричала я, заполняя анкету. Но потом я неохотно нашла одно качество. Потом другое. Оказалось, что у нас было гораздо больше общего, чем я готова была признать.

В этом и заключена сущность процесса Хоффмана: негативные шаблоны закладываются в нас в детстве, а затем мы, сами того не сознавая, несем их в себе всю жизнь. Или, как более красноречиво сказал Филипп Ларкин: «Человек несет несчастье человеку. И несчастье это постепенно углубляется – как морское дно».

Теория довольно проста, хотя влияние, которое она описывает, заметить в собственной жизни не так уж и легко. Предположим, вы росли в атмосфере неконтролируемого гнева. У вас есть только два выхода. Либо вы подхватываете эстафетную палочку ярости и всю жизнь обрушиваетесь на окружающих. Либо тихо бунтуете, скрывая истинные чувства.

Смысл в том, что чаще всего вы подхватываете отнюдь не уникальные качества (о психических заболеваниях мы не говорим), а усвоенные шаблоны поведения – и это довольно печальное наследие. Как пишет Ларкин: «Они нагружают вас собственными недостатками, а потом добавляют еще кое-что специально для вас». Нравится нам это или нет, но дети автоматически впитывают поступки и настроения родителей или опекунов просто потому, что их к этому подталкивает инстинкт выживания. Так собаки учатся подавать лапу, не потому что это их забавный фирменный трюк, а потому что каждый раз, когда они это делают, мы обращаем на них внимание.

Мы получили рабочие папки, которые распухали с каждым днем, – мы заполняли все новые и новые страницы. Начинали мы постепенно. Усаживались полукругом и начинали рассказывать о себе. Я узнала о тяжелом детстве, разводе, смертях и алкоголизме. Некоторые плакали, другие просто рассказывали свою историю, стараясь отключиться от ее влияния. А кто-то таился до самого последнего дня, когда мы, наконец, узнали, что их сюда привело.

– За три последних года умерла вся моя семья, – услышала я собственный голос.

Без отвлеченного контекста разговора моя история казалась жесткой и однозначной. Рассказывая о каждой смерти и не отвлекаясь ни на что другое, я поняла, что у меня никогда не было времени осознать влияние каждой утраты. Моя семья стала источником травмы, которую я убирала с глаз подальше, а в результате груз накапливался и становился все более тяжелым.

Процесс Хоффмана начал казаться мне странствием героя в фильме. Мы должны победить темную сторону силы, чтобы в конце получить право на торжественную церемонию победы в стиле «Звездных войн». Мы должны встретиться лицом к лицу с самым страшным своим страхом – с собственным моментом в стиле: «Люк, я твой отец!»

Большую часть времени мы посвящали осознанию прошлого в форме писем к родителям. Письма эти мы не собирались отправлять – а я просто не имела такой возможности. Идея заключалась в том, чтобы осознать, как негативные шаблоны поведения повлияли на нашу жизнь. Я писала с маниакальной исповедальностью, словно мне подали коктейль «Наша знаменитая сыворотка скорости и правды!» Но на каждое негативное излияние находилось позитивное. Мы не должны были погружаться в жалость к себе – наша задача заключалась в осознании и обучении.

Перспектива долгих периодов молчания повергала меня в настоящий ужас. Я всегда боялась молчания, расценивая его как нечто такое, с чем нужно бороться, как с отъявленным хулиганом. Коллеги тянулись за наушниками, чтобы отключиться от моей безостановочной болтовни, работницы СПА-салонов шептали мне: «Извините, но здесь мы стараемся свести шум к минимуму». Библиотеки вызывали во мне такой же ужас, как церкви у Антихриста.

Джей объявлял о молчании твердо и решительно. Иногда оно длилось пару часов, а порой затягивалось до следующего дня. Поначалу атмосфера напоминала похороны, когда мы сидели на выцветших диванах с цветочным рисунком на кухне и пили чай. Тиканье часов, позвякивание ложек о керамику, треск ломающегося печенья – все это оказывалось в центре внимания, переставая быть безвредным шумовым фоном.

Я начала думать, почему так боялась молчания. Мне стало ясно, что в нашем доме молчание было совершенно чуждым явлением. Оно наступало лишь в тех случаях, когда происходило что-то по-настоящему плохое. Самые худшие наши поступки мама встречала не скандалами и истериками, а тем, что Рэйч называла «монашеским обетом». Иногда такое молчание длилось несколько дней. И чем старше мы становились, тем чаще возникали подобные ситуации. Когда мы с Рэйч вылезали из маминой машины со своими бойфрендами, возбужденные, окутанные цветочными ароматами духов, я ловила на мамином лице выражение боли. Она переставала нормально разговаривать с нами на целые недели, выходила из комнат при нашем появлении и оставляла записки на холодильнике, чтобы донести до нас какую-то информацию.

Позже она объяснила мне, почему погружалась в это долгое бенедиктинское молчание.

– Выходя из машины, вы не благодарили меня за то, что я вас подвезла, – сказала мама. – А мне было очень трудно это простить.

Ее слова стали нашей с Рэйч любимой шуткой. Мы не могли в это поверить. Но анализируя эти ситуации сегодня, я начала понимать, что творилось в маминой голове, когда мы скрывались в вечернем полумраке с нашими блестящими и красивыми спутниками. Мы показывали, что больше не нуждаемся в ней. Что у нас есть все возможности молодости и восторг будущего. А ей оставалась лишь роль пожилого шофера, а не третьего члена нашего девичьего триумвирата. И она чувствовала себя очень одинокой.

Молчание позволяет избежать возможного отказа, с которым всегда связана истина. Бабушка часто говорила, что в детстве мама «ужасно дулась». Теперь я понимаю, что это был молчаливый бунт против торнадо пьяного безумия, с которым она сталкивалась каждый день.

Постепенно я поняла, что точно так же периодически наказывала себя, отрываясь от друзей, которые меня раздражали. Я не пыталась выяснить отношения, а просто замыкалась в молчании. Я могла часами не отвечать на послания бойфрендов, чтобы наказать их. Я постепенно строила логическую поведенческую цепочку, а дух Филиппа Ларкина нетерпеливо бубнил мне в ухо: «Ну же, какая часть фразы „Человек несет несчастье человеку“ тебе все еще непонятна?»

Неделя шла, и у меня стали формироваться крепкие узы со всеми участниками семинара, хотя я почти ничего не знала об их жизни вне этого дома. А может быть, именно поэтому? Я знала страхи, которые не дают адвокату заснуть по ночам, но не знала, где он живет и кто его друзья. Я не представляла, что изучает тихая юная девушка в университете и где она живет, но я глубоко понимала боль ее детства.

– Так странно знакомиться с людьми изнутри прежде, чем узнаешь их реальную жизнь, – однажды сказала я Эм во время утреннего сеанса. – Когда знаешь, что скрывают люди, начинаешь испытывать к ним гораздо больше сочувствия.

Слово «перенос» я слышала и раньше – в связи с психотерапией. Я знала, что это связано с перенаправлением чувств из нашего прошлого на человека из настоящего. Я даже говорила об этом, когда исключала кого-то из собственной жизни. Но мне никогда не приходило в голову, что я сама в этом виновата. Причем случалось это практически каждый день.

Например, когда начальница закрыла дверь офиса слишком осторожно и во время разговора с коллегой посматривала на меня… Не знаю, что в такой ситуации почувствовали бы вы, но моя внутренняя история складывалась примерно так: «Они говорят обо мне. Они узнали, что я сделала что-то плохое. Они меня ненавидят. Почему они глядят на экран компьютера? Наверное, обсуждают детали приказа об увольнении. Возможно, мне следует уйти еще до того, как они мне об этом сообщат. Как хорошо, что уникальная интуиция позволяет мне всегда точно знать, что думают люди. Это очень полезно и заметно улучшает мою жизнь во всех отношениях».

Не стану даже говорить, куда подобные мысли заводили меня, когда бойфренд стал запираться с телефоном в ванной комнате – мое воображение рисовало мне извиняющуюся улыбку частного детектива, который протягивал мне большой конверт с фотографиями. (Не знаю, почему в наш цифровой век я решила, что это будут напечатанные фотографии. Наверное, из-за этого у него было много проблем.) «Не надо денег, мисс, – так и представляла я его слова. – Увидев эти фотографии, вы сами все поймете».

Вы понимаете, что я хочу сказать. Папа называл подобные чувства «эмоциями, значительно превосходящими реальные факты». Все это не имело никакого отношения ни к начальнице, ни к бойфренду. Все дело было в том, что произошло, когда мне было восемь лет. Эти воспоминания я хранила, доставая их из закромов памяти каждый раз, когда ощущала собственную уязвимость. И это усиливало мою паранойю. А со временем она превратилась в гигантскую башню токсичного стыда, которая обрушивала на меня болезненную ярость, когда кто-то на вечеринке забывал, что мы встречались раньше.

Этот шумный трафик прошлого крутится в человеческом разуме и становится бутылочным горлышком страха. Психологи видят это в тех моментах, когда игроки мирового класса замирают перед лицом неизбежного штрафного. Психотерапевты именно этим объясняют, почему люди рвут отношения при первых же признаках конфликта. Именно поэтому они устраивают скандалы на семейном Рождестве, когда родственники начинают давать им советы, как справиться с расшалившимся ребенком.

Избавиться от этих триггеров невозможно. Но поняв, откуда они взялись, и осознав источник, мы можем понять собственные реакции. Так Гарет Саутгейт заставил английскую команду просмотреть запись всех катастрофических штрафных. Нужно встретиться с проблемой лицом к лицу, чтобы она больше не преследовала тебя.

В процессе Хоффмана была одна часть, которой я по-настоящему боялась. Я прочла об этом в статье еще до приезда в Ирландию. Тебе нужно рассказать другим членам группы о своей негативной реакции на них. Сама я постоянно жила на углу улицы «Любите Меня» и авеню «Приятно Людям». Я бы скорее пустила себе пулю в лоб, чем дала кому-то убедительный повод не любить меня. Но нам объяснили, что главная цель этого упражнения – осознать собственные реакции. Ваше восприятие других людей не всегда связано с тем, каковы они. Остается только надеяться, что никто не назовет меня «злобной, эгоистичной стервой с плохой кожей».

Я составила собственный черный список, сделала глубокий вдох и начала с Кронпринца. За эту неделю он стал одним из самых близких моих друзей. Я была рада, что познакомилась с ним.

– Когда я впервые увидела вас в аэропорту, то сочла вас надменным и высокомерным. Вы меня буквально заморозили. А когда вы надели наушники, я восприняла это как личный отказ.

Кронпринц улыбнулся – это был невероятно чуткий и щедрый жест.

Я объяснила, почему отреагировала именно так, как эта реакция перекликается с моим детством.

– А как ты воспринимаешь его сейчас, Эмили? – спросила Эм.

Я сразу же предупредила Кронпринца улыбкой, чтобы он знал, что мы выбрались из этого негативного тупика.

– Он – пожалуй, один из самых честных людей, каких я встречала в жизни. Он чуткий и добрый. Знаете, бывают такие люди, от одного появления которых чувствуешь себя счастливым? Вот так я теперь к нему отношусь.

Абсолютно мужественному Кронпринцу явно что-то попало в глаз, потому что он принялся стоически вытирать глаза.

То же самое произошло с Блондинкой из Белгравии, которая стала моей близкой подругой, и с адвокатом, который каждый день смешил меня до слез. И с осторожным интровертом, который в действительности оказался суперумным и чутким человеком, совершенно не похожим на того, каким я его увидела.

Я потом я приготовилась к нелестным оценкам в свой адрес. Не волнуйтесь, я свое получила.

– Чрезмерно аналитичная.

– Вечно в плохом настроении.

– Пугающая и враждебная.

– Невероятно серьезная.

– Тоскливый мрак.

– Выскочка.

– Всех осуждает.

По крайней мере, у троллей оказались хорошие манеры, и они не стали прятаться за аватаркой с изображением яйца.

Удивительно, но почему-то я не восприняла эти негативные оценки на личном уровне. Такого не происходит, когда человек откровенно говорит о своих смешанных реакциях. И, честно говоря, многое из сказанного было правдой. Именно такой я представала людям, когда была закована в фальшивые доспехи, – а это случалось всегда, когда я чувствовала собственную уязвимость. Люди реагировали на мою фальшивую личность. И оказалось, что личность эта так себе.

Участники группы перечислили мои качества, которые хотели бы узнать получше. Я никогда не думала, что когда-нибудь это услышу. Кто-то назвал меня «бесстрашной и честной». Другой участник группы сказал, что я мудрая. И добрая. Но Кронпринц превзошел всех. Его слова стали для меня самой большой неожиданностью.

– Заслуживающая любви! – воскликнул он и улыбнулся.

Это занятие оказало на меня колоссальное влияние. Но я не советую заниматься чем-то подобным самостоятельно. Скажите мужчине, что видите его «враждебным, не желающим помогать и полным презрения – похожим на мою мать», и готовьтесь к обвинениям в жестоком отношении. Но я понимала, что понимание того, почему я воспринимаю определенные ситуации определенным образом, будет полезно в моей повседневной жизни. И знаете почему? Потому что это было связано только со мной – и ни с кем больше.

– Но что делать, если человек действительно совершенно ужасен, Джей? – спросил один из членов нашей группы. – Порой люди ведут себя безобразно, сколь бы рассудительны и разумны мы ни были.

– Да, такое случается. Но вы не в силах изменить их поведение. Вы можете контролировать только собственные реакции.

Не все моменты были радостными и теплыми. Порой бывало очень тяжело, и в такие моменты я начинала сомневаться в ценности всего процесса. Мы выполняли упражнение на прощение, пытались проникнуться сочувствием к родителям – и в это время я чувствовала, как меня охватывает жаркая ярость. Я злилась при мысли, что другим удается выходить из этой ситуации, что они могут залечить раны прошлого собственными действиями. А мне что делать? Мило болтать среди надгробий? Когда занятие закончилось, я выскочила и расплакалась в коридоре. Ко мне подбежал Кронпринц. Он попросил кого-то позвать Джея.

Я не плакала с такой силой с самого детства. Меня трясло, я даже подвывала. Безудержные слезы текли по моему лицу.

– Я не могу примириться с папой. Его больше нет, Джей. Как мне быть? Уже слишком поздно.

– Я это знаю, Эмили. Но что, если это способ обрести внутренний покой? Прощение приходит изнутри. Я думаю, это возможно.

Вечером после той истерики я написала папе письмо и сразу же почувствовала себя лучше. Я писала, что теперь понимаю, почему он постоянно бежал от нас. Что я поняла его страх. Ему было легче стремиться к новому началу, чем разбираться с тем, что всегда заставляло его бежать. Я благодарила его за все хорошее – за остроумие, блестящий ум, мудрость, отказ идти на компромиссы. Все это пошло мне на пользу. И я смогла сосредоточиться на этом, а не думать о том, чего так никогда и не получила.

Оказалось, что Джей был прав. Для того чтобы простить человека, вовсе необязательно, чтобы он стоял перед вами.

На одном из последних занятий мы говорили о нашем будущем и о жизни, которой хотим для себя. Я знала, чего хочу. Того, что, как мне всегда казалось, принадлежало другим. Если говорить словами Фрэнка, я хотела действовать в мире, а не позволять миру воздействовать на меня. И я составила список.

1. Красивый дом, наполненный вещами, которые мне нравятся. Дом, который будет отражать мои порой странные пристрастия, а не то, что я вижу в журналах интерьеров. Если описать вкратце, то это будет нечто среднее между французским деревенским домом и спальней избалованного ребенка с легким намеком на шик из «Что случилось с Бэби Джейн».

Я обязательно куплю себе лампу, о которой кто-то из глянцевого журнала сказал, что такие были в моде «целых два года назад».

2. Новая карьера, посвященная тому, что я люблю. Я буду писать о том, что для меня важно, и выступать на радио. Я хочу, чтобы мои интервью длились не полчаса, проходили не в гостиничных номерах под присмотром рекламного агента и касались не духов и нарядов. Я хочу честно разговаривать с людьми об их жизни. И я хочу написать книгу. Нет, не рассказывать людям, что я пишу книгу, просматривая на YouTube ролики из реалити-шоу. Я хочу написать настоящую, глубокую и трогательную книгу.

3. А еще я заведу щенка.

Нет, честно! Я действительно заведу щенка!

Глава тринадцатая

Три месяца спустя

– А как ты его назовешь? – спросила Мими с пассажирского сиденья, чередуя наш разговор с чатом в «Ватсаппе», где, как я подозревала, постоянно присутствовали смеющиеся и плачущие смайлики.

Мы ехали в Хэмпшир, чтобы посмотреть на щенков ши-тцу.

– Думаю, как старого завсегдатая паба – Дереком или Гарри.

– Или Рэймондом?

– Рэймонд! Отлично! Тогда мы сможем называть его Рэем! – В детстве я так называла Рэйч. – Мне нравится!

– Господи боже, ты просто ОБЯЗАНА назвать его Рэймондом!

Мими выбрала на моем телефоне музыку, и мы покатили дальше, подпевая Тейлор Свифт и Кэти Перри. Вскоре после нашего разговора о Рэймонде Мими переключилась на альбом хитов «Спайс Гёрлз». Началась баллада «Мама», и я стала подпевать, хотя мне всегда больше нравился другой этап их творчества – когда они ходили все в черной коже, как пустынные ниндзя, и злились, что мальчишки заставляют их испытывать «слишком уж много эмоций».

Может быть, все потому, что я слушала песню «Мама» вместе с Мими. Может быть, дешевая поп-музыка пробудила во мне воспоминания о том, как в 90-е мы с сестрой подкрашивали губы в туалетах баров. Но сладкий голос Эммы Бентон довел меня до слез.

– Ох, неудобно-то как… – засмеялась я. – Плачу, прямо как фанатка «Спайс Гёрлз».

Я перешла на лексикон Мими, чтобы этот момент не подействовал на нее так сильно. Но я заметила, что она оторвалась от телефона и уставилась в окно, тайком вытирая слезы.

– Наверно, это хорошо, когда мы вспоминаем о ней вот так, – сказала я, протянув Мими руку. – Мы не скрываем, что все еще скучаем по ней. И не скрываем, что она всегда будет очень много значить для нас.

Мими вытерла нос рукавом.

– Да, я знаю. Она была бы счастлива, что ты решила завести собаку, Эм.

– Думаю, да. И хорошо, что ты поехала со мной. Потому что это сделало бы ее еще более счастливой.

Было довольно странно возвращаться в мир после восьми дней отшельничества. На пару ночей я забронировала себе номер в дублинском отеле. Нам посоветовали не сразу окунаться в суету повседневной жизни. «Вы можете приземлиться с громким стуком! – сказали нам. – Отдохните, съешьте что-нибудь вкусное и постарайтесь потратить время на размышления».

Проснувшись утром, я почувствовала себя иначе. Я не стала выходить из собственного одиночества, прокручивая ленту Твиттера или отправляя сообщения. Я просто стала пить чай и размышлять о жизни. Очень по-взрослому, словно героиня французского фильма. То же чувство охватило меня, когда я гуляла по Дублину, подавляя инстинктивное желание кинуться в отдел женской одежды в оживленных ирландских универмагах. Вместо этого я отправилась в парк и долго гуляла там. Я никогда прежде не гуляла просто так. Ведь так поступают только фрики, верно? Теперь я и сама стала таким фриком.

На следующий день я заглянула в ювелирный магазин. Я вспомнила, как Джейн однажды сказала, что каждый раз, закончив сценарий, она покупает себе украшение. Я решила, что тоже закончила работу над сценарием.

– Могу я посмотреть вот этот браслет? – обратилась я к приветливой продавщице с волосами цвета фуксии.

Браслет из розового золота был выпуклым, словно мостик. Идеально.

– Хотите сделать на нем какую-нибудь надпись? – спросила продавщица.

Я думала о двух словах. Неделю назад они даже не пришли бы мне в голову. Тогда я решила бы, что умные люди из литературного мира сочли бы их сентиментальными, чрезмерно психологическими или даже «стервозными». Да я и сама сказала бы себе нечто в этом духе. Но теперь все изменилось. Я хотела написать на браслете то, что казалось мне правильным, – а не то, что было правильным по мнению других.

– Напишите «Любовь и Истина», – сказала я, борясь с желанием извиниться за столь неуместный, достойный татуировки выбор.

– Это так мило! – восхитилась продавщица.

Она принесла мне браслет, когда надпись была сделана, и я залюбовалась тем, как хорошо он смотрится на моем запястье.

Истина была мне ближе – хотя мы все еще переживали неловкий период первых свиданий, медленно привыкая друг к другу. Но я старалась изо всех сил и относилась к ней как хранитель, а не как случайный знакомый.

С Любовью было сложнее. Теперь я относилась к ней иначе – она перестала быть для меня тем, что выставляют напоказ миру, чтобы чувствовать себя оцененной и желанной. Я начала воспринимать любовь как то, что ты даешь, а не получаешь. Любовь распространяется на всех, кто тебе дорог. Это не то, что хочешь захватить и оставить только себе.

Я поняла, что у любви есть одно условие, обойти которое просто невозможно: нужно быть готовым к риску оказаться недостойным любви, чтобы заслужить чью-то любовь.

Прежде я никогда не понимала, как любовь может сосуществовать с недостатками. Я начала считать, что чувство неуверенности или потребность в поддержке делает человека недостойным любви. И динамика моей жизни была такой, что это мнение постоянно подкреплялось. Мне казалось, что я не должна озвучивать свои сомнения, страхи и гнев – иначе мне скажут: «Да ты с ума сошла, подруга!», и я лишусь любви. Эта психологическая пуля рикошетом ударит по мне самой. Я не понимала, что выражать такие чувства совершенно нормально и правильно. А вот неспособность их выразить – это проблема, которую нельзя игнорировать. Я не знала, что можно найти способ сделать это спокойно и прямо, не вываливая на пол весь свой багаж, я не знала, что можно принять свои детские чувства, но не нужно считать их выбитыми в камне и не поддающимися изменению. Я не знала, что можно понимать недостатки родителей – и продолжать любить их, не считая это своей слабостью. Один из главных уроков процесса Хоффмана заключался в простой фразе: «Все виноваты – никого не следует винить».

И в тот момент, когда я вспоминала эти слова, мне было трудно долго злиться на кого угодно.

Мы продолжали общаться с друзьями по группе Хоффмана – для этого мы даже создали собственную группу в «Ватсаппе». Друг друга в ней мы называли «гусями» – летящими по отдельности, но поддерживающими и приходящими на помощь, когда у кого-то возникала необходимость.

Когда я вернулась, друзья сразу заметили произошедшую во мне перемену.

«Как тебе удалось так изменить свою кожу?» – удивилась Полли.

«Ты стала гораздо спокойнее», – заметила Кэти.

«Ты стала другой, какой-то безмятежной, – сказал друг Россов, Джеймс. – Нет-нет, я не хочу сказать, что раньше ты такой не была…»

Впрочем, он мог не оправдываться. Он заметил истину: никто прежде не называл меня такой.

Сью была страшно рада, что процесс Хоффмана пошел мне на пользу. Но больше всего она гордилась тем, что я сама приняла это решение. Сама решила оставить реальный след, а не порхнуть по поверхности. Мы продолжили наши сеансы. Мы еще не дошли до таблички с надписью: «Вы покидаете зону обитания медведей».

Я понимала, что новая жизнь, как неожиданная трезвость или решение упорно заниматься физическими упражнениями, может раздражать. Знаете, как молодые родители вечно твердят всем вокруг: «Вы просто не знаете, что такое любовь, пока у вас нет ребенка». (Рэйч всегда советовала отвечать на это: «А как же Фред Уэст?»[31]) Поэтому я старалась следить за собой. Старалась не быть одной из тех идиоток, которые вечно лезут с непрошеными советами. «Возможно, в детстве вы стали свидетелем отцовского гнева, и это вас напугало?» – не стоит говорить такого человеку, который просто хочет рассказать кому-то о своей семейной ссоре.

Невозможно было постоянно сохранять безмятежное спокойствие. Я часто давала слабину, возвращалась к старым шаблонам и привычкам. У меня были плохие дни и даже плохие недели. Это как слова песни, которые ты выучил наизусть еще в юности: они всегда хранятся в твоем разуме, и порой ты вспоминаешь их автоматически, даже не делая никаких усилий.

Через несколько недель после возвращения я узнала, что мой журнал стал жертвой экономического спада и переходит в интернет. Мне предложили выходное пособие, и я с радостью согласилась.

Примерно через месяц мы встретились с Полли за чашкой кофе.

– Кстати, в «Таймс» есть редактор, который ведет их подкасты. Ему нравится твое радиошоу. Может быть, вам с ним встретиться? – предложила она.

Было время, когда я приняла бы эту похвалу к сведению, но не придала ей значения. Может быть, тот редактор просто проявил вежливость? Может быть, он имел в виду кого-то другого? Но теперь я решила действовать. Я написала этому человеку. Я хотела предложить подкаст, состоящий из интервью.

При встрече он сказал мне:

– Не знаю, что вы об этом подумаете… Но не могли бы вы вести свой подкаст во время прогулки с собакой? Вы любите собак?

Газета предложила мне написать статью, чтобы запустить новое шоу. Я приготовилась написать нечто такое, что писала всегда. Что-то веселое, пересыпанной шуточками, в духе «разве собаки не прелесть?» Но я больше не могла так писать. Вместо этого я рассказала правду. О том, как за три года потеряла Рэйч и обоих родителей, об эмоциях, которые пробудил во мне процесс Хоффмана. Я писала о Гиггле и о том, как он помог мне справиться с утратой. И о своем решении наконец-то завести собаку. Статью я закончила не анекдотом, а словами Хью Лори, которые надолго мне запомнились: «Нет такого момента, когда ты готов. Есть только сейчас».

Было страшновато выплескивать все это на суд незнакомцев. Никогда прежде я так не раскрывалась. И вдруг на мою страницу в Твиттере посыпались отклики. Люди рассказывали о том, как собаки помогли им пережить трудные времена. Сотни фотографий лабрадоров с высунутыми языками, дремлющих терьеров, восторженных пуделей и всевозможных дворняг. Стаффы, которые помогли людям пережить депрессию. Бордер-колли утешали тех, кто столкнулся с раком. Собаки-спасатели, унаследованные от братьев и сестер. Люди советовали мне обязательно завести собственную собаку. Меня искушали фотографиями щенков: «Руби и Спайк приветствуют вас в мире собачников!»

Человеческая доброта меня поразила. Я поняла, что можно посвятить свою жизнь стремлению знать все ответы, выглядеть стильно, быть веселой и остроумной. Можно ставить ум выше честности. Можно быть смелым и упрямым, а не разбитым и запуганным. Но с другими людьми соединить тебя по-настоящему может только истина.

«Слушай, после этой статьи тебе придется завести собаку немедленно», – написал мне один из друзей. «Ты уверена в себе? Это безумная ответственность», – подхватил другой, и мне пришлось напомнить ему, что у него есть дети. «Ни в коем случае не заводи коротколапых собак – счета от ветеринара тебя разорят», – советовали мне.

Я решила никого не слушать. Когда я встречу свою собаку, то сразу это пойму.

* * *

– У нас есть отличные мальчики и девочки, – сказала мне Тереза.

Эта дружелюбная женщина средних лет встретила нас с Мими у дверей своего хэмпширского дома, украшенного яркими подвесными корзинками. Нас мгновенно оглушила какофония лая. Тереза вышла заварить чай, и мы остались в обществе маленьких щенков, которым было суждено стать если не лучшими топ-моделями Америки, то уж точно самыми избалованными собаками Британии.

Я несколько недель выбирала своего щенка с упорством, с каким другие женщины просматривают страницу своего бывшего в Фейсбуке. Я поняла три вещи.

Собака должна быть небольшой. Я не представляла себе гигантского немецкого дога в моем крохотном домике. Я так и видела, как он своими лапами и хвостом сбивает мои лампы и с трудом протискивается по моей узкой деревянной лестнице. Нет, это мне не подходит. Несмотря на то, что их добродушие и любовь к валянию на диване вполне соответствовали моим пожеланиям.

Нам нужно было сразу почувствовать совместимость. В мой мир не вписалась бы собака, в профиле которой на сайте знакомств значилось бы: «Любитель приключений! Марафонец! Только что вернулся из похода по Озерному краю!» Мне нужно было что-то другое: «Люблю уютные вечера, обнимашки на диване и поцелуйчики. Предпочитаю какать на улице, а не на полу в кухне».

Мне нужна была собака забавная и немножко странная, а не изысканная и воспитанная. Собака, мордочка которой заставляла бы меня смеяться, а необычный характер занимал бы меня. Словом, мне нужна была собака, которая стала бы моей семьей. И я не хотела заводить собаку сдержанную и отстраненную. Впрочем, об этом я милой даме из Хэмпшира не сказала.

Я проходила бесчисленное множество интернет-опросов, чтобы правильно выбрать собаку. Я отвечала на самые разные вопросы. «Как вы реагируете, когда другой водитель подрезает вас на дороге?» (Мгновенно начинаю терзаться чувством вины.) «Что вы делаете, когда друг рассказывает анекдот, который мы много раз слышали?» (Киваю, но начинаю его подгонять.) Эти ответы по какой-то таинственной причине убедили меня в том, что мне нужен той-пудель.

Я просматривала сайты приютов для животных. Меня встречали фотографии очаровательных хрупких уиппетов и различных помесей. Я увидела симпатичного терьера Рикки, которому было десять лет. Но потом подумала, что еще не готова брать собаку на финальном этапе жизни. Мне нужен компаньон в самом начале своего жизненного пути.

Я нашла сайт, от которого просто не могла оторваться. Настоящий TripAdvisor по собачьему миру. Там я нашла подробные описания различных пород, причем абсолютно честные, – в них говорилось и о хулиганстве, и о дурном запахе из пасти и даже о «юридической ответственности». Изучив померанских шпицев, я сумела избежать мира собачьих электронных ошейников – авторы статьи подробно все расписали, и хорошее, и плохое.

«Типичный померанский шпиц считает себя горячей штучкой», – начиналось описание этой породы. Шпицы отличались энергичностью и «восхитительной живостью» (большой плюс для того, кто, как я, переходил с похорон на похороны), а также были внимательными и интеллигентными собаками. Но они не собирались подчиняться тем, кого считали «ниже себя по положению». Я неожиданно представила себе жизнь с собакой, которая в царственной роскоши валяется на моей постели, снисходительно глядя, как я сворачиваюсь в клубочек на коврике у двери.

Пудели и коротколапые собаки все еще были мне симпатичны, но тут мой взгляд упал на симпатягу ши-тцу. Я узнала, что собаки эти гордые и даже высокомерные, но обладают «хорошим характером – им нравится сидеть на коленях и мягких подушках». Единственная фраза в конце статьи нанесла мне сокрушительный удар. «Собака прекрасно подходит для пожилых людей!»

Мое общение с ши-тцу до сих пор ограничивалось очаровательной собачкой Россов, Капитаном Джеком, хозяйкой которого была моя старшая крестная дочь, Бетти. Этот песик отличался милым, покладистым характером, как и у нее. Порой он включался во всеобщую борьбу за игрушечного цыпленка, но больше всего любил дремать на наших коленях, когда мы смотрели телевизор.

– Они такие милые малыши, – сказала мне Джейн с плохо скрываемым предвосхищением автомобильного дилера, почуявшего завершение сделки.

Джейн с непоколебимым энтузиазмом поддерживала мою собачью затею. Она лучше кого бы то ни было знала, как хорошо я умею находить оправдания и поводы, чтобы что-то не делать.

– Послушай, это будет для тебя идеальная собака. Ну то есть ты можешь просто поехать и посмотреть…

Через несколько недель я познакомилась с другим ши-тцу.

– Меган, Далай, не будьте гадами! – услышала я из-за двери симпатичной небольшой церкви, превращенной в жилой дом.

Через мгновение я с облегчением узнала, что слова эти относились к собакам, а не к детям. Канадская комическая актриса Кэтрин Райан впустила меня в дом, очаровав огромными глазами и ослепительной улыбкой. Я брала у нее интервью для своего подкаста. Мы болтали, прогуливаясь по местному парку с тремя ее собаками, йорком Мэнни и двумя «гадами» – тибетским терьером Далаем и маленьким черно-белым ши-тцу Меган.

– Меган, НЕ ЕШЬ КАКАШКИ! Это плохо! – кричала Кэтрин, а собаки носились по парку вместе с уверенными в себе дворнягами, которые аж пасть разевали при виде такой миниатюрной красоты.

Кэтрин рассказывала мне о своей жизни. Она в одиночку воспитывала Вайолет. У нее было множество подруг, которые давно стали родственниками. Мы вернулись домой, и я увидела семейные фотографии в рамках – Вайолет в розовом боа из перьев и огромных темных очках вместе с подружками, фотография матери и дочери, обнявшихся в солнечный день… Казалось, это обычная семья, имеющая собаку, но чуть-чуть другая. В рамках не было отца-бухгалтера, а обои на стенах были в цветочек, а не выкрашены в приятный, нейтральный цвет. Такая жизнь не имела ничего общего с традиционными представлениями о взрослой жизни, которая всегда была для меня вне досягаемости. Пожалуй, жизнь семьи, имеющей собаку, – это то, что ты можешь создать себе сам и сделать это по собственному усмотрению.

* * *

Нас с Мими атаковал целый батальон щенков ши-тцу. Две белоснежные девочки устроились на наших коленях, прикрыли глаза от восторга и принялись лизать наши пальцы.

– А вот особенный мальчик! – с гордостью объявила Тереза, неся на руках самого странного щенка, какого мне только доводилось видеть. – Это Бискотти!

Бискотти яростно вращал глазами, словно ждал, что вот-вот появится полиция и положит конец его безобразиям. Под глазами у него были темные отметины. При виде таких глаз сразу хочется спросить: «Приятель, у тебя дома все хорошо?» Шерстка у него была кремовая, с золотистыми прядками, и удивительно курчавая. Она напомнила мне коврик из овечьей шкуры, который явно нуждался в химчистке.

– Привет, Бискотти, – сказала я, и он ответил мне пенсионерским хрипом, а потом начал как сумасшедший вертеться на месте.

В конце концов, он впился зубами в кожаную подушку, оторвал декоративную цветочную розетку и принялся ее грызть.

– Это собака с характером, – с гордостью произнесла Тереза, и я улыбнулась, как делаешь всегда, когда родители позволяют своему гиперактивному ребенку слишком многое.

Бискотти принялся грызть шнурки моих кроссовок. Про таких типов говорят: «Вы ОБЯЗАТЕЛЬНО его полюбите, когда узнаете получше». Это был настоящий харизматичный изгой, который мог бы сделать жизнь бесконечно увлекательной. Я почувствовала, что этот безумный темперамент мне по душе.

– Мне кажется, что Бискотти… немного странноват? – прошептала Мими.

– Может быть, поэтому он мне и нравится, – призналась я, когда Бискотти набросился на ножку дивана так, словно в ней жил сам Сатана. – Но он… особенный.

Я посмотрела на тихих и послушных кремовых щенков на наших коленях – такие будут писать тебе сообщения, чтобы убедиться, что ты добрался до дома благополучно. Оживленная энергия Бискотти явно была мне больше по душе, чем это воплощенное спокойствие. Он как никто соответствовал моему образу жизни. Со мной будет этот очаровательный альфа-бойфренд, к тому же обладающий преданностью и верностью. Он даст мне шумное возбуждение моей семьи – и надежность Симпсонов. Я всегда хотела именно этого, но в итоге не получала ничего. И это всегда меня мучило.

Бискотти набросился на ножку стола, а потом попытался выпустить внутренности щенячьей игрушке. Я твердила про себя золотую мантру: «Все виноваты – но никого нельзя винить». Даже Бискотти.

– О, я забыла показать вам эту милашку, – сказала Тереза с радостной улыбкой, ставя на пол пушистое меховое облачко цвета патоки. – У него еще даже имени нет.

Меховое облачко заковыляло к нам, гордо подняв хвостик и отчаянно им виляя. Он посмотрел на меня из-под темных отметин над глазами, высунул крохотный розовый язычок. Блестящие карие глаза смотрели на меня с любопытством. Лапкой он слегка царапнул ножку дивана и тут же остановился.

– Он хочет, чтобы мы его взяли! – воскликнула Мими. – Как это мило!

Я взяла щенка на руки и зарылась носом в его мех, а он крутился в моих руках, тщательно их обнюхивая. Он несколько раз лизнул меня в подбородок, потом вздохнул и уютно улегся у меня на руках. Он не походил на щенка – больше на результат случайного секса между Вуки и Эвоком. Он напоминал плюшевого мишку с проницательным взглядом и косматой шерсткой.

– Интересно, что он никогда не лает, а только тихо ворчит, – сказала Тереза.

Словно подтверждая ее слова, щенок повернулся и зевнул – так Чубакка мог бы сообщить о приближении имперских штурмовиков.

– У меня когда-то был дневник с Чубаккой, – сказала я Мими. – Все записи я начинала со слов «Дорогой Чуи». А потом мама вырвала его у меня и написала на всех страницах: «Дорогой Чуи, почему я такая ЗЛАЯ?»

Мими рассмеялась, а я погладила маленькую пушистую головку.

– Он – чистое золото! – сказала Тереза. – Симпатичный, милый маленький парнишка. Ни одной дурной черты!

Я опустила щенка на пол, и он заковылял к пеленке, обнюхал ее и сделал лужицу. А потом он зашагал назад, твердо ставя лапки на пол и смешно задирая попку, словно пытаясь впервые выполнить позу йоги. Дошагав до меня, он положил голову мне на кроссовки и уставился на меня с преданным обожанием.

– Это собака моей мечты! – воскликнула я.

Специалисты не советуют так поступать. Нужно все обдумать, прежде чем принять окончательное решение. Не нужно соблазняться первым же щенком, который проявил к тебе внимание. Нужно приехать несколько раз. Оценить поведение, выявить потенциальные признаки конфликтов с другими щенками в помете. Но этот щенок оказался самым милым и очаровательным малышом, какого мне только доводилось видеть. Он мгновенно покорил мое сердце.

– А можно нам увидеть его маму? – спросила я, решив выполнить хотя бы одно правило.

Я надеялась, что эта встреча пройдет лучше, чем другие мои знакомства с родителями. (Одному моему бойфренду отец сразу же шепнул на ухо: «Не доставай сегодня Gordon’s. Сойдет и джин из супермаркета».)

Мы с Мими прошли на кухню, и нам предъявили чуть более крупного и светского щенка-эвока. Собачка внимательно смотрела на меня. Я присела на корточки и протянула ей руку. Она лизнула мою ладонь, словно говоря: «Хорошо, ваш паспорт в порядке».

– Обещаю хорошо присматривать за ним! Ему будет хорошо в моем доме, и я буду сильно его любить, – прошептала я.

Собачка не ответила – собаки всегда так поступают. Но я все равно ей это сказала – ведь я точно знала, что в этом доме торжественные обещания собакам не считаются симптомом психического заболевания.

«Ну что за глупости, – возможно, подумали вы, читая эти слова. – Ведь это всего лишь собака». Я понимаю, что собачьи увлечения не выходят дальше еды, ласки, прогулок, писанья и каканья. Я знаю, что Гитлер любил собак, – да, да, вот такая у меня компания. Я понимаю, что появление собаки в доме нельзя считать большим достижением. Даже бездомные, у которых множество практических проблем, как-то ухитряются ухаживать за своими собаками. И я знаю, что любить собаку просто – ведь она никогда не предаст. У меня нет логических аргументов, чтобы опровергнуть эти доводы. Сама природа собаковладения нелогична. Собак заводят для радости, но остаются они с нами недолго. Заводишь собаку, ухаживаешь за ней, строишь вокруг нее свою жизнь и любишь ее всей душой, прекрасно понимая, что этой истории суждено закончиться утратой и сердечной болью.

Но я просто не могла устоять перед теми чувствами, какие вызывал во мне этот малыш. Я полюбила его. И почувствовала, что он любит меня. Впервые в жизни я прислушалась не к разумному и полному страхов взрослому голосу, а к своему неиспорченному детскому сердцу.

Мы с Мими вернулись в гостиную. Эвок заковылял к нам, глядя мне прямо в глаза.

– Ты должна его взять, Эм, – сказала Мими. – Просто обязана!

Правильно говорят: когда любишь, сразу понимаешь.

– Когда я смогу забрать его домой?

Глава четырнадцатая

– Он умер? Боже мой, он умер! Я не слышу, как он дышит!

Вот так я кудахтала всю дорогу (красная кнопка параноидальной истерии включилась сама собой) до Лондона вместе с Рэем через несколько недель. Забирать собачку со мной поехала моя младшая крестная дочь, Хани.

– Только я должна вернуться к трем часам, хорошо? У меня прием у психотерапевта, – сказала она мне с незамутненной откровенностью нового поколения.

Я была благодарна за то, что она предоставила свои удобные колени Рэймонду, пока я представляла себе одну катастрофу за другой. Мы с Хани давно сдружились – такое иногда случается между представителями разных поколений. Ей всегда можно было задать самый неожиданный вопрос: «Как именно можно куда-то десантироваться?»

Хани заверила меня, что Рэймонд дышит. И это было большим облегчением. Если бы друзья узнали, что в моем кругу случилась еще одна смерть, это стало бы местным мемом: «Как?! Снова?!»

Рэймонд свернулся клубочком на пушистом розовом одеяльце внутри переноски, которая стояла на коленях Хани. Он положил голову на крохотные лапки, и машину заполнило милое сонное ворчание – собачка явно чувствовала себя вполне комфортно.

Я решила наполнить его сны восхитительными приключениями – бегом по мокрой траве, загородными поездками, чтобы он мог порезвиться на природе, прогулками по нашему кварталу, где он сможет пометить каждый фонарный столб, и собачьими свиданиями с привлекательными кобелями и суками (я уже чувствовала, что Рэймонд либерально относится к ЛГБТ).

В одной американской книге для собачников я прочитала: «Вам предстоит серьезная подготовка к появлению своего нового пушистого малыша!» Пугающие советы приводили меня в панику. «Убедитесь, что ваш двор не представляет опасности для собаки», «Найдите способы, чтобы щенок не хватал вас за широкие брюки», «Найдите НАДЕЖНОГО холистического практика для вашего четвероного друга».

Мне нужен двор? Само слово звучало утилитарно и грандиозно. Мне сразу вспоминались мужчины в бейсболках, поливающие двор из шлангов под звуки песни «Sweet Home Alabama». Мой «двор» представлял собой крохотное бетонное патио с декоративными камешками в стиле 90-х годов и неработающими цветными фонариками, провода которых перегрызли лисы. Этакий садик, чтобы выкурить сигаретку лет в двадцать, а никак не площадка для ежедневных развлечений собаки. Но больше всего мне понравился совет по поводу «НАДЕЖНОГО холистического практика» – я даже не представляла, что имеется в виду.

К счастью, в местном зоомагазине нашлась симпатичная продавщица, которая помогла мне подготовиться к первым дням Рэя в моем доме. Я запаслась «самым необходимым»:

1 «супермягкая» и уютная собачья лежанка

1 голубая керамическая миска для еды

1 голубая керамическая миска для воды

2 пакета щенячьих пеленок

2 больших мешка сухого корма

10 маленьких пакетиков влажного корма

2 пакета с лакомствами

1 коробка салфеток для обработки глаз

1 бутылка шампуня с ароматом голубики

1 шлейка с клетчатыми ремешками

2 поводка

1 зеленая игрушка Гонзо

1 переноска для машины, выстеленная флисом

1 слинг для переноски – в горошек

1 теннисный мячик

1 розовая сумка с пакетиками для прогулок

100 пакетиков для прогулок

1 тюбик геля для свежести дыхания

1 пакет жевательных игрушек для чистки зубов

2 супермягких одеяльца

1 игровой манеж для щенков, с воротцами

1 щетка

1 расческа

1 меховой сурикат в костюме Санта-Клауса

И вообще, я никогда не говорила, что не собираюсь баловать свою собачку!

Первым делом я установила игровой манеж – холостяцкую квартирку Рэя. Но вместо грязной посуды и крошек пиццы здесь царили пушистые розовые одеяльца и миски с водой «Эвиан». (Знаю, знаю, в духе семьи Кардашьян…) Хорошо, что собаки редко гадят там, где спят, – лишь в тех случаях, когда они понимают, что другого выхода нет. Честно говоря, у меня был приятель в университете – ну точно такой же.

Но у Рэя были слишком короткие лапки. Я совсем его не упрекаю, просто лапки действительно были слишком крохотными, чтобы забраться в свое новое жилище. Я соорудила небольшую лесенку из трех книжек в бумажных обложках – «Как воспитать идеальную собаку» Цезаря Милана, «Магическая уборка» Мари Кондо и «Год, когда я всему говорила ДА» Шонды Раймс. Мне нравилось думать, что их содержание будет вдохновлять моего песика.

Рэй обследовал свое удобное новое жилище. Я поместила его рядом с собственной постелью. Если я буду находиться с ним хотя бы в одной комнате, то не буду чувствовать себя таким социопатом из-за того, что не обращаю на него внимания. Рэй осторожно спустился по подложенным книжкам и заковылял по спальне. Он изучил электрические розетки («Нельзя, Рэй!»), пожевал шнур от фена («Рэй, прекрати!») и сунул нос во что-то странное (позже по его терракотовой ухмылке я поняла, что это была пудра цвета загара от «Шанель», – «Господи боже, РЭЭЭЭЭЙ!»).

Я поселила в своем доме существо, наделенное экспериментальным духом подростка из Гластонбери. Я постоянно находилась в состоянии напряженной тревоги. Любое фырканье казалось мне признаком инфаркта. Я беспокоилась, как он будет спускаться по лестницам. Я стала безумно бояться шоколада, убежденная в том, что, если Рэй лизнет хотя бы крошку, его ожидает смертельное отравление. Я так и слышала, как ветеринар мрачно диктует свидетельство о смерти: «Время смерти – 14.00. Причина смерти: шоколадка Cadbury’s Celebrations».

Но я готова была платить этот налог страха, потому что испытывала безумную любовь к этому милому малышу. Я смотрела, как он спит, похрапывая, положив голову на живот игрушечного гиппопотама и во сне отбиваясь лапками от невидимых врагов. Я хохотала, когда он прыгал по моему одеялу, а потом обессиленно валился на спину, подставляя свой мягкий животик и закатывая глазки от наслаждения. Я не злилась, когда он залезал в ящик для белья и вылезал оттуда, держа в зубах розовую атласную бретельку моего дорогого бюстгальтера. Или когда он случайно испортил мое покрывало. Само его существование делало меня безумно счастливой.

Я ничего не хотела в нем менять.

Пока не обнаружила явление, которое можно было бы назвать «синдромом упрямого ши-тцу».

– Ну же, Рэй! Рэй! Идем гулять, малыш!

«Все великие мысли приходят во время прогулки». По-моему, это сказал Ницше. Рэй с Ницше соглашаться не хотел. Он смотрел на меня с холодным презрением, а потом улегся на пол, вытянул ламы и замер, как декоративный каменный лев.

Я показывала ему лакомства, садилась рядом с ним на корточки, чтобы соблазнить грядущей прогулкой, даже энергично топала, демонстрируя, какие радости ждут нас на улице.

– Рэй любит гулять!

Но Рэй был непоколебим. Он был твердо намерен провести жизнь за закрытыми дверями.

Сражение воли продолжалось неделями. Я умоляла, он отказывался. Я тянула поводок, он замирал и был готов тащиться по тротуару, превращая меня в Ахиллеса, влекущего за своей колесницей тело Гектора.

– Моя собака не хочет гулять, – пожаловалась я своему другу в интернете, откликнувшемуся на запрос «почему мой ши-тцу дуется на меня?»

В конце концов я решила обратиться за советом к дрессировщику.

– За отказами часто скрывается страх, – объяснила она и предложила положить деревянную планку между кухонной дверью и внутренним двориком, а потом разложить на ней кусочки лакомства. – Заставьте его думать, что это его идея.

Я вспомнила, как Рэйчел однажды сказала мне точно то же самое – только про личные отношения. Естественно, я решила попробовать. Рэю понадобилось не меньше пятнадцати минут, чтобы выбраться на планку и добраться до первого лакомства.

– И теперь мне придется поступать так постоянно? – с ужасом спросила я у дрессировщицы.

– Запаситесь терпением, – с улыбкой ответила она. – Спешки нет. Собаки хорошо реагируют на спокойное подкрепление, но терпеть не могут паники и подавленности.

Терпением я никогда не отличалась. Я перебивала собеседников, чтобы они быстрее дошли до сути дела. Я с трудом сдерживалась, когда человек, стоящий передо мной в очереди к кассе, начинал расспрашивать о скидочных картах. В пробках я всегда старалась маневрировать, чтобы продвинуться хоть чуть-чуть быстрее. Но с Рэем я просто не могла быть нетерпеливой. Он был слишком хрупким, слишком милым, слишком прелестным, чтобы я могла выйти из себя. Так он и заставил меня научиться самоконтролю и лучше держать себя в руках.

Я старалась относиться к нашим прогулкам в духе «поэтов-романтиков» – прогулки важны сами по себе, одной лишь практичностью их ценность не ограничивается. Поэтому никаких мобильных телефонов, никаких вздохов, никакой экзистенциальной тревоги.

– Мы пойдем гулять, – говорила я ему, когда он сердито косился на поводок. – Я не собираюсь позволять тебе превращаться в одного из этих дурацких подростков, которые вечно торчат дома.

Впрочем, нам не удавалось уйти далеко, прежде чем Рэй замирал в позе каменного льва. А иногда он выбирал позу Супермена-в-полете – лапы вытянуты вперед, живот прижат к тротуару. Я могла стоять на месте минут двадцать, шепча ему ласковые слова и пытаясь сдвинуть его с места. Увидев нас, прохожие начинали хохотать:

– Посмотрите-ка на собаку той женщины – он не хочет двигаться!

Но постепенно Рэй начал привыкать к улице. Его пушистый хвост ходил ходуном, когда он открывал для себя радости мусорных баков и общения с соседскими собаками. Я гордилась тем, что моя новая тактика принесла плоды. Мне удалось сменить свой архаичный стиль «криков из технической зоны в куртке» на более современный подход «спокойное предложение поддержки в изысканном костюме».

Через несколько недель Рэй уже подпрыгивал от возбуждения, когда мы приближались к кованым воротам Хайгейтского парка Уотерлоу. Он кидался навстречу пуделям и сенбернарам, а я гадала, какой будет реакция их хозяев. «Привет, как зовут вашего мальчика?» – или «Мортимер! Отойди от него немедленно!»

– Я не представлял, что прогулка с собакой заставляет так много общаться с незнакомыми людьми, – с комичной мрачностью сказал комик Ли Мак, когда я брала у него интервью для своего подкаста.

У него собаки не было – и это стало ясно по его реакции, когда собака, которую мы позаимствовали для нашей прогулки, наложила кучку. Ли мгновенно заявил:

– Вызовите полицию!

Но я знала, что он имел в виду, когда говорил об общении. Для меня это тоже было удивительно. С тех пор как у меня появился Рэй, круг моего общения значительно расширился.

Я познакомилась с Джейн из модельного агентства. У нее был пудель Уиллоу. Как и я, она считала, что «жизнь слишком коротка, чтобы не устроить своей собаке сеанс массажа с ароматом голубики». Девочки в школьной форме собирались возле меня, чтобы погладить Рэя, а я рассказывала им про старые времена, когда считали на калькуляторах, а мальчики звонили нам по стационарным телефонам. У меня появилось много знакомых лиц – например, пожилая пара с собственными ши-тцу, Минти и Солти.

– Они уже взрослые, поэтому ведут себя лучше, – слегка надменно сообщили они мне.

А еще я познакомилась с мужчиной, у которого была собака бишон-фризе по кличке Клауд – «облачко». Полагаю, такое имя она получила из-за своей прически: взбитые белоснежные кудряшки делали ее похожей на жену астронавта.

Странно было неожиданно перезнакомиться с массой своих соседей, с которыми я наверняка сталкивалась и раньше бесчисленное множество раз. Но в те времена мне была свойственна врожденная территориальная враждебность истинного лондонца. Я была слишком холодной и подозрительной, чтобы заговорить с кем-то вне моего строго определенного социального круга.

– Собаки могут стать объектом переноса, – сказала мне Сью, когда я рассказала ей о том, как рада была, что у меня есть Рэй, после небольшой ссоры с подругой.

Поэтому я решила, что Рэй в моей жизни исполняет роль любимой игрушки детства, той, что помогает нам засыпать, когда выключают свет.

Собаки исполняют для людей очень полезную социальную функцию (см. также «Младенцы»). Они отвлекают нас во время напряженных семейных ситуаций, облегчают знакомство, служат «заложниками» во время ссор: «Папочкины крики тебя напугали, малыш, ПРАВДА?»

А еще собаки помогают нам расслабиться и снять защитные барьеры при общении с посторонними людьми. Я, конечно, человек предвзятый, но в забавной пушистой мордочке Рэя было нечто такое, что будило в людях детскую радость. Гримасы бизнесменов превращались в улыбки, мамочки, которым никак не удавалось успокоить малышей, с радостью твердили им: «Посмотри, какая славная собачка!» Мальчишки-подростки отрывались от своих шутливых перебранок и экранов смартфонов и с изумлением говорили: «Это же не собака, верно? А кто это? Прямо как из „Звездных войн“!»

Рэй позволил мне увидеть людей в их самых лучших проявлениях – он был настоящим антидотом гнева. Даже мужик из ночного магазина, который вечно приветствовал меня потоком громкой пьяной брани, пока я не доказывала свою полную невиновность, буквально просиял, когда мы зашли к нему за диетической колой.

– Ненавижу собак, но этот малыш особенный, – сказал он, сунув в пакет маленькое мороженое в качестве лакомства для Рэя.

Я была так рада, что мы с Рэйч и во взрослой жизни поселились рядом с Холли-Виллидж. Теперь это мне стало особенно важно. Я никогда не думала, что связь с нашим прошлым будет так важна для меня.

Иногда мы с Рэем прогуливались мимо небольшого домика рядом с теннисными кортами. Я вспоминала, как здесь мы с Рэйч стреляли сигареты у мальчишек-подростков. А иногда мы с ним доходили до кафе «Лодердейл-Хаус». Когда-то здесь жила любовница короля Карла II, Нелл Гвинн. Папа часто рассказывал о ней, когда водил нас в школу, – после того как мама заявила, что не любит утренние прогулки, эта задача легла на папины плечи. Больше всего ему нравился ответ Нелл, когда разъяренная толпа называла ее католической шлюхой: «Побойтесь Бога, добрые люди! Я – протестантская шлюха!» Папа громко выкрикивал эти слова в утренней тишине, и проходившие мимо семьи с детьми неодобрительно щурились, а мы с Рэйч сгорали от стыда.

Мы с Рэем гуляли на травянистом склоне, где мы с Рэйч снежными зимами катались на санках, а Рэйч порой отважно спускалась с ледяной горки на чайном подносе из Национальной портретной галереи с изображением гольбейновского[32] Генриха VIII. Лицо короля стало почти неразличимым за винными пятнами, следами от затушенных сигарет и кофейных чашек.

Год назад мне было больно бывать в этом парке, где все напоминало мне об ушедших родных. Меня подавляло чувство прошлого, у которого не осталось живых свидетелей. Но с Рэем все изменилось. Теперь он стал центром нового мира, который я строила для себя. И теперь я вспоминала радостные моменты из жизни нашей семьи, а не мрачные драмы.

Я спросила Сью, почему задолго до этих утрат я вела жизнь в тоскливом мраке и каждое место, будившее воспоминания, погружало меня в этот мрак.

– Вы выросли в убеждении, что не являетесь самостоятельной личностью, – ответила она. – Вам казалось, что вы должны служить другим, соответствовать их ожиданиям. Вы не чувствовали собственного существования вне жизненных событий. И когда события оставались в прошлом, они оставляли в вашей душе пустоту.

Сью была совершенно права. В юности я пыталась заполнить эту пустоту гедонистическими развлечениями и мимолетными связями с мужчинами, которые были для меня всего лишь забавой. Я притворялась, что подобная жизнь меня забавляет, сыпала анекдотами о тяжелом похмелье в незнакомых местах. Я знала людей, которые совершенно спокойно переживали такие приключения, не испытывая ни малейшего дискомфорта. Но я после такого всегда ощущала печаль и собственную уязвимость. Поэтому я натягивала свои доспехи, созданные из краденых черт сомнительных героинь, которыми я восхищалась. Идеальные феминистические ролевые модели – они дают тебе необходимые черты, а ты уже уравновешиваешь их ощущениями личного характера. Я не понимала, что можно быть сильной, признаваясь в том, что иногда тебе страшно. Можно быть феминисткой и хозяйкой собственной жизни – и при этом быть доброй. А прощение – вовсе не признак слабости. И границы можно ставить, не становясь грубой и жестокой. Можно любить людей за их несовершенство. Можно смеяться, не становясь злой. Можно просто быть собой.

– Я чувствую, что пустота в душе медленно заполняется, Сью. Как вы думаете, может она закрыться навсегда?

– Мы ради этого и работаем, Эмили. Я очень горжусь вами. И Рэйчел вами гордилась бы – я точно знаю.

– Я понимаю, что это нарушение профессиональных границ… Но можно я вас обниму?

Глава пятнадцатая

Это было первое для Рэя свидание вслепую. Его партнером был мужчина постарше, с впечатляющим жизненным оптом, симпатичный холостяк, но не чуждый обязательств – и безумно обаятельный, несмотря на намечающийся животик и расшатавшиеся нижние зубы. Я отказывалась даже думать о том, что они могут не поладить. Рэй просто обязан влюбиться в Гиггла.

Мы с Адамом решили, что лучше будет познакомить их на нейтральной территории, чтобы они могли, по весьма неромантическому выражению собачьих дрессировщиков, «обнюхаться и поладить». И мы отправились на тенистые аллеи Хайгейт-Вудс, где Рэйч частенько гуляла с Гигглом.

Я прошла мимо игровой площадки, где произошло самое унизительное происшествие моего детства. Мне было лет десять, когда бродячая собака схватила меня за юбку и сорвала ее, а потом скрылась в лесу, таща обрывки юбки в зубах. Я замерла на месте, неловко прикрывая ладонями полосатые трусики и в ужасе глядя на Рэйч. Не меньше тридцати детей принялись оглушительно хохотать, а я вошла в анналы местной истории как «девочка, с которой собака стащила юбку». Я улыбнулась, глядя на место своего позора, момент Гарольдовой стрелы на гобелене из Байё в нашей с Рэйч истории.

Не буду врать – встреча с Гигглом прошла не так гладко, как я себе представляла. Они не стали носиться по полянкам, как две родственные собачьи души под романтические звуки оркестра. Рэй жался к моим ногам, а Адам еле сдерживал Гиггла, переполненного энтузиазмом. Гиггл явно был поражен невероятной красотой Рэя, которая уже покорила сердца Мими и ее друзей. Он походил на изумленного героя программы «Холостяк», пытающегося взять себя в руки после появления очередной красавицы в бикини на его вилле. Впрочем, постепенно любопытство взяло в Рэе верх над осторожностью, и собаки принялись обнюхивать друг друга.

– Смотрите, они начинают привыкать друг к другу, – осторожно произнесла Мими.

Я сфотографировала этот момент на телефон. Я испытывала безумное чувство благодарности к этому маленькому песику со смешными зубами. Гиггл помог нам пережить хаотичные первые месяцы горя. Он подарил мне ощущение дружбы и любви, какое могут подарить одни лишь собаки. Если бы не Гиггл, то Рэя бы не было.

– А Рэй любит меня больше всех остальных? – спросила Берти, желая определить точный порядок вещей в новой социальной динамике.

Ее вопрос был мне удивительно приятен. Мы начинаем задаваться им в детстве и продолжаем спрашивать каждый день во взрослой жизни, только чуть более завуалированно. И ждем мы на него единственного ответа: «Да, именно тебя я люблю больше всех». Мы оказываемся в мире, где наше счастье зависит от других. (Помните, как я рассказывала вам о том, как старалась не лезть ко всем с раздражающими советами? Знаете, как мне было трудно? И справлялась я с собой не всегда.)

Берти я этого не сказала. Это было бы не самым подходящим ответом на простодушное любопытство шестилетней девочки. Но впервые я не стала подчеркивать ее исключительность, как делала всегда.

– Рэй любит нас всех одинаково сильно. Он любит Мими, меня, и папу, и Гиггла. Только он любит нас по-разному, и мы все делим его любовь. Разве это не замечательно? – ответила я.

– Да, это хорошо… – сказала она со слегка натянутой улыбкой. – Но я все равно думаю, что меня он любит немного сильнее всех.

Да, нелегко воспитывать ребенка.

Следующим в списке собачьих свиданий числились три собаки Кэтрин Райан – Долли, Мэнни и Меган. Удивительно, но у ее ши-тцу, Мег, оказалась та же собака-мама, что и у моего Рэя, – никто из нас не предвидел такого оборота, достойного мыльной оперы.

Собаки, как стайные животные, не обладают чувством биологического распознавания. И я не ожидала, что воссоединение брата и сестры пройдет гладко. Поэтому мне было вдвойне удивительно видеть нежную любовь, которая возникла между ними с первой встречи. Рэй носился вокруг Мег, любовно покусывал ее и расстраивался, когда она выходила из комнаты. Дочь Кэтрин, Вайолет, целый вечер фотографировала собачек и сопровождала снимки многочисленными сердечками и подписями: «РЭЙ ЛЮБИТ МЕГ!»

– Интересно, понимают ли они, что они брат и сестра? – спросила я Вайолет, когда наши собачки свернулись клубочком в углу комнаты, готовые разорвать интернет в клочья своим очарованием.

– Думаю, понимают, – ответила девочка, глядя на эту умилительную картину.

Мне говорили, что с Рэем нужно заниматься в школе для щенков (обычно на этом настаивали, когда Рэй писал на чужие ковры). Мне не хотелось этого делать. Я так и представляла себе, что пожилые дамы во флисовых куртках будут ругать меня за неправильную прическу Рэя. А на занятиях будет возникать та неловкая динамика, которая всегда возникает, когда в одном месте собираются совершенно не подходящие друг другу незнакомцы. Но ведь не так давно я сама вошла в комнату к незнакомым людям с табличкой на груди: «Недостойная любви». И больше эта отговорка не казалась мне разумной.

Прежде чем войти в класс, я усвоила очень важный урок: не всем, кто заводит собаку, нужно справляться с тяжелыми последствиями детской травмы. Некоторые просто заводят собаку.

Хозяева собак общались на улице, соблюдая обычные формальности знакомства. Рэй высмотрел симпатичного кавапу (помесь кинг-чарльз-спаниеля и карликового пуделя) и энергично бросился знакомиться. Хозяйка собачки напоминала Анну Винтур[33], безупречно одетую и причесанную. Ее песик бросился навстречу Рэю, но хозяйка резко дернула за дорогой кожаный поводок.

– Привет, красавчик! – сказала я, наклоняясь, чтобы погладить собачку, и та мгновенно поставила лапки на мои туфли.

– УСПОКОЙСЯ! – рявкнула хозяйка. – Я КАТЕГОРИЧЕСКИ не разрешаю ему так делать. За этим я сюда и пришла.

Дама подняла темные очки и уставилась на песика взглядом, полным ледяного холода.

Урок два. Не все хозяева собак общительны, терпеливы и открыты.

К счастью, внутри все оказалось не так страшно. Занятия вела Луиза – когда-то она помогла Рэю преодолеть его агорафобию. На ней были розовые кроссовки и зеленоватые носки. Я разговорилась с парой, которая привела сюда таксу по имени Пинат. Увидев их собачку, мне заметно полегчало – у Рэя были не самые короткие лапки в зале (и у меня тоже). Кроме нас, на занятие пришла девушка с приятелем с крохотным чихуахуа, а также веселая пара с лабрадудлем.

Я была единственной, кто пришел один, и мне пришлось бороться с ощущением легкого дискомфорта. Но я напомнила себе, что мы не в моем старом мире. В новом мире, куда я перешла, мы стараемся действовать иначе. И мой новый почтовый индекс звучит по-другому – теперь это «настоящее».

Мы познакомились, прямо как в центре реабилитации. Все представляли своих щенков и называли их возраст.

– Десять недель, – с гордостью сказал один мужчина.

– Двенадцать недель, – сообщила молодая пара.

– Шестнадцать недель! – усмехнулся очередной владелец – Старейшина группы!

Возраст Рэя исчислялся уже не в неделях. Ему было восемь месяцев. Тридцать две недели. Я привела выпускника университета на детсадовскую игровую площадку. Я быстро просмотрела методичку, которую не успела прочитать заранее. «Мы предпочитаем не брать щенков старше полугода», – однозначно говорилось в ней.

– Эмили? Вы не хотите представить нас вашей собачке? – улыбнулась Луиза.

– Конечно! Это Рэймонд. Ему… пять месяцев! Ну, точнее, пять с небольшим! И еще несколько дней… – добавила я. Подобные ненужные уточнения – вернейший признак обмана.

Но этот секрет позволил Рэю стать настоящей звездой класса. Когда другие щенки баловались, Рэй вел себя как достойный деревенский старейшина. Он слегка удивился, когда я начала «учить» его командам, которые он выучил еще несколько недель назад.

– Я просто использовала прием «лакомство для подкрепления» – и он отлично все усвоил.

Но хаотичная атмосфера зала, полного щенков, заставляла меня радостно ждать новых занятий. Рэй появлялся, и его приветствовали, как любимого героя ситкома, – при его появлении зрители в студии разражаются аплодисментами и радостными криками.

– Пока, Рэй, мы будем по тебе скучать! – сказали мне молодые супруги с лабрадудлем после последнего занятия. – Рэй – настоящий ангел!

– Его появление – это лучшее, что случилось в моей жизни, – согласилась я.

Мне захотелось ответить что-то смешное, остроумное и самоуничижительное, что лишило бы мои слова чрезмерной сентиментальности.

Но я не стала. Потому что это была чистая правда.

Глава шестнадцатая

Мой дом заполнился поляками.

Марек, Роланд и Павел ремонтировали мою старую ванную и кухню. Их тихие, нейтральные голоса отдавались от гулкой напольной плитки и смолкали среди обоев в цветочек. А еще я купила подвесную люстру, про которую кто-то сказал, что «такие были в моде целых два года назад».

К ремонту я относилась с паническим перфекционизмом организатора олигархических свадеб. Мои бедные строители лишь терпеливо кивали, когда я требовала переделать шкаф.

– Это больше напоминает цвет хирургического шейного ортеза, а я имела в виду цвет старых балетных пуантов, – объясняла я, полагая, что они должны владеть покупательским сленгом Рэйч и Эм.

Для меня было полной неожиданностью то приятное чувство, с которым я создавала собственное пространство с нуля. Те, кто по выходным возили в багажниках домашние цветы и сантехнику, казались мне обитателями другого мира. Настоящими взрослыми, а не большими детьми, как я. Теми, у кого в заказе из супермаркета лежат семейные упаковки туалетной бумаги – а не просекко и наборы для отбеливания зубов.

– Рэймонд! – кричал Павел, когда Рэй пытался опрокинуть на себя ведерко с цементом. – Ты же станешь каменным псом! Иди отсюда!

Младший из строителей, Марек, только посмеивался и что-то говорил по-польски, куря одну сигарету за другой.

Его загадочные ежедневные рассуждения мне почему-то нравились.

– У меня симпатичная племянница, Марек? – спрашивала я.

– Все дети симпатичные, – отвечал он.

Или:

– Я звоню своему дяде, Эмили.

– Тому, с которым я вчера познакомилась?

– Другому.

– А сколько у вас дядьев?

– Сорок.

Или:

– Марек, хотите эту кружку?

– Это чашка.

– Вообще-то, мы называем это кружкой.

– Посмотрим…

Появление ремонтников в доме для большинства людей не становится символическим моментом. На определенном жизненном периоде они просто решают, что нужно сделать ремонт, – обстоятельства требуют, да и средства позволяют.

Но для меня это событие имело огромное значение. Мне никогда не хватало смелости сделать что-то по-своему.

Два предыдущих купленных мной дома были уже обставлены со вкусом, но довольно нейтрально, так что у меня не было оснований спорить с предыдущими владельцами и их уверенным мнением о том, как следует жить. Я добавляла лишь какую-то гравюру или подушку, одобренную коллегой или журналом по дизайну интерьеров. Мне говорили: «Какой у вас прекрасный вкус, Эмили!», и я бросалась ставить цветы на столе и вытирать брызги зубной пасты с зеркала в ванной, чтобы не нарушать атмосферы совершенства. Но мне не было дела до того, как выглядит мой дом, после того как гости уходили.

Теперь же я купила огромную кровать во французском стиле, на которой чувствовала себя настоящей Марией-Антуанеттой. А еще повесила последний рождественский подарок от Рэйч – красивый рисунок персика, который она купила на рынке в Восточном Лондоне.

В гостиной у меня висела моя фотография на какой-то кинопремьере. Фотография была заключена в барочную белую рамку. Я безжалостно вытащила фотографию и заменила ее письмом, которое написала в шесть лет:

«Дорогая мамочка, попытайся понять, что я хочу тебе сказать. Рэйч меня смешит, а потом ты меня ругаешь. Это кажется глупым, но это правда. Люблю тебя. Эмми».

Обычно так вешают важные документы. Конечно, мое письмо не сравнить с письмом Ганди Гитлеру: «Сегодня друзья попросили меня написать Вам во имя спасения человечества». Но мне нравилось, как этот потрепанный клочок детского письма смотрится в пышной, красивой рамке. Это была та самая нетривиальная деталь, которая могла бы появиться в доме моего детства. И это письмо подводило итог семейному сценарию, которому я следовала так долго. В котором я играла роль беспомощной жертвы безнадежно коррумпированной системы правосудия, мама была судьей-партизаном, неспособным контролировать свои эмоциональные реакции, а Рэйч – золотой девочкой-фавориткой. А папа, как всегда, отсутствовал.

Я старалась больше не воспринимать никого из нас в таких ролях. Главным достоинством этого письма было то, что оно меня веселило.

Ремонт наконец-то заставил меня разобрать старые вещи моей семьи, которые хранились в сумках и громоздящихся друг на друге ящиках. Эта груда воспоминаний казалась слишком большой, чтобы браться за нее всерьез, но теперь у меня не было другого выхода. Я начала с папиных книг. Я сохранила множество его книг, в том числе зачитанные до дыр книги Филиппа Ларкина и Т. С. Элиота со множеством пометок на полях и подчеркиваний. Я нашла роман Иэна Макьюэна. На титульном листе сохранилась папина надпись (с возрастом его почерк стал очень неразборчивым): «Макьюэн рубит головы с исключительно хорошим вкусом!»

Папа часто так поступал – он записывал свои соображения о литературных достоинствах и недостатках авторов прямо в книгах, этакие своеобразные написанные от руки рецензии. Причем делал он это не для того, чтобы запомнить что-то важное. Казалось, он отчаянно пытался вызвать автора на спор, туманно вспоминая время, когда он мог поклясться, что вел такие разговоры в реальной жизни.

Я нашла пожелтевшие вырезки из времен его славы. Мама тщательно хранила их в альбомах. Мама вообще с большим пиететом относилась к семейному архиву. Я просматривала письма от Гора Видала и Гарольда Пинтера и статьи из «Таймс», которые до сих пор не удосужилась прочесть. Мама сохранила старую статью из таблоида о важном, но давно забытом событии – тогда папа стал первым человеком, появившимся на цветном британском телевидении.

На дне одной коробки я нашла маленькие рамки с фотографиями. На одном снимке Рэйч сидела в плетеном кресле и поглаживала головку спящей Мими. На другом – мой дед в берете щурился на ярком солнце. А потом я нашла свою фотографию с папой. Мне было года три, я была одета в розовое бархатное платьице, подбородок весь в пятнах от помидора, но я изо всех сил тянулась, чтобы поцеловать папу. Когда я разбирала его квартиру и выбрасывала мусор, этой фотографии я не видела. Наверное, гордость не позволяла ему выставлять снимок напоказ.

Я нашла стопку открыток, которые он писал Рэйч и мне в годы отсутствия. Он часто писал небольшие советы. Иногда это были тонкие намеки на то, чего требовала от него мама. Рассеянные размышления, о которых он писал, словно невзначай, понимая, что утратил право давать нам прямые родительские советы.

«Каждый день – это новое начало и новые неудачи».

«Остерегайтесь тех, кто производит больше шума, чем реальных дел».

«Никогда не проливайте ни единой слезинки из-за этого года, проведенного врозь. С радостью слушайте топот сапог, триумфально марширующих по его постыдной могиле».

«Взаимное упрямство может превратиться в войну молчания. Старший и более мудрый должен найти выход из этого тупика».

Похоже, последний совет был попыткой разрешить наш с Рэйч спор. Странно было читать это сейчас, учитывая, что из нашего собственного тупика мы с ним выхода так и не нашли. Может быть, атмосфера между нами немного смягчилась – я вспомнила тот короткий последний папин взгляд в больнице.

Глядя на эти разрозненные фрагменты колоссального папиного ума, я впервые ощутила чувство гордости. И любви. Конечно, он был во многом виноват, мой папа. Но за неделю в Ирландии я поняла, что все мы виноваты – только по-разному. И никого из нас нельзя винить.

Я нашла большие коробки с мамиными старыми фотографиями. Вот они с папой начинают свой брак, обреченный на неудачу. Оба в высоких ботфортах до колена и с сияющими улыбками. На более поздних фотографиях улыбка, полная надежды, понемногу угасла. Ее дети с этим мужчиной появились случайно, а не по плану. Я нашла несколько маминых дневников, куда она записывала наши с Рэйч смешные словечки и подробно описывала ужины и банкеты. Сюда она выплескивала свою боль из-за пропасти между жизнью, к которой она стремилась, и той, которую пришлось вести с моим отцом. В этот момент мне страшно захотелось крепко ее обнять.

Мама писала о «часах, проведенных в чертовом нигерийском посольстве, чтобы вытащить мою ЧЕРТОВУ мать. Злилась, конечно». Мы с Рэйч испортили ее постель, чтобы помешать ей провести ночь любви с Джоном. «Сегодня девчонки рассыпали по моей постели тальк, разбросали тампоны и подложили нам с Джоном кнопки – вот паршивки!» Я нашла блокнот с надписью «СЛОВЕЧКИ МИМИ» – весь блокнот был исписан ее наблюдениями. Записи оборвались в тот самый месяц, когда Рэйч узнала свой диагноз. Дальше шли пустые страницы – они рассказывали совсем другую историю.

Мама сохранила все наши школьные дневники (хотя зачем нужно было хранить замечания вроде «Эмили ничего не понимает в математике и даже не старается заниматься»?), а также все записки, которые мы с Рэйч оставляли друг другу: «Позаимствовала у тебя топик, Эм, – ПЛИЗ НЕ ЗЛИСЬ!»

Я перебирала яркие поздравительные открытки с надписью: «ЛУЧШЕЙ СЕСТРЕ В МИРЕ!» и стопки фотографий с надписью: «РЭЙЧ И ЭМ». На одной мы с Рэйч позировали на фоне постера фильма «Действуй, сестра!» на станции метро «Лестер-Сквер». Мама явно руководила съемкой, поэтому мы улыбались натянутой улыбкой заложников на пропагандистских фотографиях. А вот мы с Рэйч танцуем в день ее свадьбы под песню Кайли Миноуг. Обе пьяные – от радости (Рэйч) и от водки (я).

В «Магической уборке» настоятельно рекомендовалось все подобное безжалостно выбрасывать. Все свои воспоминания нужно упорядочить и собрать в одной аккуратной коробке. Но я решила безжалостно отвергнуть этот совет и сохранить все в красивых коробках для Мими и Берти. Я надеялась, что они когда-нибудь будут разбирать это вместе, и тогда Рэйч предстанет перед ними не мифическим ангелом, а сложным человеком с богатой и разнообразной историей – не только с достоинствами, но и с недостатками. Когда ее ругали, она отругивалась до последнего, порой была слишком мелочной, никогда не верила в свой творческий талант и была страшной сплетницей. Порой она выбирала совершенно дурацкую одежду (вспомнить хотя бы бирюзовую шелковую блузку с расшитым стразами воротничком), влюблялась не в тех, кого нужно (один ее бойфренд вошел в нашу семейную историю под названием «тот ужасный парень»), и совершенно безосновательно верила в свою способность спеть песню «Me and Mrs Jones» в верной тональности.

Но мне хотелось, чтобы ее дочери составили собственную картину ее жизни – жизни, которую они будут открывать постепенно, во всех ее истинных и неприкрашенных деталях.

Монстрик из «Улицы Сезам» правильно предупреждал меня много лет назад. Моя семья была безнадежно, неизбежно и злонамеренно не похожа на другие. Но этот глупый синий лохматик забыл сказать мне: именно это и сделало нашу семью незабываемой. Ведь сам-то он никогда не пел песен про «Те вещи, которые похожи на все остальные».

Мне понадобилось немало времени, чтобы понять, что царство семей с собаками, куда я так стремилась, просто не существует. Идиллический брак, идеальный ребенок, послушный лабрадор – все это лишь декорация, иной фон для таких же трагических драм, которые разыгрываются в жизни каждого из нас.

Моей семьи рядом больше не было, но они оставили мне чувство принадлежности. Я принадлежала месту, где можно быть странной. Где никому нет дела, если ты идешь не такой дорогой, как все остальные. Я принадлежала странному миру, где жили люди, не похожие на других. И была счастлива наконец вернуться домой.

Эпилог

Готические ворота с лязгом захлопнулись за нашими спинами.

Не так я рассчитывала представить моего любимого героя сестре и родителям. Пришлось прятать его от служителей кладбища в соломенной сумке и снабдить лакомствами, чтобы он не залаял. Ему предстояло побывать на трех могилах. Впрочем, все мои знакомства с родителями всегда проходили довольно нетрадиционно.

Солнечные лучи пробивались сквозь ветки кедров, нависающие над дорожками. Мы шли к местам последнего упокоения членов моей семьи. Рядом показалась организованная экскурсия. Я видела, как экскурсантам показывали могилы писателей, художников и знаменитого русского шпиона. Они внимательно слушали гида, который рассказывал о мавзолеях. Потом одна пара поймала мой взгляд, и они неожиданно поняли, что это историческое место имеет совсем иное значение для посетителей с цветами и тряпками, чтобы вытирать надгробия.

Но в тот момент я думала не о печальных воспоминаниях. Больше всего я боялась, что Рэй высунет голову из корзинки и его заметят. Я представила, как гид прерывает воскресную экскурсию и с позором выставляет нас с Рэем с территории кладбища, докладывая по рации: «Подозреваемый появился возле могилы матери Джорджа Майкла. Сейчас заключен в плетеную корзинку. Необходимо подкрепление».

Я отвернулась от экскурсии, сделав вид, что мне нужно побыть одной. Я не хотела, чтобы во мне заподозрили женщину, тайком пронесшую на кладбище ши-тцу. Экскурсия двинулась дальше, и я решила, что Рэя можно освободить. И он тут же задрал свою маленькую лапку возле покосившегося ангела на викторианской гробнице.

Я поднялась по травянистому склону туда, где лежала моя сестра, и аккуратно вытерла известняковое надгробие. Написанные на плите слова поблекли под снегом и дождями, но их все еще можно было прочесть. Адам написал так: «Полна жизни и любви».

– Привет, Рэйч. Знаешь что? Я все-таки завела собаку. И я назвала его Рэй, в твою честь. Надеюсь, это не покажется тебе странным.

Рэй как раз занялся туалетом. На его мордочке появилось странное умилительное выражение, которое обычно возникает в такие моменты: уязвимость с налетом достоинства.

– Рэй, иди сюда! – позвала я. – Иди познакомься с Рэйч!

Он подбежал ко мне. Розовый язычок высунулся, блестящая шерсть развевалась, глаза блестели от возбуждения. Крохотные лапки энергично двигались. Он подбежал и уселся у моих ног, обнюхивая бледно-розовые розы, которые я поставила в небольшую стеклянную бутылку.

– Рэйч, познакомься с Рэем, – сказала я, улыбаясь абсурдности собственных действий: я знакомила умершую сестру с собакой.

Но ей это понравилось бы. Моя Рэйч всегда была такой – так что эту встречу она точно бы одобрила.

Мы не можем изменить начало своей истории, но в наших силах написать ее концовку – так, как нам нравится.

Мое странствие не было обычным. И герой-мужчина, который меня спас, оказался совсем не таким, как в романтических комедиях. Но, возможно, я сумела все же получить собственную счастливую развязку. И написала ее я сама.

Примечания

1

«Синий Питер» (англ. Blue Peter) – детская британская телепрограмма. Существует с 1958 года.

2

Песня из диснеевского мюзикла «Мэри Поппинс» 1964 года.

3

Юджин Лютер Гор Видал (1925–2012) – американский писатель, эссеист, кино- и театральный драматург, признанный классик американской литературы второй половины XX века.

4

Джон ле Карре (род. 1931) – английский писатель, автор шпионских романов. За полувековую писательскую карьеру опубликовал 22 романа, которые переведены на 36 языков.

5

Дорис Мэй Лессинг (1919–2013) – английская писательница-фантаст, лауреат Нобелевской премии по литературе 2007 года.

6

Жермен Грир (род. 1939) – английская писательница, ученая и телеведущая, которая многими считается одной из наиболее значительных феминисток XX века.

7

Кристин Килер (1942–2017) – в прошлом британская модель и девушка по вызову, главное действующее лицо общенационального политического скандала, потрясшего Британию в 1963 году и получившего название «Дело Профьюмо».

8

Самый известный универмаг Лондона. Считается одним из самых больших и модных универмагов мира.

9

Ричард Джон Бингэм, 7-й граф Лукан, также известный как лорд Лукан (1934–1999), – британский пэр, англо-ирландский аристократ. В 1974 году няня его детей была найдена мертвой, а граф загадочно исчез. Поиски лорда длились 25 лет по всему свету, и в 1999 году его юридически признали мертвым.

10

Royal Academy of Dramatic Art, рус. Королевская академия драматического искусства – одна из самых известных театральных школ как в Великобритании, так и в мире.

11

Королевский Шекспировский театр. Находится под управлением Королевской шекспировской компании, репертуар которой составляют пьесы британского драматурга и поэта Уильяма Шекспира.

12

Телесериал 1981 года по одноименному научно-фантастическому роману Джона Уиндема.

13

Британский телевизионный сериал 1977–1983 годов.

14

Фильм Карела Рейша, вышедший на экраны в 1981 году.

15

Энид Мэри Блайтон (1897–1968) – британская писательница, работавшая в жанре детской и юношеской литературы, одна из наиболее успешных подростковых писательниц XX века.

16

Сэр Видал Сассун (1928–2012) – британский парикмахер, предприниматель и общественный деятель.

17

Альфред Эдвард Хаусман (1859–1936) – один из самых популярных поэтов-эдвардианцев, автор стихотворного сборника «Шропширский парень», получившего широкую известность в годы Первой мировой войны.

18

Фамильяр – волшебный дух, согласно средневековым западноевропейским поверьям, служивший ведьмам, колдунам и другим практикующим магию. Предстает в образе кошки (особенно черной), совы, собаки и иногда лягушки или жабы.

19

Героиня анимационного фильма «101 далматинец».

20

Выпускником Итонского колледжа – частной британской школы.

21

Ричард Уолли Энтони Кёртис (род. 1956) – британский кинорежиссер, сценарист, продюсер, актер и писатель, получивший Орден Британской империи и награжденный премиями BAFTA и «Эмми». Сценарист фильма «Дневник Бриджет Джонс», режиссер фильма «Рок-волна» и мн. др.

22

Спойлер – класть на все. (Прим. авт.)

23

Ричард Бёртон (1925–1984) – валлийский актер, семикратный номинант на премию «Оскар», а также обладатель «Золотого глобуса», «Грэмми», «Тони» и «BAFTA». На пике своей популярности в 1960-е годы считался одним из самых высокооплачиваемых актеров Голливуда.

24

«Золотые девочки» (англ. The Golden Girls) – американский телесериал 1985–1992 годов. Сюжет сериала сосредоточен вокруг четырех пожилых женщин, проживающих вместе в доме в Майами, Флорида.

25

Росс Кемп (род. 1964) – английский актер, автор и журналист-расследователь.

26

«Огонь и сера» – идиоматическое выражение, относящееся к Божьему гневу в Ветхом и Новом Завете.

27

Сэр Иэн Мюррей Маккеллен (род. 1939) – британский актер. Публично признался в гомосексуальности в 1988 году. Известен ролью Гэндальфа в кинотрилогии «Властелин колец».

28

Людвиг Мис ван дер Роэ (1886–1969) – немецкий архитектор-модернист, ведущий представитель «интернационального стиля», один из художников, определивших облик городской архитектуры в XX веке.

29

Лови момент (лат.)

30

Люсьен Майкл Фрейд (1922–2011) – британский художник немецко-еврейского происхождения, специализировавшийся на портретной живописи и обнаженной натуре; мастер психологического портрета. Был одним из самых высокооплачиваемых современных художников.

31

Фредерик Уолтер Стивен Уэст (1941–1995) – британский серийный убийца. В период с 1967 по 1987 год Уэст пытал и насиловал молодых женщин и девочек. Убил по меньшей мере 12 человек, в том числе членов своей семьи.

32

Ганс Гольбейн (Младший) (1497–1543) – живописец, один из величайших немецких художников.

33

Анна Винтур (род. 1949) – британская журналистка, главный редактор американского издания журнала Vogue с 1988 года. Дама-Командор ордена Британской империи. Признана одной из самых влиятельных фигур в мире современной моды.

Content

Эмили Дин
Все умерли, и я завела собаку

Пролог

Часть первая Трикл

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Часть вторая Гиггл

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Часть третья Рэй

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Эпилог

Примечания