Константин Байдичев

СКОЛЬЗКАЯ ДОРОГА

Что день грядущий мне готовит?

Его мой взор напрасно ловит,

В глубокой мгле таится он…

(А.С. Пушкин)

Глава первая. "Я помню, как все начиналось… "

Дзынь! Телефон, с размаху брошенный на пол, разлетелся вдребезги. Удивленное лицо Анатолича:

— Ты чего?

Стараюсь продышаться от перехватившей носоглотку ярости:

— Того! Кабель силовой у нас сперли! Чегдомынский участок можно считать, встал — через два дня им будет не с чем работать. Последний кабель вчера отправили. И его украли! Десять катушек! Почти весь! Сдача участка через полтора месяца, предоплату сожрали, если украденное не отыщем, придется свои деньги вкладывать. У нас есть сейчас свободные полтора мультика рупий?

На скулах Толича вспухли желваки:

— Да ты сдурел… откуда?

— Во-во! И я про то же!

Глянув на разбитый телефон, разозлился уже на себя: "Да ты псих ненормальный! Телефон тебе чем провинился? Сейчас начнут названивать с базы, с участка, из треста, а абонент не абонент? Детский сад, штаны на лямках!" Подобрав останки бесславно погибшего аппарата, вынул сим-карты и подошел к столу, где лежал запасный. "Став мобильным" снова, набрал завбазой в Комсомольске:

— Сергей Леонидыч, дорогой ты мой человек, расскажи, пожалуйста, что там у вас за нежданчик приключился.

Выслушав, сказал ему:

— Грузовики тормозни на базе, скажи — распоряжение заказчика, в Чегдомын везти уже нечего, пусть ждут, я буду к вечеру, — и повернулся с к Толичу:

— Короче, чегдомынские ухари мало того что собственный подотчет уперли, так еще и пытаются украденное на охрану базы повесить. Вот говорил я тебе — нанимать местных нельзя!

Анатольич негодующе возопил:

— А кого? С Австралии рабочих выписывать? Ну не было других!

— Были! — мой голос стал жестким, как наждак, — комсомольчане, с "Энергорема", но просили дороже! Ты сэкономил! Теперь экономия нам боком выходит! Вчера в Чегдомын повезли материалы с инструментами, к ночи машины дошли до Комсомольска и на Вагонной встали ночевать. А сегодня утром водилы подняли кипеш, типа катушек не хватает, украли за ночь! Водилы чегдомынские, их нам сосватал этот сучий прораб, как его… Есагулов, чорт конопатый! Ты сам строитель, знаешь, сколько весит катушка кабеля. И нам пытаются втереть, что два мужика за ночь, вручную, бесшумно, унесли десять катушек, прикинь! Причем водилы ночевали на базе! Не охранники, а гибриды ниндзя с подъемным краном! Феномены, б***ь! Думаю, шоферня кабель по пути где-то выгрузила, ну и подгадали время, чтобы ночью приехать, в расчете, что груз считать никто не будет. Так и вышло, ведь груз чужой. Теперь охрана виновата, а они клевые парни, белые и пушистые!

— Чего теперь делать-то?

— Нужно в Комсомольск ехать, срочно! Брать эту шоблу за глотку и трясти, пока кабель на металл не сдали! Можно самим искать, но лучше пусть менты ищут. Чуток деньжат им дать, а потом подпинывать, чтобы работали. Сложного там ничего, крадуны на счет раз вычисляются. Они такие не первые, и даже не десятые. И эти тупорыльченки ничего нового не придумали. Сейчас домой заеду, возьму мыльно-рыльные и скачками в Комсомольск. Часов пять — и я там.

— Может вместе?

— Смысл? Разворошить это кубло, заяву написать, полицаев запрячь я смогу и сам. Кому-то и на хозяйстве надо остаться, мало ли… Ни в Чегдомыне, ни Комсомольске, ни у нас на базе нет такого количества! Не найду, кабель, хошь-не хошь, придется еще раз закупать и срочно в Чегдомын везти. Хотя бы частями. Уедем вместе, кто займется? Сроки, Толич, сроки! Ты же знаешь — не сдадим в срок участок — РЖД нас с субпоряда навеки скинет. Потом что — у барыг подъездные пути к частным базам ремонтировать? Короче, я пару дней в Комсомольске пробуду, как чего выясню — отзвонюсь. И если не выясню — тоже. А ты пока безопасника[1] нашего, пни-ка под зад, хватит ему в танчики играть и девок с бухгалтерии мацать, пусть делом займется. А то разжирел Грач, как боров, денег ему платим как себе, а толку? Пусть немедленно проверит — кабель с нашей базы отгружали, нехай трясет грузчиков с кладовщиком, может они чего видели или слышали при отгрузке, глядишь и выплывет интересное что-то. И сразу пусть мне звонит, если новая информация… Да, пусть найдет мне контакты комсомольских ментов, потолковее. Которые искать будут, а не муму сношать — справку такую, сякую…

Чем Анатолич мне симпатичен, так это отсутствием пустых понтов. Он не стал пыжиться, как девять из десяти начальников, на которых повысил голос зам, а за пару секунд осмыслил сказанное, потом утвердительно кивнул:

— Дело говоришь! Немедленно езжай! А Грача я сейчас же отправлю, пусть ищет.

— На самотек дело не пускай, проконтролируй его. Для начала скажи бывшему высокосковородию — нужен результат, а не отчет. Иначе — пшел за ворота! И физиомордию посвирепее сделай, чтоб понял — дело нешутошное. А я сейчас и рвану.

Достал сигарету, размял, блымкнул сигналкой, пусть машина прогревается, пока курю…

— Напланировали — новый кран, погрузчик, мебель в офис… И как специально, твари, под конец месяца… Сорвут оплату! Трест с деньгой может прокинуть, причем обоснованно! Поймаю гадов, в красные сопли измудохаю!

Настроение — отвратительное. На выходные я планировал поохотить козу в Мухене, пригласил старого друга, с мужиками местными сговорился. Пришли тасказать, к консенсусу, насчет зимовья и угодий, чтоб из местных никому не помешать, дату назначили, часть снаряги и хавчика завезли, даже лицензию взяли. Осталось самим приехать, но, как говориться, хочешь насмешить бога, расскажи ему о своих планах. Как в этих ваших интернетах пишут — эпикфейл?

Несмотря на ЧП, сорвавшее меня в путь, комфортная езда по трассе успокаивает. Мне нравится дорога до Комсомольска. Предыдущий губернатор лет двадцать возился с этими четырехстами километрами. И результат теперь радует всех — и живущих вдоль трассы и проезжающих. На месте ухабистой и небрежно засыпанной скальником грунтовки, на которой я еще подростком ломал спицы велосипеда, а потом мотоцикла "Урал" (еще того, шестивольтного) теперь ровная, асфальтированная, о трех полосах трасса. Никакого сравнения с дорогой на Владивосток, которая за Бикином выглядит как после бомбежки. И потому в Приморье я ездить не люблю. Машину жалею. И собственные нервы. По общему мнению, власти соседей крадут с дорожного строительства больше наших. Да и пес с ними, не я им судья.

А еще смягчает досаду идея на обратном пути завернуть в Мухен. Хотя бы на пару дней. Свалить в тайгу от городской суеты, неспешно пройтись по лесу на лыжах, водки, наконец, выпить под шулюм из рябчиков. И не думать ни про какой кабель-х*ябель! Кинул в багажник короб с походной снарягой, винтовку взял. А вдруг и срастется! Водки для мухенских в Комсомольске куплю, не вопрос. Прошляпить давно запланированную охоту из-за пары чудаков на букву мэ было нелепо, да и просто обидно. Не охотникам не понять. Как мне фанатов футбола.

Середина ноября, но снега мало, дорога расчищена до асфальта, мой аппарат может без напряга держать скорость сто сорок — сто шестьдесят. Но не стоит оно того — "серпантин" от Вятского до "взлетки" даже летом опасен. А сейчас зима. Памятные знаки и кресты у обочин, отмечающие места гибели самоуверенных водятлов, напоминают живым об осторожности. Дисциплинированно удерживаю девяносто, где надо и до сорока сбрасываю, еду, курю, считаю ворон и воронов. Да, да, кто не знает — это разные птицы. Даже не близкие родственники. У поворота на Елабугу все и началось…

Какое-то "ведро" сзади уже долго мыргало фарами и бибикало. Настойчиво и бесцеремонно. Когда в зеркало я разглядел за рулем изрядно побитой "короллы" оживленно жестикулирующего пацана лет двадцати мне стало смешно.

— Ну вот-с, Николай Михалыч, вас догнал очередной пилот формулы один. Пустите мальчонку, ему надо! Срочно!

Навстречу ползла фура, потому я принял вправо и съехал на обочину, пропуская торопыгу. Поравнявшись, он показал мне средний палец и рванул вперед, чуть не зацепив двигавшийся по встречке МАН. Я искренне захохотал — похоже, парнишка недавно получил права. А чуток освоился за рулем и упивается собственной крутостью. Небось сейчас с гордой физиономией говорит попутчикам — ну как я сделал этого старпера, а? Эх, молодость, молодость! Да забей! Забил. Умел бы этот охламон ездить как следует — полбеды, а так и сам убьется (пес бы с ним), и с собой кого-нибудь может утащить.

Скрывшая "короллу" снежная взвесь почему-то не рассеялась. Как-то вдруг потускнело и исчезло яркое солнце, голубое небо посвинцовело и стало ближе, в воздухе закружились снежинки, а придорожные деревья вдруг закачали верхушками.

— Твою ж дивизию, вот только пурги мне и не хватало! Не день, а наказание какое-то! Вроде не грешен, даже вотки давно не пил. Наверное, сглазил кто-то! Гугл — прогноз погоды на сегодня в Хабаровске! И в Комсомольске!

В меру сексуальный женский голос сообщил, что сегодня в Хабаровске и Комсомольске облачность, местами небольшие осадки. Ерунда в общем-то, мелочь, для того джипы и придуманы, чтобы ездить, не обращая внимания на погоду. Ну почти не обращая… потоп тринадцатого и пурга четырнадцатого года напомнила откровенным болванам, что откровенно пренебрегать силами природы чревато финишем. Который с крестом в головах. В тринадцатом большая часть трассы была под водой и вроде как почти никто не утонул, движение перекрыли… парнишка-солдат утонул, это точно. Потом движение и закрыли. И снег в четырнадцатом взял свое…

Пока я гонял праздные мыслишки, "серпантин" кончился. Плавный и пологий загиб дороги влево-вниз, синенький указатель расстояний 89 и вот она, "взлетка" — прямой пятикилометровый кусок трассы, в случае войны становящийся аэродромом подскока. Это не досужие фантазии, учения летуны проводят раз в год и завсегдатаи трассы бывало до полусуток стоят перед оцеплением, перекрывающим дорогу. А после "взлетки" начинается участок, где можно и под двести притопить. Однако в мои годы скоростной экстрим уже не в масть, не в жилу… короче, не нужен. У обочин стоят грузовики и легковушки — перед скоростным отрезком большинство останавливается "отлить", колеса попинать, ноги размять. Остановился и я — минералка в бутылке за девяносто кэмэ уже на четверть убавилась, зачем возить с собой, вернее в себе, лишнюю воду?

Трогаясь, боковым зрением зацепил стоящую у обочины ту самую "короллу" что упражнялась в обгонах на "серпантине". Набирая скорость, подумал — и на кой черт дурачок лихачил? Торопился "взлетку" обоссать? И тут же выкинул его из головы, впереди еще триста кэмэ! Взлетка кончилась, дорога пошла влево и чуточку верх. По асфальту зазмеилась струйки снежной крупы. Хм, досадно, в пять часов могу не уложиться, пурга не добавляет скорости.

Заблымкал телефон. О, Леонидыч трезвонит. Может уже сам чего нарыл. Первый порыв был ответить, даже взял телефон в руки, потом сбросил вызов. Ушная гарнитура осталась дома, а мелкий снежок на мерзлом асфальте и на скорости может дорого обойтись — крестов с венками вдоль трассы богато… накаркал… лядь!

— Ты что творишь, сука, в рот тебя еаааааа…

Бдыхс!

… не могу дышать. Ыыыыххх! Кха-кха-кха… каждый вздох дергает тело как разряд 380, стараюсь дышать через нос… Что со мной? Открываю глаза. Во рту солоноватый привкус… Кровь? Ничего не вижу, чернота, фиолетовые круги и полосы, моргаю… сплошная темень вокруг, ничего не вижу… не вижу… шевелю пальцами… руки двигаются, хоть и затекли, ноги… оййййй, что-то не то с ногами… Почему темно? Осторожно трогаю темноту перед собой, что это? Какая-то скользкая тряпка, под ней… руль. Я за рулем! Так, где-то тут свет включается, щелк… не включается, включатель фар, щелк — фары не работают. Как же я замерз! Шмыгаю носом, он полон соплей и я ничего не чу… Нужен свет… нужен, оппа, телефон под рукой, трогаю панель, давлю на кнопки — мертво молчит. Может выключился… пытаюсь запустить — реакции ноль, черт, зажигалка где-то тут была, шарю руками — нету, нету… куда-то улетела… а тут спички лежали… ага, вот они!

Я в своей машине, пристегнут ремнем. Машина вроде стоит на колесах. Ну, точно, стоит. Приборы не работают. Двигателя не слышно, заглушен. Переднее стекло — сплошь в трещинах, что за ним непонятно, за боковыми — темень, ааа…, пальцы обжег. Зажигание, стартер — никакой реакции. Фонарик, в бардачке должен быть фонарик! Чиркаю спичкой, подсвечиваю… ремень не дает дотянуться! Отстегиваюсь, снова тянусь к бардачку — вот он, налобничек, щелк, щелк — не работает. Да что за наказанье-то, все электрическое издохло! Аккумуляторы из фонаря вытащить, есть нераспечатанный блистер батареек, может хоть они живые… так, таак, сюда, давввай, опа, есть! Заработало, Михалыч!!!

Свечу в левое боковое окно, свет выхватывает еловые лапы, упирающиеся в стекло, мох бородищей свисает, весь обзор загораживает. Толкаю свою дверь, упирается во что-то, свечу в окно, и там елка, да не просто елка, а здоровенная ель. Где же я? И как выйти? Стекла с электроприводом вручную не опустишь. Отстегиваю ремень, опускаю спинку сиденья, начинаю двигаться…

Оееееей! В поясницу как будто шилом ткнули. Мамадорогая, я ходить-то смогу? Пережидаю вспышку боли, с опаской шевелю ногами. Вроде слушаются. Ползу в багажник. Тут кавардак, куча-мала, как будто машину перевернули и потрясли. Пробираюсь к задней двери, свечу через стекло, вроде как ничто ее не загораживает, открываю. Тихо, темно. Освещаю пространство за открытой дверью, вокруг густющий ельник, свечу вниз — мох, сухие ветки, желтая хвоя. Почему-то нет снега, но лицом ощущаю холод. Вылезаю из машины и встаю на землю. В поясницу опять стреляет, но удерживаюсь, делаю шаг, другой, смотрю по сторонам и верх. Звезды. Оказывается, сейчас ночь. Кроме звезд нет ни огней, ни звуков машин… Машинально достаю сигареты, о, вот и зажигалка. Курю.

Тишина такая, что можно ломтями резать и на хлеб мазать. Сил нет, в ушах звон и бульканье. Тело болит, как будто меня только что пяток гопников отпинали… сажусь в багажник как стоял. Свечу фонарем под ноги и вокруг. Елки, сухая хвоя, сучки, валежник, мох, туфли тонут в лесном мусоре… снега нигде не видно. Запалить костер? Ага, и весь этот мусор полыхнет. Сгорю вместе лесом и машиной. Нужно вырыть яму до земли… но копать нет сил. Зачем костер? Есть же газовая плитка! Шарю в багажнике… вместе с плиткой вытаскиваю упаковку с газовыми баллончиками, открываю короб с походным скарбом и продуктами. Достаю шмат сала, хлеб, под руку попадается фляга со спиртом. А может соточку для анестезии, а? Что-то не хочется. Да и нельзя. Потом я и буду виноват. Будешь. Завтра. А пока ни аварии не видно, ни трассы, ни гайцов, ни других людей, ни машин. Никого вокруг, как будто все вымерли. Ночь.

Вижу в багажнике термос, ощущаю сильнейшую жажду. Достаю его и взахлеб глотаю еще теплый чай. Перевожу дыхание и еще раз припадаю к термосу. И еще раз! О-о-о, жить стало веселее. Да я же есть хочу! И даже не есть, а жрать. Сейчас, сейчааас, достаю нож, режу сало, хлеб… Египетская сила, даже жевать больно. Закусив и глотнув еще чая, чувствую себя лучше. Раздеваюсь, осматриваю себя. Видимых повреждений нет, но каждое движение отзывается тупой болью. Холодно голышом-то! Во, сейчас натоплю машину плиткой, сидушки разложу и отлежусь. Вставляю баллончик в плитку, щелк! Голубоватое пламя озаряет багажник и кавардак в нем. Натягиваю тельник, шерстяные подштанники и такие же носки. В салоне быстро становиться тепло, даже душно. Вот и отогрелся. Вместе с теплом и сытостью накатила сонливость, зеваю, глаза слипаются… Ночью по лесу шариться бессмысленно, сейчас зароюсь в шмотьё и буду спать. Утром разберемся.

Открываю глаза. Салон остыл, но не промерз, в шерстяной одежде спалось вполне себе комфортно. Часы показывают… да ни черта они не показывают. Никакие. Бортовой сети нет, мобильник разбит, наручные стоят. За окнами светло. Выглядываю на улицу — тихо и лес вокруг. Выбираюсь наружу. Температура плюсовая. Сразу зазудела мошка. Точно не зима… странно…

Машина втиснута между здоровенных елок. Ничего не понимаю — как она сюда попала? Ни дороги, ни тропинки, даже сверху сбросить и то никак, посбивала бы ветки. Сзади и с боков двери и кузов целые, а спереди… Спереди циклопических размеров елка, я таких давно уже не видел, ровно посредине встретившая бампер машины. И что тут? Решетка вдребезги, бампер лопнул пополам, фары без стекол, капот горбом, лобовое стекло — сплошная трещина. Это… это… да это п****ец! Машину-то как жалко! Ей же всего год! Юная, можно сказать, нецелованная еще, а тут ремонта тыщь на двести! С трудом открываю перекошенный замок капота и поднимаю его. Дааа… Аккумуляторные клеммы превратились в странной формы лепешки из свинца, свободно болтаются отгоревшие от клемм провода и жгуты проводки в лохмотьях изоляции, вонь жженного кабеля — всей электронике хана! Тут ремонт на поллимонтия тянет! Изрыгаю поток жуткой матерщины, испытывая страстное желание со всей дури дать в нос балбесу с "короллы"! Желательно с ноги! Два… нет, три раза! Но нет его в пределах досягаемости. Ну, только попадись, поганец, душу из тебя вытрясу! А вокруг какая-то глушь лесная, незнакомая…

Общее состояние говенное — любое движение вызывает тупую боль в мышцах и суставах. Но чувствую себя лучше, чем вчера, видать злость адреналинит, как обезболивающее! Казеееел! Ох и казеел! Возвращаюсь к открытому багажнику, закуриваю, успокаиваюсь. Подумав, одеваюсь полностью в походное — ходить по ельнику в пальто, пиджачной паре, галстуке и туфлях это однозначно их угваздать и выбросить. Смолу еловую ничем не отстираешь. Даже в химчистке. Ой, нагибаться-то как больно! Осматриваюсь вокруг, еще и еще, но понимание не приходит. Тайга вокруг, Коля. Непролазная. Где дорога? Черт знает что! Переодевшись, завтракаю — жую сало с хлебом, допиваю чай из термоса. Подумав, достаю из чехла карабин, заряжаю его и ставлю рядом. Еще подумав, беру рюкзак, нож, бинокль, нахожу в багажнике пустую полторашку под воду. И ее с собой. Курю. Несколько раз пытаюсь запустить телефон, ничего не выходит. Еще и дисплей лопнул! Достаю аккумулятор, вижу оплавленные клеммы, фсе — бобик сдох! Еще на десятку налип!

Ну-ка, напряги голову, Коля, хоть она и того сейчас… вернее, совсем не того… давай, вспоминай. Итак, я вчера поехал в Комсомольск. Проехал Вятское, поворот на Елабугу, "взлетку", после нее меня подрезал "шумахер" на "королле". Да, он в первый раз появился после Елабуги. После "взлетки" он меня подрезал, я вылетел с дороги и… больше ничего не помню. И что? Лес вокруг, куда я попал-то? Не могу сориентироваться. Справа от дороги, куда я вроде бы слетел, елки вообще не растут. От "взлетки" до Маяка там хмызник молодой — береза, тополь, тальник, ольха… и болотина. Нет там елок. Они и с другой-то стороны в единичных экземплярах. И намного дальше от дороги. Но как я мог туда попасть? Ну, допустим, мог — крутануло, врезался во встречную фуру и отлетел. Но не за километр же? И, в любом случае, движение по трассе было бы слышно. Но тишина мертвая, только ветер в верхушках елок посвистывает. И птички-синички. А куда снег делся? Растаял, пока я отключенный валялся? Полная фигня, но допустим, глобальное, в рот ему тапки, потепление…

Делаю пару кругов вокруг машины. Нет ни прогалин, ни просек, ни троп, не слышно машин. Значит нужно найти дорогу, или тропинку, да хоть как-то определить, где же я! Подумав, распускаю на полосы светоотражающий жилет, метки вязать. Если заплутаю, то найду дорогу даже в темноте, достаточно фонариком светануть. Точно, фонарик в рюкзак положить надо! Солнце светит в правую щеку, значит восток справа, север прямо, юг со спины, запад… запад пока не нужен. Воон там должна быть или дорога или Амур. Засовываю фонарь под клапан рюкзака, затягиваю веревку, рюкзак на плечи, винтарь в руки. Готов? Вперед!

… Амур я нашел. Метров через семьсот от машины ельник сменился ольховником. Потом стали встречаться тополя, потом сплошной тальник, потом я вышел на открытое место. И узнал его. Сарапульский утес! Я бывал тут раньше и не раз и не два — местные протоки пользуются популярностью у хабаровских рыбаков. Щучьи места! Совсем недалеко две деревни — Челны и Сарапульское[2]. Но кое-что сильно отличалось: трасса после "взлетки" сначала поворачивает по плавной дуге влево, перед стокилометровой отметкой поворачивает вправо и дальше идет к Маяку почти по геометрической прямой. А тут должен быть коротенький грунтовый съезд в сторону Амура, к этой самой площадке на обрыве, где я стою, а от нее грунтовка к деревне. Но никаких дорог не было и в помине. И даже намека на дорогу. И площадки не было. Вокруг только лес, сплошной. Кондовый такой лес, суровый, не знавший пилы и топора. Ни одного пенька, даже трухлявого. Странно.

Дичи полно! В ельнике, в ста метрах от машины, поднял глухаря. На обрыве с тальников спугнул тетеревов стайку. А внизу, под обрывом, тусит пара медведей, что-то увлеченно грызущих у воды. У кромки полузатопленного травяного поля плещется здоровенная стая уток. Давно не видел столько сразу. По всем признакам, вместо зимы, вокруг начало осени — березы еще наполовину зеленые, тальник зеленый весь, днем мошка донимает, только ночью холодрыга. Куда же делась трасса? Гм, если мне не изменяет память, Сарапульское где-то вон там! Ну-ка… я вскинул карабин и стал в оптику разглядывать берег справа от утеса. Есть дымок! Далековато, километров пять вдоль протоки, но выбирать не из чего. Там деревня, там люди, они подскажут, что и как. Ну-ка, где тут удобнее сойти на берег? Ага, вон что-то типа тропинки. Держась за верхушки кустов, осторожно выбираюсь на более-менее чистое место у края обрыва и иду дальше, выбирая, где можно спуститься. Не хватало еще упасть с верхотуры. И так все нутро стонет.

Да, надо медведей шугануть. Они осенью пугливые, не все, но большинство. Стремно, что эти что-то жрут — на добыче медведь легко звереет и может броситься. Тем более, надо подстраховаться с безопасной дистанции! Подобрав сук потяжелее, я кинул его вниз. Ближайший ко мне зверь, услышав стук кувыркающейся валежины, стал на задние лапы и стал принюхиваться, Я вышел из-за тальничины и свистнул, чтобы облегчить ему задачу. И медведь не подвел, резко встал на четыре кости и убежал. Второй, увидев бегущего коллегу, встал на дыбы и зарычал. Первый медведь сбил его с ног, кусанул за жопу и ломанулся в лес. За ним побежал и укушенный.

— Оттакот! Не стой на дороге. Теперь можно спокойно идти, — и я пошел к деревне.

Солнце начинает пригревать, мошка активизировалась. Закуриваю. Да, зажирел ты к полтиннику, Михалыч, пару кэмэ прошел и употел. Привык на машине да на лодке кататься. А тута ножками, ножками надо. И правда, взопрел, пот градом. А чего ты хотел? Напялил тельник, свитер, брюки, теплые подштанники, куртку-суконку, зимнюю обувь… Останавливаюсь, расшнуровываю берцы, быстро раздеваюсь до трусов, (проклятая мошкара сразу облепила, даже за мошонку укусили, а ну брысь, сволота!) суконку, свитер и подштанники засовываю в рюкзак, остаюсь в тельняшке, брезентовых брюках и энцефалитке. О, так оно ловчее будет. Дальше иду бодрее, организм втянулся в размеренное движение, поймал ритм, телу комфортно. Да, опыт не пропьешь. Это только гармонь — запросто!

Еще немного и я увижу деревню. Да где же она? Ага, вон, что-то похожее на избу, нет, это крытая поленница. Поленья уж больно здоровые, для котельной что-ли? А где она? Не видать. Зачем на берегу столько дров? А вон изба… новая, из свежего кругляка, светлая еще… О, и еще одна такая же… и еще… ух ты, вся деревня заново отстроена, что ли? Так, ну-ка стоп, Колян! Это че за хрень? Я же был тут в прошлом году, а сейчас деревня на себя не похожа! Вообще не такая! Турбаза с берега куда-то делась! Телеги во дворах… А вот и жители! Бородатые мужики о чем-то болтают между собой. Лохматыее — жуть! Одеты в какое-то древнее ретро, рубахи без пуговиц, в кирзачи обуты… Ну-ка, где бинокль? А это не кирзачи, что-то типа офицерских, кожаных… двое, помоложе, вообще босиком… Спутниковых тарелок нигде не видно, а были на каждом доме. О каг… столбов с проводами нет! В наводнение смыло? Ни одной машины не видно… и мотоциклов, в деревне самый транспорт… еще два мужика идут… и эти бородатые, рубахи навыпуск. Я только в кино такие видал. Староверы, что ли? Откуда они тут взялись? Все староверы живут в Гусевке, в Тавлинке, да в Дуках[3], отсюдова почти тыща кэмэ, если не больше. В гости приехали? Многовато гостей… но, предположим, приехали. А на чем? Я с ними не раз в тайге и на воде пересекался, технических ништяков они вовсе не чураются. У всех современные джипы, на лодках "Джонсоны" и "Ямахи", в ходу спутниковые телефоны, эхолоты, навигаторы, вейдерсы-шмейдерсы[4]… А тут даже лисапедов не видать. Что-то тут не то… И это "что-то" мне не нравится. Отойду-ка я в сторонку, пока меня кто-нибудь не увидел, в кустиках посижу. Неправильное тут все… не так как было! Вот куда турбаза делась? Хэзэ… от вида деревни этой свербит у меня что-то, как при запоре — и хочется и неможется и пакостно внутрях…

Сижу, курю! Не курить, мошка зажрет. Как там Ноль пел? Аааа: иду-курю! И про дурман-траву что-то… Накидываю капюшон энцефалитки на голову. Надо было мазилку или брызгалку от комаров в машине взять, где-то в дверце баллон лежал, пролопушил чего-то. Дело к полудню. Кушать хоцца! Хоть бы банку тушняка в рюкзак бросил! Ну ты и лошара, Колян! Паазвольте, у меня причина уважительная! Я в аварию попал! Головка-вава, во рту — кака! Мне сейчас эта нужна, как ее — реабилитация, во! Мягкий диван, режим дня, массаж и сон. А не по кущарям шарахаться незнамо где! О, теплоход на реке гудит! А ну-ка… достаю бинокль… Ого! Это ж пароход! Колесный!! На скуле надпись "Ге-не-ралъ Кор-са-ковъ"! Вот это да! Где ж такой раритет откопали? Ему лет двести! Их давно должны были переплавить! Если уж "30 лет ГДР" под нож пошел… Но он совсем не похож на муляж, вполне себе такой… реальный, настоящий, что ли… И колеса гребут по настоящему. И дымит всамделишно. Снова гудит! Оппа, гудок паровой, а не воздушный! Чудеса!

Наблюдаю. Пароход встал у берега, бросил сходни, на берег сходят несколько человек в черной форме и фуражках, к ним подходят мужики, образуется эдакая вполне себе тусовка! Все здороваются, оживленно разговаривают, хаотичное перемещение народа рядом со сходнями. Мужики начинают таскать дрова на судно из поленницы на берегу. Вот она зачем тут! Прибежали три молодухи, в длиннющих юбках, принесли какие-то горшки, походу с молоком. Не уходят, разговаривают с пароходскими, смеются. Страшные-то какие, в платках как бабки старые… кто-то из мужиков подошел, рожа злая, что-то говорит… бабьё быстренько убежало в деревню. На телеге подъехали еще двое бородачей, понесли на пароход какие-то здоровенные корзины… обратно тащат мешки и ящики, грузят на телегу… опять таскают дрова, народу прибывает, дровоносы останавливаются, баба приносит им кувшин, все по очереди пьют… Пить хочу!

Опять на пароход дрова потащили… еще… еще… еще… все. Люди в форме поднимаются на борт, убирают сходни. Гудок! Пароход задымил, зашлепал колесами, отходит, бабы платочками машут. Народ расходится, мужик вожжами тронул лошадь, груженая телега поехала, сам идет рядом. Очень натурально. Тут что, кино снимают? А где съемочная шатия-братия, камеры, пюпитры, осветители где? Нигде не видно. Может съезд каких-то реконструкторов? Сейчас модно. Хм… и деревню им специально выстроили? Интересно, кто такой богатый отыскался? А старая деревня где? Что-то неправильное тут…

А эти чего? Человек восемь мужиков тащат к воде какое-то длинное корыто. Это что за гроб? Лодка, они ее на воду спускают. Колян, а на берегу нормальных лодок и нет, прикинь! Ни одной! А удод, что эту делал, стопудово, никогда не видел лодок и речек. И тем более шторм… Да первая же волна это корыто утопит! А где мотор? Где транец под мотор? На веслах идут, весла по уродски крепят, без уключин. И весла стремные, как топором тесанные, меня бы и дед и отец за такие культяпки выпороли бы нещадно. Двое гребут, двое сетку с берега стягивают, береговые им помогают, ну кто же так делает? Ой, балбесыыыы, она и не распускается толком, с лодки распускать нужно, особенно "тряпку"! А это и не сетка, это невод[5], балберы уж очень здоровые и дель толстенная… вдвойне балбесы так невод распускать! Ох, ты ж — балберы[6] из пробки[7], давно таких никто не делает, везде китайцы пенопластовые, даже в самых дальних-предальних деревнях… точно невод — двое по берегу идут, тянут, а с лодки растянули его кошелем и вторым концом к берегу. Теперь тянут всей толпой, ух, рыбы-то сколько! Чего у них там? Да кета! Кетовая же сейчас! Точно, кетовая. Бабы с ножами подошли. А вон и столы разделочные стоят, я их и не приметил сразу…

Вы че творите, вредители? Порют рыбу через брюхо, не местные, что-ли? Икру вместе с кишками в воду? Да вы вааще офонарели, граждане селяне! Вот это номер! Куда ихнее начальство смотрит? На кой черт рыбачить, если самое ценное выбрасывать? Чаек-то налетело… Опять телега приехала, еще соли привезли. Вон и бочки-трехсотки у поленницы штабелем. Где они их взяли? Лет тридцать такой бочкотары днем с огнем не найти, в пластик солят[8]. Прям на берегу засолка идет, по домам рыбу не растаскивают… ничего не понимаю… у них соленую скупают?

Ну, кто же так моет? Кровищу вдоль позвонка выскребать надо всю! Затухнет рыба, никакая соль не поможет! Уроды жопорукие! Хуже городских! Актеры, бл**ь! Актеры? Да ну нафиг, даже для кино никто не позволит чайкам выбрасывать столько икры. Если уж приспичило, для картинки, то пару-тройку ястыков с кишками бросить и заснять, а они — всю икру в воду… Какой-то лютый трэш! Никто, кстати, ничего не снимает.

Пристально наблюдаю дальнейший процесс рыбалки, несуразности режут глаз — толстенные, явно не капроновые веревки невода, ни у кого нет болотных сапог, в воду в кожаных заходят. Часть мужиков, что помоложе, вовсе босиком бегает, ревматизм наживает. Бабы в каких-то рядюшках, которые ни одна нормальная тетка не оденет, все лохматые, как из пещеры вылезли. У лодки вместо уключин вырезы в бортах, нет транца под мотор. Все работают голыми руками, без перчаток, ага, уже кто-то руку распорол! Ни у кого не видно мобильников, татуировок, наручных часов, никто не курит… Какая-то хрень! Полная! Ну не бывает так — на реке, в кетовую, нет ни одного рыбака в камуфле и болотниках, а на воде ни одной моторной лодки! Предположим, тут деревня реконструкторов, или еще каких сектантов, типа ближе к природе, сейчас много всяких дебилов развелось. Но челнинские бы все равно по речке на катерах гоняли! Челны рядом, вон, за мысом! А рыбаки с Маяка, с Елабуги? Та же инспекция бы проехала, любую легальную тонь[9] днем проверяют… но никого нет! Амур как вымер! Только эти… непонятные, икру выбрасывают которые… Сейчас никто такого делать не станет, да и кета сюда просто не доходит в таком количестве. Сейчас не доходит… Но дошла как-то, если ее ловят! Да еще такой примитивной снастью… И значит это не кино… А что тогда? Тогда… но это же бред собачий! Этого не может быть, потому что не может быть никогда! Такого в принципе быть не может! Не может! Но как тогда объяснить все странности и неувязки? Все, что я сегодня увидел и вижу сейчас, никакому нормальному объяснению не поддается. Кроме одного. Ненормального. Но как…????

Может и правда — брежу? Лежу после аварии в отключке и брежу. Либо до смерти убился и мне персональный рай выделили… но уж очень картинка реалистичная, особенно мошка. Откуда мошка в раю?

Я попытался куснуть себя за палец.

— Уй, больно!

Жопа, короче. Полная, с тремя пэ! Не знаю как, но, каким-то макаром, Коля, ты в другое время попал! В какое? А по всем прикидкам — в позапрошлый век! Вот только что с этим щастьем делать? И жрать охота. И палец укушенный болит. Зачем так сильно тяпул, зубы, что-ли, режутся? Походу вокруг не сон, не кино, не розыгрыш… Может, до Челнов сходить? А зачем? Будь они на месте, челнинские на катерах уже бы раз десять мимо проехали…

А пойдем-ка отсюда. Все, что надо, увидел. Сейчас желательно, чтобы никто не увидел меня. Хорошо, что не выперся к ним открыто: здрасте, мол, хде тут у вас телефон, ГИБДД и ближайший эвакуатор. Пойдем, Колян, пойдем, думать будем…

Назад иду на автопилоте, не обращая внимания ни на что вокруг. Автоматом набираю воду, автоматом лезу на обрыв, автоматом добредаю до машины, пытаясь осмыслить своё положение, но ничего не получается. Какие-то огрызки мыслей хаотично вертятся в голове — не может быть… вот попадалово… данунахер… как же так… не может быть… чего делать теперь… вот это да… И не заметил, как пять километров прошагал. Открываю багажник и не помню зачем. Внезапно до меня доходит, что за день я не видел и не слышал ни одного самолета. А ведь тут авиатрасса! Самолеты вдоль Амура постоянно мотаются в Николаевск и на Камчатку. Я с утра на ногах, хоть бы один да прогудел! Но в небе пусто. И следов инверсионных нет. И не было. Ни одного. Только чайки и вороны.

Сел у машины, курю… Да, всяко бывало, но вот так я еще не попадал в непонятное…

Глава вторая. Трудно быть…

Привел меня в чувство голод. Аж брюхо скрутило. Все, хватит мыслью танцевать, без толку пока! На голодный тощак ничего хорошего в голову не придет, только жратва! Война войной, а обед — по расписанию! Ну, обед я прогулял. Ужин, однако. Что у меня есть к ужину? Сейчас поглядим… Вынимаю походный короб с кухонным скарбом и продуктами. Итак, что в наличии? Тарелка, ложка, кружка, горелка с пьезой, сковородка, котелок. Две банки тушенки, хлеба полбулки, шмат сала полкило… нет, уже меньше… чего еще? Перец, петрушка и укроп в пластиковых баночках, еще какие-то приправы в пакетиках, бульоные кубики, пара луковиц, пачка риса быстрого приготовления, две пачки "Роллтона", пачка чая, пачка сахара, бутылка постного масла, пачка соли… все? На два дня было бы нормально в качестве НЗ, а сейчас весьма негусто. А упаковка газовых баллончиков в багажнике — вообще подарок судьбы. С осени было лень вытащить, лежит себе, жрать не просит… Ваше разгильдяйство, Николай Михалыч, оказалось очень в тему! А давай-ка сварим кипяточку! Бичпакет запарю, сальца нарежу, хлебушка кусочек, чаю сладкого и ближайшие полсуток прожить можно. Пока есть газ, костер можно не палить. Десять баллонов хватит на десять готовок. Вместе с чаем. Или одиннадцать…

Через полтора часа я заперся в машине. Устроившись с относительным комфортом на разложенных сидушках, дуя на горячий чай в кружке, усиленно думаю — как быть-то теперь. Что делать — ни малейшего представления. От слова совсем. Интересно, а кто бы представлял? Хотел бы я на этого кекса посмотреть! И посоветоваться, как, мол, быть, гражданин хороший? Влетел, значца, я в прошлое, как х*й в рукомойник. Нужна мне станция, хде таких непутевых взад отправляють. Почем билеты? Есть ли банкомат или наликом берут? А в какой валюте? Коля!!! Харэ зубоскалить, не до того сейчас! Понятно, что нервное, но все-таки…

Для начала — где я и… когда. Где — более-менее понятно, Сарапульское вон рядом. От Хабаровска по трассе ровно сто километров. Только трассы еще нет. По Амуру где-то столько же. Места знакомые, для хабаровчанина можно сказать родные. Ну, почти. Это плюс. Когда? Насколько я помню, местные деревни основаны в шестидесятых годах позапрошлого века. Сарапульские не в землянках живут, ловят и солят рыбу на продажу — значит деревне не менее трех — пяти лет. А что икру выбрасывают и рыбу через брюхо потрошат — не более пяти, ну семи. Иначе уже бы расчухали, что такое икра и с чем ее едят! И солить научились бы и рыбу на пласт резать. Дома еще не потемнели, свежими бревнами светятся, значит год или два им, не больше. Со временем ясно — где-то между тыща восемьсот шестидесятым и семидесятым годом. Что из этого для меня следует? Хорошего — ничего. Здесь я абсолютно чужой. Я выгляжу не так, как местные, разговариваю иначе. Одет и обут совсем не так, как они. Толстый, даже для купца неприлично брюхаст и мордаст. А еще без бороды и стриженный под ноль. Как зек. Значит, приметный издалека. Еще не изобретены даже прототипы моей винтовки и патронов к ней, нет документов… ну, если только прикола ради показать паспорт гражданина Российской Федерации с датой выдачи 2016 года и посмотреть как офигеет местный урядник. Не, урядник у казаков. Тогда полицейский. Правда, что он потом сделает, угадать трудно. В морду может дать, чтобы не баловал. Или пристрелит — за сепаратизм, хоть и слова такого не выговорит. Скажет по простецки — я те покажу граждан федерации! В Инперии Российской подданные государя анпиратора живут, бах! и иже еси на небеси… Тут все, поголовно, верующие, а я не знаю ни одной молитвы. Как правильно креститься — только в кино видел, но точно не помню как. О, нательный крест имеется, платиновый, не золотой, как у всех — супруга подарила. Мне неизвестна тутэйшая обыденная жизнь, не знаю даже праздников, ну, кроме Пасхи и Рождества. И то, не помню чисел. Каак поздравлю когонть с восьмым марта или днем металлурга, ха! Местных денег тоже нет и я не представляю, где их взять, если, конечно, не пускаться в банальную уголовщину. Да и кого грабить-то? Мужиков? Два раза ха-ха. Дело не в том, что у них денег нет. Деньги у них есть, мужик тут жил зажиточно, если не помирал в первый год, но что-то внаглую у них взять-отнять… Даже картошки с огорода спереть не выйдет, (кстати, не факт что они картошку садят, под нее надо много земли, а пойди-ка, отвоюй земельку у тайги, корчевал горельник в юности, знаю что такое) собаки забрешут и все, полный и законченный звиздец — догонят и на вилы… не стрелять же в них. Да и от всей деревни не отстреляешься — и патронов не густо и стрелки среди мужиков найдутся, в каждом доме ружье.

И самый главный вопрос — что вообще делать? Остаться тут, у машины, в надежде, что снова произойдет чудо и меня закинет обратно? Сколько ждать? Неизвестно. Жратвы нет. На тех крохах, что имеются, можно неделю протянуть. Две или чуть больше, если рыбы наловить, глухаря добыть или утку… только отойти надо подальше отсюда. И не в сторону деревни, иначе мужики на выстрелы припрутся. Но уже сейчас по ночам холодно, еще неделя-другая и начнутся заморозки. Заболею и тогось… помру. Как нефиг делать! Кто тут лечить меня будет? Аптечки надолго не хватит, жить надо в тепле. Ходить к реке придется через день — вода нужна! Значит тропу натопчу. И по ней меня отыщет первый же сюда припершийся абориген. А оно мне надо? Нет! Во всяком случае, пока! Итишкин дрын, я ж тряпок от жилета на кусты навязал, в первый же день, чтоб не плутать! Вот осел! Ладно, чего теперь икру метать, что сделано, то сделано. Завтра поснимаю, дорогу и так уже запомнил.

Выкопать землянку и жить? Ну, предположим, выкопаю, хоть и гемор несусветный. Даже печку при острой нужде сложу — камни и глина на берегу есть, топор и лопата имеются и вообще — строитель я или кто? Но нет хлеба. И воды поблизости не видать… Вода вообще отдельная тема, болотина кругом, это меня на взгорок выкинуло. Кстати, землянка не вариант, затопит ее, надо строить зимовье. С одним топором это уже посложнее землянки… И соли надолго не хватит. Ну, положим, соли можно найти, ночью сходить в деревню, пошарить у засолочных столов, чего-то там все равно останется. А для воды бочажину выкопать. Ну ладно, упер чуток соли, и чего? Не спасет отца русской демократии пара горстей, не спасет… Даже если мешок упру, толку с комариный член. Ну, добуду пару коз, сохача или изюбра (не проблема, зверья полно, влево от утеса отличный распадок для выхода копытных к воде) и доживу до зимы, сарапульские меня по следам и дыму все равно обнаружат. И сдадут в полицию. За беглых награда положена, мешок муки, патроны и еще что-то. Сдадут, однозначно сдадут! Мешок муки тут дорогого стоит. А уж полицаи беспаспортного праздношатающегося мигом в железА и на Сахалин. И три года каторге отдай и не греши, а где-то столько и положено бродягам, если мне память не изменяет. На каторге я точно сдохну, здоровье уже не то. Да и какая полиция, я без витаминов от цинги окочурюсь к Новому Году. Была бы хоть картошка с луком, тогда еще можно попробовать зиму перебедовать, а так… А ты стёкла с машины на картофан сменяй деревенским! С передними сидушками, ага. Обивку салона на портянки предложить, а резиновые коврики в баню! Вообще-то, для витаминов клюквы можно насобирать, тут болотина до самого Синдинского озера, полно ее. А где хранить, чтобы птички не склевали, мышки не обосрали? А в машине, амбар из нее сделать, тогда стекла и коврики в дяревню не менять, землянку обставить… Остынь, хохмач, положеньице хреновей некуда. Остаться на месте переноса не вариант от слова совсем.

Значит, нужно легализоваться среди людей. Как? Выйти к мужикам, возьмите меня в деревню жить, я научу вас дома строить каменные. И железную дорогу! А ты хто? Прохожий. Пачпорт е? Нема. А-а-а, беглый, аль бандит какой! И приплыли тапочки к обрыву…

Зайдем с другой стороны. Что такое сейчас паспорт? Дык бумага. Без фотографии. Добыть бумагу подходящего по возрасту мужика и… Отставить и! Надо сначала добыть. Думать, что потом, буду потом. Где добыть? В Сарапульском? А почему бы и нет? До другой ближайшей деревни, до Вятского, километров сорок по тайге идти. Значит придется без сапог форсировать ручьи и речки, которых тут как блох на барбоске, а разницы между деревнями никакой. Но тут хоть переночевать можно, под крышей и относительно в тепле, а то не дай бог задождит. Кстати, дождь вот-вот брызнет, о, уже капли на стеклах… Это хорошо, мои следы на берегу смоет.

Во, можно на местное кладбище пробраться. И глянуть, кто в этом году помирал. В первый год многие переселенцы мёрли, климат не климатит, зима сурова, лето дождливо, вода не та, еда не та… скорее всего есть кладбище! А документы умерших — у старосты. Ну, по логике, раз он власть, то и отчетность на ем! Про количество податного населения и тягла — коров и лошадей, начальству докладывать обязан. Соответственно документы прилагать, списки там… Значит, на кладбище можно не идти, нужно найти старосту и выцыганить бумагу у него. Или сменять. Или спереть. На что менять? Мобилу подарю, епта! Был бы паспорт, а на что — придумаю. Потом. Как нибудь.

Офигенный план! Истинно русский, с братьями Авоськой, Небоськой и Как-нибудем. А есть другой? Ну… можно отыскаться на берегу, голым-босым, глухонемым и скорбным на голову. Убогих и калек у нас всегда жалеют. А дальше? Чтобы местные признали меня за своего и не выдали, нужно быть полезным. А кому и чем полезен полусумасшедший глухонемой, за которого можно себя выдать? В работники не гожусь — старый я и, по местным меркам, слабосильный. Зато жрать здоров! Да нафиг кому нужен лишний рот! И прокантуюсь я в деревне до первого визита полиции, снова вопрос кто и откуда… Т. е. еще один путь на каторгу. Да и проколоться легко — порезался, обжегся, псина цапнула, наступил на гвоздь, заорал в голос и привет. Выяснится, что дуришь людей, обидятся, рассердятся и накажут. Даже думать не хочется, как… Конечно, можно признаться, что я из другого времени, тогда в дурдом посадят, тут их бедламами называют, прикольное слово… отвезут в Хабаровку или Благовещенск… Тоже выход, че… психов в дурке кормят. Раз ничего толкового в голову нейдет, то тогда спать. Может с утра чего лучше придумается.

Ночью прошел дождь, с утра было холодно. И мокро. Пока "до ветру" ходил да умывался, обратил внимание, что в ельнике более-менее сухо, а тальники и трава мокрущие. Я же вымокну до нитки, если сейчас в деревню пойду! И обсушиться там будет негде. Реальный шанс заболеть. Хитришь, бродяга, сам себя уговариваешь не ходить! Потому, как никуда идти не хочется. Да ведь ты, Коля, того… сдрейфил! Ну да, приссал малеха. А может и нет. Только муторно мне. И на улице сыро-мутно и вовнутрях тоже. Вчера бодрячком шастал, а сегодня… А просто вчера еще не до конца прочувствовал, не осознал, не вник, не дотумкал, не допетрил, не въехал и не просек, насколько вляпался.

А может напридумывал сам себе ерунды, а все нормально, просто… Что просто? Ты сидишь на том месте, где должна быть трасса. А ее нет. Вообще нет. Ты выезжал из дома зимой. А сейчас начало осени, вон, еще березы зеленые. Деревня как позавчера отстроена, вся из круглого леса, крыши из голых досок, мох из стыков висит. Столбов с проводами нет. Ни одного. Пароход этот. Лодка из горбыля. Невод из музея. Мужики босоногие. Икра в помойке. Телеги, лошади… ни машин, ни самолетов. Никакого мусора, ни одной банки из под пива или пластиковых бутылок… Куда все делось? Ночью отлить выходил — опять ни одного самолета, ни одного спутника, Луна, звезды да метеоры, хотя битых три часа сидел, все в небо пялился, полпачки сигарет искурил, надеялся не понять на что. Зря надеялся. Так что попадос. Полный! Вот и сижу как пыльным мешком по голове ударенный.

Ну… да… А чего? Я вообще обычный горожанин. В годах. Полтинник скоро. Ну, охочусь в сезон по птичке, иногда на козу выезжаю, даже не выезжаю, а возят меня. Ну, рыбак выходного дня… но завтрашнего, а не нынешнего! По молодости да, гарцевал по Нижнему Амуру, осетров и калуг посреди ледохода рыбачил, по горным речкам сплавлялся. От небольшого ума и щенячей дерзости в стадо белух на лодке заплывал и с касатками на двадцать пятом "Вихре" впритирку гонзал. На кетовую каждый год ездил, всерьез, по взрослому… но сие дела давно минувших дней. А нонеча, не то что давеча — был рысак, да сбил подковы. Постарел и сила уже не та. Куража нет, одни воспоминания остались. Совсем не герой, не храбрец, да и не был им никогда. Ни тем более этот, как их кличут, драть их вперегреб, развелось дебилов… не выживальщик, во! И не абориген-охотник-следопыт Дерсу Узала[10]. Это он в одну харю посреди тайги мог выжить, он тут свой в доску, каждого ведмедя и ежа в лицо знает. А я однозначно пропаду. К местным жить идти — вопрос даже не стоит. Тут вопрос обратный — ежели меня изловят местные, как поступят-то? Ой не факт, что в полицию сдадут! Пристав[11] раз в полгода наезжает, телеграфа нет… На кой ляд я им нужен, непонятный чужак? Это ж мороки сколько — держать где-то, кормить… Закон тайга, прокурор медведь. Убьют скорее всего… Да заради шмотья и моднявого ружжа запросто грохнут! Труп закопают, в речку кинут или медведям скормят. И не будет меня тут. И вообще нигде не будет…

Да меня тут вообще быть не должно! Что за чертовщина происходит? Ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы! Не истери, сядь, успокойся! Ну да, успокойся. Успокоишься тут, куда не кинь — везде шестнадцать. Стоп! НЕ ИСТЕРИ! Сядь, вдохни, выдохни, руки расслабь, глаза закрой, не о чем не думай. Сижу, дышу… Вот, уже лучше. Мож спирту выпить? Ну-ну, давай, нажрись, сразу станет хорошо. А потом плохо. Еще хуже, чем сейчас. Так что спирт не выход. А какой выход? Да никакой! Прикинь, там уже двое суток как я исчез. Посреди бела дня, вместе с машиной. Супруга, небось, корвалол стаканами хлещет, думки поганые думает и по потолку бегает, да полицию с МЧС терроризирует. Анатолич на измене — сначала крутое ЧП, зам поехал разбираться и как в воду канул. Подряд срывается, неизвестно что и думать, наверное, конкуренты по беспределу пошли, бизнес отжимают…

Чет мне поплохело… тоска накатила, ноги не держат, в ушах гых-гых-гых и в висках молотки стучат, голова разболелась, небось давление под двести! Куда в таком состоянии идти? Надо наоборот — сесть в машине и сидеть, ждать! Оно мож само рассосется как-нибудь. Уйду сейчас, а оно раз! — и сработает! Машину перекинет, а я здесь останусь! Совсем, безвозвратно! Чего потом делать-то? Суетиться начну — только все испорчу, тут-то мне и придет окончательный pizdets!

Стоп! Так не пойдет. И ничего путного в таком состоянии у тебя не выйдет, Коля. Нарвешься и тупо подохнешь, безо всякой пользы. Потому сначала… а сначала — пожрать! Чаю горячего похлёбать. Успокоиться. Чего там в аптечке есть… энапчику выпить. Или валимидину. Издохнешь, кому лучше сделаешь? Все враги и завистники только довольны будут! Гхм… Где те враги да завистники? Я б им, как любимым родичам сейчас обрадовался. Ан нет их еще в природе, не родились покуда. Во, тогда найти их родичей и удавить в колыбели, чтобы никто и не родился, гадостей тебе не наделал! Хуясе ты фрукт! Это ж сколь народу придется завалить? Но идея хороша! Чудо что за идея! Для Чикатилы в самый раз.

Перевожу дыхание. Мотаю головой, оглядываюсь вокруг себя.

И правда, чего я лазаря запел?[12] Думаешь, пожалеет кто? Неа! Некому жалеть! Ну, ничё, я еще побарахтаюсь! Что, совсем уже никуда не годный старикан? Да ничего подобного, мне еще и пятидесяти нет! Я им еще всем покажу! Ну да, покажи — вороны в окрестных тальниках поржут с твоих седых мудей. Да похер! Ложил я на всю местную тайгу большой и толстый! Гляди не оцарапай, там занозы! Хохмишь, молодец! Значит уже одыбал. Буду стремиться выжить. И вернуться! Если первое смогу, то, глядишь, и второе выгорит. Двигаться надо! Только покойники лежат и разлагаюцо… Не хочешь трупешником стать? Нет!.. Собрался в кучку? Ага. Буду как та корова — жить захочешь, не так раскорячишься! Тогда, как командовал старшина — личному составу к приему пищи приступить!

Ставлю на плитку чайник, кипячу воду, запариваю пакет "Роллтона", режу сало. Отрезаю мааленький такой кусочек хлеба, чисто для вкуса. Без хлеба не наедаюсь, сколь не сожри… кончится булка завтра, продуктов будет надо — офиздипеть! Через четверть часа, осторожно прихлебывая свежезаваренный чай, убеждаюсь, что на сытый желудок и жить веселее! И еще одна мысль приходит внезапно — Закон об оружии тут еще не придумали, значит можно выбросить ограничитель, который не дает стрелять при сложенном прикладе. А раз так… снимаю крышку ствольной коробки, вынимаю затворную раму, подтягиваю к себе ящик с инструментами и толстой отверткой выламываю ограничительную пластину. О! Таперича не то, что давеча. Собираю Саежку и примыкаю стандартный магазин от калаша. Дослав патрон, включаю предохранитель. Оттакот! Не мир я вам принес, а ме… тьфу ты, автомат! Он таперича бог, а я пророк его! Падите ниц, туземцы и обаригенты, бойтесь теперь меня! Иду на вы, тяжкой поступью, всемогущий, бла, пришелец, быра все по норам зашхерились! А то всех отцывилизирую, кого догоню! Особенно тех, кто меня сюдой забросил!

После еды и возни с оружием настроение поднялось, как-то стало ровно на душе. И телу полегше. Даже лекарства не понадобились. Когда под рукой хороший, исправный ствол с патронами — это ж антидепрессант, епта! Мощнейший! Если вернусь, запатентую. Да, надо удочку изладить. Пальба по тетерям с глухарями — дело азартное, однако повременю с ней. Грохоту много, а патронов чуть — от калаша два полных магазина и стандартная десятка. Семьдесят штук. Козу погонять в Мухене хватило бы, а в моем положении — мизер. Вот чего тебе стоило еще пару-тройку пачек кинуть в сумку? А тут их взять негде, еще не существует такого патрона. Говорил один рабочий — знал бы прикуп, жил бы в Сочи! И внимание привлекать стрельбой к этому месту нельзя. Да и варить, что тетерева, что глухаря надо долго, иначе не разжуешь. Значит, ствол у меня только для самообороны. И то — при самом пиковом раскладе. А рыбки в речке много, варится она быстро и добыть ее проще, чем дичь. Ну, если есть чем, или если руки, как надо, заточены.

… как просто расписать в тырнете: рыболовный НАЗ[13] то — се, три блесны-вертушки Мэпс, десяток крючков, шпуля с леской, шпуля с плетенкой, поплавки, кусочек листового свинца, пара дробин, спичечный коробок резиновой икры, искусственные мухи, готовая поплавочная удочка без удилища, двадцать метров сетки-китайки, банка для упаковки и вместо спиннинга… И даже собрать… А толку? Нет, чтобы в машину или в рюкзак бросить… Как с патронами, лоханулся по полной программе! Таперича, Колян, смекалку проявляй… Итак, удочка из чего попало…

Шарю по карманам пальто. Ага! На ладони у меня связка ключей. Ключи на кольце. Ну-ка, тут у меня аж два кольца. В бардачке связка ключей от гаража. О, и от офиса! И от бокса на базе! Есть колечки! Разные и много! Исходный материал найден! Вот эти, пожалуй, самое оно! Лучше бы спиц велосипедных десяток, но, за неимением пани… Выбираю два колечка, наиболее подходящих по размеру и форме, из инструментального ящика достаю пассатижи и набор надфилей. Надрезаю кольца пополам и разламываю. Обухом топорика вместо молотка плющу на диске запасного колеса предполагаемое жало, делаю из круглой проволоки квадрат. Надфилем затачиваю острие и намечаю бородку. Потом пытаюсь сделать ушко, но проволока пружинит. Тисочки бы сюда! Но обойдемся и без них — грею на плитке и загибаю головки цевьев на крючках в маленькие ушки. Вот и пригодились детские навыки из двойников крючки мастырить, тогда крючки дефицитом были… выгибаю пассатижами подобие рыболовного крючка, критически осматриваю. Ну, не на выставку…

Через два часа, у меня имеются четыре довольно острых изделия с ушками, бородкой. С точки зрения избалованного современного рыбака, конечно, весьма уродливых. А вы попробуйте одними пассатижами и пальцами их гнуть! Да надфилем каленую проволоку точить, посмотрю я, что у вас получится!

Почин есть! Теперь леска или что-то вместо нее. Осматриваю, можно сказать обыскиваю машину. Ура! На самом дне багажника нахожу ящичек со строительными отвесами и шпулю с капроновой ниткой для них! Не плетенка, конечно, но сойдет для сельской местности. Электропроводку с машины хоть резать не пришлось. При нужде и провода можно использовать, ловил я сомов на телефонный кабель, было дело… Теперь поплавок, ну это совсем легко — в машине валяются пляжные китайские тапки из вспененной резины. Отрезаю кусок подошвы, придаю форму поплавка, протыкаю трехгранным надфилем, продеваю нитку, привязываю крючок, подбираю подходящий прутик, втыкаю в поплавок, на прутик леплю кусочек красной изоленты. Из пепельницы вытаскиваю свинцовую пломбу, валяющуюся там с незапамятных времен, расплющиваю ее в лист, сминаю вокруг нитки. Удочка готова! Теперь наживка. Отрезаю птюшку хлеба с палец толщиной. Отделяю корочку, мну мякушку. Плюю в нее, капаю подсолнечного масла и наминаю, наминаю… Минут через пять готова и наживка! Аж пальцы сводит! Да, Коля, давненько ты в эти бирюльки не игрался. С босоногого детства! Еще одно… лезу в аптечку, отрываю щепотку ваты от ватной упаковки, кладу в нагрудный карман. Теперь к реке! Хлопаю по карманам, извлекаю полупустую пачку с сигаретами и настроение портится — с куревом дела обстоят не очень хорошо. Плохо с куревом, если честно. Полторы пачки осталось. И воды в бутылке на полноценную готовку явно мало… Где-то минералка была, фу, стремная, а таперича три литра можно набрать! И котелок в рюкзак. Вот, а теперь восемь!

Грустно посчитав сигареты, вздыхаю, беру с собой удочку, закидываю Сайгу на плечо и иду к Амуру. По пути срезаю тальничину поровнее, метра три и ошкуриваю ее. На ходу разглядываю берег. Неплохое место — полузатопленная трава, течение слабое, есть большие коряги. Привязываю удочку к тальничине, насаживаю на крючок хлеб, достаю вату и вминаю несколько волокон в хлебную грушу на крючке, иначе через пару минут хлеб отвалится с крючков. Опускаю получившуюся снасть в воду, поплавок сразу же тонет, достаю удочку из воды и откусываю часть грузила. Раз, другой, третий… Зубы береги, осел, тут стоматологов нету… О, поплавок поплыл, теперь удочка действительно готова к работе. Плюю на наживку и забрасываю у кромки травы. Сучий потрох, нитка как дерьмо в проруби болтается, нет в ней стромкости лески или жесткости плетенки. С первого раза забросить не удается, попадаю в траву, потом крючок цепляется за рукав, потом… Ничо-ничо, щас все будет! Приноравливаюсь, заброс, еще заброс, еще… уфф, получилось! Поплавок неторопливо плывет по течению, делаю десяток шагов… Оп-па! Поклевка! Вываживаю чебачка. Есть один! Еще заброс. Минут пять проводки… Еще поклевка! Карась, хороший такой! Заброс! Еще минуты две! Оп! Еще карась! Отлично! Таак, а ну-ка… у чебака вынимаю глаза и на крючок их. Заброс. Веду поплавок до коряги. Есть! Ого, тихо, тихо, не дергай так, оппа, хороший сомик, килограмма три вытянет! Все, стоп рыбалке, за раз в одну харю столько не съесть, а хранить негде. Рыбы полно, клюет хорошо, при нужде наловлю сколько надо. Да, надо воды набрать. Заполняю обе полторашки и котелок. Рыбу выпотрошить, там ее мыть нечем, да и на свежие потроха к моему табору однозначно какое-нибудь зверье припрется, в реку их. И кровь замыть. След! След приметный оставил, когда в деревню ходил. Чего делать? Идти и заметать? А ведь придется, если не желаешь, чтобы раньше времени нашли. Хотя… дождь же ночью был. Проверить надо. Поднимаюсь на ближайший бугор, осматриваюсь. Фух, можно успокоится — мои вчерашние следы смыты. Да и мошка активизировалась, тучки хмурятся, опять дождик будет! И сегодняшние мои следы смоет. Так, удочку в куст, чего ее туда-сюда таскать, а теперь к машине, время уже к пяти, опять кишки голодный марш играют, да и стемнеет скоро.

Глава третья. Два Михалыча

… дом старосты обнаружился к середине дня. Я уже вымок от макушки до трусов и разозлился, шастая вокруг деревни по мокрым кустам. Выбрав самое большое подворье, решил разведать — не тут ли искомый мной персонаж? Угадал…

Зовут Петром, отчество как у меня — Михалыч! Одет справно, но как-то чуднО — картуз, синяя рубаха, кожаные сапоги, шаровары, и какая-то фигня длиннополая, типа плаща. Выглядит опрятно — борода и волосы на голове подстрижены, не торчат лохмами, как у многих тут. Следит за собой! Респект мужику. Вообще представительный мущщина сарапульский староста. ХарАктерный такой, в годах, под шестьдесят ему, не меньше, седой, кряжистый. Здоровьем и силой его бог не обидел — двигается шустро, полный мешок снял с телеги без видимого усилия.

Добротная изба, конюшня во дворе, сенник, коровник, курятник. Все с живностью, на подворье еще пара сараев и забитый полностью дровянник. Вокруг дощатый забор. Зажиточно живет, дощатый забор тут роскошь!

Очень повезло, что собак у них сторожевых нет, так, дворняги мелкие. Когда в деревню шел, взял с собой сома вареного, с идеей подзакусить днем, не ходить же туда-сюда за пять километров… Сом пригодился, но достался не мне. Когда народ ушел на берег, я, намереваясь влезть на чердак сенника, чтобы не только подглядывать, но и подслушивать, сиганул через забор. Сиганул, ага, Сигал нашелся, комнатный — с трудом перевалил свою тушу через ограду. Тут же забрехала местная Жучка, или как ее там. Подманил кусочками сома. Взяла. Чуток порычала. Дал еще. Потом даже за ухом почесать позволила. Убедившись, что еды больше не обломится, еще тявкнула разок и убежала. Я и был таков — невзирая на брюхо, залез на чердак сенника и притаился. Убедившись, что кроме Жучки никто меня не заметил, осмотрелся, обнаружив там мешок со всяким старым тряпьем. Для лежки очень в тему, тряпки не шуршат при неосторожном движении, в отличии от сена. В общем, залег, превратившись в одно большое ухо и посматривая на двор сквозь щель между досками

Залег и "большое ухо" — громко сказано. Стоило только улечься и вроде как сохранять неподвижность, как тотчас же зачесалась левая нога, между лопатками, далее везде. Мокрый, да и мошка жрет, итит ее за ногу! Удивительно быстро стала затекать шея, потом рука, на которую я опирался подбородком, потом от мокрой одежи я как-то внезапно подзамерз. Закололо в пояснице, потом засвербило в носу от пыли, потом… Короче, не изловили меня только потому, что никто в тот день к сеннику не подходил. Ну не разведчик я ни разу, не индеец, даже не абориген.

За день выяснилось, что Михалыча женат, зовут жену Клавдией, на вид ей лет сорок пять, блондинка! Вполне женственная особа, симпатичная, с жопой и сиськами, ябывдул! Одним домом с ними живут михалычевы сыновья-близнецы лет двадцати, почему-то холостые и двое мальчишек — погодков пяти и шести лет. Небольшая семья по местным меркам-то. Во дворе шустрит по хозяйству еще один взрослый мужик, поплоше одетый, чем хозяева, из разговоров понятно, что семейству не родственник, типа батрака. Ближе к вечеру я тихэсенько выбрался из сенника и ушел, варить ничего не стал, скипятил чаю, похлёбал вчерашней ухи и залег спать.

На следующий день, скормив Жучке остаток сома, я снова забрался туда же и наблюдал. Пока то, се, перебрал ветошь, обнаруженную на чердаке, выбрал засаленные и изгвазданные чем-то типа мазута, штаны с дырами на мотне и коленях, стеганную полупердень-безрукавку, тоже заношенную до сальности, но без дыр — пригодится в холода пододеть, мало ли… потом решил все прихватизировать. Если зимовать — каждая тряпка пригодиться.

Семейство, кроме хозяйки и батрака Григория, с раннего утра ушло на берег, к рыбакам. Гриша возился в конюшне, стучал чем-то, носил какие-то жерди с досками, с топором по двору ходил, Клава шустрила по дому — чугунки, шайки, огород… Все при деле, один я тунеядец! Даже как-то неудобно стало перед хозяевами… На улице теплынь, словно лето вернулось. Солнышко, наилегчайший ветерок. Мошка не доё… не достает, я отыскал таки балллон с реппелентом и пользуюсь. Меня даже начало в сон клонить, так ласково и приятно лежать на сене, свежий воздух вокруг, расслабуха полнейшая. Запахло вареной картошкой (растят картошку-то, не одними кашами питаются). Ближе к обеду хозяйка вышла во двор, дошла до калитки, постояла, потом негромко позвала: "Гриша, иди сюда", оглянулась и пошла в сторону сенника. Сонливость как ветром сдуло! Твоюзаногу! Неужели что-то заметила? И не убежать, вход-выход один! Батрак вышел из конюшни, она поманила его рукой. Он тоже воровато оглянулся, подбежал к ней и они вошли во внутрь. Я затаился, (будь что будет, с одним-то мужиком справлюсь) наблюдая сквозь чердачные щели, и чуть не присвистнул от удивления. Вовремя спохватился и мысленно произнес:

— Охальники, епта!

Бросив на лежащее на полу сено висевший на стене брезент, оба бухнулись на него, она расстегнула блузку, обнажив слегка обвислые, но еще классные сиськи с крупными сосками. Гришка начал их жадно оглаживать и целовать, а она извивалась да сопела, обнимала его, потом вырвалась, встала в позу "пьющего оленя". Гришка задрал ей юбку, хозяйка выгнула спину, бесстыже выставив на обозрение голые ягодицы, он спустил с штаны до колен, пристроился к ее заднице и размашисто задвигал своей.

Живой секс, это вам не экранная порнуха. Заводит с полоборота. И бабенка горячая попалась — не картинно охала-ахала, а закусив край юбки, накинутой на голову, порыкивала, как тигра в зоопарке.

"Ух ты, классная жопа! Я бы ей… " — твою дивизию, от зрелища разнузданного траха и у меня подскочил, как у прыщавого подростка! Штаны ж лопнут! "Ах, вы блудодеи бессовестные!" Чуть зубами не заскрежетал, так захотелось. "Что ж вы делаете, изверги!" Тем временем Гришка тоже зарычал, увеличивая интенсивность фрикций.

— Оаххх! — у Клавки задергалась нога, потом судорога прошла по ягодицам, она соскользнула с члена, и, шумно дыша, завалилась набок, на сено.

— Ох, Гришенька, хороший ты мой…

Гриша надел штаны, заправил в них рубаху. Потом присел рядом с ней и погладил по голой ноге:

— Клавушка, милая, иттить надо, неровён час, Михалыч вернется! Запорет вилами, ей-богу! Обоих запорет, не простит!

— Иди, Гриша, иди, миленький, я… — она расслабленно махнула рукой.

Мужик повернулся, отряхнул колени и как дисциплинированный солдат пошагал в конюшню. Клава, с довольной лыбой на лице пару минут повалялась на сене, встала на ноги, оправила юбку, стряхнула с нее прилипшие травинки и быстро, чуть ли не пританцовывая, пошла в избу. Подмываться небось и сено с одежды вытряхать. "Эх, Клава, Клава, ты пошто шалава? Н-да… не свезло Михалычу с женой… " Сам себе возразил: "А тебе чего? Поглядел сеанс на халяву и будь доволен, тоже мне поборник нравственности нашелся… "

Прошел час, другой, от дома запахло свежеиспеченным хлебом и мне сильно захотелось есть. Прибежала малышня, принесли пару кетин, загалдели. Клавдия вышла к ним, бросила рыбу в какое-то корыто, прикрикнула, чтобы мыли руки и начала накрывать на стол во дворе — свежий хлеб, чугунок с чем-то жидким и три тарелки. Обедать сел и Гришка. Поев, мальцы снова убежали на берег и потащили Гришку с собой, мол, отец звал. И тот ушел. Оппа, а Клавка-то в доме осталась одна! Хм, это шанс. Я двинулся к дому вдоль конюшни — так меня не сразу можно увидеть с крыльца. И трава не вытоптанная, следов не останется. Тут жена старосты вышла во двор и быстро побежала к берегу. Все ушли, вот везуха! И я бегом ломанулся в дом. И нарвался. Ну, почти… Вошел в избу и услышал старушечий, очень слабый голос: "Гришка, ты пошто без хозяев в дом зашел? Ить не велено тебе! Я вот Петеньке скажу!" Чуть не выматерившись вслух, я встал на пороге, оглядывая избу. Быстро, Колян, где могут быть документы? Да черт его… ага, иконы, за ними могут важное хранить. Но к ним не подойти, старуха увидит. А где она? А вон, за перегородкой, оттуда не должно быть видно. Делаю несколько шагов к божнице, как можно тише, но в берцах по голым доскам бесшумно не пройдешь, сую руку. Какие-то бумаги есть, что тут? Ага, письма, открытки, конверты, пучок тоненьких свечек… Фигня, документы не здесь! Кладу все на место, иду, озираясь, к выходу. Бл***ь, до чего дверной проем низкий, чуть лоб себе не расшиб!

Старуха снова заворчала, но я не слушаю, выхожу в сени и взглядом натыкаюсь на мешок с картошкой в углу. Это я удачно зашел! Скидываю рюкзак, нагребаю в него где-то с полведра картофана, выхожу на крыльцо… Никого. Отлично! Ага! На столе под уличным навесом осталось много хлеба, почти полкаравая. И лук зеленый… Отламываю небольшой кусок, бросаю на землю, мож на Жучку подумают. Пихаю хлеб и полпучка лука в рюкзак и бегу вдоль конюшни к забору. По траве, по траве, нету тут таких подошв ни у кого, увидят след — всполошатся… Чего там по времени? Солнце склоняется… фу ты черт, какие-то книжные фразы в мозгу всплывают. Пойду к себе, сварю чего вкусного, пока светло. Харэ на сегодня. И помыться пора!

Тихо улепетываю через забор, по пути прихватив стоящее за оградой старое треснувшее корыто — я его намедни приглядел. Хватиться не должны, а емкость нужна, ведра в машине нет.

Четвертые сутки я уже тут. Ползаю, потею, в зимних берцах по грязи хожу, в грязном сене валяюсь, с рыбой вожусь, мошка меня долбит и тэ дэ. Соответственно, воняет от меня четырехдневным потом, вареной рыбой, давленой мошкой и оводами, нестиранными носками и грязными мудями так, что даже сам свой духан чую. А купаться в сентябрьском Амуре не стоит! Во первых, могут увидеть, во вторых вода уже не летняя. Еще воды к машине нужно наносить! И рыбы наловить пора, а то слопал уже всю… А куда деваться?

— Эх, хорошо, — я вылил на голову последнюю теплую воду из корыта, шустро нырнул в машину, на расстеленную суконку и захлопнул дверь. Вытереться можно и снаружи, но температура воздухов не располагает… Заболеть никак нельзя! Заболеть сейчас — все равно, что сдохнуть! Некому меня тут лечить, некому!

Ужинаю жареным карасем, со свежим хлебушком, угощаюсь спиртом, ну так, пиисят грамм неразведеного, для профилактики простуды и спать. Вымытый, сытый и слегка хмельной добросовестно закрываю глаза. Тут же, как специально, всплывает картинка стоящей раком и рычащей Клавы. Бормочу — Изыди, ацкий сотона! — но хотюнчик начинает разбирать всерьез. Борюсь с напавшим вожделением, с трудом прогоняю соблазнительную картинку клавкиной задницы, заставляю себя думать о том, где я и что, но изгнать из сознания блудные мысли удается с трудом. С трудом… завтра попытаюсь бумаги найти… да… завтра… пойду…

С утра сидючи в гостеприимном сеннике и наблюдая за домом, кручу пришедшую еще вчера мысль — а зачем конспиративные ухищрения, попытки проникнуть в дом украдкой? Выловить Михалыча и поговорить один на один. Заплатить мне нечем, но могу научить его икру солить. И рыбу. И коптить её. Солидный прибыток хозяйству. Не затратный, можно сказать на пустом месте, а доход солидный выйдет. Как раз в его разумении. Глядишь, и мне чего перепадет, перезимую в тепле хотя бы. Еще могу показать, где золотишко есть. Далеко, конечно, и очень трудно туда добраться — нужно сплавиться до устья Амгуни[14], потом по Амгуни до Керби подняться. Подыматься придется на шестах, без моторов, но оно того стоит! На Керби сейчас любую косу копни — один сезон и ты богат! Хотя… с золотишком спешить не следует, оно на самый крайний случай, глядишь — самому придется осваивать. Если назад сбежать не выгорит, надо будет тут обустраиваться. И уж всяко лучше податься в купцы, чем бесправным крестьянином доживать.

Это все потом! Дотудова местные доберутся не скоро… Как не скоро? Благовещенские купчишки на Амгунь влезли в 1869 году! По краевому радиву говорили, что в 19-м собираются приисковое 150-летие праздновать! А сейчас какой год? Пока не знаю, но где-то рядом… Нужно узнавать! Нужно встраиваться в местную жизнь. Все время в лесу не просидишь и на чердаке тоже!

Каждый визит в деревню подтверждает — никакой тут не фарс и не розыгрыш, все всамделишное, без дураков. Затащило тебя, Колюня, в прошлое по настоящему и надо как-то здесь обустраиваться… А ежели Михалыч попробует меня скрутить да заломать? Дам по ойцам без затей и ствол в лоб, глядишь охолонет. Или нет? Да кто его знает. Но делать что-то надо, на кустах и траве уже кое-где иней по утрам. И в деревню шастать постоянно нельзя. Найдется кто-то глазастый, увидит меня прежде, чем я его, примет за разбойника и амба. Значит, решено. Нужно только момент выбрать.

Но момент выбрал меня сам. И не по моему хотению. Добросовестно отсидев весь следующий день на почти обжитой точке, караулил Михалыча, но не срослось. Ничего нового и нужного не увидел и не услышал. Михалычево семейство вело себя как обычно, только мальцов с утра увела какая-то старуха. Уже в сумерках, выходя из сенника на улицу, что-то зацепил ногой и позорным образом грохнулся носом в землю. Тут же кто-то с воплем: "Вяжи его!" попытался прыгнуть мне на спину. И отскочил, матерясь, напоровшись на ствол Сайги, вставшей торчмя при моем падении. Еще бы, ДТК[15] на стволе острой шестигранной розой, не хуже штыка. Вот вы как? Ну, посмотрим! Прижимаю к себе карабин, откатываюсь влево, прихожу в ноги одному из нападавших, выскочивших как будто ниоткуда. Он падает лицом в землю, я выкатываюсь из под его ног и оцениваю обстановку. Физиономии знакомы — Митяй валяется, держась руками за бок, Гришка пробует встать на ноги, Тимоха пытается достать меня колом, но ошеломлен моей прытью и выходит бестолково, мешают упавшие. От избы бежит Михалыч. Задираю ствол вверх, выключаю предохранитель и три раза нажимаю спуск. Бах! Бах! Бах! Грохот и вспышки ошеломили нападавших, они отшатываются в стороны, Михалыч стал, как вкопанный. У самого в ухе зазвенело — а нинада с 5,45 у стенок и строений стрелять, глохнешь напрочь. Вскакиваю на ноги и ору: "Стоять! Руки в гору! Не двигаться! Убью!" — и еще два раза жму на спуск. Бах! Бах! Мужики застывают на месте. Разбегаюсь и нырком сигаю через забор, руками встречаюсь с землей, фух, травка, кувырок, спасибо тебе господи и моему взводному, на автомате сгруппировался, ничего себе не распорол и не сломал… Ох, ноги-ноги несите мою жопу… Бабах! От забора, чуть выше меня, летят щепки. Хорошо, не успел в рост встать… снова падаю на землю плашмя, разворачиваюсь лицом к выстрелу. Суки, картечью садят! Бегооо… нет, зацепят. Втаскиваю из кармана пакет с остатками еды и кидаю в ограду подальше от себя. Шлеп! Бабах! В месте шлепка опять щепится забор. Вскакиваю и бегу в лес дикими прыжками, благо вот он, ой, б***ь! Запинаюсь и еще раз падаю. Бабах! Бабах! Картечь проходит чуть левее и выше, смачно щелкая по веткам. Откатываюсь за ближайшее дерево, лес тут еще редкий, и чистый, походу валежник на дрова весь подобрали. Смотрю в оптику, ага, кто-то уже перебрался через забор, но за мной не бежит, перезаряжает ружье. Смерти моей хочешь? Ладно! Откидываю приклад, целюсь так, чтобы пуля впритирку со стрелком прошла, но его не зацепила. И в забор попасть нельзя, черт знает, кто там за ним стоит, не хватало подранить или не дай бог кого убить. На выдохе замри, раз, два, три!

Бах! Вззз! Оппа! Кидает ружье, падает и ползет. Значит не вояка, не казак, крестьянин. Это хорошо. Ходу, Михалыч, ходу! Ых-ых-ых-ых… Сердце бьется где-то в горле, легкие жжет, дышу как загнанная лошадь. Далеко убежишь, ага. Удивляюсь сам себе, что умудрился вывернуться, перепрыгнуть забор, пробежать полста метров, еще прицелиться и попасть, куда хотел. Нет, не побегу. Ноги дрожат и подгибаются, бегун из меня сейчас никакой! Да и разведать надо, что они дальше будут делать. Пойдут за мной или до завтра подождут?

За забором орут, от ворот бегут. Подбегают к упавшему. Он встает на ноги и машет руками в мою сторону. Узнаю одного — староста. Поднимает с земли ружье и шагает ко мне. Решительный дядя! Нет, так не пойдет. Стреляю ему под ноги, чтобы рикошет услышал. Услышал, падает, двое остальных тоже. Во, охолоните чуток, а то смелые чересчур. Лежим. Чуток отдышался, кричу:

— Петро Михалыч, бросай ружье, иди сюда. Говорить будем.

— Чего?

— Того! Иди сюда, говорю! Пока никто никого не покалечил. Поговорим.

— Ты сына мово ранил, паскуда. Убью тебя!

— Петро, у меня винтовка-магазинка, я б схотел, уже бы всех перебил. Иди сюда, по хорошему прошу.

— А по плохому?

— А по плохому я вас всех и щас перебить могу. Вона, флюгер у тя на трубе, видишь?

— Вижу. И чего?

Бах! Дзанг, вззз! и флюгер закрутился волчком. Мужики испуганно приседают и крутят головами. До флюгера метров семьдесят. Из Сайги 5,45 с четырехкратником, попасть на таком расстоянии в цель чуть меньше ведра из положения с колена — плевое дело.

— Все понял, Михалыч? Бросай ружье, иди сюда. Своим скажи, пусть не балуют.

Подымается, идет. Встаю за елку потолще, держу его на прицеле. Здоровый мужик, на кулачки с ним точно не сдюжу. Подходит.

— Не балуй, Михалыч, не заставляй брать грех на душу. Стой спокойно и все будут живы и здоровы.

— Кто здоровые? Ты, варначья душа, Митьке моему живот пропорол, Гришка вон, оглох и охромел.

— Одыбает к завтрему Гришка, ну похромает чуток. Митьку подлечим. Ежели совсем все плохо, в Хабаровку отправишь, к дохтуру. Когда следующий пароход?

— К обеду завтра… ох и ловок ты, шельма! Про пароход выпытал, от мужиков ускользнул, чистый налим. Ты вообще кто таков? Каторжанского роду-племени небось? Иначе хлеб, картоплю да тряпье не стал бы красть?

— Прохожий я. Так уж вышло.

Пока говорили, Михалыч вроде бы невзначай сделал маленький шажок ко мне.

— Петро Михалыч, отойди назад! Не балуй, не дамся я. Дырку твому Митяю залечить ишшо можно. А ежели в тебя стрельну, то считай покойник. У тебя малышня оба-два, их поднимать ишшо. Клавка хозяйство не потянет. Не доводи до беды.

— Ишь ты шельма, все высмотрел, все подслухал.

— Не про то говорим, Петро Михалыч. Дело у меня к тебе есть. Ежели по доброму сладим, доволен будешь.

— Нет у меня делов с каторжанами! И не будет!

— Не зарекайся, староста, всяко быват. Не ровен час и сам в каторгу загремишь. Вот убьете вы меня сненароку, ан я важный человек, по государевой надобности тута. Али ишшо какая загогулина, а ты не знал, да попал, как сазан на кукан. Ты вот что, иди-ка домой. Ловить меня не пытайся, тем более ночь скоро. Не ровён час на медведя набредете, в чапыжах поранитесь-покалечитесь. Охолони чуток, подумай. Надумаешь поговорить, аль Митька совсем заплошает, повесь на ворота полотенце или тряпку белую. Но не рассусоливай, мне долго ждать резона нету. А таперича иди с богом.

— Ты мне не указывай, беглый!

— Тихо, бабка, немцы в сарае!

— Какие немцы? — растерянность в голосе.

— Немецкие, епта!

— Ах ты зараза, ойбля…

За всей этой беготней и болтовней загустели сумерки, вызвездило, вот-вот опустится ночь. Староста не успокоился. Стрелять не хотелось, но как спокойно уйти? Михалыч разозлен, сейчас наверняка кинется. Стыкнусь с ним в кулачки, другие набегут, скрутят. Стрелять в него нельзя, потом отсюда совсем уходить придется, хоть до Хабаровки, и начинать сначала. Без ничего. Да еще станут искать… Есть идея! Положив на ветку ствол карабин и удерживая его левой рукой, я достал из нагрудного кармана налобник. За деревом не видно! Приготовился? Сейчас бросится, ага, вот тебе! Даа, тыщща люмен[16] в упор по глазам, даже в сумерках — это мощно! Уже было кинувшийся Михалыч отшатнулся назад и встал столбом, беспомощно моргая. Я спокойно отошел в лес, стараясь не шуметь, благо поднявшийся ветер шуршал и скрипел ветками, кустами и травой, маскируя мои шаги. Опять дождь будет, стопудово! Ушел не далеко, сделал петлю и прокравшись к забору, притаился недалеко от Гришки и Тимохи, ожидавших возвращения Михалыча. О, вот и он идет, запинается. Мужики подскочили, загалдели:

— Петро, ты поранетый?

— Что за свет был?

— Батя, а где варнак? Нешто сбежал?

— Про што гутарили? Он чево хотел-то?

Староста продолжал усиленно моргать и тереть глаза. Потом рявкнул:

— Да тихо, не галдите вы! Митька что?

Мужики опять наперебой, но уже потише заговорили:

— В дом Клавка повела, кровь бегит с него, как с порося.

— С варнаком что будем делать-то?

— Петро Михалыч, ты как не в себе, чево он с тобой сделал, ирод?

Староста махнул рукой:

— По домам пошли. А варнак, или кто он есть, да пропади он пропадом!

— Дык чо, ловить не будем?

— Сегодня вчетвером ловили и чего? Митька ранетый, ты, Гришка, хромой, я чуть не ослеп и стреляет он как заведенный.

— Он же не попал ни в кого!

— Не схотел, вот и не попал. Во флугер ловко засадил, с первого разу, как и сказал. А ну в кого и попадет? Хватит нам Митьки! Пошли, грю, по домам, утро вечера мудренее.

Мужики ушли, а я остался думать, что делать дальше. К себе идти нельзя, поздно уже и темно, такую дорогу натопчу, трактор обзавидуется. Тусить у деревни всю ночь — замерзну, вымотаюсь и устану, завтра буду как вареный — точно заловят. А полезу-ка я сызнова в сенник, сегодня меня там искать никто не будет. Зароюсь в сено, высплюсь, а завтра… а завтра будет завтра.

… сижу в сарае. Сумрачно, за окном морось. От топящейся печки-буржуйки сквозь дыры в дверце по стенам прыгают отсветы огня. Рядом со мной сидит старуха-нанайка, греясь, тянет руки к печке. Напротив сидит какой-то гопник и лопает тушенку из банки, жрет неряшливо, руки в сале, капает на штаны, рядом с ним на лавке еще кто-то спит. Старухе надо сказать что-то важное, предупредить. Встаю, машу ей рукой, иди за мной. Идет следом, по старушечьи сгорбившись. Выходим на улицу. Там уже ночь, дождя нет. Спрашиваю, ты, мол, с участковым как, дружно живешь? Кивает. Говорю ей — тут скоро появится беглый преступник, маньяк и убийца по кличке Черный, надо участкового предупредить, пока Черный беды не натворил. Старуха молчит, как будто не слышит. Беру ее за руки, спрашиваю, ты слышишь меня? Руки у старухи ледяные, от них меня всего охватывает холодом, лицо старухи неуловимо быстро меняет очертания и я понимаю — вот он, Черный, понимаю — все, пропал, рвусь в сторону и… просыпаюсь.

Приснится же чушь такая… Ндя, хмурое утро во всей красе — полный нос соплей, в горле першит, спину ломит и в туалет хочется, аж спасу нет. Смотрю во двор — светает. Петухи начали орать. На воротах белая тряпка[17], наверное, с Митькой плохо. Хм… Михалыч все-таки попросил помощи! Ну, Колян, не облажайся! Как сейчас себя поведешь, от того и твое житье дальнейшее зависит. Выгорит поладить с местными или нет? Гляжу и слушаю — вроде тихо во дворе. Слушаю, смотрю — нет никого! Распрямляю одеревеневшие ноги-руки, с трудом сдерживаюсь, чтобы не закряхтеть, аккуратно спускаюсь с чердака в сарае, на цыпочках выхожу из сенника и опять через забор. Не до нырков с таким одеревенелым туловом, еле-еле перелез. Давно не мальчик прыгать и скакать, а что делать — приходиться. Уффф, хорошо, а то чуть в штаны не напрудил. Теперь вприпрыжку скакать до машины, за аптечкой, заодно согреюсь-прокашляюсь-высморкаюсь. И поем.

… к михалычеву двору подхожу, не особо прячась, но настороже — х.з. что там у них на уме, вдруг опять хватать вздумают. На всякий случай сунул в берц нож, мало ли… и маску лыжную на голову, ибо нечего всей деревне свой портрет засвечивать. В случчего не опознают и им и мне хлопот меньше. Во дворе Гришка и Тимоха. Вблизи и при свете Тимофей — ну копия старосты! Увидев мою рожу в маске, оба столбом встали, глаза по пять рублей! Ну, еще бы, не каждый день в гости приходит человек без лица. Подымаюсь на крыльцо, вхожу в избу. Михалыч и Клавка за столом, чаевничают, малышни нет. Клавка охнула, Михалыч смолчал, но по лицу видно, здорово удивлен.

— Доброго здоровьичка, хозяева, — приветствую, снимаю маску. — Что, Михалыч, говорить позвал, или с сыном худо?

Машет рукой в комнату. Иду куда показали. Митяй лежит на кровати, живот перевязан белой тряпкой, простыню извели, не иначе, глазами моргает, на меня смотрит. Еще одна копия Михалыча, молодая, белобрысая и бледная. Похоже, крови много потерял. У противоположной стены тоже кровать, на ней высохшая, в чем душа держится, старуха, смотрит любопытно.

— Хозяюшка, воды горячей и где руки помыть?

Клавка подскакивает, ковшиком зачерпывает в казане на плите, показывает рукомойник. Да уж, мыло тут не в почете. Не вижу нигде. Достаю свое, мою руки, жду пока обсохнут, Клавка подает полотенце, отрицательно машу головой. Говорю Митяю:

— Садись.

Кряхтя, спускает ноги на пол, садится. Подхожу, разматываю тряпку. Прилипла, ага. Копаюсь в аптечке, нахожу тубу с перекисью, срезаю кончик носика, лью на присохшую тряпку, кровь на тряпке шипит, Митька кривится. Аккуратно отлепляю тряпку. По пузу начинает тоненькой струйкой течь кровь. Заставляю его лечь, достаю фляжку со спиртом и салфетку, протираю руки, второй салфеткой промокаю кровь и рассматриваю рану. Непривычному глазу жутковато — лоскут кожи свисает, течет кровь. Еще раз промокаю, видно, что ДТК скользнул по ребрам и стесал кожу сантиметров на десять. Хорошо, не пропорол брюшину. А вот ребро треснуло, наверное… Это уже не порез, но тут главное не шевелить и срастется. Запоздало пугаюсь и тут же облегченно распускаюсь душой — повезло, что не пыром в живот, иначе бы кишки продырявило и тогда только к хирургу, но и то не факт, что спасут.

Достаю аптечку, извлекаю флакон пантенола, промокаю кровь чистой салфеткой и пшикаю пантенолом на рану, раз, другой, третий. Пена окрашивается красным. Достаю блистер ампицилина, вылущиваю пару таблеток, прошу Клавку принести воды, протягиваю Митьке, заставляю разжевать их и проглотить[18]. Жует, морщится, ну да, не сахар, горькие они, антибиотики, водой запить и все неудобства. Еще раз промокаю кровяную пену. Кровь течет, но заметно слабее. Снова пшикаю. Пена краснеет, но уже не так интенсивно. Клавка с Михалычем молча смотрят. Говорю Митяю, чтобы смирно лежал, спрашиваю, кормили его, получаю отрицательный ответ, распоряжаюсь накормить и чтобы спал. Митяй порывается идти в кухню, не даю, Клавка приносит крынку молока и изрядный ломоть хлеба. Митяй с удовольствием ест, снова ложится, я опять промокаю рану салфеткой и еще раз наношу пантенол. Пена розовеет, но совсем чуть-чуть. Отличная у парня свертываемость крови! Ну, с медициной вроде все!

Удовлетворенно выпрямляюсь, иду к рукомойнику. Споласкиваю руки, подхожу к столу, кладу блистер с таблетками на стол, объясняю Клавке, что давать по две штуки каждые четыре часа, что разом сожрать, чтобы разом выздороветь их нельзя. Пугаю, что заворот кишок будет. Кивает. Еще говорю, что шибко шевелиться Митьке пока не нужно, пусть поваляется, пока рана не подсохнет. Что может быть треснуло ребро. Как рана затянется, можно будет самому ходить "до ветру", но резко не двигаться и ничего пару месяцев не делать, иначе не срастется. Чтобы сам болявку не колупал, чтобы руки мыл, и все, кто его обихаживать будут, тоже прежде руки с мылом мыли или спиртом или самогоном протирали. Что бинтовать не нужно, так быстрее заживет, главное, чтобы в тепле и без рубахи. Спохватываюсь — на блистере есть дата выпуска, не дай бог кто-то увидит, беру его в руки, вылущиваю все таблетки на тряпку, еще раз говорю про дозу — две через четыре…

С медицинской частью закончили, убираю аптечку в рюкзак, пантенол в карман, перед уходом еще на рану побрызгать… Пока изображаю лекаря, Митяй засыпает. Михалыч добреет лицом, улыбается и садится к столу, приглашает меня. Сажусь так, чтобы видеть входную дверь, Сайгу кладу на колени. Ну, сейчас будет веревки вить и на кукан насаживать. Клавка приносит чай и садится рядом с Михалычем.

— Ну, мил человек, как тебя звать-величать?

Улыбаюсь и говорю:

— А как и тебя — Михалыч! Отца Михаилом звали.

Староста хмыкает в бороду.

— Хе, Михалыч. Ты хто таков будешь? Порошки, машинка хитрая, руки как фершал моешь, гутаришь по городскому. Ты ить дохтур али фершал?

— Не совсем.

— Не совсем — это как? Кто ты вообще таков? Бороды не носишь, усищи только, голову бреешь, но на татарина не похож. Руки белые, господские, одет справно, ботинки добрые, подошва толстенная, небось сносу им нету. Да и сам справный, эва пузо да харю-то наел. Ружжо ненашенское, складное какое-то. На беглого не похож, от тех зверем за версту в нос шибает, а ты как рубль новый — весь ладный да чистый. И мыло у тебя барское, духовитое. Ан во двор залез, подглядывал, подслушивал, хлеб с картофелей покрал, троих зараз обезножил-обезручил. И стреляешь больно ловко. Очень уж ты непрост, господин хороший… Я староста, стало быть — власть, так что ответствуй, кто ты и зачем.

— Правды я тебе доложить правов не имею, Петр Михалыч, а врать не буду, не мальчонка уже. Точно могу сказать — я не варнак какой, не злодей, не каторжанин беглый, никто меня не ищет. Вреда от меня… кхм, есть трошки, глупо получилось, чего уж там. Однако, что мог, я уже исправил, Митяй за пару недель оздоровеет, я уйду и никакого вреда, окромя пользы, от меня не будет.

— Складно гутаришь, а ежели исправник, аль становой нагрянет, что я ему докладывать стану?

— Тебе и не придется, я сам ему доложу, по всей форме, в части его касающейся.

— Ого!

— Не ого, а ключ от храма! — я, неожиданно даже для себя, выпаливаю концовку бородатого анекдота и удивленно смотрю, как Михалыч заходится смехом. К нему присоединяется и Клавдия. Отсмеявшись, Михалыч произносит:

— Ой, повеселил, господин хороший! Намедни штурман с "Корсакова"[19] анекдот сей рассказывал. А я и смотрю, по ухваткам вроде служивый. А как про "в части касаемой", услышал, как под руку толкнуло — из ахвицеров, али унтеров, точно будешь. Как обращаться-то — ваше благородие небось?

Перевожу дух. Вроде как позитивно законтачили. С наступательного тона я его сбил, нужно еще туману напустить да мозги чуток подзапудрить. И разговор на другие рельсы увести.

— В благородие чином не вышел, так что лучше на ты. И не пытай меня, Михалыч, зряшное дело, ничего доброго оно тебе не принесет, как бы беды не накликать.

Михалыч молчит, потом спрашивает:

— Ты про какую пользу толковал-то?

— О! Правильный вопрос! По хозяйски. А то докука сплошная… Видел я — вы икру кетовую вместе с кишками выбрасываете. Зачем? Нешто не смекнули до сих пор, как ее готовят? Аль спросить не у кого? Икра ведь денег стоит. И немалых. Да и рыбу пластаете неправильно.

— Тоисть как — неправильно?

— Так. Кету и горбушу на засолку надо пороть через спину, на пласт. Иначе она получается с душком. Потому цена ей копеешная. Прошлый год солили?

— Дык… солили, как не солить? Купчина хабаровский цену хорошую дал. И всю забрал, до последней бочки. А икру мы и варили и жарили — без толку. Пакость невкусная.

— С икрой попозже… Значит, купчина дал уговоренное, так? А одну бочку распатронил и морщился?

Михалыч удивленно крутит головой:

— Вот же хват! Как рядом стоял! Так и было. Но денег дал по уговору.

— Дело известное — цену купец с самого начала уговорил самую низкую, потому как новоселы не знают толком ни цены, ни как делать правильно. От незнания солят поротую через брюхо, на колодку называется. Ее тоже покупают, но за копейки. Чтобы правильно сделать, нужно показать — как, а оно мешкотно и невыгодно, придется больше заплатить. Душок от того, что филей у хребта толстый. У рыбы, поротой через брюхо, пока вся тушка просолится, у хребта чуток затухнет. Да и промываете вы рыбу плохо — кровь вдоль хребтины остается, а она тухнет в первую очередь. Будь лето, весь ваш посол уже бы стух, а сейчас ночи холодные, вот и… Купец, конечно, жох и плут, но в купцах честняги не задерживаются. И продаст он рыбу с душком хоть и по дешевке, но много. За счет количества наживет. Сколь еще бочек у вас евоных пустых?

Михалыч слегка прищуривается, качает задумчиво бровями, чешет в бороде и говорит:

— Да почти все. Рыба только подошла, третий день рыбалим.

— Пошли своих парней на берег, пусть пару-тройку кетин с икрой принесут. И тузлук[20] сварить надо. Как тузлук варить, знаешь? Нет? Тогда ишшо соли пусть принесут ведро, сейчас все покажу.

… возня с рыбой и икрой отняла часа четыре. Михалыч внимательно следит за моими манипуляциями, несколько раз переспрашивает сколько соли сыпать в тузлук, сколько в рыбу. Удивляется тщательной очистке рыбных тушек от крови, сетует на трудоемкость очистки и промывки икры, уточняет сколько ее в тузлуке держать. За разговорами дело незаметно движется к финалу. И вот я выкладываю в решето получившийся продукт. Под килограмм вышло, или по местному два фунта. Предлагаю попробовать. Михалыч тут же зачерпывает полную ложку (эх, не успел я его остановить) сует в рот, жует и кривится:

— Э… баловство господско… не еда, так…

— Михалыч, пень ты вятский! Надо было взять пару икринок, положить на язык и раздавить о зубы! Это чтоб убедиться, что икра в меру посолена и не жесткая, как горох. А ложкой ее такую не едят, не каша! Ладно, не парь… не бери в голову, я сам виноват, толком не объяснил. Для начала ей надо стечь. Зря, что ли я ее в решето положил? Когда стечет, к ней бы сварить картофеля, да хлебушек порезать, тоненько, как в ресторации. Не толще бабского мизинца. А есть уже потом! Можно ее на хлеб намазать. Можно яиц вкрутую отварить, очистить, порезать пополам, и сверху на половинку яйца икры ложку. И лука стружку. Тоооненьку! Можно с блинами икру есть. Со сладким чаем она хороша! А с хлебушком, да под водку — очень душевная закуска!

Староста остро на меня глянул, скомандовал Клавдии готовить на стол. Я достал из кармана сигарету и кивнул на дверь:

— Выйду, потабашничаю!

Михалыч согласно кивнул. Из сеней я глянул во двор, никого лишних не было, но наружу выходить не стал, у двери и задымил. В сени вышел Михалыч. Минуту постояли молча.

— Ишь ты, дамские папитоски тянешь, ароматные! Ты скажи мне, мил человек, посолим мы рыбу твоим манером, труд немалый, да и надсадно бабам так рыбу резать, не все смогут, а прибыток какой?

— Простой. Накинешь купцу четверть от цены и покажешь за что.

— Дык, а не возьмет?

— И бочки с рыбой бросит? Он ее уже продал и деньги вперед взяты. С каких барышей купец тебе и бочки дал и соль? У него заказ на определенное количество, так что возьмет, никуда не денется. Поначалу артачиться станет, не без того, на горло брать, на гни… на совесть давить, ну а ты цену сбрось мал-мал, да туесок с икрой подари. Небольшой, с ведро. И гни ему своё, что рыба не как тот год, а качественного посола, три года может лежать, пять — не пропадет. Откажется — дык воля евоная, сами скажете, продадим, а за бочки деньгу вернем ужо опосля. И куда он с под… хм, в обчем, не сорвется сазан с крючка.

— А ить верно! Некуда купчине деваться! А то и сами можем торгануть!

Михалыч помолчал, после каким-то домашним тоном продолжил:

— Про рыбу-то ты толково подметил, те года с душком была. Но мне гольды[21] сказали, что оно всегда так.

— Нашел кого слушать! Гольды юколу[22] вообще без соли готовят. Да ты видел небось, как они на вешалах ее вялят. Привычные они, соль у них только у богатых. Им китаезы всегда продавали ее задорого, потому солить рыбу гольды стали совсем недавно и мало, только как русские пришли. Ты их про охоту расспрашивай, про рыбалку, там они мастера первейшие, а в быту пример с них не бери. Нечему учиться, а так как они жить — быстро помрешь от хворобы какой. В первую голову запомни — сырую рыбу и мясо, особенно медведя, в пищу потреблять нельзя, как бы они не угощали. Медведь почти всегда заразный и та зараза не лечится. И хоть сколько вари медвежатину, не поможет, эта дрянь живучая. В рыбе тоже могут быть глисты.

— Ого! Это как же?

— В мясе червяки живут, грызут его изнутри. Поел медвежатины — заболел. Гольды поголовно этой болячкой болеют, потому долго не живут. Вывести того червяка нельзя, пока нельзя, врачи еще не придумали, как. Есть такая зараза и в кабанах и в лосях, но намного меньше. Вот козы и кабарга вроде чистые. И воды из Амура не пейте. Ежели вообще больше негде взять, то только кипятить, потом пить.

На лице Михалыча неподдельное удивление, он круглит глаза:

— Это почему с Амура воды нельзя пить?

— Потому, Петр Михалыч, что возле Хабаровки в Амур впадает Уссура, еще выше Сунгари, они из Китая текут. На этих речках живет сто мильон китайцев и манчжур. И все они в речку гадят, помои льют, скотину палую сбрасывают, навоз людской и скотский. Там всякая зараза бывает — и холера и проказа, тиф, сифилис, трахома, дизинтЕрия. Ежели просто обдрищешься, то еще повезло. Гольды поголовно всякой дрянью болеют именно от сырой воды. Вот и смекай, что ты из Амура черпаешь и в рот тянешь.

Михалыч в растерянности невразумительно лопочет:

— Ох ты ж… вот жеж… это как жеж… а мы там рыбу моем, бабы белье стирают…

— В Амур стекают не только Сунгари с Уссурой, других речек много, вот и разбавляется вода. Не плывут говны сплошняком, но они там есть. Столько, что подцепить какую хворобу проще простого. Потому воду из Амура надо чистить! Кипяток и огонь заразу убивает, так что рыбу вареную-жареную есть можно без опаски. И соль убивает. И мороз. Но соленую рыбу можно потреблять только через два месяца, когда она насквозь просолится. Мороженую — не раньше чем через десять ден. Белье летом надо хотя бы через раз стирать в кипятке, зимой вымораживать, а потом гладить горячим утюгом. После прожарки-пропарки жрать в чистом белье нечего, потому бактерии в нем не живут.

— Чево? Каки таки бахтерии?

Грязно ругаюсь матом про себя: про бактерии сейчас известно только немногим из ученых, а ты неграмотному темному крестьянину начал излагать школьный курс биологии второй половины двадцатого века. Неаккуратно получается. Ну, слово не воробей. Собираюсь с духом:

— Бахтерии, Михалыч, это такая штука, маленькая, но зловредная, глазом ея не увидишь, руками не ущучишь, но вреда от нее много. И у каждой заразы своя бахтерия. От потеешь ты — то потная бактерия, серешь — другая бахтерия, гниет что-то — третья бахтерия! И мошка и муха носит на себе всякую бактерию, ты ж не видишь, где она садится. А сам знаешь — мухота сначала на дерьмо, потом на хлеб! И собака, и кошка и мышка — на всех бахтерии, иногда дюже поганые. Про чуму с холерой слыхал, поди? Дык ее бахтерию мыши и крысы переносят. От мышей лихоманка может приключится. Соболь с хорьком мышей давят, лисы, волки — все могут в себе заразу таскать! Даже кошки! Чтобы хворь не одолела, нужно жить в чистоте — опосля сортира и перед едой каждый раз мыть руки с мылом, каждую неделю в бане мыться, а то и два раза, болячки спиртом протирать, воду кипяченую пить, крыс, мышей и мух бить И мальцов к чистоте сызмальства приучать.

— Где ж тогда воду брать?

— В деревне колодцы копать, здесь грунтовые воды близко. И все ручьи и речки для питья годные, что в Амур впадают, ну окромя болотных. Стирать, полы мыть — дождевая пойдет. Сортиры от дома ставить не ближе тридцати аршин, а от колодцев — все сто.

— Погодь, а вот ты сказал, что рыбу вареную есть можно, а медведя нельзя. Почему?

Походу, перегрузил я Михалыча знаниями, да сам запутался. Но коли взялся, откорячиваться поздно. И дело к обеду, мож накормит. Опять же, пока разговоры разговариваем, я свободен и руки мне никто не крутит. Тогда продолжу ликбез.

— В рыбе, в мясе могут быть червяки, глисты. Они живут в мясе, там же и яйца откладывают. Червяки махонькие, их не сразу и увидишь. А ежели и увидишь, то не поймешь, что это червяки. Беда в том, что червяков-то сварить можно и беды не будет. А ихние яйца — не свариваются. Поел медвежатины, проглотил яйцо, а из него во внутрях опять червяки вылупляются и тебя жрать.

— Погоди-ка, а в рыбе тоже червяки попадаются.

— Бывает. Я про то и говорю — рыбу сырую тоже есть нельзя! Есть и в ней глисты!

— А они как у медведя?

— Всяко бывает. Дохтора говорят, что глисты в рыбе свои яйца почему-то не откладывают. Потому рыбу вареную-жареную есть можно, а ведмедя нет. Ну и коль рыбу с глистами углядел, выбросил ее и другую взял. А медведЯ хлопотно выбрасывать, большой он. Лучше уж не трогать без нужды. Коль не озорует, скотину и людей не дерет, проще прогнать. Да, чуть не забыл. Мало ли как оно выйдет, но ежели убили медведя и шкуру ободрали, то убоину медвежью собакам жрать не давайте. Собака опосля медвежатины так же заболеет, а потом лизаться полезет, особенно к мальцам, так и передаст заразу.

Открылась дверь в избу и Клавка сказала, что на стол подано. Михалыч зовет меня, сам же достает из сундука кусок мыла, идет к рукомойнику и усиленно намывает руки, непривычно удерживая скользкое мыло корявыми пальцами. Клавка выпучивает свои бесстыжие глазищи — ох, не заведено тут мытье рук с мылом перед обедом. Видать серьезно впечатлила Михалыча моя лекция о профилактике болезней ЖКТ. Гы! Опосля хозяина и я мою руки с мылом, хуже точно не будет, а так авторитет его поддержал. Мелочь, а человеку приятно!

Стол… хм, внушал. Отварной картофель, жареная кета, свежий хлеб, укроп с грядки, зеленый лук, свежие огурцы, репка. В центре стола горка вареных яиц, миска с икрой и даже графинчик, похоже с водкой.

— Давай, гость незваный, выпьем, — Михалыч ставит передо мной стакан, берет в руки графин и наливает. Уловив запах ханьшина[23] — стремной китайской сивухи, я указательным пальцем подымаю от своего стакана горлышко графина вверх:

— Хватит!

И тут же осведомляюсь с простецким видом:

— А незваный гость, он чем хужей татарина? И почему?

В стакане налито на два пальца. Михалыч негромко всхохатывает, наливает себе полстакана, чокается со мной и опрокидывает стакан в бороду. Я следую его примеру. Ох и мерзкое же пойло, за сто пятьдесят лет китаезы так и не научились делать нормальный алкоголь, точно такую же гадость барыги в девяностых из Китая возили, в сиськах полиэтиленовых…

Закусили. Облупив яичко, я режу его пополам, зачерпываю ложкой икру, мажу сверху и протягиваю готовый яичный бутер Михалычу:

— Оцени.

Хозяин тянется к графину, я переворачиваю свой стакан вверх дном.

— Благодарствую, Михалыч, но напиваться мне не след.

— Аль собрался куда? И далече?

— День на дворе. Дел много. С какой радости гулеванить?

— Хмм…, - хозяин раздосадовано крутит головой, наливает себе полный стакан и выпивает, закусив новым для себя блюдом. Разжевав, улыбается.

— Нууу… подходяще! Хоть и господска еда, но вкусна.

— Таперича и ты не хуже господ! Своя икра, не покупная! Ты на хлеб ее намажь, тока не дави сильно, да лучка пару колец сверху. Кстати, икру с осетра и калуги почти также солят, как кетовую, а она дороже вдвое. Смекай.

Прожевав и глядя на меня в упор, без всяких следов веселости и хмеля, староста спрашивает:

— Что взамен попросишь? Или за спасибо навыком поделился? Говори уж… Михалыч.

Воот, сейчас самое главное и обсудим! Только без лишних ушей. Или нет? Рано! Сначала нужно договориться насчет пожить недельку-другую, а уже потом, в процессе так сказать… Изобразив одними губами улыбку, обратился к Клавке:

— А чаю в этом доме нальют?

Клавка вопросительно глянула на Михалыча, тот кивнул, она подскочила и загремела чайником у плиты. Староста прищурился:

— Ох и хитер ты, купца жохом назвал, да куда ему до тебя, ты прохиндей ишшо тот…

— Тот, не тот… Петро Михалыч, ты еще не раздумал меня изловить и посадить в холодную? А то Гришка с Тимохой с утра избу караулят, от крыльца не отходят, а под крыльцом ружья лежат. Клавдия на табуретке ерзает, чего-то ждет, аль боится, ты аж расстроился, когда я пить не стал. Опять же мальцов спровадил из дому. Давай напрямки, оно проще будет. А то удумаешь глупость какую, потом в дверях не разойдемся.

— Разойдемся. Так что хочешь?

— А пойдем-ка во двор. В доме ушей полно, не след им кой-чего слышать, многие знания…

— Во многие печали, знаю, Евангелие читал. Ты не думай, мы грамоту понимаем, не гольды, чай. Ну, пойдем. Намордник свой можешь не надевать, я сейчас Гришку с Тимохой на берег отошлю. А зачем такой? Иль ты все-таки разбойных дел мастер?

Достаю из нагрудного кармана телесного цвета тряпку, с прорезями для глаз и разворачиваю ее.

— Видишь шов фабричный? Это лыжная маска, ее мануфактуры для северных губерний шьют, для экспедиций и для солдат, чтобы служивые зимой лицо не обморозили. Легонькая, потому в кармане завсегда лежит, чтоб не забыть, а надобно — вот она.

— Ловко! Ну, пошли.

Глава четвертая. Плавно Амур свои волны несет…

Жареный сом — это, братцы мои, кулинарный восторг! А когда он зажарен с душой и старанием — восторг вдвойне! Белое мясо, слой за слоем, с хрустящей корочкой… А запах! И тот, кто впервые его пробует и те, кто не раз уже вонзал зубы в это чудо — вкушают с удовольствием! Даже предубежденные или разбалованные ресторанной кухней, снимающие пробу из вежливости или чтобы не огорчать повара, отведав кусочек-другой, мгновенно переходят от недоверия к восторгу. Мне не знакомы люди, кто откушав правильно приготовленного сома, не попросил бы еще!

… и я жарю свежепойманного на противне, Никанорыч через день просит. Мне не трудно, любой рыбы в обильном Амуре и в моем времени немало, а уж сомов сейчас — только удочки закидывай! Шпигую филе чесноком, (приправы и банка с солью ой как мне пригодились), крошу кубик Кнорра, смешиваю перец черный и красный, соли добавляю, перемешиваю с мукой и обваливаю в получившейся смеси. Нарезаю лук, но его в дело пущу позже, нехай рыба потомиться, пропарится. Теперь смотрю, чтобы не пригорел мой сом, таганок на дровах — не газовая плитка, а противень — не сковорода, тонкий, готовка вниманья требует! Егорка рядом сидит, запахами наслаждается, а Никанорыч травит военно-морские побывальщины:

… до Петропавловска-на-Камчатке чудом добрались, божьим промыслом, не иначе. Уж больно команда ослабла. Хворых матрозов и ахвицеров больше полкоманды было, да ишшо дюжина матрозов преставились. Даже капитан наш, его благородие капитан-лейтенант Изыльметьев Иван Николаич, долгие ему лета, слег, зацинговал. Я-то ишшо молодой был, сдюжил. В морях цинга дело обычное, ить еда — хлеб да солонина, остальное, сколь не запасай, пропадает. Хоть как закутывай, запирай — плесень заводится, гниет. Вахты стоять людей не хватало. Однако, дошли. Всех хворых в Паратунку отправили, лечить да откармливать, у местных мужиков ужо зелень в огородах пошла, лук дикий вырос, тунгусы пригнали оленей, голов сто — от цинги свежее мясо да лук первое дело. И оздоровели мы, веселее стало, но не все — девятнадцать моряков богу душу отдали, царствие им небесное.

Про Паратунку я знаю — поселок на Камчатке, где сейчас несколько санаториев с вулканическими минеральными источниками, но Васе Козыреву это известно быть не может, а название цепляет слух, и задаю естественный вопрос:

— А Паратунка че такое?

Никанорыч охотно отвечает:

— Село на горячих ключах. Шестьдесят верст от Петропавловска. В ключах тех вода целебная, хоть и зело вонючая. Не во всех, конечно. А хворым очень пользительно оказалась, иначе еще бы кто помер, а так оздоровели люди, поправились.

Месяц отъедались, отсыпались, фрегат ремонтировали, поистрепало в морях "Аврору"[24] нашу, по пути штормило оёёй как. Потом на берег нас отправили, укрепления делать и пушки корабельные устанавливать, что с "Авроры" и "Двины" поснимали.

— Как поснимали? — тут я в искреннем недоумении.

— Так. — Никанорыч снисходительно на меня смотрит. — В Петропавловске своих пушек почти што и не было, а город как оборонить? "Двина" привезла десяток, да порох с бонбами, ан все одно мало. Ну и решили командиры корабли на рейде развернуть одним бортом ко входу в гавань, а со второго борта пушки снять, свезти на берег и с берега стрелять! Как лето кончилось, аккурат в последние дни августа и приперся супостат на кораблях — англичаны да хранцузы. А мы их и встренули. Разбили морду, долго юшка брызгала, — Фролов довольно улыбается…

На барже нас трое — шкипер, Фролов Иван Никанорыч, хромой, но еще крепкий мужик лет сорока, списанный по здоровью с парусного фрегата "Аврора". Его помощник Егор, молодой парень из николаевских новоселов. Ну и я. Никанорыч с Егоркой управляют баржей, я как-то между делом прижился в роли повара. Никанорыч именует меня на морской манер коком. Я согласен, у моряков кок фигура уважаемая. Еще бы, в море обед сварить, при постоянной качке, где в кастрюлях кипяток штормит не хуже чем за бортом — задача весьма нетривиальная. Да еще и готовить надо так, чтоб морякам было вкусно, питательно или хотя бы съедобно, чтоб команда не заболела и не забузила. В море бывает всякое, а бунты случаются иногда вовсе из-за пустяков — но про пересоленый суп чистый звиздеж, тут соль — штука не дешевая, даже в море.

Мои достижения скромней, мне надо, чтобы шкипер был доволен и он моей стряпней вполне ублаготворен, а значит все в порядке! Я жив и здоров, следую, куда задумал, с малой, но постоянной скоростью и даже с некоторой долей комфорта. Учитывая, кто я и откуда, это немало!

Пятнадцатое октября 1866 года, Николо-Александровская волость Приморской области, река Амур, где-то недалеко от села Пермского… До моего рождения сто пять лет и четыре месяца. По здравому рассуждению такого быть не может. Тем не менее я здесь, во плоти и в сознании и сим фактом опровергаю все известные мне законы природы. Но, как я вижу, природе и здравому смыслу такой оборот ни в какое место не тилибумкает. Или… все еще впереди? Не знаю, не ведаю, ох грехи мои тяжкие, спаси господи и помилуй мя грешного… хорош стебаться, тоже мне, богомолец выискался! Итак, Василий Михайлович Козырев, 1826 года рождения, уроженец села Колесниково Сарапульского уезда, Вятской губернии, православный, крестьянин, инвалид, к вашим услугам!

Последний перед закрытием навигации пароход тянет в Николаевск баржу с рыбой и уже оплаченными ста тридцатью пудами красной и тридцатью черной икры. Ну и я на той барже бесплатным довеском. Выручку за икру мы с Михалычем поделили пополам. Вышло по полторы тыщи рублями. По местным меркам для крестьян — деньжищи агромадные. Тут лошадь — главная крестьянская ценность, стоит семьдесят целковых, корова — пятьдесят. А с моей помощью Михалыч сразу в тысячники[25] скаканул. Ему еще один сезон так отрыбачить и в купцы может запросто выйти. Если, конечно, не прогулеванит шальную деньгу. Однако сарапульский староста точно не из забубеных пропойц, абы кого старостой не назначат. Умен мужик и расчетлив, поведения самого трезвого. Хабаровского купчину, угощавшего "четвертью" казенной и сулившего семь гривенников за фунт, отшил сразу — не было с тобой про икру уговора. На уверения передать деньги с попутным пароходом ответил классическим "деньги на бочку", а нет — найдем другого торгована. Раздосадованный хабарчук[26] ушел ни с чем. Михалыч упрекнул меня, что зря эдак крутенко уперлись, может подешевше и выгорело бы все разом продать. Я его успокоил, мол, икра — не рыба, найдутся и другие охотники. Купчина не зря перед тобой, Михалыч, вытанцовывал, пытаясь купить рупь за гривенник! На это Михалыч пару дней хмыкал скептически (я его хмыкарем назвал, он потом еще два дня недовольный ходил) но мне удалось впарить икру заезжему датчанину. Под конец навигации они (пароходы, не датчане, конечно) ходили каждый день, да не по одному, и проезжего торгового люда на них оказалось немало. Сам удивился, в Николаевске икра подешевле быть должна, но я таки продал. А может, у меня в роду были евреи? Хотя откуда в Вятской губернии сыны израилевы? Какой Вятской губернии, очнись, самозванец, ты ж в Николаевске родился! Ладно, ладно, уже никто никуда не идет, то есть идет, нет, едет, в родной город, кстати. Тьфу, баламут, сам себя заболтал. Точно головой подвинешься, как недавно умерший михалычев брат, переселенческий билет которого сейчас удостоверяет мою личность. Или не мою? Или обе моих? Да ты натуральный шизофреник! Ну, шизофреник, ну и что? С нормальным такой херни, как попадание сюда, произойти не могло. Нормальные по трассе как гоняли так и гоняют. И счастливы, только не знают того… Ладно, не заводись, чего попусту нервы жечь.

Какой-то фертик голландский или датский, я точно не запомнил, увидев в натуре сколько это — сто тридцать пудов икры, купил её. А уж черную брал — ручонки подрагивали. Наверное, в своих Европах решил резко разбогатеть, может в поставщики дворцовые поступить. Почетно, наверное, стать поставщиком какого-нибудь императорского или королевского двора. Говорил, корабль у него свой. В Николаевске дожидается. В гости приглашал…

Не понравился он мне. Мутный мужичонка, этот датчанин или кто он там. Уж больно манерный, но взгляд… В натуре, волчий какой-то! Здорово для иностранца по русски шпарил. Как москвич из прибалтов. Может шпиён? Икру для прикрытия купил, а сам вовсе и не датчанин, не голландец, а француз небось, а то и вовсе англичанин. А мне с того какая выгода? Подальше от всяких мутных типов держаться, вот какая! С моей липовой историей надо жить тихо, как мышь и сомнительных знакомств не заводить. Пускай про шпиёнов голова болит у того, кому положено. Вооот, здравое и достойное рассуждение! Только дальше что? Пока не знаю… Живет в Николаевске Михалычев дядька, живет и здравствует, к которому я типа еду, но вот примет ли? Он настоящего Васю Козырева знал, хоть и видел парнишкой молоденьким. Идти к нему или нет — вопрос открытый. Дойдем до Николаевска, там будет видно. Как самый крайний вариант. Как сложится…

Как сложишь, так и сложится. Может, в Николаевске зазимую. Может, с другими купчиной договорюсь. С японцем. И в Японию — фьють! Там тепло, там Фудзияма, гейши… А зачем мне в Японию? Тачками бэушными они еще точно не барыжат. И Ямахи подвесные еще не придумали. Тогда зачем? Рыбки фугу скушать? Есть менее экзотический способ умереть. Японок потрахать? Дык нанайки с ними на одно лицо, ничем не хуже. Некоторые даже по русски объяснится могут, в остальном одинаковы, только в бане отмыть… Нет, Коля, ловить там нечего, русские японцам явно не ко двору. Ну их, нехристей узкоглазых, зарежут и фамилии не спросят. И язык ихний, ры да гры! Нафиг! Нечего мне в Японии делать. Лучше с американцами. Точно! В Калифорнию рвану. Сан-Франциско, Сакраменто, золотая лихорадка, ковбои, виски, револьверы, тепло и бабы в бикини. Только меня тут и видели…

Фантазер ты. Ох и фантазеер! Размечтался, виски тебе, револьверы, бабы в бикини… панталоны они сейчас носят! Пан-та-ло-ны! Ну, про баб в бикини тебе мозг от воздержания сигналит! Хе… будь честным, Колян, это не мозг, это совсем другой орган! Ну и ладно, причина уважительная, я уже два месяца монашествую… Оно бы полбеды, но клавкины ляжки и прочие части тела, неприкрыто сверкавшие по дому там и сям, п****ц как напрягали! Так и норовила подставиться, кобыла бесстыжая — чуть Михалыч из дому, так она то полы мыть затеет и юбку чуть ли не на голову задерет, то переодеваться начнет где ни попадя, то сиськой заденет, то вывалит их, как булки из печи, вроде как нечаянно, даже пару раз в баню приперлась — полотенце, мол, принесла… С трудом избежал греха влындить, сколь бы еще продержался… ну не железный же! Понять бабу можно, тут чистая физиология — сорок пять лет, муж на двадцать лет старше — классическая ситуация, когда шмонька рулит головой. А тут новый мужик, на фоне местных бармалеев весь такой из себя усатенький кроссавчег, нездешний, от того чуток загадочный… вот и заегозилась. Все Колян, уже все, выкинь грешные мысли из головы, больше не будет она тебя телесами дразнить. И радуйся, что оказался морально устойчивым, выдержанным и тэ дэ! А то мог на своей шкуре испытать, чем блядки с замужней бабой заканчиваются, вилы в спине еще никому здоровья не добавили…

И вообще, впереди еще шестьсот километров Амура и Тихий океан. Ну, это ежели в Калифорнию лыжи навострил! Совсем чуть-чуть, ага. Вот придем в Николаевск, определишься, что дальше делать, тогда и о расслабоне думать будешь. Только думать, а не расслабляться! А сейчас тихо сидеть! Ухи все время востро держать! И верить, что ты Вася Козырев, а старший брат тебя к дядьке в работники отправил. По причине слабоумия. И молчать.

На сам пароход я не пошел, хоть и есть там пару кают для лапотной публики. Ну, во первых, за каюту надобно платить, а откуда у крестьянина лишние деньги? Лишних денег ни у кого нету. А на барже тоже каюта, ну почти. С печкой, с нарами, есть где поспать и от непогоды схорониться. А во вторых, на пароходе уж больно много разного народа — офицеры, бабы ихние, господа важные, поп, какие-то монахи, еще публика непонятная. А я в местных реалиях еще плохо разбираюсь. Вдруг с какими расспросами полезут, стой, лупай глазами, как сказану чего не в тему, ну их…

Пока рыбу с икрой грузили, Михалыч сговорился со шкипером баржи. Так, мол, и так, брата мово до Николаевску свези, он за грузом присмотрит, да поможет, коль нужда в чем. Картошки в дорогу дал, лука, яиц вареных полведра… Шкипер согласился. А мне того и надо, с двумя мужиками проще роль отыграть, чем среди толпы на пароходе. Можно тупо сидеть и молчать. Или под дурака молотить, с дурней спросу нету.

За полтора месяца в Сарапульском я чуток сросся со средой — схуднул, к местному говору привык, мозоли натер, сам закосмател, да борода выросла. А то поначалу бритым лицом и прической "под ноль" светился, как прыщ на голой сиське. И всех знаний про тутэйшую обыденную жизнь — книжка "Амур-батюшка", да рассказы дедов с бабками. Жили они много позже сейчашнего, значит рассказывали с чужих слов. Фольклор, короче, мне негодный…

Михалыч сперва маялся, что непонятного человечка приютил. Он явно-то не показывал, однако все равно видать, что внапряг ему такой постоялец. Но общие дела сплачивают, ситуацию сглаживают да сдруживают.

Конечно, будь я откровенным нахлебником, мое появление в Сарапульском, особенно после стычки с мужиками, хреново бы закончилось. Но, кроме засолки рыбы и икры я научил Михалыча с Тимохой и Гришкой калугу и осетра сплавом ловить[27], сети правильно грузить, уши к сетям[28] вымерять и привязывать, наплава[29] резать, грохотА[30] для икры изладил. Клавке показал — какую рыбу на фарш пускать, а какую лучше жарить или варить… Сводил Гриху с Тимохой в ближайшее урочище, где растет лещина, манжурский орех[31] и местный виноград. Показал, что и как с ними делать, попутно нашел им клюкву с брусникой, лимонника с эллеутеррококом нарвал, да рассказал, для чего они годны. Объяснил, что тут под покосы острова выжигают, оно легче чем тайгу корчевать… Перед первым снегом сделал пожог — выше Сарапульского как раз удобно два острова стоят. Заодно островных зайцев в воде наловил целый мешок. Деревенские сначала бухтели — дым два дня душил деревню. Но обошлось. На островах выгорела трава и валежник, а снег с дождем затушил остатки пожара. Сено до деревни по течению сплавлять — милое дело, в случчего его и по льду можно возить, на санях. И Митька выздоровел. Рана у него через неделю затянулась, здорово помог пантенол с антибиотиками. Все-таки организм, не отравленый городской дрянью и поглощением лекарств по любому поводу — чудо! Митька тому пример! Еще пару недель он, по моему настоянию, сидел или лежал, хоть и на третий день ему обрыдло бездельничать. Потом начал мне помогать — сеточку на грохотА плел, да икру на грохоте тер — как раз болящему по силам. Потихоньку, помаленьку и выздоровел.

Уже перед самым отъездом взялся староста всерьез у меня выпытывать кто же я такой. Вопросики с подковырками и раньше задавал, а под финиш насел. Пришлось задвинуть ему телегу про секретную экспедицию, что по царскому указу от министерства финансов назначена и про которую только в Санкт-Петербурге ведают. Местному начальству про нее знать не положено, потому как экспедиция тайно их и проверяет — как и где переселенцев селят, все ли от казны назначенное дают, сколь земельки нарезают, да не обижают ли чем, нет ли поборов или утеснений каких. А то денег из казны на переселенцев трачено много, начальники местные ишшо просют, а девают куда? Сам я из бывших унтеров пограничной стражи[32], мой начальник и проводник на лодке перевернулись и утонули оба, а с ними все имущество, еда, инструмент и документы, а меня вынесло сюда с одним ружжом. Оголодал, вот хлеб и украл… наврал, в общем, с три короба. Еще и паспорт умершего брата выманил, типа, чтоб из экспедиции живым вернуться и дело завершить, хоть какой-то документ нужен. Иначе могу не доехать, не любят местные начальники ревизоров. Прознают, кто таков, пристукнут в темном уголку и скажут — так и было. Царь-батюшка и не узнает про народные чаяния да обиды крестьянские. А с докУментом поди меня ущучь!

Может и поверил… паспорт-то дал! А может, то сыграло, что царским повелением козырнул? Наверное… Не дай бог узнают, что соврал, точно на месте пришибут! Монарха крестьяне уважают всерьез. В каждом доме на божнице портреты Александра Второго! Наравне с иконами! Молятся люди на них с одинаковым почтением.

Так что не сдал меня Михалыч никому, даже шкиперу баржи сказал, что я, мол, евоный брат. Еще и приодел соответственно, указав, что в своей одёже я никак на крестьянина не похож. Пришлось снова привыкать к сапогам и портянкам, но кто в советской армии служил, тому портянки не в диковину. И, к моему счастью, нынче пристав в деревню не заезжал.

Загадка… а может проще все — люди сейчас лучше чем ты думаешь о них, это сейчас они испортились. Во, опять шиза поперла, для тебя и позапрошлый век — сейчас и двадцать первый. Лечится вам надо, гражданин!

Военно-морские байки и побывальщины Никанорыч рассказывает вечерами, когда пароход и баржа встают на стоянку. Еще не везде Амур размечен бакенами и створами, река коварная, мели гуляют по руслу год от года, не везде есть бакенщики, вот и приходится иногда пережидать ночь, отстаиваясь у сел. А днем… днем я смотрю и любуюсь проплывающими по сторонам пейзажами — эх, как же красив и величественен Амур. Он полноводен, еще не взнузданы плотинами его самые буйные притоки Зея и Бурея. Берега и сопки вдоль него еще не обезображены вырубками, привольно зеленеют на косах молодые побеги тальника, которыми лакомятся никем не пуганые тетерева, сопки залиты багряным и желтым цветом увядающей листвы, вперемешку с густой зеленью вековых ельников и кедрачей. Изюбры и лоси пьют воду в устьях проток, их скрадывают медведи. Тигры тропят стада кабанов, волки выслеживают косуль, в заливах кучкуются тысячные стада разнообразных уток, миллионы куликов вприпрыжку скачут по песчаным берегам и косам, готовясь к перелету на юг. Никто не тревожит это буйное изобилие. Чистейший воздух, напоенный запахом увядающих трав, опадающей листвы, созревших ягод и хвои. Небо, по осеннему белесое, но огромное. Простор. Несказанное чувство покоя и воли. Редкие деревеньки выглядят незначительно, они как будто придавлены величием и мощью сопок, огромного неба, могучей рекой, дикая природа царствует и торжествует. Я стараюсь увидеть и запомнить все то, что живущие в моем времени, увидеть не смогут — всю красоту первозданного, еще не тронутого людскими руками Приамурья. И благодарю силу, внезапно и безжалостно забросившую меня сюда, чем бы эта сила ни была, за эти минуты, за кусочек прошлого, ставший моим настоящим. И тут же с горечью ловлю себя на мысли, насколько мерзко и мертво сотворенное здесь людьми за сто пятьдесят лет… и мною в том числе — мосты, дороги, разъезды… и опустевшая тайга, загаженные речки и ручьи… вроде для людей делалось, но все-таки очень, очень многое оказалось сделано неправильно, не по уму, сикось-накось, в общем — через жопу, господа и товарищи…

Никанорыч к рефлексии не склонен, посмеивается надо мной, увлеченно любующимся окружающими пейзажами, дескать, темнота деревенская, лапотная. Мол, в своем Сарапуле ни речек больших, ни сопок крутых, ни зверья столько не видал, не снедал. Язык иногда аж чешется от язвительного замечания, но нельзя из образа скорбного умом Васи выпадать. Потому помалкиваю. Да и не только потому — Никанорыч по всем меркам крутой и тертый мен, заслуженный. Русский военный моряк, на корабле прошел Атлантический и Тихий океаны, Петропавловск оборонял, на англичан в штыковую ходил, пушечной картечи не кланялся, был ранен… Много чего видел и пережил простой русский мужик Фролов Иван Никанорыч. Посему я сношу его шутки и подколки без всяких обид. Он, кстати, знаток и любитель оружия. Родственная душа. Надо как-нибудь вечером его аккуратно раскрутить, чтобы он сундук свой отпер. У него там ух сколько всякого разного. И всё — раритеты! Для меня точно! На поясе Никанорыча револьвер всегда висит, не иначе Кольт. Уж больно рукоять похоже изогнута, как у ковбоев в вестернах. Посмотреть бы пушечку, да руками помацать. По мишенькам пострелять. Да узнать заодно — откуда тут Кольты, да почем. Я б купил, особенно если под унитарный патрон. Или еще шпилечные с капсюльными в ходу? Встанем на ночевку, ей-ей, настропалю нашего ветерана на показ оружейных мод. Шутю.

Гудок! Ого, а ведь мы к Пермскому подходим! К будущему Комсомольску! Точно! Ну чего, ты ж вроде как сюда стремился, Михалыч? Дык приехал, гы-гы! Иди ругаться! Только базу, где кабель уперли, построят лет через сто двадцать… Левый берег на нонешний вообще не похож, марь да болотина, а вот сопки правого точь в точь! Вон и Пивань. А напротив вход в Мылки![33] Уток-то, уток… стойбище нанайское, лодки на берегу, чумы, люди, собаки бегают. Эх, бинокль в сумке схоронен, доставать нельзя, а то поглазел бы… Так, Никанорыч зовет, трюм рассупонивать, пермяки тоже рыбу грузить будут, еще немного и подойдем.

Глава пятая. Хорошо живу

У ближнего к дощатой пристани костра залихватски-весело наяривает гармонь. С немалым удивлением слышу:

Мимо нашего окна

Понесли покойника

А у упокойника —

Выше подоконника!

Многоголосый заливистый хохот. А гармонист продолжает выпевать на удивление чистым тенором:

Утки плавают в пруду,

Серенькие крякают

А я милую люблю,

Только серьги брякают!

И опять взрыв хохота. Деревенская молодежь скучковалась рядом с гармонистом (это матрос с парохода) и отплясывает под частушки. Несколько молодых женских голосов задорно затягивают:

Ах, была я молодая,

Ах, была я резвая,

И в окошко за любовью

К гармонисту влезла я!

Снова заливистый смех и бешеный перестук каблуков по дощатому настилу пристани. Эх, где же мои двадцать лет! Мне бы сюда молодым попасть! Уж я бы тут отжег! И поплясал бы, и погулеванил! Девахи местные — ух, какие складненькие, да с огоньком! А как титьками трясут, как ногами перебирают, лица раскрасневшиеся, цветут улыбками! Красавицы! Даже бесформенные платья их нисколечки не портят…

Но частушки-то, частушки… Полтора века прошло, а слова не поменялись! Или гармонист тоже попаданец? Быть того не может! Тем временем женские голоса слаженно выдают:

Гармонист, гармонист,

Положи меня под низ.

Если будет хорошо,

Положи меня ишшо!

— Ох и озорные тут девки, ох и бедовые! Оженят матросика-то, оглянуться не успеет! — лицо у Никанорыча веселое, в отблесках берегового костра он напоминает то ли домового, то ли лешего… Скорее лешего, домовой, по моим понятиям, старичок махонький, как Нафаня из мультика, а Фролов мужик рослый, во флоте служил, мелких во флот не набирают.

— Дык пермские! — поддакиваю. Ну а чего глупОй Вася может сказать? А с берега доносится тенорок гармониста:

Эх, ёшь, твою мать

Бабушка Лукерья!

Нет волосьев на п**де

Навтыкала перья!

"Чистая" публика чаевничает за столиками на палубе парохода, не смешиваясь с пляшущими крестьянами. Среди них офицеры, несколько молодых, интеллигентного вида женщин со страдальческим выражением лиц, видать простонародные песнопения оскорбляют их тонкую натуру. Какой-то поп сидит за одним столиком с капитаном. Ох и рожа у него (капитан-то вполне достойно выглядит) в темном углу встретишь — в портки навалишь. Поп что-то напористо требует, уж больно мимика у него энергичная, но капитан, улыбаясь, сначала отмахивается, а после какой-то фразы духовного отца серьёзнеет, рассержено его обрывает и даже хлопает ладонью по столу. Публика оглядывается на эдакий демарш, поп удивленно таращит глаза и замолкает. Капитан резко встает и покидает палубу. Погода великолепная, ранние сумерки, но уже видны первые звезды, растущая луна поднялась высоко, ни ветерка, ни мошки с комарами, прохладно, но, накинув какую-нибудь душегрейку, вполне комфортно посиживать на воздухе, наслаждаясь отдыхом после трудового дня.

Мы с Никанорычем сидим на палубе баржи, греем чайник, пьем чай вприкуску с рафинадом каменной твердости и неспешно беседуем, иногда смеемся особенно ядреному, по местным меркам, куплету.

Я не буду тебя еть

У тебя сырая!

Пусть е***т тебя медведь

Он не разбирает!

На берегу уже даже не хохот, а дикое реготание. Смеются даже на пароходе. Не все. И мы хохочем оба, очень уж как-то под настроение частушечка легла. Никанорыч верен себе — рассказывает военные и местные побывальщины, учит уму-разуму. Я ему поддакиваю, пью чай, окуная в него рафинад, иначе не угрызть и удивляюсь рассказанному, как темному, недалекого ума крестьянину и положено. Егор, как началось гульбище, ушел на берег, к местным. Правильно, чего ему с нами, старыми пнями сидеть, насидится еще. А с берега бабы снова поддают жару:

Милый мой, милый мой

Не ложись ко мне спиной

А ложись-ка грудию

Доставай орудию!

Я хохочу, Никанорыч тоже улыбается, но уже смотрит на гулеванящих с легким осуждением. На пароходе тем временем большинство публики начинает уходить с палубы. Холодает, да и многим не по нраву грубые песнопения. Тут я вспоминаю, что Фролов так и не досказал мне про Петропавловск:

— Никанорыч, ты про Камчатку сказывал, дескать, приплыли супостаты, а дальше-то чаво у вас вышло?

Фролов охотно отвлекается от происходящего на берегу и я делаю вывод, что явной и публичной похабщины он не одобряет. Это важно. Чтоб и мне при случае ничего лишнего на эту тему не брякнуть.

— Дальше-то? Я комендором службу нес, при пушках, значит. Батареи пушечные поставили в разных местах, чтоб и друх дружке помочь, если супостат нагрянет пехтурой, перекрестный огонь называется и чтобы по чужим кораблям стрелять, поджигать да не давать десант высадить. Мне было назначено на шестую батарею, которая самая центральная. И началась баталия. В первый же день, тольки англичаны на пушечный выстрел подошли, наши пушкари с Сигнальной батареи первым залпом попали в ихний фрегат и убили ихнего адмирала Прайса чи Крайса, ни дна ему, не покрышки. И в тот день англичаны с хранцузами больше к нам не лезли.

— Еще бы, первым залпом да в самую головку. Вот и забоялись, — поддакиваю, а сам думаю, что про Петропавловскую оборону слышал где-то что-то, а теперь передо мной ее участник, ветеран. Для меня это одинаково, что ветеран Куликовской битвы — из области фантастики. А вот — живая история передо мной сидит, чай прихлебывает.

На берегу утихли песельники и умолкла гармонь, но народ не разошелся, гулянка продолжается — слышны оживленные разговоры, временами раздается многоголосый смех. Звуки тусовки временами напоминают закадровую озвучку и я непроизвольно улыбаюсь, ведь действительно смешно.

"Живая история" тем временем машет рукой:

— Я так соображаю, что они между собой судили-рядили, кто таперича у них главный. Мы про адмирала энтого узнали-то потом, когда англичанов в полон взяли. А спервоначалу-то дивились — один залп и корабли вражеские из боя вышли, отошли подалее и встали на якоря. Стояли оне день и еще ночь, не двигаясь, тольки народ по палубам ходил, да дозорные в трубы на берег глядели. А мы на них. На следующее утро снова стали воевать. Всеми орудиями палили по нашим батареям, да по "Авроре" с "Двиной". Считай — шесть кораблей супротив двоих наших. В "Аврору" да "Двину" попасть толком не сумели. Они в бухте стоят, а тудой не войти, береговые батареи не дают. Им и досталось — две батареи на берегу ядрами изнахратили, часть пушкарей побили-поувечили. Как батареи замолчали, с кораблей выслали десант на лодках, батареи захватывать. Только не выгорело им. Наши ахвицеры с городских батарей как увидели, что лодки с десантёрами к берегу прут и к высадке готовы, бегом туда стрелков с охотниками. А стрелки наши даже не выстрелили ни разу! Подбежали, да как заорут "Ура"! Десантерам в окопах бы засесть, в батарейных редутах, да отстреляться. А оне сразу драпать, понабились в свои лодки, да быстрей-быстрей гребсти оттель, хоть и было их раза в три больше, чем наших. Кишка у них тонкА оказалась! Как наше "Ура" услыхали, только пятки ихния засверкали. Наши стрелки даже вдогон пальнуть ни разу не успели. Ахвицеры дивились, что ни одного заряду ни стратили, одним криком до усеру их перепугали.

— Хе, получается французы с англичанами трусы, а не вояки!

— Ишшо какие! — Никанорыч раскраснелся, движения стали резкими, речь отрывистой. Видно, что мыслями он сейчас там, в Петропавловске. Глотнув чаю, он продолжает:

— Опосля они три дня на кораблях сидели, готовились. И мы тожеть. Разбитые батареи починили, порох — ядра поднесли, снова ждем. На четвертый день опять война — бомбами по батареям да по кораблям. И десант на лодках, под тыщу человек, чтобы уж сразу наверняка ударить.

Опять они две наши батареи артиллерией снесли, пушки да людей побило. Кто с тех батарей живой остался, отошли к городу. И нашей батарее досталось, тогда меня в ногу и ранило. Но стерпел, да и вгорячах не шибко больно. Замотали мне ногу и снова я к своей пушке. Тут десант ихний, на нас идут. А мы их картечью! Стали они густо падать, увидели, что не пройдут и на сопку отошли. Батарейными пушками их стало не достать, углы возвышения не те, директрисы огня другие. И некогда пушки разворачивать, не успеем. А англичанам с той сопки и в город легко попасть и другие батареи можно с тылу расстреливать со штуцеров своих. Завойка, енерал петропавловский, увидал такое дело, кричит — Ко мне все! Мы сбежались, он и говорит — надо десант отбить, а иначе все погибнем без славы и без толку и город отдадим ни за понюх табаку. Мы ружья похватали, примкнули штыки и вперед. И он с нами! И ахвицеры наши! По сопке вверх, напролом, через стланик[34] быстрее лосей рванули. Как поближе подобрались, по супостату залпом из ружей ба-бах! А потом "Ура!" и в штыки пошли! Как крысы англичаны заметались, ей богу! И снова их много больше нас, а задали стрекача оне сразу, по кустам прятались, часть со страху со скалы кидалась, лишь бы от штыков наших втечь. Я двоих аль троих штыком приколол, а иные матрозы да мужики-петропавловцы по пять-семь! У некоторых и по дюжине вражин набралось, особливо у кого родичей да товарищей ядрами поубивало.

— Страшно было?

Никанорыч сначала молчит, шмыгает носом, потом признается:

— Когда бомбы к нам на батарею стали долетать, страшно! Ить не знаешь, куда она, подлая, попадет. Ранило, так дюже испугался. Бахнуло шибко, оглушило, по ноге как палкой железной, не чую ее. Но на ноги встал, шагнул раз, другой, вроде могу ходить-то, хоть и болит. Жонки местных мужиков при батареях были, раненым помогать, прибежала одна, холстинкой ногу замотала, попить принесла, а я и ничего, вроде оклемался, только разозлился — страсть! А в атаку пошли, уже и не страшно, наоборот — азарт: мы вас, сучье племя, как портянки щас порвем! И штык воткнем по самую сурепицу! И воткнули! После боя в плен взяли всего штук пять англичанов. Это, которые по кустам схоронились, да мертвыми прикинулись. А тех, кто не убежал, всех на штыки вздели!

Несмотря на хромоту, Никанорыч молодцевато выпрямился, покрутил левой рукой ус, а правую положил на рукоятку револьвера. Он даже помолодел, лицо его разгладилось, в глазах заиграли опасные огоньки. Передо мной стоял не израненный несчастный инвалид, а русский военный моряк, лихой и грозный.

— И не сунулись оне более, через два дни снялись с якорей и ушли.

— Герой ты, Никанорыч, настоящий! Как есть герой! — я искренен и говорю от души. И тут же интересуюсь:

— А награды вам были за страсть такую? Ить смертоубийство одно. Ты, опять же, в бою поранетый.

Никанорыч разглаживает усы:

— А как же! По указу государя-ампиратора Лександра всех наградили! Мне сам енерал Завойко мядаль вручал!

— А почему не капитан ваш? — неосторожно ляпаю и понимаю, что выдал себя, выпал из образа деревенского дурачка, которому не дОлжно разбираться в таких тонкостях.

Никанорыч с интересом смотрит на меня, но я делаю тупую-тупую физиономию и он, не комментируя неосторожную фразу, отвечает:

— Раненых в боях на "Авроре" и "Двине" в Николаевский пост отвезли, всех — и солдат и матрозов и мужиков с тунгусами. Пока Петропавловск эва… эвакури. вот же словечко-то, язык вывернешь, пока скажешь… э-ва-ку-и-ро-вали, во! и в Николаевск шли, нога гнить начала. С осколком вместе грязь со щепками в рану попали. Корабельный фершал осколок вынул и рану почистил, ан не до конца, долго она у меня кровила, даже хотел ногу отнять, чтобы антоновым огнем не взялась, но я не дал. А куда одноногому? По дворам побираться? Ну и не дал ногу резать, а она гнить. Николаевские лекари выходили, ползимы мне ногу чистили да штопали, земной им поклон. Однако не та ужо нога стала. Видать, пока лечили, в ноге ковырялись, вот и резанули жилку какую. Но я без анбиции! Многие из раненых вообче богу душу отдали. А я живой и о двух ногах, пущай и хромый.

А тесно было — страсть! В Николаевске не ждали столько народу-то. Изб не было, хворые где ни попадя лежали — по избам, по сараям. Геннадий Иваныч[35], начальник Николаевский, храни его Господь, живо всех в оборот взял и наказал строго — лес рубить, избы да казармы строить, глину копать! Матрозы, солдаты, казаки, пока снегу по грудь не навалило, рубили лес, строили город, заодно и лазарет изладили.

Тут промашка вышла — лес сырой, ну и стены сырые. Оно всяко лучче, чем на морозе околеть, но морозы вдарили и стены начало гнуть, в щели дуть, как их не затыкивай. В избах новодельных вместо печек — чувалы[36], тепло не держат, дров много жрут, чуть потухло — холодно. Не углядели раз, проспали, выдуло избу, ну и застудился я. А ишшо от раны до конца не одыбал. Снова меня в лазарет, ить скрутила меня лихоманка так, что свету белого не взвидел. Но одыбал. Ишшо дохтур дивился — двужильный ты, Ваня, говорит. Там и вручили мядаль. Завойка Василь Степаныч даром, что полный енерал, всем, кому награды пожалованы, руку жал, не чинился и за службу благодарил! Пока лечили, "Аврора" весной, как лед сошел, снова ушла воевать. А я остался. Колченогие к морской службе не годятся, хучь и просился я… Не положено, грят! Так и остался тут. Летом на барже, зимой плотничаю.

— А в Расею, домой, чего не возвертаисся?

Фролов хмыкнул:

— Некуда возвертаться. В рекруты потому и отдали, што сирота. Отца вместе с конем волки в степу заели, матка с горя слегла да не встала… Да и чего мне там? Обчество отцову землю ужо давным-давно поделило. Остается только в батраки итить. А я ужо тут разбаловался, кланяться отвык, мне там не ужиться. Кто я там? Голь перекатная, перед всеми шапку придется ломать. А тута я вольный! И сам себе голова. Погляди-кось, какое вокруг богачество немеряное — рыбы от пуза, птица, зверь непуганый, леса бери сколь хошь, только не ленись! Я ить только в матрозы негодный, а так на все руки мастак! Дом построил — загляденье, а не дом! Землицы мне нарезали, баркас изладил, анбар, сенник, баньку поставил! Царь-батюшка от податей да рекрутчины всех местных поселян ослобонил — живи да богатей!

Тут Никанорыч замолкает, вздыхает грустно:

— Вот только нет хозяйки в моем дому. Мало тут баб, новоселки все с мужьями, а ребятня ихняя пока ишшо подрастет… К нерусским, тутошним душа не лежит, да и грязнули оне, ходил я к ним… Я ить ишшо не старый, мне полных тридцать пять годков. Была бы путевая баба, давно б ужо детишков нарожал…, - и опять замолкает.

А мне казалось, что он мой ровесник! Неуместно вспоминается прикол: Абрам родил Исака, Исак родил Иакова, а потом случилась какая-то херня и рожать стали бабы. У меня непроизвольно расползаются губы в улыбке. Прекрати, придурок, немедленно! Задавливаю смех, жестко одергиваю себя, вижу — тема для Никанорыча неприятна. И разворачиваю разговор в другую степь:

— Иван Никанорыч, а пошто ты оружию кажин день носишь? Не война, чай!

Он явно рад сменить тему, приосанивается и согласно кивает:

— Не война, но порядок быть должон! К оружию привычка нужна. И навык. Для того оружие завсегда должно быть при себе. Как ишшо одна рука. Ухо востро надо держать, ить вокруг не Колесниково твое, не Сарапул, не Вятка, а тайга. Народу мало, полиции почитай что и нету, а встречаются и хунхузы китайские, по нашему разбойники, и беглые и просто лихие людишки. Их только оружием стращать, иначе пропадешь. Особливо хунхузов, они по русски ни бельмеса не понимают. Чистые басурманы и тоже оружны. Только у них старьё — фитильные ружья да кремневки. Ежели их встренул, надо сразу палить, хоть в воздух, а лучше наповал. Еще иноземцы в Николаевск приходят — мериканцы, французы, голанцы, датчане, всякие, в общем. Ихние матрозы людишки наглые да задиристые, особенно когда своей виски аль рому налакаются. А к оружному не лезут, хоть и буяны изрядные. Китайцы и японцы, те другие — в порту, в городе порядок чтут, русскую власть побаиваются, русских уважают и с нами не задираются. С корабля в город тольки по делу, на берегу хмельного в рот не берут, с нами без нужды не якшаются, у них для того капитан назначен.

— А как отличить — хунхуз или гольд? Я ить видел и гольдов и китайцев — на одно лицо, желтые, узкоглазые…

— Невелика наука. Гольды на голове волос не стригут, в косички заплетают, а у хунхузов головы бритые. Летом гольд в лес не пойдет, чего ему там. Он в лес зимой ходит, за пушниной, а живет возле речки, она ему и пашня и кладовка. Значит, ежели летом встренул далеко от речки узкоглазого — хунхуз, особенно ежли бритый. Хунхузы в набег ходят по трое, по пятеро. У них с собой завсегда поклажа для дальней дороги, значит за плечами сурьезный такой вьюк с лямками. Он в набег еду тащит, либо ханьшин на продажу, но это другая статья, контрабандисты разбоем не озоруют, а с набега покражу несет. А гольд ходит налегке, с копьем, пальмой по ихнему. Редко-редко с ружьем. И в лодке один, ну вдвоем с бабой. Если с бабой, то баба гребет. Ленивые они, гольды. Лодки у них тоже разные — у хунхузов дощаники, а у гольдов лодки, из дерева долбленные аль из бересты сделаны. Видал небось?

— Ага. Вон, на Мылках стойбище проезжали, там такие стоят!

— Кхы… а ты откель знаешь, что ихнее стойбище Мылкой обзываецо?

Вот же. В самом невинном разговоре умудрился сесть в калошу. Ну, выкручивайся, осел, иначе…

— Дык местные сказали.

— И когда успели? Вроде не было про то разговору…

Я поспешно "перевожу стрелки" на более нейтральную тему.

— Никанорыч, а ты стрелял с оружии своей?

— А то! Весной купил американский револьверт. Кольт Нэви[37] называется. Стало быть новый. Точно новый. Гляди!

Никанорыч вынимает из кобуры здоровенный револьвер с граненым стволом. Крутит барабан, откидывает сбоку крышечку, поворачивает револьвер стволом вверх и высыпает на ладонь… патроны! Самые настоящие! Видно, что вообще-то револьвер не совсем новый, уже вволю пострелял. Во всяком случае, ношеный изрядно — потерта рукоять, есть мелкие царапины на барабане и стволе, грани и срез ствола местами стерты до белизны. Показываю пальцем на патрон, Никанорыч кивает, беру, рассматриваю. Да, патрон. Но это еще не "тот" патрон. Он без капсюля, значит, как и современный мне мелкашечный — бокового огня[38], латунная толстая гильза, пуля свинцовая, калибр около сантиметра. И, небось, дымный порох. Я слышал про такие, а вот увидеть сподобился в первый раз. Никанорыч назидательно поднимает палец.

— Вот, Василий, ты правильно смикитил, новая штука, унитарный патрон называется. В гильзе зараз пистон, порох и пуля. Выстрелил шесть разов, быстро раз-раз, выбил их вот этой штукой (Никанорыч показывает на экстрактор, что справа от ствола) потом раз-раз, зарядил еще шесть и опять готов к открытию огня! Не то, что раньше!

— А что раньше? — интересуюсь.

— Раньше надо было пороху в ствол засыпать, потом пыж шонполом затолкать, потом пулю забить, пистон поставить на брандтрубку[39] и один раз стрельнуть. И заново заряжать. Мешкотное дело! А ежели под дождем, или на ветру, то в ствол и песку и воды наносило, осечки через раз случались. Вроде зарядил, приложился, щелк — ан нет выстрела, а супостат уже перед тобой, некогда снова заряжать, бей его штыком да саблей.

— Эге, а ежели супостатов али лиходеев трое-четверо? Тогда как?

— Тогда, Василий, с собой надо было носить три-четыре пистолета и саблю. Аль бебут — это кинжал такой, флотский. Отстрелялся, саблю в руку и рубить — колоть. А таперича — шалишь! Шесть пуль зараз — это тебе не фунт изюма! А винчестер ихний и вовсе пятнадцать!

— Скока-скока?

— Вот стока, — Никанорыч растопыривает все пальцы на руках и потом еще раз одну пятерню. Ну, тут он прибавил лишку, сдается мне, что четырнадцатизарядные вроде были, не больше. А может и не знаю чего…

— Ого! А винчестер это что?

— Это винтовка новая, магазинка. Стреляет быстро — страсть!

— Покажешь?

Никанорыч хмыкнул:

— Тебе зачем?

— Дык… интересна… А энтих, патронов, где берешь?

— Мериканцы который год в Николаевске лавку держат. Торгуют ружьями и револьвертами, пистоны к ним продают, пули, порох, дробь, патроны. Снаряжение у них там всякое — разное, струмент опять же — пилы, топоры, лопаты, огнива[40], лампы карасиновые. Мериканская одежа-обужа — шляпы, сапоги, перчатки… чего только нету! Сам увидишь, как дойдем. Она на берегу, лавка-то ихняя, рядом с портом. Чтобы товар таскать недалеко.

— Стрельнуть дашь?

— Ну, коли есть охота… Завтра постреляем. Щас уже темно, почти ничего не видать, да и народ еще вон бродит туда-сюда. Половина деревенских уже спит, чего пальбой их булгачить. Завтра днем и постреляем. И Егорка заодно стрельнёт, давно пора его учить-натаскивать, да недосуг все.

— Никанорыч, а сколь ружей у тебя?

— Хе-хе! Много. Цельный ящик. И дома еще.

Глава шестая. Ну никогда не было, и вот опять!

… от причала в Софийске[41] отошли сильно позже полудня — заезжий поп служил службу в местной церкви. Собралось все население, все пассажиры и команда с парохода, кроме вахтенных. Я не пошел — в церковных камланиях и песнопениях не разбираюсь от слова совсем, а упороть какой-нибудь косяк могу, знаний в церковных делах полный ноль. В поголовно верующей стране нарушение религиозных правил с рук никому не сойдет, мне тем более. За кощунство и вероотступничество карают жестоко.

Как оказалось — ничего не выгадал… Ну, почти. Никанорыч вернулся какой-то вздрюченый, в глаза не глядел, резче, чем обычно командовал Егоркой, потел, хмурился и злился. Что-то произошло! Поглядим. Если что, сам скажет. А если будет молчать… Мои гадания кончились просто — Фролов отослал Егорку на нос баржи, за тросом глядеть и подозвал меня, мол, дело есть. Вполголоса сказал:

— Отец Георгий тобой интересовался, Василь Михалыч.

— Поп?

— Он не просто поп, иеромонах[42] ажно с самого Питерхбурха, — воздев указательный палец, с необычайной важностью лица, Фролов не говорит, а вещает.

— Ну?

— Баранки гну!

— Какие баранки? — туплю, как и должен недалекий Вася Козырев.

— Хватит, Михалыч, — в голосе Ивана злинка, — Мне твой брательник, конечно, сказал, что ты малость дураковат, однако врал он. Совсем ты не глупОй, а шибко себе на уме, только прикидываисся. Я бы плюнул и забыл, дело не моё. Но столичный поп-то неспроста тобой интересуется. Да так, быдто знает тебя.

— Дык…, - с ненаигранным недоумением развожу руками.

— Кулдык! — передразнивает Никанорыч, шмыгает носом и продолжает: — Он опосля службы меня остановил, стал выспрашивать, а отчего ты к службе не пришел, кто ты на барже, откуда взялся, да не старовер ли, с кем дружишь, какие разговоры ведешь, может от кого опаску имеешь, да кто родичи твои. И хитро выспрашивал, с подвывертом, чисто сыщик, а не духовное лицо.

— Как это?

— Опять ты за свое…, - Фролов с досадой повел головой: — Смотри, осержусь, да выгоню.

Делаю удивленное лицо:

— Кудой?

— Тудой! Сгоню на берег, когда ночевать будем и иди куды хошь. Сам найдешь кудой! Ты думаешь чего, одни дураки вокруг? А ты один хитрован? Тута всяких видывали, да перекидывали!

— Не пойму я, Никанорыч, чой ты на меня осерчал!

— Не поймет он! Вот возьмут тя за гузно, да и меня за компанию, враз поймешь!

— Да что я такого исделал-то?

Фролов неопределенно хмыкает и задает коварнейший вопрос:

— А вот чего ты и правда к обедне не пошел?

Б***ь, приплыли! Ну чего тут скажешь… Мысль лихорадочно мечется, как шарик пинг-понга, ничего путного придумать не могу и натужно выдавливаю:

— Дык… не звал никто…

Фролов укоризненно смотрит мне в глаза, свирепо выдыхает через ноздри:

— Теперь понятно, зачем ты иеромонаху надобен. Ты, видать, сектан, Михалыч. Аль супротив веры православной идешь. И начудасил знатно. Аж в Питербурхе ведают. И потому отца Григория за тобой прислали. Откуда узнали только? Небось донес кто…

Он молчит пару минут, снова вздыхает, строжает лицом и выдает:

— Либо ты мне все обсказываешь, либо я тя сам заарештую. Нехай становой с тобой разбирается. С иеромонахом вместе. И перестань дурака валять, не серди меня. Проговорился ты. Разов пять.

Сижу, молчу. Правду сказать? Хуже вранья выйдет, не поверит Никанорыч. Или поверит, испугается, решит, что из будущего человек — не иначе козни сатанинские, сам с испугу пристрелит. Врать? А что врать-то? Размяк, осёл, расслабился. Едем кайфово, питаемся сытно, людишки округ простые, душевные, незлобливые… Верно говорят, что простые только карандаши бывают. Люди всегда и везде люди… х*и на блюде… что ж ему наплести-то? Время идет…

— Не помню я, Никанорыч, себя. Совсем. Петро летом меня нашел на берегу. Домой принес, вЫходил. Толку с меня в крестьянстве немного, не пахарь я. Да и старый уже. Только харчей перевод. Как рыба пошла, пособил Петру, рыбу с икрой посолил. Только не помню, где сей навык приобрел… совсем не помню… Пётра, супротив прошлого года, втрое заработал, да и мне чуток грошей перепало. Он за то спроворил мне переселенческий билет брательника свово, что в прошлом годе богу душу отдал. И наказал ехать в Николаевск, на корабль какой просится да уезжать с Расеи. Сказал Петро, что тут спокою мне не будет, пристав нагрянет, учнет спрос наводить, аль донесет кто и каторга мне. Да и ему. От так. А кто я и откуда — мне самому неведомо.

— Брешешь!

— Вот те крест! — размашисто осеняю себя щепотью. Вроде правильно, Фролов задумчиво кусает нижнюю губу. И откуда что взялось, в своей жизни ни разу не крестился, в церкви пару раз был — брат двоюродный венчался, да из любопытства по малолетству заходил. Не о том думаешь, Коля! Вот с каких таких щей во мне надобность заезжему попику — это вопрос! И нагрузил шкипера поп знатно — вон как его думки обсели, мысли сейчас из ушей полезут.

— И вот прям таки ничего не помнишь?

— Не помню. Ни мамку с тятькой, ни откуда родом, ни имени, ни чьего роду-племени. Уже на Васю привык откликаться. Даже как молиться запамятовал. Только руки что-то и помнят. Куховарничать могу, рыбу ловить, солить, икру готовить. Но где научился…, - пожимаю плечами.

Иван снова молчит. Долгонько так. Молчу и я. Достаю кисет, трубку, не торопясь набиваю ее, машинально ищу зажигалку, опомнившись, встаю и иду в каюту к еще непогасшей печке, раскуриваю трубку. Возвращаюсь и снова усаживаюсь рядом со шкипером.

— Вопчем, Михалыч, или как тебя кличут, неважнецкие твои дела. Занозил ты иеромонаха чем-то, не отстанет он. А как только затребует к себе, побеседует, то и сам пристава покличет. И все.

— Поп мне не начальник, покличет, дык итить к нему я не обязанный, не дворовая девка чай, не монастырская служка, не крепостной. Но спортить жизнь может, тут ты, Никанорыч, прав. А что ты ему сказал про меня, ежели не секрет?

— Дык… что и Петро сказал, что дурачок ты. И как мне таперича от моих россказней отбояриться — не знаю.

— Сколь до Николаевска осталось? День, два?

— Послезавтра к вечеру должны прийтить. Ночевать нигде не будем, тут от Софийска до Николаевска везде бакены и створы стоят, ходом пройдем. А ты чего задумал?

— Если подмогнешь чуток, вместо арештования, то уйду. Нешто поп ночью будет с меня спрос учинять? Вряд ли… Наутро оставит. А утром меня и не будет, скажешь — ушел, а куда, бог весть. И пущай ищет до морковкина заговенья, если нужда такая.

Фролов хмыкнул, прищурился, оглядел меня с головы до ног, покрутил скептически головой:

— И куда пойдешь?

Вопрос ставит меня в тупик. А ведь и правда — идти некуда. К Михалычеву дядьке? Классная идея, чо уж там!

Фролов хмур. Видно, что в сильном напряге мужик. С чего бы? Столичный поп так сильно его пугает? Чем он может напугать? Рожей своей? Ну только что ей. А больше-то и нечем! Нет власти у попа! Настучать в полицию — может! А приказать что-то, или требовать… да его любой к бебене маме пошлет и ничего тот поп не сделает, утрется. Значит. а значит, у Никанорыча за душой есть какие-то свои замуты, потаенные и чужой интерес его напрягает… Хм… додумать Фролов мне не дает, уставился в упор:

— Скажи-ка, Вася, навострил ты лыжи к иноземцам. А нешто не знаешь, что не велено серой хрестьянской скотинке без спросу из Расеи уезжать? Ить по билету переселенца ты хрестьянин и там прописано, что в Амуре тебе жить, в селе Сарапульском. Так?

— Ну да.

— А как ты уехать собирался? Где это видано, чтоб по своему хотению, хрестьянин сел на иноземный корапь и алга? А вдруг недоимки за ним, беглый он аль еще чего похуже? Ищи-свищи его потом! Таможня не пропустит. С этим, Василий, строго.

— Никанорыч, нешто никто не ездит?

— Купцы ездят. У них тож не просто так, гумага купецкая. Но ты-то не купец! А из крестьян тока сектаны — молокане, духоборы всякие, староверы тож. И тож, по специальной гумаге, из императорской канцелярии, мне знакомый таможник баял. А ты не из них ли будешь, не из сектанов?

— Да не знаю я!

— Ну, крестишься ты православным обычаем. А к обедне не пошел! Почему?

— Потому… не помню ни одной молитвы я. И как в церкви себя вести тоже не помню. И документ липовый. Пошел бы, да обмишурился в чем — казаки прибили бы за богохульство или прям там сыск бы учинили.

— Ну, могет быть и так… А пошто в Америку собрался?

— А куда ишшо? К япошкам? Оне же азиаты узкоглазые, нехристи, по нашему не разумеют, гыр да быр. А в Америке, я слыхал, русские есть. Много. На Аляске да в Калифорнии…, - я осекся. Фролов смотрел на меня с немалым удивлением.

— Откуда знаешь?

— А вот как-то на ум само пришло… значит раньше знал, — говорю, стараясь выглядеть не менее удивленным.

Фролов испытующе сощурился:

— Про Калифорнию знаешь, про Аляску, а ить не кажный вятский про то ведает. Про японцев говоришь, будто, как меня, их видел. Грамоту разумеешь, даже по англицки, я ж не слепой — видел, как ты на моем Кольте клеймы рассматривал. Губы шевелились, значит читал. И соображаешь быстро, хрестьяне — оне тугодумы. Куховаришь ты знатно, особливо рыбу — не кажный повар так могёт! Сомы твои — эх, господа такого не едали, вот ей богу! Шкуришь рыбу привычно, ловко так. Да и ловишь, как будто в воде видишь, хде черпать, удочки излаживаешь на раз, карасей как природный гольд трескаешь — раз, раз и тольки хребтинка обглоданная. Из новоселов никто так не может, все косточки выбирают. А ты запросто. Кто же ты таков? Не пахарь, это точна! Руки у тя совсем не крестьянские. Похоже с Волги ты, с низов, мабуть с самой Астрахани. Слыхал я, оне там рыбу так же трескают. И толстый ты для хрестьянина, физиомордия круглая, наетая. Мож поваром где был при господах? Аль на судне каком?

Пожимаю плечами. Никанорыч продолжает нудить:

— И непрост ты, Вася. Ой, непрост. Под дурачка-то ловко машешь, Егорка и не догадывается по молодости. Кабы не словечки городские, да барские, что мимоходом у тя проскакивают… Свяжись-ка с тобой… Подведешь меня под монастырь! Ой, подведешь… Да ужо подвел, коль вскроется, что ведал я, что ты убогим только прикидываисся. Вот забожись, что не мазурик ты!

Я засмеялся, несмотря на важность момента, так это забавно прозвучало. Как дети они тут иногда, ну совсем.

— Иван, свет Никанорыч, да мазурик любой божбою забожится, лишь бы обжулить тя, да объегорить! Он тем и проживается, работа у него — людей омманывать. И ничего святого нет у него за душой, такие ухари есть, что и в церкви крадут. Вот ей-богу, крест святой, не мазурик я, не беглый, не гультяй каторжный, не душегубец, — троекратно крещусь. И спрашиваю:

— Ну что, теперь веришь мне?

Фролов так на меня посмотрел, что сразу стало неуютно. М-да. Переборщил…

Мимо проплывают бесконечные сопки, заросшие густым ельником. За прибрежными сопками поднимаются гольцы, верхушки которых уже побелели. На них уже зима, которая вот-вот наступит ледяной пятой на реку. Последние дни октября, последние дни навигации. День отличный, солнце напоследок балует теплом, в суконке и свитере даже жарковато. Трубка курится не быстро, сидим молча, Никанорыч изредка рулем шевельнет, всплеснет волна под бортом и снова молчим. А чего говорить? Я все что мог, сказал, теперь слово за Иваном. Прошел, час, потом другой, Никанорыч думал думу, а я ждал… вторая трубка… третья…

— Дядька Иван, смотри, — закричал Егорка, внезапно вскочив на ноги и показывая на левый берег, аж приплясывал от возбуждения. С парохода были слышны разноголосые вопли. Мы удивленно подняли взгляды на Никанорычева помошника.

— Чего это он? — Никанорыч привстал.

— Смотри, смотри, — Егор задергался еще пуще.

Я вскочил на ноги, Никанорыч накинул ременные петли на румпель, чтоб его течением не закрутило и мы, не сговариваясь, кинулись к левому борту.

На берегу разворачивалась одна из лесных трагедий. Волки выгнали на косу сохатого и взяли его в кольцо, но подходить вплотную пока не рисковали. Баржа шла не более чем в ста шагах от берега, зверье нас видело, но жажда добычи оказалась сильнее страха перед человеком. Волки не уходили.

— Твари, — словно выплюнул Никанорыч.

Я удивленно гляжу на него:

— Ты чего? Обычное дело.

— Ненавижу! Стаей одного рвать…, - Никанорыч бешено смотрит на берег и вытаскивает револьвер. Вокруг него неподдельно искрит тугой ненавистью, Егорка аж попятился. Кулаком толкаю шкипера в плечо:

— Винчестер тащи!

— Что?

— Тащи винчестер, револьвер не возьмет, далеко! — меня аж взбесила его непонятливость. Единственный способ что-то сделать — перестрелять волков, а он стоит, пень пнем и психует без толку. Тормоз деревенский!

Никанорыч срывается с места, как будто никогда и не хромал. Через полминуты подбегает ко мне с двумя винтовками и патронташем. Так, винчестер стоймя, пружину оттянуть, кожух магазина в сторону, патроны в подствольник, раз, два, три… десять, хватит! Кожух на место, пружина подперла патроны, скобу вперед, клац! Поднять рамку, ага, сотка ярдов… Вскидываю оружие, упираю локоть в борт, прицеливаюсь. Выдох! Раз-два-три…

Выстрел вспарывет сонную тишину. Над баржей вспухает белое облачко порохового дыма. Один из волчар валится на мерзлый песок. Остальных как будто бичом вдоль спин стеганули. Но волки не уходят, продолжая смыкать кольцо вокруг сохатого.

— Вам же хуже.

Двинув левой кистью от себя и успев мимолетно испугаться вылетающему в глаз затвору, я открываю беглый огонь, целей много. Рядом стреляет Никанорыч.

Через минуту на косе лежат пять волчьих трупов, один подранок еле ползет, а два волка колченого шкадыбают к лесу, кровавя прибрежный снег. Сохатый, словно не веря в такую удачу, недолго стоит, потом разворачивается и бредет вдоль косы, уходя от места побоища. С парохода раздаются восторженные крики, даже кто-то шапки в воздух бросал.

Никанорыч опускает винчестер, улыбаясь, хлопает меня поощрительно по плечу:

— А ты востер стрелять-то!

— Я еще востер ебстить сестер! — ну вот с чего я это брякнул? Сам не знаю… Первым захохотал Егорка, а следом и Никанорыч. Я чуть постоял, потом меня тоже ржака разобрала. Отсмеялись, заоглядывались. Вроде в порядке все.

— Сколь меха пропадет зазаря! С них такие унты да шапки можно пошить, в любой мороз тепло — Фролов кинул сожалеющий взгляд на уходящий за корму берег, потом перевел глаза на меня:

— Михалыч, а давай по чайку! — давешнюю хмурость шкипера как ветром сдуло. Можно и по чайку! Я сходил к печке, взял совком горсть углей и распалил таганок на палубе. Вкусно потянуло дымком. Пристроив чайник, набил трубку, уселся рядом. Фролов обошел баржу и вернулся к румпелю. Егорка снова ушел на нос. Как будто и не случилось ничего. Однако Фролов уже поглядывал на меня иначе, без досадливого прищура.

Вечереет. Чай вскипел и заварился. Я разливаю его по кружкам, колю кусок рафинада на три порции. Егорка с кружкой снова уходит на нос. Шкипер шумно прихлебывает чай, искоса поглядывает на меня и хитренько улыбается в бороду.

Чего это он? Что-то задумал абориген, точно задумал. Ну, давай, излагай, небось про могарыч, барашка в бумажке и протчий бакшиш намякивать будет.

— Есть дело к тебе, Вася. К твоему и моему удовольствию.

— Рассказывай, Иван Никанорыч. Ежели к обоюдному удовольствию — все, что надо сделаю.

У шкипера в глазах прыгают озорные бесенята. Он как будто решился на что-то, выдерживает фасон, но не выдерживаю я:

— Никанорыч, коли сам речь завел, говори, не молчи. Не зря ж про обоюдное удовольствие поминал. Поможешь уйти?

Фролов кивает и грозит мне пальцем:

— Ишь ты — обоюдное удовольствие! Подведут тя словечки енти под монастырь, попомни мое слово, подведут… Точно не крестьянин ты, Вася! Из городских…

Мне не до его умозаключений, серьезный вопрос решается:

— А корабли американцев сейчас в порту стоят? Может промеж них знакомые есть, чтобы с ними договориться, на их корабль сесть и таможню не всполошить?

Шкипер отвечает утвердительно:

— Есть такие. Но я, почитай, уже месяц как в порту не был. Кто-то ушел, кто-то пришел. Сейчас конец навигации, скоро уже шуга по Амуру пойдет, капитаны готовят корабли к уходу из Николаевска или зимовке. Дык, коль нужда, то и познакомится не грех. Только с ними не иначе как за плату договариваться. Это не со мной, мериканцы выгоду блюдут, за спасибо не повезут. И добавить им придется, чтобы таможне не выдали.

— А они нашу деньгу берут, американцы-то?

— Всяко быват. Но ежели и заартачится кто, в лавке ихней поменяешь на ихние долАры. Делов-то.

Ага! Никанорыч уже вполне дельные советы дает. Значит, точно готов помочь в скользком деле… Тогда еще вопросец, с давлением на гнильцу:

— А согласятся мерикане таможню оммануть? Я им не сват-брат, с чего рисковать станут?

Фролов закряхтел. Ага. Сейчас будет момент истины. Ну, давай, черт бородатый, не молчи, говори уже…

— Ежели знакомец мой на месте, а он обычно последний уходит перед ледоставом, точно тебя возьмет. Скажешь, что от меня, кой чего передашь и спокойно с ним уйдешь.

Вот так таак! О лучшем можно и не мечтать, все вроде само собой сладилось. Но так не бывает! С другой стороны, а из чего тебе выбирать-то? Ну, ежели иностранных купцов в порту несколько, то можно и еще к кому обратиться. К тому же голландцу-датчанину. Он намякивал… Забудь! Он свой груз с баржи заберет и поминай как звали. Мало ли кому он чего наобещал, он и не запомнил небось. А вот не дай бог, кто-то из купцов по простоте душевной, или еще по каким соображениям брякнет на таможне, что русский мужик ищет корабль, чтоб из России сбежать… В порту и возьмут под белы рученьки. И мало не покажется, тут уже умысел на незаконное пересечение границы. Трехой, как иван-родства-не-помнящий, не отделаюсь. Решаю, что лучший вариант — воспользоваться помощью Фролова. Сдается мне, оно безопасней, чем идти к голландцу или с незнакомым торгашом судьбу испытывать.

И почему поп ко мне интерес заимел? Спутал с кем? Ну, может быть… Ничего не понимаю… если повезет и не узнаю. А не повезет — ну тогда все загадки разгадаются. Только чую, меня это совсем не порадует. Но сейчас боятся нечего. Стоянок больше не будет. Не полезет же он по тросу на баржу, в рясе оно неудобственно. Значит, если придем поздно вечером или ночью, то припрется поп за мной не раньше следующего утра. Ну, за ночь много чего произойти может…

— Никанорыч, ты сразу обскажи мне, кого в порту искать, как спросить, что передать. Мало ли как обернется. Сам понимаешь, как причалим, мне сразу надо будет ноги уносить. Не ровен час…

Шкипер согласно кивает:

— Это да. Только куда ты на ночь глядя пойдешь? Улиц не знаешь, первый будошник твой.

— А постоялый двор имеется?

— Имеется. Но там не за спасибо. Полтинник слупят за постой, не меньше. А то и семь гривенников, если с кухней. И найти тебя там можна, он в Николаевске один, прям с баржи и пойдут. Ко мне тебе нельзя, соседи увидят, а, не дай бог, сыск за тобой учинится, донесут. Я на каторгу несогласный!

Фролов замолчал. Я не тороплю, сижу, жду. Молчим. Никанорыч набрал воздуху в грудь, шумно выдохнул и вполголоса заговорил:

— В порту тебе искать никого не надо, с таможни вмиг заприметят, особливо если с расспросами учнешь по порту шлындрать. Ты вот что, есть вдовица, Прасковья Руднева, на Портовой улице живет, дом видно с воды, я покажу, к ней пойдешь. На меня не ссылайся, скажешь, Боталов Гаврила Кириллыч, это торгован с Благовещенска, посоветовал на постой встать. Прасковья с проезжающих два гривенника берет, комнатенки завсегда свободные есть, переночуешь. Опять же накормит. Она ежели кого и привечает, то по протекции таких, как Боталов, аль по знакомству. Про её мало кому известно. У нее переночуешь без опаски. С утра не разлеживайся, как рассветет — подымайся и дуй прямиком в мериканскую лавку, она на Мериканской улице, угловой дом, на ем вывеска с ружьем, не спутаешь.

— Американская улица? — Я искренне удивлен. — Нешто так и называется?

— Ну да! Мериканцы были первым, кого в Николаевский пост пустили торговать. Они первыми свою лавку и построили. Торговали честно, товар возили добрый. Ну, им и профит. Потом другие появились. Таперича все торгованы, что лавки тут держат, на Мериканской улице живут. Она четвертая по счету от Портовой, ежели в сторону лимана смотреть. Но по Портовой не ходи, она на прострел видна, с одного краю до другого насквозь, обойдешь кругом, я покажу, как. Подойдем к пирсу и покажу, там просто. В лавке найдешь Хуго Штаера, он мериканский немчин. Высокий, черный, нос кривой, бороду бреет, усы носит, на правой руке двух пальцев нет, указательного и среднего. По русски толмачит. Попросишь позвать Питера Болена. Питер — шкипер шхуны "Луис Перро"[43]. Тоже мериканский немчин. Питер тебя на шхуну проведет, объяснит, как перед таможней держаться. Или спрячет. Ежели Хуго учнет тебя в порт посылать, откажись. В порту тебе болтаться нельзя, враз таможне на заметку попадешь. Так Хуге и скажешь, мол, зови Питера, ему посылка есть и письмо. От меня, от Фролова Ивана. Посылку я тебе перед уходом дам, она небольшенькая, полпудика всего. А твои пожитки нехай у меня полежат. Как все сладится, так я их на шхуну прямо в порту переброшу. Чего там у тебя?

— Баул с одежой-обужей да икра. Ведро красной и ведро черной. Вот как думаешь, твой Питер возьмет икру в уплату за доставку?

— Хм… хорошая икра — штука дорогая. Но деньгами все равно добавить придется. Рублев сто пятьдесят-двести добавишь и в аккурат. А ты где разжился-то? Сам солил? Точно, с Волги ты, там этим делом лучше всех в Расее ведают.

Теперь запоминай все в точности, Вася. А иначе сгинешь в каторге, поп со становым тя в Акатуй[44] законопатят, ей-ей. Когда с Питером встренешься, скажи, что мол дело конти… конфи, тьфу ты черт, словечко, в обчем с глазу на глаз говорить надо, чтобы Хуго не слыхал. Передашь от меня привет — мол, кланяется Иван Никаноров Фролов и просит в гости заходить, бо есть чем похвастацо. Так и скажешь, слово в слово. Если Питер ответит что, мол, зайдет на днях, тогда с просьбой к нему, нужно ехать в Сан-Франциску, дорог ли переезд, то, се… Ежели скажет, что не досуг ему в гости ходить, тогда… тогда у Хуги останешься ночевать. Потом я сообчу, что тебе дальше делать.

А не так все просто, оказывается. Условные фразы, маячки опасности… круто работают, серьезные мужички. Не вляпаться бы с ними в шпионаж, вешают за него!

Фролов тем временем продолжает инструктаж:

— Груз Питеру в любом случае не отдавай. Ты эта, смотрю, пригорюнился? Не вешай голову, придумано на самый поганый случАй, про недосуг-то, чтобы не вышло чего. Все ладом сладится, не боись, ты не первый! Копейка на переезд у тя имеется?

— Да, есть кой чего. Пятьсот рублев Пётра мне отжалел.

— Хватит. И на прожитьё еще останется! Коли все нормально, Болен тут же скажет, сколь заплатить. Он шибко не жадует, все, кто с ним уезжали, довольны были. Ежели на шхуну сразу не поведет, то к Прасковье не возвращайся, переночуй в лавке, есть у них там комнатешки для гостей, так и скажи, мол, негде постоем встать, ожидаючи. Хуго тебе угол отведет и накормит, дашь ему два-три рубли. Не жмись, Хуго к щедрому визитеру со всем уважением. И не болтун. Как попадешь на борт, присматривай за тючком, не валяй его, как попало не бросай. В Сан-Франциску придете… ну, про это потом! Ну что, согласен?

— Согласен! А эта… Иван Никанорыч, как я на шхуну попаду? Таможня ж…

— Таможник на шхуне не сидит дозором день и ночь. Питер проведет. Матрозом оденешься если что. Ежели Питер сразу тя на шхуну не поведет, то мы ужо тут, в порту с ним встренемся. Я ему обскажу, все что надо, да перегрузим твои пожитки. Ну, а ежели не выгорит, то мне останутся, не обессудь. Я так соображаю, тебе попутный корабль поважней, чем та рухлядь. Уж лучше без нее, чем в каторгу, верно говорю, Василий?

Киваю головой, соглашаясь. Вон оно как! Фролов — контрабандист. И сейчас передо мной целую сеть контрабандистов засветил. Зачем? Затем, что в тючке у него какое-то палево, не пропускаемое таможней. Или пошлина на содержимое такая, что проще удавиться. Если вместе со мной это сплавить, Фролов при любом раскладе чист. А мне какая разница? Никакой. С чем ни попаду — все одно каторга. Пройдет все как задумано, то и контрабанду евоную перевезу и вся информация со мной в Америке останется. Попадусь — он не при чем, даже ежели показания на него дам. Хитер бобер!

— А чего ты с рук в руки свому знакомцу посылку не отдашь? С каких щей мне её доверишь? Вдруг уворую?

Фролов хохотнул:

— И куда ты с ней? Некуда тебе отсюда деться, хоть с посылкой, хоть без нее. Один выход — меня держаться, да помочь мою принять. Так-то, Вася!

Делаю зарубку в памяти — от ответа шкипер увильнул, значит, не все так гладко и просто, нужно держать ухо востро и ни на миг не расслабляться. Давить не буду, о другом спрошу, тоже немаловажный вопросец:

— Никанорыч, а твой Питер меня за борт не выкинет, чтобы полюбопытствовать, что там в тючке, да в моих карманах? А потом скажет — смыло за борт, аяяй, так получилось, на все божья воля!

— Не боись, паря, шкипер Болен честностью большие деньги наживает. Ён не разбойник, не душегубец, из Сан-Франциски ходит к нам уже лет пятнадцать. Во время войны припасы в Петропавловск доставлял. У городского начальства и на таможне в большом доверии. Да и окромя них в чести у многих, ежели за что взялся — сделает. И в чужое добро руки не запускал. Так что, берешься?

— Да!

— Вот и славно. А таперича хватит языками перегребать, давай-ка, Василь Михалыч, ужин готовь. Идти еще два дня, побалуешь напоследок своей стряпней. Ты это… в Америку попадешь, в ресторацию к ним устройся, коком, тьфу, поваром. И завсегда сыт будешь! При деле, опять же. А хороший повар в уважении и довольстве живет. Только спит мало.

Глава седьмая. По самому, по краю…

… малая родина встретила неласково — низкая облачность, резкий низовой ветер[45], торчковая волна, хаотичная качка даже на груженой барже, колючие брызги ледяной желтой воды… Бррр, мерзопакостная погода! Поганый встречный ветер не добавил скорости, пришли в сумерки, почти ночью. Пароход подтащил нас к грузовому причалу, Фролов с Егоркой сноровисто пришвартовались, скинули буксировочный канат и пароход ушел к причалу пассажирскому. У меня все собрано, осталось, не привлекая внимания, тихонечко слинять с баржи, но Никанорыч пока не подавал сигнала что пора. Ага! Егорка подбежал ко мне, неловко поручкался, попрощался и спрыгнул на пирс. Грамотно, не стоит ему лишнего знать, когда я ушел, куда ушел… Выждав пяток минут, когда Егор скрылся из глаз, Никанорыч обернулся ко мне:

— Давай, Василий, бери пожитки и ступай. Мало ли что…

— Понял. Ну что, прощаемся?

— Еще свидимся, даст бог.

— Тогда держи. На память.

Я достал заранее приготовленный двенадцатикратный бинокль "Юкон"[46], с которого вчера, пеняя себя за варварство, ободрал клейма и надписи. Фролов взял в руки, покрутил:

— Это что, бинокля?

— Ага. Вместо трубы подзорной. Сюда смотреть, этим колесиком резкость наводить. Бери, пригодится.

— Ух ты! Маленький, а ловкий какой! Здорово близит!!! Я и у немцев таких не видал!

— Корпус в каучуке (не говорить же — резина, тут такого слова вообще еще нет) в дождь пользовать. Можно и в воду уронить, но лучше сразу достать. На такой случАй заведи чистую тряпицу льняную, стекла протирать. Коль вода на линзы попадет, то аккуратно промокни, ежели песок, то сдуй, стёкла со всей силы не три, тут на линзах защитная пленка, поцарапаешь, испортишь вещь. Не показывай никому, Никанорыч, не хвастай, особливо начальству, аль офицерАм. Вещь редкая, цены немалой, таких сейчас не делают. Упрут, аль от зависти отымут. Береги.

Никанорыч увлеченно крутил регулировочные ролики, пощелкивал языком. Я слегка потряс его за рукав:

— Налюбуешься еще. Где груз?

— А? Щас, погоди.

Фролов накинул ремешок бинокля на шею, шустро, хоть и хромой, спустился в каюту, чем-то громыхнул два раза и вышел обратно.

— Вот груз! А это — тебе на память!

У моих ног Иван поставил тючок, а в мою правую кисть вложил небольшой револьвер. Ух ты! Смит-Вессон, первая модель[47]. У Пермского, на стоянке, Никанорыч мне и Егорке давал с него пострелять. Классная машинка! И точная! Первый револьвер под унитарный патрон. Хоть и мелкашка, и патрончик слабоват, но надежен и безотказен! Тут и пачечка с патронами в ту же руку легла. Как наша мелкашечная. Ну почти.

— Пригодится. Себя оборонить. Да и груз. В Сан-Франциске той лихих людишек много, всяко там быват. А мериканцы оружных людей уважают. И запомни, как "Отче наш" — в Сан-Франциске придешь на улицу Гринвича, Питер подскажет. Ориентир простой — православный храм строят![48] Найдешь Куприянова Ивана Петрова, он стройкой заведует, передашь от меня поклон и письмо, отдашь ему груз, попросишь, чтобы устроил на первое время. Дальше уж сам, но вижу, не пропадешь, ушлый ты мужик. А таперича шагай, Василий Михалыч, поспешай, пока ветер без камней.

Я глаза округлил от изумления, эта присловка одно время была любимой у нашей гопоты.

— Это как?

— На Камчатке так говорят! Не с кондачка взяли! Тамотки бывает — Авача[49] как пыхнет дымом с огнем и полетели каменюги по ветру. Так и тут, чеши по ветерку быстрей, пока не началось!

Никанорыч сделал неопределенный жест правой рукой, я проверил, заряжен ли револьвер, сунул его за пояс, затянул поясной ремень, чтобы ствол не выпал, подхватил свое барахло, тюк Никанорыча и спрыгнул на пирс. Поднял голову, услышав, как надо мной кашлянул Иван.

— Не забыл куда идти?

— Не забыл.

— Ну, с богом! — и перекрестил меня.

Я развернулся и пошел, не оглядываясь, к выходу из порта. Начавшийся дождь должен отогнать любых возможных соглядатаев. Хотя откуда они? За кем соглядать? Да и темень подступает, не шибко кого разглядишь в ней. Идти недалеко, Иван еще с воды мне показал и дом вдовы Рудневой и лавку американцев. До полной темноты совсем немного, надо не спеша поторапливаться. Ммм-да уж, Николаевск нонешний на будущий совсем не похож. Деревня деревней. Улицы тесные, дороги грунтовые, тротуары из досок, лужи, грязь, телега вон едет, пароконная. С бочками. Небось с парохода. Темень уже вот-вот настанет. И как они дорогу находят? Вон и нужный дом. Быстрее, а то вымокну до нитки.

— Ви ал лайф ин э еллоу сабмарин, еллоу сабмарин, еллоу сабмарин, — стою на крылечке и любуюсь подсвеченным утренним солнцем противоположным берегом Амура, тихонько напевая "Желтую подводную лодку". Силуэты сопок за сто пятьдесят лет нисколько не изменились. Только прОсек нет. Ох, хорошо-то как! Тучи за ночь разогнало, с утра морозец, изо рта пар, лужи застыли (градусов 5 ниже нуля) ветра нет. Настроение — обалдеть! В смысле, отличное. Выспался в чистой постели, перед сном в баньке помылся — хозяйкины соседи топили баню к приходу "Корсакова", ждали приезда сына. Ну и мне обломилось, так сказать, "присоседился", хозяйка похлопотала. Такое приятное ощущение — лечь в свежезастеленую хрусткой простыней постель после баньки, эх! А сейчас завтракать и в лавку. Заходя в дом, плотоядно потираю ладони — запах блинов и свежезаваренного чая бесподобен! Расстаралась Прасковья Ильинична, дай ей бог здоровья.

Вещи пока оставлю в комнате. Таскать на хребтине два баула неслабого веса (как два стопятых аккумулятора), причем без ручек (обычные тюки) неохота, потому как тяжело и совсем неудобно. Понятие эргономика тут еще не существует ни в каком виде. А ну как не будет никого в лавке? Обратно с ними тащиться? Нет уж, возраст уже не тот тяжести таскать.

Так вот ты какой, северный олень! Хуго, блин, Штайер. Копия фюрера, только нос и правда, кривой. А худющий! Вместо гутен морген почему-то произношу: Гитлер капут! Уго дергает верхней губой, отчего становиться очень похожим на советскую карикатуру в исполнении Кукрыниксов[50], недоуменно моргает, потом на полном серьезе выдает:

— Этот швайненхунд продаль вас какой-то дрэк э-э-э хлам? О, я-я, ф такой ворфал э-э-э случай Гитлер капут — есть гуд э-э-з карашо! (тут он показывает мне большой палец правой руки и я вижу что указательный и средний пальцы на ней отсутствуют) Но ич беклаген э-э-э я сожалеть, Отто сьегодня раух э-э-э отдыхать! Если вы хотеть его тотен э-э-э убить — приходить завтра!

У них тут есть живой Гитлер? Них*я себе, пошутил! Я с трудом перебарываю желание расхохотаться, достаю кредитки и говорю, что желаю обменять их на доллары. Поосторожней надо со словами, назвал Гитлера, вот тебе и Гитлер. Как бы джинна какого-нибудь не вызвать таким макаром, или черта…

Хуго сосредоточенно морщит нос, достает деревянные счеты:

— Герр хат голд э-э-э иметь деньги? О, дас ис гуд э-э-э карашо! Доллар альзо карашо! Ич, яаа, считать!

Сопит перебитым носом, перекладывая кредитки и щелкая счетами. Закончил, уважительно покрутил головой:

— О-ля-ля, уан таузенд уан хандред э-э-э один тысяч и сто доллар! И ешчо файв, пять, мейн провизионен э-э-э-э, комиссия, э-э, процент, ду ю эгри, ви согласен?

— О, я, я! Данке шон, камрад!

Лицо Хуго расцветает широкой улыбкой, видны желтые зубы заядлого курильщика, он искренне рад:

— О-о-о! Дойч шпрехен?

— Найн! Совсем чуть-чуть…,- показываю маленький зазор между большим и указательным пальцем.

Хуго расстроился. Как быстро у него меняется настроение! Худой, лицо нервное, явный холерик! С таким желательно общаться мягко и аккуратно. Впрочем, лицо немца вскоре разглаживается, он даже приободрился:

— Приятно хот шут-шут услышать родной язык. У вас неплохой (он щелкает пальцами) произношений. Вы были Германия? Давно?

— Не был. Знакомые немцы, что-то слышал, что-то запомнилось… Оказывается, вы говорите по русски лучше, чем мне сначала показалось!

— Состоятельный человек есть кароши собеседник. А местный бауэр[51] унд туземц… — Хуго изобразил эдакий жест правой кистью и скривился, как будто укусил лимон.

Вот же немец-перец-колбаса! Высшая, бл**ь, раса! И откуда это в них? Нос уже ломаный, а все неймется! Стоило бы этому арийцу в чавку еще разок-другой поднести, чтобы поопасился перед русскими понты кидать. Даже перед нанайцами. Ну ничего, спесь и по другому можно сбить. Убираю улыбку и сухо произношу:

— Герр Штайер, мне необходимо видеть герра, или, скорее уже мистера Болена, шкипера. Сегодня. Желательно сейчас.

Хуго, кажется, проняло. Во всяком случае, он внимательно оглядел меня, пошмыгал носом и объявил:

— Айн час. Или цвай. Ви понимать, что мистер Болен есть заньят и не может э-э-э бистро бьежать по просьба неизвестно кого, герр…

— Василий, — представляюсь и светски приподнимаю весьма неновый треух, презентованный мне "братцем" Петей, вместе с остальной одеждой, именем, биографией и документами.

— Герр Васили, эээ, порт близко, мистер Болен быть шхуна, он уделит вам времья, ви обсудить что хотеть. Бистро и просто.

А Никанорыч предупредил, чтобы я не отсвечивал в порту. Так что…

— Я с письмом и посылкой от Фролова. Питер их ожидает, но не хотел бы, чтобы кто-то увидел почтальона. Потому я здесь и настоятельно прошу вас, Хуго, пригласить мистера Болена. Это ведь обычное дело, он посещает вашу лавку, не так ли?

— О, ви весьма осведомлены, герр Васили!

Делаю морду тяпкой, многозначительно молчу. Хуго испытующе смотрит на меня, я молча смотрю в ответ, он кивает:

— Я поняль, герр Васили, ви ждать, или зайти через цвай час?

Бросить у вдовы вещи, не предназначенные постороннему глазу, Саежку с патронами, к примеру, или аптечку вовсе не входит в мои планы. Сейчас сбегаю и вернусь.

— Через два часа я буду иметь честь снова нанести вам визит, герр Штайер.

Хуго снова кивает и снова улыбается. Все идет по плану. Отлично! Я выхожу на улицу. До дома Рудневой идти всего ничего. И я не спешу. Целых два часа ничегонеделания… чайку с хозяйкой попить, что-ли, время и пройдет… Солнце пригрело, Амур утихомирился, небо голубое, сопки зеленые, людей на улицах немного, кивают друг дружке, здороваются, на их лицах нет печати угрюмости, свойственной моим современникам. Грязь на улицах замерзла, идти гладко и легко, привольно дышится, дым из печных труб на утреннем морозце пахнет невыразимо приятным ароматом. Все вокруг сильно напоминает детство и деревенское житье у бабушки. На меня накатывает какое-то совсем несвойственное мне умиление, растроганность, что ли… Ну на кой черт мне та Америка? Поселюсь на Родине и буду жить-поживать. Это же мой родной Николаевск, я здесь родился! Дом построю, собаку заведу, на охоту буду с Никанорычем ходить, на рыбалку… Тут же себя одергиваю: Михалыч, ты тут еще не родился. Ты сейчас тут инородное, непойми откуда вынырнувшее тело! Останешься — стопудов заметут! Надо выправить надежные документы, сверстать себе гладкую биографию, чтобы никакой пристав не смог доколупаться. А уже потом можно будет осесть тут и жить-поживать, добра наживать! К иностранцам наши власти всегда больше уважения имели, чем к своим. Шустрее шагай и делай, как задумал. А патриотизьм в чем другом проявишь. Если уцелеешь. Но пока везет…

Меня догоняет телега, в ней двое. От ближайшего угла в мою сторону внезапно выворачивается высокий мужик с пегой бородой, в меховой безрукавке и треухе, останавливаюсь, чтобы не столкнуться, он отрывисто бросает мне в лицо:

— Ты Козырев?

Это еще кто такой? По фамилии называет…

— Ну, я…

Кто-то сзади резко толкает меня в спину, руки жестко выворачивают и тротуар больно бьет в лицо, чувствую на запястьях веревку, пытаюсь вывернуться и заорать. Ааахх, дыхание перехватывает от резкого удара в живот! В рот запихивают тряпку и на голову накидывают мешок. Бью ногой назад, удар приходится в пустоту, ноги тоже связывают, поднимают и кидают, походу, на телегу. Бьюсь как свежепойманный сазан! Резкий удар вдоль спины. По ходу палкой… Вот суки! Больно же! Да что за…! Чувствую, как на ногах затянулась петля, которую привязывают к моим запястьям. Не дернешься. Везут в телеге. Кто, куда, зачем? Мешковина плотная, разглядеть ничего не удается. Везут недолго. Поднимают, несут, куда-то вниз, похоже, в подвал. Бросают на пол. Доски. Свежеструганные. Срывают мешок. Сумрак, бревенчатые стены, стол, на столе керосиновая лампа. Воздух сырой и затхлый. В помещении четверо: давешний мужик, поп с парохода и еще двое в рясах. Поп командует:

— В железА его!

Меня поднимают, ставят на ноги, прислоняют к стене. Вижу на потолке блоки и спускающуюся с них цепь, ее накидывают мне на кисти и хитроумной застежкой защелкивают. Мужик подтягивает цепь. Это же дыба! Пытаюсь заорать, больше от ужаса, чем от возмущения, да толку чуть, сквозь кляп только мычание. Один из монахов выдергивает кляп.

— Вы че творите, уроды?

На лице попа удовлетворение. Он подходит ко мне с какой-то кружкой в руке:

— Пей.

— Сам пей, козел!

Он снова сует мне кружку ко рту:

— Пей, сатанинское отродье!

Вроде ничем не пахнет, в кружке вода. Пью. И спрашиваю:

— Вы кто такие?

Вместо ответа один из монахов рвет ворот моей рубахи, сует руку мне за пазуху, заинтересованно разглядывает мой нательный крестик, срывает, показывает его попу. Тот пожимает плечами и отходит к столу. Туда же подходят оба в рясах и мужик в безрукавке. Доносятся реплики:

— … воду выпил. Не скорчило…

— Крест нательный, серебряный. Ой, крепко заклят!

— … как предписано, огнем пытать…

— Жаровню тащи. И дрова…

Меня пытать? Да вы тут с ума все посходили! Ору во всю глотку:

— Вы чо творите, стадо пидарасов! По какому праву! Кто такие? Помогитеееее!

Поп снова подходит ко мне, в руке у него здоровенный крест, тычет им мне в рот:

— Целуй. В бога веруешь, в Иисуса Христа?

Крест касается моих губ, изображаю, что целую, потом говорю:

— Верую в нашего господа всемогущего, Иисуса Христа, отца, сына и святого духа. Вот креста святого положить не могу, потому как ты, сучий потрох, руки мне связал, ни дна вам, ни покрышки, иудиным детям, чтоб вы сдохли, кол осиновый вам в грызло, ублюдкам, отпустите меня, б****ь!

Поп слегка смущен (или мне так кажется), он снова отходит к столу и делает знак рукой пегобородому. Тот тянет за цепь, выворачивая мои руки в плечевых суставах. Больно же! Опять ору:

— Че вам надо, твари? Денег хотите, что-ли?

Мужик перестает тянуть и смотрит на попа. Тот корчит свирепую гримасу. Потом машет рукой вверх и мужик снова выворачивает мне руки дыбой. Ой, больно-то как!

— А-а-а!

Внезапно дверь распахивается и в пытошную врывается куча народу. Завязывается драка, даже не драка, а избиение, потому как сопротивления никто не оказывает. Ворвавшиеся безжалостно избивают руками, ногами и толстыми палками находящихся в подвале, сбивают их с ног, вяжут и кладут на пол. Цепь дыбы без поддержки провисает и я падаю. Один из ворвавшихся берет со стола лампу и подходит ко мне. В нем я с удивлением узнаю голландца-датчанина, скупившего всю заготовленную мной и Петром икру. Сейчас он ничем не напоминает расфранченного хлыща, жеманно ее пробовавшего на вкус и брезгливо отсчитывавшего засаленные русские кредитки. Крепкий молодой мужик среднего роста, ловкие уверенные движения, быстрая и бесшумная походка, острый и умный взгляд. Ничего не понимаю, сюр какой-то.

— Удивлены? — голландец-датчанин весел. Тупо моргаю, сказать что удивлен — ничего не сказать. Да я в полном ахуе! Тебя бы на дыбу пристроить…

— Вы пережили, как это… шок! И не понимаете, что происходит. Я объясню, — он заходит ко мне за спину и освобождает мне руки от цепи и веревки. Я встаю и освобождаюсь от веревок на ногах. С удивлением обнаруживаю, что ворвавшихся всего трое, удивляюсь быстроте, с которой они вырубили четверых крепких мужиков. Датчанин отрывисто командует:

— Джо… парни, проследите, чтобы никто сюда не вошел. И приготовьте телегу.

Двое крепких парней выходят из подвала. Дисциплинка у них, однако! А голландец — начальник!

Нихрена себе, как руки-то болят. Потираю ободранные почти до крови запястья и спрашиваю:

— Вы Лукас Расмуссен, если мне не изменяет память?

— Не совсем. Но пусть будет Лукас Расмуссен, это имя не хуже и не лучше прочих.

— Вы отлично говорите по русски. В прошлый раз…

Он нетерпеливо обрывает меня:

— Я говорю и пишу еще на дюжине языков, но сейчас это не важно. Вы хотите узнать, что происходит, господин Козырев?

— Еще бы! Кто они такие? С виду вроде монахи, а повадки разбойные. На кой черт они меня схватили, затащили сюда, на дыбу подвесили? Зачем пытать собирались? За что? Что вообще происходит?

— Вы можете узнать причину у них самих.

Нерасмуссен нагнулся над иеромонахом, вытащил у него кляп изо рта и тихо спросил:

— Святой отец, господин Козырев желает узнать, зачем его подвесили на дыбу?

Поп злобно что-то прошипел в ответ.

НеРасмуссен, или пусть пока будет Расмуссен, хищно оскалился:

— Вам, святой отец, лучше сообщить правду господину Козырев. Или он ее сам из вас вытрясет. Ведь он не понимает, что происходит, от чего очень испуган, как испугается всякий на его месте. Еще он рассержен, и даже не так, он в бешенстве и вы сейчас в полной его власти. А в таком состоянии человек не всегда способен поступать разумно. Ну?

Поп сверлил нас обоих бешеным взглядом, потом внезапно попытался заорать, но оказалось, Расмуссен настороже — ловко пнул его в живот, поп подавился воплем. Расмуссен опять воткнул ему кляп в рот. Лже-голландец укоризненно покачал головой:

— Вы себя ведете неразумно. Будете упорствовать, я помогу господину Козырев задать правильные вопросы и проделаю сие в соответствии с вашим же предписанием о дознании. Пробу святой водой и целование креста мы пропустим, приступим сразу к поднятию на дыбу до, — он пощелкал пальцами, — чьорт, до чего сложное слово, — о, суставолома! После приступим к дознанию огнем, битью кнутом. Так, где тут кнут? Кнут есть. Молчите? Ну что же, на дыбе висели особы и познатнее вас, господин иеромонах! Козырев, поднимайте его, пора приступать, время у нас ограничено.

Я шагнул к попу и, наклонившись, схватил его за шиворот и правый локоть, с другой стороны взялся Рассмусен. Иеромонах задергался и замычал, но кляп… Поставив служителя культа на ноги возле дыбы и застегнув цепью его связанные сзади руки, Рассмуссен спросил:

— Вы будете говорить? Орать бессмысленно, вы уже убедились, что я вам не позволю, будет только хуже.

Поп закивал, Расмуссен вытащил у него кляп:

— Говорите.

Иеромонах посмотрел на меня затравленным взглядом, но заговорил бодро и все больше воодушевляясь:

— Такие как ты, порождения дьяволовы, бесовское отродье, молитвой и огнем должны быть изгнаны обратно в ад, откуда вас извергла преисподняя! Там ваше место, а не здесь. И мы, слуги божьи, находим и истребляем вас, дабы не могли вы искушать добрых христиан бесовскими речами. Так же все вещи и предметы, вами в сей мир принесенные, должны быть преданы огню или земле.

Чтооо? Этот урод думает, что я демон из преисподней? Кто ему такой пурги нагнал? А он огнем, святой водой и крестом бесов гоняет? Тоже мне, нашелся Константин![52] А ведь он это всерьез! Ишь как глаза сверкают! Кина попяра видеть точно не мог… И ссыкло он, сразу колонулся, как сухое полено. Его и не били еще. Ну, почти не били, пуганули только… Рассмуссен тронул меня за рукав:

— Удивлены? Понимаю. Отойдем? — он шагнул к попу, снова вогнал ему в рот кляп, потом повернулся ко мне, перестал щериться, смотрел серьезно, взял цепко под локоток и отвел от лежащих в сторону.

— Времени нет, излагаю коротко. В конце сентября становому приставу Хабаровки поступил донос, что в селе Сарапульское староста Петр Козырев отвратился от бога, занялся чернокнижием и оживил умершего год назад родного брата Василия. Оживший Василий учит Петра, как рыбу в сети приманивать, рыбу-калугу доить, рыбьи яйца солить, а Петр его от людей в своем доме таит, сие выходит знание тайное, не иначе колдовство, от которого Петр сильно разбогател, потому как сатана ему ворожит. Оный Василий креста не кладет, молитвы не творит, изряден в грамоте и ремеслах диковинных да на язык похабен, знает иноземную речь, курит трубку, извлекает огонь движением пальца, а раннее был тих, работящ да умом слаб и грамоты не разумел, табачищем и похабным словом не осквернялся.

Приставу нездоровилось, послать вместо себя для разбирательств оказалось некого. Он рассудил, что дело по церковной части и переправил донос архиепископу Иннокентию, который в тот момент находился в Хабаровке. Архиепископ, в свою очередь, поручил отцу Георгию разобраться на месте и принять положенные меры.

— Какие меры? Ни в чем не повинных людей пытать?

— После установления русской власти на нижнем Амуре иеромонах Георгий специально откомандирован из Санкт-Петербурга на Дальний Восток. Он здесь для борьбы с сектантами, еретиками и для выявления и отыскания среди паствы мирской именно таких, как вы.

— Таких как я? Это каких же?

— Перестаньте, Блинов.

Настоящая фамилия — как удар под дых. Но как? Ладно, потом. С попами ясно. А он кто такой? ВременнАя полиция? Возвращает непутевых в свое время? Служба из будущего? Нееет, тут другое… но, походу, ничем не лучше рясоносцев. И как бы не хуже… хоть и помог. Ладно, плывем по течению, посмотрим, куда кривая вывезет!

— Про попа и его подручных я понял. А вы кто такие? Почему вмешались? Чем вас заинтересовал донос? И как вы о нем узнали?

Расмуссен сощурил глаза, наверное, раздумывая, сказать правду или соврать, потом решился:

— Главным образом дурачок, заговоривший на иностранных языках. Мы тоже э-э-э-э секретная служба. Но не церковная, а государственная.

С издевкой говорю:

— И, небось, датская?.

— О, сарказм! Почему вы усомнились?

— Вы иностранец, Лукас или каквастам… Русские секретные службы, да и не только русские, любые — иноземцев на службу не берут. Дания слишком маленькая и бедная страна, чтобы держать агентуру по всему свету, тем более в этой жо… гхм, дальней точке мира, опять же Джо… вы англичане.

Расмуссен покачался с пяток на носки.

— Хмм… неплохо! Да, мы служим ее величеству королеве Виктории.

— Это я понял, мне другое интересно. Откуда вы узнали про донос? И мою настоящую фамилию.

— Чиновники продажны. Некоторым мы платим. Мы опередили отца Георгия, хвала бюрократии. Билли и Джон были посланы к Сарапульскому немедленно, нашли вас, проследили за вами и обнаружили неподалеку от села, в тайге, некий механизм на колесах. А в нем отыскались бумаги на имя Николая Михайловича Блинова. Хорошая каллиграфия, просто превосходная печать, а портреты! Без этой растительности вы намного лучше выглядите! Но даты! Даты поразили меня в самое сердце. Я немедленно сел на первый же корабль, добрался до Сарапульского, познакомился с вами, купил вашу икру, дал вам шанс уехать и приставил наблюдателей. Все просто.

Да, действительно… и сжечь машину было нельзя, там бы весь лес выгорел. Вместе с деревней. Чего уж теперь… Да, вот еще что:

— Лукас, и вы и иеромонах сказали, про таких, как я. А что, их много?

Рассмуссен поднимает руку, обрывая меня и поворачивается на звук шагов с лестницы:

— Детали потом. Сейчас у нас есть срочное дело.

В подвал спустился один из его подручных:

— Повозка готова.

Расмуссен оглядел подвал, дернул головой вправо:

— Джон, приступайте. Николай Михайлович, вам лучше подняться наверх и следить за обстановкой.

Из этого подвала хотелось задать деру, куда глаза глядят и чем быстрее, тем лучше. потому дважды меня просить не нужно. Я направляюсь к выходу, но останавливаюсь. Мой нательный крест, подарок и единственная память о семье. Делаю шаг к столу, нахожу его, сую в карман и поднимаюсь по лестнице. Навстречу, перепрыгивая ступеньки, тарахтит башмаками Билли. Да что за наказание такое! Сначала попы, теперь англичане на мою голову. Чего вы ко мне привязались? Удрать прямо сейчас? А толку? Куда мне от них деваться в маленьком Николаевске? В тайгу уйти? Перед самой зимой? Да проще сразу вздернуться, чтоб меньше мучатся… Выхожу на поверхность и оказываюсь в громадном амбаре. Бревенчатые стены, штабеля мешков, бочки, ящики… посредине широкий проход к воротам, в нем телега с лошадью. Легкий запах навоза… Подхожу к воротам, сквозь щели видна пустая улица, где с одной стороны дома, с другой лес. Через пару домов улица кончается, а дальше сплошная чаща, в которую уходит грунтовая дорога. Тем временем англичане по одному выволакивают из подвала связанных монахов и сваливают на телегу. Что они намерены делать с ними? И со мной? Да что захотят, против троих у меня шансов нет, они четверых вырубили на раз. А уж одного меня… а меня ведь не обыскивали! Ни те, ни другие. И револьвер… вот он, за поясом. Заряжен. И патроны… тогда расклад другой. Приободряюсь. Из подвала выходит Расмуссен.

— Лукас, вы разыскиваете таких, как я? Их что, так много?

Расмуссен, не обращая на меня внимания, выглядывает из сарая, выходит на улицу, потом машет рукой, Джон берет лошадь под уздцы и ведет во двор, Билли следует за ним. Расммуссен машет рукой уже мне, прикладывает указательный палец к губам, требуя молчания. Иду, молчу. Билл с Джоном уводят телегу в сторону леса, мы идем следом.

— Вы не ответили…

Расмуссен снова прикладывает указательный палец к своим губам и шипит:

— Тихо! Потом!

Подчиняюсь, молча иду за телегой. Вот и деревья. Все, теперь нас ниоткуда не видно, подлесок тут густой. Расмуссен останавливается:

— Простите за резкость, но надо было уйти, пока местные церковные служители не спохватились и уж тем более не увидели нас. Амбар и подвал предоставили иеромонаху они. И могут там появится в любой момент. Постоим тут. Вы можете задать вопросы.

— Что вы будете делать с иеромонахом и его подручными?

Расмуссен смотрит мне в глаза:

— Парни их сейчас убьют и похоронят.

Вот так, никаких иносказаний и эвфемизмов. Добрый 19 век.

— Зачем?

— Если оставить в живых, то покинуть Россию мы не сможем. Как только иеромонах доберется до властей, подключится флот, начнутся блокировки портов, гонки кораблей с артиллерийской стрельбой и абордажным боем. Будет шумный скандал, погибнем не только мы, но и другие, непричастные к тайным операциям люди, хорошие люди, достойные моряки. Причем с обеих сторон. Это во первых. Во вторых, ни мне, ни вам точно не выжить в случае огласки. Нашей гибели будут желать обе стороны, чтобы информацией из будущего никто не смог воспользоваться и получить преимущество. В третьих — даже если каким-то чудом нам удастся ускользнуть, а после вашего появления здесь я начал верить в чудеса, то нас будут преследовать все, кто о нас узнает. Остаток жизни мы проведем в страхе, как загнанные крысы. И четвертое — эти люди используются церковью для очень грязных дел, они профессиональные убийцы, садисты и мракобесы. По законам божьим и человеческим такие мерзавцы жить не должны. Хотите знать, какую смерть они вам уготовили? Вас бы сожгли заживо, пытками превратив перед смертью в воющий от боли кусок мяса.

Молчу. У Рассмуссена лицо строгого папаши, отчитавшего нерадивого сына. Он переводит дух после назидательной тирады и уже более человечным тоном спрашивает:

— Что еще вас интересует, Николай Михайлович?

— Две спецслужбы ищут таких как я, привычно убивая друг друга в процессе поисков. Значит, таких много?

У Расмуссена даже получилась добродушная улыбка:

— Мы заинтересовались вами случайно. У нашей службы другие задачи. И таких как вы — очень немного. Но есть. Вы же есть? И до вас в мире происходило нечто, смущающее умы и порождающее легенды. Раз или два в столетие появляются люди не от мира сего. Обычно они безвредны и остаток своих дней проводят среди сумасшедших. Но, увы, не все. Вы слышали что-нибудь о Жанне-Деве из Франции, о Лютере из Саксонии?

— Вы говорите о Мартине Лютере, родоначальнике лютеранства? И о Жанне д Арк?

Рассмуссен одобрительно кивает:

— Да. Если и вы знаете их имена, то должны понимать, что последствия их деятельности оказались весьма серьезны. Особенно для церкви. А уж откуда они такие взялись… Кстати, Наполеон Бонапарт наиболее свежий пример, его происхождение тоже имеет ряд загадок. Лишь плачевное состояние церкви в тогдашней Франции позволило ему занять трон. Не из пустой блажи, а после ряда весьма неординарных э-э-э-э эксцессов иерархи католической и православной церквей решили не допускать появления новых мессий. Есть соответствующая служба в Ватикане, есть в Москве. Мы — люди светские, мы верим в господа, но религиозный фанатизм нам чужд. И если бы вы избежали встречи с иеромонахом и его людьми, мы бы не вмешались. Но мы знаем, как они поступают с такими, как вы. Это бессмысленное зверство и откровенное мракобесие. А мы не звери. И не питаем к ним симпатий. Потому и спасли вас.

— Ну, наверное… Но донос об ожившем дурачке, заговорившем по английски, не мог сам по себе вас заинтересовать. Дурачков много. Было что-то еще, что вас подтолкнуло к правильным выводам. Что?

Расмуссен опять уставился глаза в глаза. Отвечаю таким же взглядом, стараюсь не моргнуть, отмечаю, что радужка его глаз стального цвета. Внезапно он отворачивается, достает из кармана трубку, кисет, принимается ее набивать. Осознаю, что очень хочу курить, достаю свою трубочку, англичанин не чинясь, угощает меня табаком. А чем зажечь? С огнивом я не в дружбе. Англичанин сует руку в карман штанов, вынимает и чиркает… Зиппо! Вот это номер! Мы раскуриваем трубки. Расмуссен дает мне ее рассмотреть. Да, Зиппо, исправная, новехонькая.

— Значит, в ваши руки попал кто-то еще? И совсем недавно?

— Вижу, предмет вам знаком. Как его называют?

— Зажигалка.

Рассмусенн сунул зажигалку в карман, затянулся и продолжил:

— Не в наши. Этой весной, в устье речки Унюй или Анюй[53], я не очень ориентируюсь в местных названиях, к стойбищу туземцев вышел странный человек в необычной одежде. Говорил по русски, требовал передать его властям. Попал в руки иеромонаха. Его пытали и сожгли. Информация попала к нам поздно и примерно в таком же виде — некий русский вышел из тайги, где русские никогда не появлялись, говорил странные речи, требовал неизвестно чего и носил странную одежду. Был признан одержимым бесом и подвергнут процедуре экзорцизма, в ходе которой скончался. Зажигалку присвоил один из подручных иеромонаха и, хм… утратил. Наш человек… скажу прямо, украл ее и передал мне. Осмотрев и проконсультировавшись со знатоками, я пришел к выводу, что изготовить такое изделие сейчас невозможно. Тем более в России. А в доносе упоминалось про способность Василия извлекать огонь одним движением пальца. Потому вашим случаем я заинтересовался сразу.

— И что дальше?

Расмуссен стал серьезен:

— Сегодня, сейчас нам надо попасть в порт и выйти в море. Иеромонах — личность, не особо тут известная, да и приехал с неизвестной целью. Появился только вчера и сразу же, вместе со спутниками, таинственно исчез. Местным властям не до церковных секретов и интриг. Как русские выражаются — помер Максим и х" й с ним!

Я удивлен, как чисто англичанин выговорил матерщину. Силен, бродяга! И, сдается мне, что-то личное между Рассмуссеном и попом произошло. Уж больно хлестко и с чувством он матерится. Они уже сталкивались! И итог был не в пользу англичанина. Но мне никак это не пригодится, поп уже покойник. Ну, слушаем дальше, киваем! Расммусен продолжает:

— На носу зима, и как в России заведено, к ней готово не все, хлопот полно и без столичных заезжих бездельников. Сейчас их не стало и некому возбуждать интерес властей к вашей личности. Так что нам всего лишь нужно попасть на судно, быстро, но не привлекая внимания. Мы совершим морское путешествие, прибудем в страну, где вас достойно устроят, вы будете приняты в обществе. У вас не будет никаких обязательств, но достаточно привилегий. Вы не будете ни в чем нуждаться, хотя вряд ли мы сможем воссоздать комфорт вашего мир полностью.

Красиво излагает, собака! Чертовский убедительно. И тон и голос… трудно не поддаться. Спохватываюсь, спрашиваю очевиднейшее:

— Как вы меня нашли в Николаевске?

— Джон спросил у Фролова.

— А откуда Джон узнал, что надо спрашивать у Фролова? Кстати, Фролов жив после расспросов?

Расмуссен искренне удивился:

— Конечно, жив. А узнал просто — Джон и Билли шли на "Корсакове". Они и сели на него там же, в Сарапульском. За вами, господин Блинов, все время присматривали. Фролов даже стал богаче на сто рублей и две бутылки водки. Он сообщил, что вы ночуете у вдовы Рудневой, но не знал, куда вы направляетесь дальше. Церковники тоже приходили и расспрашивали Фролова, буквально перед визитом Джона, но перегнули палку и Фролов их выставил с баржи под дулом револьвера. Мы разминулись с вами буквально на пару минут. Затевать разговор на улице и привлекать внимание я посчитал неверным. Есть и другие заботы, организовать погрузку вашей же икры. Я поручил Билли наблюдать, он отследил ваш вояж к Штайеру, наблюдал захват и шел следом, потом позвал меня и Джона. Люди иеромонаха вас обнаружили случайно, когда с утра ездили на телеге по Береговой улице на манер патруля. Николаевск хоть и именуется городом, но… Так, парни идут сюда, они хорошие ребята, но простые и лишнего им знать не следует. Особенно кто вы и откуда.

— Но они видели бумаги, видели автомобиль, они их и нашли!

— Они хороши для боя и драки, но не умеют писать и читать, тем более по русски. И у них совсем отсутствует фантазия. Так что оснований для беспокойства нет. Кстати, механизм, вы его назвали автомобилем, они зарыли в землю. Буквально перед вашим отплытием. Это заняло два дня. Ваши труды по его укрытию валежником были напрасны, мои парни нашли лучшее решение.

О сколько нам открытий чудных, готовит просвещенья дух! Ас, бля, Пушкин! И чем дальше в лес, тем нуегона… Интересно, где они в Сарапульском жили? Неужели в тайге? А больше негде! И не заболели… при мне не кашлянули ни разу! Мальчиши-крепыши, матьихузаногу! Вдвоем выкопать яму в том густющем ельнике, чтобы поместился Ленд-Круизер — это вообще… землю куда-то деть надо, корни вырубить… А в яму как они его спустили? Ведь, чтобы скатить, нужно… нужно уметь управлять современным автомобилем, знать его устройство, иметь исправные аккумуляторы, иначе они его тупо не снимут с парковки… Как сумели-то? Загадка! Даже скинуть в яму железную коробку почти три тонны весом — это круто! Вот силища у парней! Да они живые экскаваторы и подъемные краны! У меня на стройке им бы цены не было. Но они ж меня в узел завяжут, эти крепыши, только дернись…

Расмуссен дружески хлопает меня по плечу:

— Господин Блинов, или для вас удобнее именоваться Козыревым? У вас есть что-то такое, что необходимо забрать с собой?

— Да, мои вещи остались в доме хозяйки.

— Идемте к Рудневой, вы заберете вещи, потом мы проводим вас на судно.

— А таможня?

— Не беспокойтесь, у меня для вас приготовлено купеческое свидетельство и британский паспорт на имя купца-поляка, подданного ее Величества. Чуть позже я их вам вручу. Сразу снимутся все вопросы, в том числе и с языком. Плох тот поляк, что не говорит по русски, верно? Тем более купец, торгующий в России.

Расмусен оглядел меня и поджал губы. В треухе, стареньком зипуне и в изношенных сапогах с заплатами, на купца я не похож от слова совсем.

— Вас надо переодеть! Вы примерно моего роста, на десяток фунтов тяжелее… поднимите ногу (я сгибаю ногу в колене, он прикладывает к моей подошве свою, удовлетворенно кивает)… Билли принесет одежду, обувь и бритву, я его сейчас же отошлю, а мы подождем у Рудневой, там вы переоденетесь. И сбреете вашу бороду, вы с ней совершеннейший дикарь! Английские купцы выглядят не так! Сейчас время к полудню, как только мы взойдем на борт, мой корабль отчалит. Путешествие будет продолжительным, я смогу утолить ваше любопытство в полной мере. А вы — мое. Мы с парнями сделали достаточно, чтобы вы не испытывали к нам недоверия, не правда ли? А теперь отсюда нужно срочно уходить. У нас будет время для неспешных бесед. Чуть позже. Вы согласны?

Я киваю и показываю Расмуссену пальцем в сторону идущих к нам:

— А зачем они бросили телегу с лошадью? Лошадь тут стоит целое состояние. Её будут искать, найдут и вместе с ней отыщут свежий раскоп и трупы в нем. И подымется шум, которого вы хотите избежать.

Рассмуссен кивает, соглашаясь, и поворачивается к "хорошим ребятам", которые не дошли до нас метров пять. Его фигура загораживает меня от них. Пора. Я быстро вынимаю револьвер из-за поясного ремня, поднимаю ствол к затылку англичанина, но он дергает головой на звук взводимого курка и пуля попадает ему в висок. Я сразу же снова взвожу курок и стреляю в голову Джона (вроде бы). Рассмуссен и Джон падают и замирают. Билли, согнувшись, ныряет в сторону деревьев, я высаживаю в него три пули, по ковбойски лупя ладонью правой руки по курку![54] Есть! Одна пуля попадает ему посередине спины, он останавливается, вскидывая локти, я придерживаю револьвер второй рукой, взвожу курок и всаживаю ему пулю в голову. Есть! Он падает ничком. Я переламываю револьвер, гильзы высыпаются, вытряхиваю из пачки патроны, набиваю полный барабан. Осматриваюсь. Да, повезло тебе, Коля. Соскочил и от этих.

Тихо-то как! "Только ветер гудит в проводах… ", вернее, в ветках елок. Может и правы попы в чем-то — из полузнакомого револьвера без самовзвода, без должной тренировки наглухо завалил троих шпионов. Вот тебе и мелкашка! Не иначе черти мне ворожат. Может, эти двое, Билли с Джо и тупое мясо, но Рассмуссен — наверняка резидент на русском Дальнем Востоке, не меньше. А резидентами подбирали волчар[55], если книжки не врут. И я его ухлопал первым же выстрелом. Так не бывает! Однако вот он, валяется…

Подхожу к каждому убитому, обыскиваю. У парней всякая мелочь — трубки, мелкие монеты, кисеты, у обоих ножи, на которых плохо затертая кровь. У лжеРассмуссена в карманах кисет табаку и зажигалка Зиппо, за пазухой солидный на вид бумажник, даже скорее папка. В ней неслабая стопка русских кредиток, британский паспорт и купеческое свидетельство на имя Лукаса Рассмуссена, такой же комплект на имя Вацлава Камински, какие-то бумаги и письма на английском, пара монет с бабой в короне. В другом отделении желтый конверт размером не меньше А4. В нем моё водительское удостоверение, паспорт гражданина РФ, ПТСка, мои разрешения на оружие, страховка на машину, какие-то чеки с заправок, несколько металлических монет Российской Федерации разного достоинства (не иначе в подстаканнике завалялись), все пластиковые карты из моего бумажника и телефон. Ясно-понятно — выгребли все бумажные и похожие на них носители, что я в машине спрятал, а блестючая цацка сама по себе привлекла внимание. Компактная, отламывать не надо, чего не взять? Небось и ящик с инструментами сперли, они ж блестящие, никелированные… За поясом англичанина револьвер неизвестной мне системы, в рукаве стилет в ножнах, к лодыжке пристегнут дерринджер[56]. Крепко вооружен, а не помогло! Все. Нужно уходить. Если повезет, то еще застану Болена. Как раз где-то часа два и прошло. Насыщенно я их провел, нескучно, с огоньком, с адреналином. Странно, я ж теперь убийца. И мародер. Но ничего не свербит и не екает внутри. Только досада, что все же опоздаю — нужно и этих закопать. Где они лопату бросили?

Глава восьмая. На противоположном берегу

… сегодня я снова попаду на твердую землю. Наверное. Может быть. Вероятно. Господи, да когда уже! "Луис Перро" стоит на внешнем рейде Сан-Франциско. Питер сказал, что шхуны, ввозящие меха, практически не досматривают, но без отметки таможни мы не сможем войти в порт. И мы ждем таможенника. Осталось совсем чуть-чуть. Потому терпение и еще раз терпение. Только где его взять? Сейчас я свирепо ненавижу море, качку, вездесущую сырость и все эти зюйд-весты, бим-бом-брам стеньги и прочую корабельную романтику. Солнечный день, "Золотые ворота"[57], еще без знаменитого моста, и вид большого портового города (действительно красивого с воды) не вызывают у меня никаких положительных эмоций. Все раздражает — ну когда же, б***ь, эта морская одиссея закончится! Сижу в каюте Питера, злобный, как медведь в петле. Всех бы разорвал! Задрала качка! Больше в море ни ногой! Как минимум год!

Не психуй, Колян! Чего дергаться? В целом-то все вышло удачно. Ну… типа да! Одно это и утешает.

Избавившись от настырных англичан я пулей ломанулся за своими шмутками и в лавку Хуго. И успел на встречу с Боленом, хоть и опоздал на полтора часа. Он тоже задержался в порту, пришел к Хуго с опозданием, потому я и застал его. Он поворчал чуток, опаздываете, мол, мистер Васил, но больше для порядка. За переезд запросил триста долларов, икру не взял. Я сначала думал оставить ее Никанорычу, потом на ум пришло, что неизвестно, чем будут в дороге кормить. Взял с собой и не ошибся. Очень кстати оказались денежки, взятые с убиенного Лжерасмуссена. Мне не западло! С бою взял! Правда, когда я попросил Хуго поменять на баксы еще четыре тысячи рублей, он закряхтел, заворчал, но насобирал необходимое мне количество засаленных купюр. Жаль, не увидел Отто Гитлера, просто из любопытства… Я слегка компенсировал суету Хуго — купил такой же Кольт-Неви, как у Никанорыча и сотню патронов к нему. Остаться безоружным не хотелось, Сайга всем хороша, кроме одного — за пояс ее не заткнешь, а с винтовкой везде ходить, тем более такой экзотической — не поймут-с. Жаба давила и кричала — не бздюмо, Михалыч, криминалистику[58] еще не придумали, но осторожность жабу победила и подарок Никанорыча вместе с документами Рассмуссена, его оружием и моей мобилой отправились на дно Амура. Свои документы я сжег. Некому их тут показывать. И незачем. Но бумаги на имя Вацлава Камински оставил себе. Могут пригодиться. Если и пойдут по моему следу, то можно будет его сбросить, хоть ненадолго — будут искать русского мужика Козырева, а не англичанина с польской фамилией. А там еще чегонть придумаю…

Болен поселил меня в свою каюту — "дабы оградить от излишне любопытных". Еще бы — шхуна сначала пошла в Петропавловск-Камчатский, потом вдоль Командоров и Алеутских островов к Аляске, потом вдоль берега на юг… до самой Канады русские владения. В любом порту могли заарестовать, ссадить на берег и тогось… Но после Петропавловска зашли только в Ново-Архангельск[59], отдали почту, а потом ходом-ходом до самого Сан-Франциско.

Пока болтались в море, было время подумать и без спешки упорядочить свалку событий, этого и моего времени в более-менее удобоваримую версию, хоть как-то объясняющую мои злоключения. Жаль, обсудить не с кем. Ну, чтобы слабые места в версии поискал. Англичанин частично был в курсе, дык я его тогось, застрелил, скотина неблагодарная. В Ватикан уж точно не поеду, далеко и долго. Католические прелаты, очень вероятно, с удовольствием побеседуют, а вот потом — пожалуйте на костер, господин Блинофф! Позиция православной церкви была мне явлена куда как внятно — кожа на запястьях месяц заживала, суставы рук до сих пор побаливают, да и поп сказал, что убили бы и сожгли. Нет уж, церковников надо, по возможности, избегать. Если вопрос выжить любой ценой — проще было с нагличанином ехать, по крайней мере обошлись бы без зажарки живьем. Посадили бы на цепь в каком-нибудь замке, Лукаса напротив, вспоминай, человече, в благодарность за жисть спасенную… короче ну их всех. Итак, что мы имеем с гуся?

Меня выкинуло в районе Сарапульского. Англичанин сказал, что еще одного моего современника, (тут я содрогнулся, пожалев неведомого мне парня, скорее всего так и не понявшего, за что его убивали) выкинуло в районе устья Анюя. И еще были слухи о временнОй аномалии, сжирающей время и расстояние на участке трассы Комсомольск-Хабаровск между Лидогой и Маяком — якобы иногда машины от Лидоги до Маяка проскакивали за 10–15 минут. Мне один парень рассказывал, как заправился на Лидоге, а у шашлычки на Маяке чайку пошвыркать встал, на часы глянул и оторопел — за десять минут доехал. И горючки в баке не убыло. История была рассказана на охоте, под обильные возлияния и я, естественно, от души поржал — охотники еще те сказочники, сам такой, даже картина знаменитая имеется, все видали. Ну разве не бред, если между деревнями больше ста километров? Какая нужна скорость, чтобы за десять минут сотку проскочить? То-то же! Не все самолеты так летают.[60]

Но не он один такой оказался. Байки доходили и от других людей, от знакомых, от знакомых этих знакомых. Они сначала смешили, потом стали раздражать, как бородатый анекдот, реалисту была очевидна их вздорная нелепость. Но, непонятным способом оказавшись в прошлом, я без колебаний их перевел в разряд фактов. Если машины с живыми людьми на сто пятьдесят лет назад кидает, то сожрать чуток времени у едущего мимо автомобилиста — вааще не вопрос.

Был еще фактик: пару лет назад какие-то энтузазисты туризма нашли в радиусе ста километров от Троицкого каменные образования, типа мегалитов. Сюжет совсем недавно крутили по "Губернии"[61] и он мне попался на глаза. Качество съемки было отвратительным, содержание отдавало голимой прокопенковщиной[62] — типа аборигены перед экспедицией предупреждали туристов, что в те места ходить не следует, мол, с давних лет люди пропадают, а у тех, кто возвращается души кто-то крадет. Трасса проходит совсем недалеко, на ней пертурбации со временем и происходили. Ссылка на аборигенов означает, что уже давно тут были замечены какие-то странности и безобразия, по другому не назовешь.

По совокупности напрашивается вывод, что на одном из участков трассы Комсомольск-Хабаровск, действует какое-то устройство или аномалия, чудящая со временем, людьми и предметами. С большой долей вероятности можно предположить, что аномалия или устройство стационарно, действует оно не постоянно, а импульсами, эти импульсы не одинаковы, основной поток ее излучения, энергии или еще какой неведомой фигни, направлен вверх или вниз, а приколюхи со временем, что-то типа побочного эффекта. Для людей штука небезопасна, бездушные аборигены… хм.

А чего, вполне себе версия. Буду рад выслушать другую. Но, за неимением оппонентов диспут закончился, не начавшись. Надо эту штуку найти. Мож шаман какой… С шаманом дело усложняется, потому как неясно в каком времени он фулюганничает, но у меня выбора нет, я способен пошарить только в соответствующей реальности. Для чего? А чтобы назад вернуться. У меня там жена и дети, скоро внуки появятся, им дед нужен, отец, муж… Был бы помоложе, соответственно поглупее, тогда да, с романтическим пылом попробовал бы вмешаться в историю…

Только кто бы тебе позволил? Ты здесь только появился и сразу за тобой пришли. Ну, почти сразу… Просто тут нет телефонов, телеграф еще не протянули вот и заминка вышла. Как донос дошел, так и заявились. А не дай бог запилить ноздри в действительно серьезные дела? Сказал же покойный Рассмуссен, что люди не от мира сего доживают свой век в психушках. Прав был! Только тебя ишшо не поймали… пока. Ну, разок-то поймали. Соскочил. Не сам же! Тебе помогли! И еще самому пришлось сразу троих убить. Каждый раз так соскакивать — ловить всем миром станут. И поймают. И п****ец тебе! Если в таких масштабах валить народ, психушкой не отделаешься. Нравы тут простые и суровые, а гуманизм понимают в том смысле, что убийце надо побыстрее отчекрыжить башку, чтобы он еще кого не грохнул.

Сиди на попе ровно, Коля. Не надо никуда встревать. И пытаться не надо. И даже думать об этом. А от тех мест, где серьезные дела творились, вообще подальше держись, чтобы не встрять ненароком. Только кости хрупнут, как у куренка. Ты жив только до той поры, пока никому не интересен. Здесь не компьютерная игра, здесь все по настоящему. Это пока щенячий задор не перегорел и кажется, что жить будешь вечно, то на подвиги тянет, но ты-то уже давно не мальчишка… Кстати, по молодости мог бы и поверить англичанину, особенно после спасения из подвала. Сидел бы сейчас в трюме его шхуны, в железАх, а чего из этого бы вышло… даже не знаю. И так-то ничего хорошего не вышло, даже в удостоверении водительском дублирующие надписи на английском языке. Романтиком оказался англичанин, размяк. Навоображал себе — раз нет Российской Империи, значит, в моем времени наглы русских все-таки доломали, а Российская Федерация что-то типа английского протектората, даже в документах латиница! Расслабился парень, потому и помер внезапно. Не знал или не понял, что в России расслабляться нельзя… у нас как расслабишься, так и влындят по самое здравствуйте.

Кстати, вряд ли Рассмуссен или как его там, думал, хоть и говорил обратное, что его подручные тупые и неграмотные. Даже я рупь за сто дал бы, что хоть один из них, а то и оба и читать умели и доносы на своего начальника строчили. Потому и суетился, поганец, погонял быстрее ноги делать — торопился первым доложить про иновременца! Еще бы, такая находка для всех разведок мира — выдающийся приз, главное спрашивать правильно и о том. Удайся затея Рассмуссена… да только хрен ему в глотку, чтоб башка не качалась!

А уж как дысал, как дысал — войдёте в общество, не будете ни в чем нуждаться! Кого обмануть захотел, щегол? Человека, пережившего наши 90-е? После всего пережитого — "стрелок", терок, разборок, блатарезов, спортяг, ссученых мусоров и чекистов, купленых мэров, прокуроров и судей? Ага, щас. Там, где можно взять забесплатно, бесплатно и возьмут, ни цента не потратят. Еще и тыкать будут — мы жизнь тебе спасли, будь благодарен. И гони, гони информацию…

Что-то вообще не в ту степь мои мысли унесло. Домой хочу! Устал я! Морально вымотался. Постоянно быть настороже, постоянно фильтровать речь, самое привычное словцо может выдать… Тот же Никанорыч влет зацепил обман, только грамотешки не хватило догадаться кто я на самом деле! Самоцензура изводит хуже любой физической работы. И всем вру, вру, вру напропалую… Михалычу наврал, Никанорычу наврал, Питу… ну, он вообще-то и не расспрашивал особо ничего, но все равно тяжко. Не умею я так жить! И не хочу! Я не разведчик-нелегал, их, наверное, по здоровью подбирают, тренируют, учат… А у меня от постоянного напряга все время давление скачет и сердце болит. Не хватит меня надолго, даже если водку не жрать… а как тогда снимать стресс?

Кончился первоначальный восторг от патриархального бытия. Красота, природа, чистый воздух, вода без хлорирования — очень хорошо, даже замечательно, а вот в быту… Грязь выбешивает! Помыться, особенно в холода — проблема. Баня — удовольствие не на каждый день, топить ее долго, нужно много дров, так что раз в неделю. Летом можно и в речке ополоснуться, но лето не круглый год. Остальное время ходи потный, воняй. Зубы чистят мелом или золой. П*****ц эмали, а у меня и так один зуб крошится, да еще две пломбы. А тут про пломбы ни в какое ухо не слыхали, зубы выдирают коновалы, причем без наркоза. Даже погадить и то проблема. Где потом жопу, извиняюсь за вульгаризм, подмыть? Такой опции здесь еще не предусмотрено. Как и туалетной бумаги. В гальюн с кувшином хожу, как татарин, мореманы уже косятся. С французским вопросом — а нахуа? За столом пердят как полковые лошади. Вместо трусов подштанники, вместо носков портянки, которые стирают, дай бог, раз в месяц. Везде воняет, где потом, где дерьмом, помойкой или конюшней. И тэ дэ и тэ пэ. Назад, назад, в двадцать первый век, к мылу душистому, полотенцу пушистому, душам, ваннам и стройным девкам без комплексов, обязательно чисто вымытым и подмытым. А от здешних немытой пелоткой за три метра против ветра шмонит, а если ветром юбку приподнимет, то на все пять! Вооот почему тут у них юбки-то до пяток! Как их трахают таких…

Ну до чего ж ты наглая скотина, Коля! Чудом избежал смерти, добрые люди помогли убраться подальше от передряг, а тебе, б***ь, воняет. Портянки не нравятся, еда недосоленая… Сиди и не питюкай. Вот сойдешь на берег, обустроишься, купишь себе носки, посолишь суп и душ с джакузей изобретешь. Будешь в них девок купать. Ага, и триппер зеленкой лечить вместе с сифилисом, антибиотиков еще нема. Не факт, что зеленку уже изобрели. А вот сифилис родом из Америки, факт! Ну вот, сразу о плохом, ну не может быть все так мрачно! Презервативы еще в Древней Греции придумали, и тут вроде бы уже есть, многоразовые, их стирают… наверное, они толщиной с голенище от болотника… Фу, пакость-то какая! Кругом засада! Коля, уймись! Ну, сколько можно? Лет под сраку, а все не успокоишься, девок ему в джакузях подавай! Не о том думаешь, старый козел! О деле думай! Ага, легко сказать, уже пятый месяц без бабы, скоро как у подростка, поллюции начнутся… да ты уймешься, озабоченный? Все, все, пьянству бой, блядству — хмммм… унялся, короче!

С посылкой Никанорыча разъяснилось перед отходом. Он сам и объяснил, когда пришел узнавать — тащить мои пожитки на шхуну, не тащить. Никанорыч девку себе приглядел из новоселов. А отец ейный заартачился — инвалид, мол, и бедный, разбогатеешь — тогда поговорим. Вот Никанорыч и взялся контрабасить пушнину с золотишком. Что-то я подобное читал про дореволюционную Россию, только не помню, у кого… кончилось все плохо там, кинули жениха, а тот тестюшку несостоявшегося и зарезал. Никанорыч вряд ли такое читал, или слышал, может и не взялся бы… Куприянов, которому я посылку везу — его двоюродный брат и поп. Поздно я про то узнал, на шхуне. Задний ход уже не дашь, на берегу семь убитых, теперь ноги уносить, куда угодно и любым способом… А с братцем Никанорыча ухо востро придется держать, как тут не держал. Каждый шаг, каждое свое слово контролировать… Строит Куприянов в Сан-Франциско православный храм. Треть присланного пускает на стройку, остальное — в деньги и отправляет Никанорычу. И вопросов никто не задает. Наши б душу вынули, морды завидущие — хде взял золотишко. А так — тихо все, спокойно, шито-крыто… За перевоз платить кой чего приходится. Немного, но все одно расход. А тут я подвернулся. Взял посылочку, сам и перевозку оплатил, Никанорычу выгода. И если возьмут под микитки — Никанорыч не при делах, все палево у мутного Васи Козырева, с него и спрос! Заодно и мне помог… Нехудо, кстати выходит у него за раз — золота в посылке килограмм шесть. Я не утерпел, слазил. Любопытно все-таки… В моем времени очень хороший куш — тысяч триста баксов. Сколь тут — не знаю, тут цены другие и деньги тоже…

Неловкий момент все же возник — Никанорыч спросил про иеромонаха. И про англичанина. Пришлось сделать вид, что не встретил ни того, ни другого. Но не поверил мне Никанорыч, по лицу видно было, только расспрашивать дальше не стал. Если их найдут, что обо мне Фролов подумает? Закапывал я их глубоко, от души старался! Медведи могут разрыть весной… Забей! Этот этап пройден, нефиг мертвяков попусту тревожить, хоть и мысленно… Ох, ептыть! Вот это да! Я вздрогнул — 2001 год, ремонт теплотрассы по улице Кантера в Николаевске, прокладка новой траншеи в обход трансформатора и в ней семь черепов с костями вперемешку, менты, допрос, успокаивающие слова эксперта: "Не переживайте, им не меньше ста лет… ". Стало быть, сам закопал — сам и выкопал? Твою дивизию: Кантера — она ж Американской называлась, только втрое длиннее стала. Они это!

Вот когда судьба меня пометила! О… Спокойно, Коля! Рассуждай логически — их без тебя кто-то в первый раз грохнул. Скорее всего, между собой перестрелялись-перерезались, а трупы кто-то из местных нашел да прикопал от греха подальше. Мутные потому что и те и другие и не до них местным было. А тут я нарисовался, хрен сотрешь, встрял в их разборки и чужую работу сделал. Так что они все равно умерли там же и так же. Вот теперь точно забей и думай о приятном. О плохом не думай, без толку. Все уже произошло и фарш невозможно провернуть назад! Ипучий случай, как совпало-то! Михалыч, не рефлексируй, их уже не оживить. И теперь ты точно знаешь, что сейчас их не найдут.

Так, думаю о деле. О деле. О деле я думаю! Неа, херню ты всякую думаешь. Что-то неуютно мне… ловлю себя на том, что уже не сижу вальяжно за столом, а шагаю по каюте взад-вперед… Что-то вы взволнованы, Николай Михайлович… накатить надо, вот что! Подхожу к шкафу-бару, в нем у Питера запасец различной выпивки, достаю бутыль с ромом, вытаскиваю зубами пробку, набухиваю полстакана и в три глотка — оп! Кха-кха-кха… Зверская штукенция ром, особенно если им подавиться! Воды! Нет воды! А тогда винца послабже… как последний забулдыга хлебаю из горлА первой попавшейся под руку бутылки. Порядок! Но лучше бы водки! Теперь трубку! Набиваю, раскуриваю. Клубы ароматного табачного дыма поднимаются к потолку. Время идет. Такие объемные сначала образы убитых становятся плоскими и вроде как перестают нозить, уплывают в сторону. Ром начинает действовать. Сердце, говоришь? Ну-ну… Давай действительно о деле думать, Коля! Пыхтя, как от физической работы, заставляю себя переключиться.

Что на повестке дня? А просто все — встретиться с Никанорычевым братом и отдать посылку. Посылку отдам, познакомимся, может Куприянов меня и к делу пристроит. Я сейчас не гордый, на стройке и подсобным поработаю, молодость вспомню. Опять же на харчи и какое-никакое жилье заработаю, экономия, мать её… зато деньги не растрачу. Заодно притрусь к местным реалиям, язык подучу. Глядишь, чего дельного им на стройке присоветую. Хотя поперву надо молчать как немому. Здоровее буду. Документами обзаведусь… А на четыре тыщи долларей и свой бизнес замутить можно. Даже в наше время это неплохие деньги. А сейчас и подавно. Но в первую очередь надо выправить документы. Найти жилье подешевше. Оно тоже денег стоит, сколь обойдется — сейчас не знаю. Но узнаю. Сегодня же! Обживусь, легализуюсь, придумаю как стать богатым негоциантом, потом можно вернуться в Россию и заделаться туристом, охотником, исследователем. Да тем же торгашом. Оружейную лавку открою, вот! Баржу торговую по Амуру пущу! Стволы, снаряга, патроны, топоры, лампы карасиновы! Заработаю деньжищ и экспедицию замучу. Вверх по Анюю. Где-то там разгадка всех загадок спрятана. Или на другом берегу. Там и искать. Если не повезет аномалию найти, то хотя бы книжку написать, типа "Анюй с притоками и фауной"…

Заодно к Михалычу наведаться… Его, кстати, надо предупредить, что сосед евоный Харитон — стукачок. Это он донес на нас с Михалычем, сука потная! В старосты, небось, падло, метит, подсиживает, а информацию сдаивает у Гришки. Было время подумать, откуда вонь пошла. Просто все — донос писаный, значит доносчик грамотный. А в Сарапульском, окромя Михалыча, читать и писать только его сосед и умел. Когда Михалыч меня в доме поселил, Харитон чуть ли не каждый день к нему хату мылился — то бабу свою за чем-нибудь зашлет, то якобы Михалыч по делу нужен, то газету почитать просит… Своей назойливостью так хозяина достал, что тот его чуть ли не пинками разок выпроводил — подумал, что до Клавки прилабунивается… Гришка же мог слышать, как я "Желтую подводную лодку" напеваю, отсюда про иностранные языки… Он, кстати, не раз видел, как я от зажигалки прикуриваю. Мне и в голову не пришло, что втихую зажигалку надо пользовать, мне-то обычное дело, а местным оказалось — диковина.

А ведь видел он меня, Харитон. Мельком, но видел. Значит, в Сарапульское мне нельзя. Тогда через Никанорыча весточку передам, пущай упредит. А то эдакая гнида от зависти, да и просто по сволочной натуре нагадить сможет еще много. Да уже дел наворочал, ублюдок, я чудом с дыбы и костра соскочил. Сейчас поймет, что донос должного эффекта не возымел, еще закозлит чего-нибудь. Нужно срочно Михалыча упредить! Хм… а как? Написать? Здешней грамоте, с ятями и ерами не обучен, только слышал про них. Опять закавыка. Ну, ничего, придумаю что-нибудь, чай не дите малое. Да и Михалыч далеко не дурак, знает, небось, про соседа все, и про пакостную натуру тоже. Вывернется… О, по палубе забегали, поднимают якорь, шхуна поворачивает и пошла… к берегу пошла! Ну наконец-то!

Дверь в каюту открылась и вошел довольный шкипер.

— Мистер Козирефф, собирайтесь. Мы прошли таможню. Сейчас швартуемся, в порту вас встретит Айвен Петровишш.

Питер достает из кармана какую-то бумаженцию и протягивает мне:

— Восьмите, эта кфитанций на въездной сбор. Положен каждый э-э-э приезжант. Десять доллар. Деньги не надо, вхотит в цена, что вы платиль.

Встаю из-за стола, накидываю матросский плащ и шляпу, в которых Болен меня провел на шхуну, беру в руки баулы со своими вещами.

— Я готов.

Питер оглядел меня и засмеялся:

— Гуд! Карашо! Настояшчий морьяк! Только льицо светлый…,- Болен пощелкал пальцами, — Э-э-э, чъорт…

— Необветренный!

— Йес! Но это э-э-э неважно! Приходите ешчо, гефалт мир э-э-э мнье нравится такой щедрый пассажир. И сосед ф каюта. С вами весело! И вкусно!

Еще бы! Два месяца каботажки[63], каждый вечер к столу стремное пойло, именуемое ромом, иначе проглотить похлебку с моржовым или нерпячьим мясом невозможно. Непривычного человека только от запаха варева моментально выворачивает наизнанку. Как они это едят… я не смог. Пришлось снова вставать к плите, благо на Командорах и у берегов Аляски водится достаточно палтуса. Икра моя тоже оказалась куда как к месту, мы ее с Питом вдвоем и слопали. Хитер бобер оказался, Питер этот — и денег с меня слупил и икры пожрал на халяву. Вдобавок к рому в запасах "лекарств от хандры" у него отыскался неслабый мешок гашиша, ОБНОНа[64] на него нет! Как нет и радио с телевизором. Но в каюте шкипера отыскалась неплохая гитара и пошла плясать губерния… вернее, петь.

Цой и Макаревич шкипера не впечатлили. Ну не родной ему русский и алюминиевые огурцы с балладами про маленьких героев — совсем не его тема! По "синей волне" прокатило, утром сам себе сказал — не то! "Коней привередливых" Высоцкого слушал с интересом. "Девушку из Нагасаки", "Корабли постоят… ", "Шторм" сдержанно похвалил. На пиратскую тематику окрысился — тут уголовщину не воспевают ни в каком виде. Кстати, зацепила его тема о пиратах за живое, долго мы их обсуждали. Пит много интересного рассказал — как по молодости, еще юнгой отбивался от нападений морских разбойников. С удовольствием, не раз повторил, что сейчас в северных морях их почти нет. Иногда могут китобои хулиганить, но они, максимум, прибрежных туземцев ограбят, а затеять абордаж — кишка тонка, потому он сюда и перебрался, пошутив, что лучше паковый лед[65], чем пиратский налет. А вот в южных морях пиратов до сих пор полно, шакалят на мелких суденышках, пушки против них неэффективны. Я посоветовал ему прикупить пару гатлингов[66] и вооружить команду винчестерами, если вдруг выгодный фрахт вынудит его с командой отправится на юг. Он заинтересовался… Вообще, конечно, зря я раскрылся, как мехи баяна, но Питер оказался мужиком компанейским, не занудой, как можно было от немца ожидать. Нормальный такой кекс, хоть и отмороженный чутка. За серьезный косяк матросу может влегкую и в ухо зарядить. Команда его слушается… И без всяких религиозных закидонов, про бога Пит вспоминает, только когда по русски материться.

За два месяца плотного общения я поднатаскался в немецком, по англицки чуток начал шпрехать. Чему удивляться — каждый вечер дружеский треп, опять же — ром, иногда гашиш, постоянная качка, в карты и шахматы при свечках играть уже зрение не то… по пьяни и от скуки я Питеру напел "Лили Марлен"[67], Шнура и еще всякой всячины. Ну, как сумел. "Лили" помню еще со школы — играл в школьном спектакле немца к 9 мая, выучил первый куплет, а став постарше — остальное, перед девками понтоваться.

После "Лили" Болен пару дней выглядел задумчивым! Чем-то его зацепила эта слащавая фигня. Видать не зря немцев считают сентиментальной нацией. Вернее, считали, до Второй Мировой. Жаль, я не фанат "Рамштайна", вот бы он ох**л! Зато Шнур Питу вкатил на ура! "Мыслей нет… " и "Мы за все хорошее" он поначалу несколько не понял, но, когда я объяснил тонкости современного русского мата — хохотал до икоты. Рифмованная похабщина в чести у большинства народа, независимо от национальности. Почему — не знаю. Но факт! Ну и анекдоты… При упоминании материнского молока в любом контексте до сих пор ржет как полковой жеребец[68]. Разучил с матросами "Лили Марлен", они ее по вечерам поют, немцы ж, по дому ностальгируют. А днем… Однажды, проснувшись от суеты и голосов на палубе, высунул нос из каюты и тихо охренел, услышав, как драющие палубу матросы, в такт движениям швабр, слаженно ревут: "… ми за все короше, а ви за гамно… ". Спросил — оказалось, он косипоров и залетчиков заставляет русский язык учить — типа трудности воспитывают. Периодически мурлычет под нос: "Голден найн, геданкен кайн, только куй арбайтен… "[69]. Я тихо ржу. Ох, аукнется мне оно…

Я отвечаю Болену:

— В следующем году, Питер, мы снова встретимся.

— Йес, мистер Козирефф! Я подождать! Шляпу и плащ оставить себе! На памьять! Если ви захотеть, я отвезу фас Россия, Япония, Китай! Любой попутный фрахт и я ждать фас на борт!

— Данке, Питер. С вами приятно иметь дело. Мне вас будет не хватать. Вы тоже интересный собеседник. И, если не трудно… есть пара мелких просьб. Вы можете забыть про мистера Козырева? Его же не было на вашей шхуне? Никогда. Совсем. Верно?

Болен кивает:

— О, да! В логбук э-э-э судовой журнал мистер Козирефф нет, значит, он никогда не входить ко мне на борт. Вы запомнить, — тут он поднимает указательный палец правой руки вверх, — вы фъехаль фчера на параход "Сант-Себастиан" из Сингапур. Третий класс, трюм. Вы болель, и не помнить рейс. А вторая?

Уважительно кручу головой. Инфильтрация, как у подготовленных спецслужб. И даже с документами прикрытия и легендированием. Всего за триста баксов. Что же он может сюда ввезти за пару тысяч долларов? Да хоть черта лысого!

— Отправить письмо мистеру Фролову.

— Кайн проблэм! Мы идти Камчатка унд Николаевск начало мая. Приносите.

Болен заговорщицки подмигивает, улыбается уголком рта и выходит из каюты. Иду следом. Шхуна подходит к причалу, толчок, с борта летят швартовы. Грохочет трап. Питер машет мне рукой, спускается, на причале небольшая группа людей. Чуть в стороне от них стоит среднего роста мужчина лет тридцати пяти, с ухоженной бородой, в элегантных ботинках, однобортном длиннополом пальто, в шляпе, на первый взгляд стопроцентный американец, но взглянув ему в лицо, сразу понимаешь, что он — русский. Интересный поп! А где церковное облачение? Питер подводит меня к нему:

— Айвен Петровиш, мистер Фролофф просиль представить вас мистер Козирефф.

Мужчина чопорно кивает Болену, тот кивает в ответ, разворачивается и поднимается по трапу на шхуну. Я протягиваю руку и говорю:

— Иван Петрович, доброго здоровьичка! Я Козырев Василий. Фролов Иван Никаноров передает вам поклон, письмо и посылку. Наказал к вам за помочью итить, коли нужда. Есть нуждишка…

Мы протягиваем друг другу руки. Куприянов резко меняется — исчезает чопорный сухарь, он душевно мне улыбается, с несвойственной его внешнему виду экзальтацией хватает мою руку своими обеими, трясет ее и отвечает:

— Рад приветствовать вас, господин Козырев, на американских берегах. Очень рад! Вы даже не представляете, как я рад! Прошу за мной. Сейчас я предлагаю вам отобедать, а дела оставим на потом. Согласны?

Киваю и спешу за ним. Под ногами не постоянно сырая палуба, а неподвижный настил причала. А дальше — земля! Наконец-то! Меня больше не качает! Тротуар, настоящий! Дома, улицы, люди ходят. Много! Женщины, Колян! И симпатичные есть! Небо голубое, ветерок свежий, настроение — да отличное настроение! Ну вот, Коля, ты снова на твердой земле! Ты, итишкин дрын, в Америке! Вот так поворот! Тихий океан перемахнул, ажно до Фриско добрался! Живой и здоровый. Никто за тобой не гонится. Тебе даже рады! Обедать пригласили! Вот судьба-то выкозюливает… Значит, еще поживем! Тогда вперед!

Глава девятая. Это Америка, детка…

Так себе городишко, Сан-Франциско этот. Улицы с сопки на сопку, дома, магазины, забегаловки, рестораны… кроме сопок все какое-то невзрачное, маленькое. Как частный сектор Владивостока в девяностые. Ну очень похоже. Только вид на бухту отличается. Да вывески. На первый взгляд не город, а большая деревня. И как в обычной деревне, практически везде, навозцем нет-нет, да и потянет. Удивляться нечему, всюду шныряют конные пролетки, телеги разъезжают, периодически кучки и попадаются. Надо признать, справедливости ради, убирают улицы на удивление быстро — везде дворники шустрят, половина из них китайцы. Их много тут, китайцев-то! Есть негры. Поменьше, чем китайцев, но не редкость. И совсем они не Эдди Мэрфи, не Морганы Фримэны, нет! Ни внешне, никак. Даже близко не стояли. Вообще, диковинного народу полно всякого-разного. Как в историческое кино попал. Немцы, испанцы, ирландцы, греки, евреи, итальянцы, французы, кого только нет! Немало русских. Даже турка встретил — в феске, бабской шали, шароварах и туфлях без задников. Откуда он тут взялся, да еще зимой? Хотя зима тут так, смешная, по сравнению с нашими. Ну, ноль, ну минус пять. Сыро, да. Морской климат. Погода тоже, как во Владике — мало солнца, частый туман или дождь… С непривычки напрягает, но жить можно. Мобилы жаль нет или фотика, наснимал бы тут эсклюзива.

Хоть внешне Сан-Франциско и выглядит огромной деревней, город есть город. И как в любом портовом городе, швали всякой сюда собралось — мама не горюй. Вот почему так? Причалы медом не намазаны, климат, честно говоря, дрянной. Вот чем порты привлекают жулье? Непонятно. Грузы красть? Дык… чревато оно. Тут не мое беззубое время, народ живет сурово и небогато, потому нравы соответствующие. Полицию зовут очень редко, сами разбираются — поймают вора, мешок на голову, на ноги железяку для веса и с пирса бульк. В Сан-Франциско воли местным уркам не дают, тем более память о вигалантах свежа. А вот в окрестных мелких городишках и на приисках нравы хуже некуда! Куприянов мне рассказывал, как шерифом выбрали главаря бандитской шайки, только я не запомнил, где. Но и в городе рот не разевай, тут только откровенных бандюгаев извели. Карманы обчистить или развести заезжего лоха как здрасте, желающих прорва.

А все золотая лихорадка! Народу в Калифорнию со всей Америки набежало, да и не только. Все разбогатеть хотели, да мало у кого вышло. Дурное золото быстро сверху сорвали, дальше только промышленным способом, большие вложения нужны. Тут и умерло вольное старательство, лотком и лопатой теперь даже на еду не заработать. Приисковое население почти все в ноль продулось, кроме тех рудников, которые стали по серьезному развивать. Их мало. И на них обычные копари не нужны в таком количестве. Многим назад вернуться не на что. Побежали люди в ближайший город, лишь бы с голоду не сдохнуть. Потому с работой туго здесь. С жильем еще хуже. За паршивую кровать в ночлежке дерут доллар в сутки. А за отдельную комнатешку — десять! Это при том, что заработки рабочих в городе долларов тридцать пять — сорок. Китайцы за вдвое меньшее согласны впахивать и потому их не особо жалуют.

Куприянов предложил у него поселиться, я приглашение принял. Куда денешься, когда выбирать не из чего. Но у него в трех комнатах пятеро детей мал-мала-меньше. И жена опять беременная. Неделю у него пожил, а потом поблагодарил за приют. Чего людей стеснять, тем более я им даже не родственник, а так, непонять кто. Да и детвора те еще разведчики. От любопытства залезут в шмутки, найдут чего им видеть не положено. Еще и маме с папой покажут, потом проблем на пустом месте не разгребешь. Нет уж! Петрович захлопотал, куда ты, да как ты, да я уже недельку покрутился по городу, глянул, что к чему и предложил к стройке евоной меня определить. А дальше будет видно.

Сколотил на стройплощадке сарайку три на три, из некондиции всякой, благо тут морозов, как Хабаровске, не бывает. В порту раздобыл жести пару листов, обрезок трубы для дымохода да железную бочечку-полсотку. Они тут толстостенные, миллиметра три, нашим не чета! Вырубил дверцу с поддувалом, свернул трубу и колено, вот и очаг в доме. Поддымливает, пока холодная, но для меня некритично. На объектах полжизни в таких прожил, не впервой. Конурка маленькая, зато я сам себе хозяин, мне в ней тихо и уютно. Топчан соорудил из ящиков от бананов, матрац купил с парой одеял, пару простыней, лампу керосиновую. Нормально! Даже пахнет приятно. Так и живу теперь — днем со строителями принеси-подай, ночью сторожу.

Осталось с кузнецом в сговор войти, чтобы он трубу мне к печке приварил. Но здешний коваль жадный, как еврей, семь долларов заломил! Русский называется… Не зря его Яковлевичем кличут! Я б, конечно, дал сколь просит, но нельзя! Несуразно выйдет — живу в хибаре, а деньгами швыряюсь. Сразу пересуды пойдут, кто-нибудь из местной шантрапы заинтересуется, а там и до беды недалеко. Оно мне надо? Буду торговаться до победного! Или чувальчик сложу, только глины надо хорошей найти.

Петрович платит мне семь долларов в неделю, иногда угощает домашней снедью. Недавно приглашал на чай с пирогами. За последние полгода поотвык я от домашнего уюта. Жизнь все больше кочевая, ближе к казарменной да барачной. Загрубел от нее, ожестоковател. А тут уютная кухонька, самовар, скатерка кружевная, занавесочки на окнах, рафинад беленький, чай из блюдечек. Как я из квартиранта стал приходящим гостем, хозяйка, поначалу хмуровато на меня поглядывающая, здорово подобрела. Улыбчивая стала, приветливая. Тут же детишки белявые, шебутные крутятся. Они такие… кто родитель, тот поймет. Простецкие рассказы Петровича и его Фроси про здешнее житье-бытье. Добрые, хорошие люди. Не напоказ, а от души. Нехорошо завидовать, а трудно удержаться-то. У меня тоже все было! И кануло, как в прорубь. Домой захотелось до судорог. Пришлось перед сном лекарства пить, так сердце засбоило… Не буду к ним больше ходить, расстройство одно.

Со стороны посмотреть, веду жизнь тихую, скромную. Смотрю вокруг себя, слушаю, в церковь захаживаю, все для себя новое на ус мотаю. Учу английский. Церковным сторожем жить можно, спору нет. Но не за этим я сюда ехал. На задуманную мной экспедицию нужны деньги. Фрахт корабля, снаряга, продовольствие, оружие, носильщики, проводник и всякое такое. Тысячи долларов. Церковному сторожу их в жизни не заработать. Может, банк гробануть? Или карету почтовую? Кхе… ты б сам на лошади для начала ездить научился… И не мое это. Полжизни прожил, воровством не замарался. И сейчас обойдусь. Извернусь как-нибудь, придумаю выход.

С местным паспортом тоже непросто — пять лет тут проживи и не греши, иначе депортируют. И даже после пяти лет гражданство дать не в обязаловку. А только если за тебя поручатся заслуживающие доверия американцы. Куприянов с женой на эту роль не годятся — они российские подданые. Да и нет у меня столько времени врастать в здешнюю жизнь.

Что в сухом остатке? Церковный приживала, доход чуть выше нищенского, перспектив ноль. Отличный актив! Значит что? Значит — спать. С утра придется ехать в Сакраменто. Православное духовенство и там строительство затеяло, китайцы повезут цемент, я за старшего. Удивился сначала — неужто из прихожан мужиков там нет, чтобы разгружать привезенное, да Куприянов объяснил, что посевная сейчас, мужиков с поля не оторвать.

— Доброго дня, Петрович. Докладаю, груз доставили, вернулися все, потеряли лошадь, китайцы и возчики ропщут.

Куприянов поднял на меня глаза:

— Проходи, Михалыч, рассказывай, что с лошадью и почему грузчики взроптали.

— Ограбили нас. По дороге дважды останавливали какие-то шаромыжники. Первый раз обошлось, как сказали, что храм строить едем. А потом другая банда. Окружили, морды в платках, ружья наставили, руки, мол, в гору. Нам и деваться некуда. Возы ощупали, харч и деньги отняли. Самую добрую лошадь увели. Пришлось груз на две телеги раскладывать. Везли бы что дорогое, так без груза бы остались. Китаезы нашенские ехать боле не желают, опасаются. Надо думать, как дальше быть. Ты как хошь, Петрович, но и я так ездить несогласный.

Куприянов вздохнул.

— Даже не знаю, что и делать, Василь Михалыч. Бандитов в округе очень много. Как золото нашли, так спокойная жизнь и кончилась. Такое впечатление, что в Калифорнию съехались отщепенцы со всего мира. Охрану нанимать — дело дорогое и хлопотное. Да и не возьмется никто — тут китайцев за людей не считают, защищать их не будут. Право, в растерянности я…

Лицо Петровича выражало неподдельное огорчение. Я молча ждал, чего он придумает, но по ходу пьесы, у святого отца мыслительный процесс застопорился. Молчали долго. Петрович предложил мне чаю, а сам все задумчиво ходил по кухне с бубликом в руке. Даже не откусил ни разу. Видя, что он так и не сообразил, как из этой передряги выкручиваться, я предложил:

— Петрович, есть мыслишка. Выделяй денех, буду винтовки покупать. С дробовиками.

Куприянов всплеснул руками:

— Зачем вам винтовки, Василий Михайлович? У вас же есть револьвер!

— Один револьверт погоды не сделает. Тем более, супротив четырех-пяти ружей. А вот будь все возчики и грузчики с оружием, лиходеи к нам бы не сунулись.

Куприянов, голосом выше октавы, чем обычно, вопросил, нет, возгласил:

— Виданное ли дело — церковным служащим ввязываться в дела мирские! Эти негодяи вас на месте застрелят. Нужно обратиться в полицию. Пускай полиция борется с преступниками. А вооружать рабочих… для церкви не допустимо!

Как я и думал! Сейчас начнется — не убий, надо божьим словом, то да се… Я б стерпел, кабы касалось чего поесть, кому не вдуть, во всяком случае не стал бы поперечничать. А когда по чужому недомыслию приходится собственное пузо под пули подставлять — ну уж нет, так просто от меня не отбояриться.

— Твоя воля, Петрович. Но я не священник, хоть при церкви и живу, потому спрос с меня как с обычного мужика. Да и полиция — она только в городе. А за городом кричи — не кричи, не дозовешься. И не серчай, ежели рабочие откажутся ездить. Да и я не желаю судьбу пытать. А ну как убьют кого из нас? Так, с озорства да форсу бандитского для? Твоя совесть будет покойна? Разве не грех — знал, что опасно, но отправил черту в зубы и ничем не снабдил для защиты живота свово?

Я уже не стал вслух говорить, что ты, козел, давно тут живешь, знаешь обстановку и мог с самого начала предупредить, что на дорогах чёрти что твориться.

Куприянов внимательно стал меня разглядывать, потом ответил, но совсем не то, что я ожидал:

— Вы, действительно, не священник. И возчики со строителями тоже. Идея ваша мне не нравится, но если иного выхода нет, то вопрос с оружием решаемый. Но просто купить винтовки — мало, нужно чтобы люди могли ими пользоваться. Где вы найдете ганфайтеров?[70]

— Винтовка, Петрович, как и револьверт — штуки простые. И обучиться легко, когда желанье есть. За пару дней устройство понять, да пострелять день-два. Я уже присмотрелся к людям со стройки. Есть мужики с понятием. И посреди китайцев приметил сметливых хлопчиков, что по русски более других разумеют, да к русским льнут более, чем к мериканцам. Уж научу, коли надо. Крестьяне уральские, сибирские, амурские оружием свободно володеют, гольды да гиляки не отстают, индейцы сплошь оружны… Уж китайцы не тупее их, тем паче оне порох и выдумали.

Куприянов запустил пальцы в бороду. Потом спросил:

— В какую цену обойдемся?

— Надо в лавку итти, смотреть. Выбрать товар, который надобен, прицениться. Поторговаться не грех. Ты ключаря свово отряди со мной, ежели тебе сан оружию куплять не дозволяет. Рублев триста ему дай.

— Триста? — ахнул Куприянов.

— Ага! К оружью огневой припас ишшо надобен да сбруя всякая.

… городок горел. Вооруженные оборванцы, внешне неотличимые от современных мне бомжей, пешие и верхом на лошадях носились по улицам Сакраменто, стреляя из ружей и револьверов. Часть из них додумалась бросать бутылки с керосином в дома, из которых особо рьяно отстреливались горожане. Натуральные майдауны! Только вместо балаклав платки на лицах. А чего, похожи! Все ублюдки чем-то похожи… Не отвлекайся, еще один лезет! Бах! Бах! Вроде зацепил!

Православную церковь, в которой мы отсиживались, бандюки поджечь не смогли, только бестолковой пальбой из револьверов побили часть окон. Трое мужиков-возничих и трое китайцев-грузчиков, вооруженных дробовиками и винчестерами, удерживали нападающих на дистанции, с которой бутылку не докинуть. Подобраться ближе у бандитов не вышло — ограда высокая. Да ворота на подворье из лиственничных плах, как и входные двери в храме. Добротно сработаны, чтобы их выбить — нужен таран. Самые дерзкие было рыпнулсь через забор, но сидя с винтовками на звоннице, мы их угомонили на раз. Им бы сосредоточить на нас огонь стволов десять-пятнадцать, но бандиты не солдаты… Плотность нашего огня им очень не понравилась и они перестали лезть нахрапом. Большая их часть вообще двинулась в другие места, справедливо полагая, что в городке есть что пограбить и кроме церкви. Твою мать…, - под ногой крутнулась гильза и я чуть не упал, Судя по их россыпям под ногами, отстреляно не меньше сотни патронов. Неслабо! Если осада затянется… Нормально все! Ящик с боеприпасами посреди церкви вскрытый стоит, в нем патронов еще должно быть много, с собой брали не меньше тысячи. Можно неделю отстреливаться… Тук! Я резко присел — над головой в простенок воткнулась стрела с пучком горящей пакли. Ах ты, выкидыш гнойный! Осторожно заглянув в фигурный вырез окна, увидел спрыгнувшего с ограды внутрь двора мужика с луком и два раза выпалил в него. Тот схватился за живот и упал, под ним стала растекаться черная лужица. Я выдернул стрелу из стены и затоптал огонь.

По улицам метались конные и пешие, что-то тащили, кого-то хватали, трещал огонь, хлопали выстрелы. Ага, судя по вою и топоту, центр хаоса смещается к окраине… Они уходят! Лучник вроде бы был последним, остальных и след простыл. Надо еще чуток подождать, убедиться, что опасность миновала. Жду… Никого. Уфф… можно передохнуть. Я сел, где стоял. Напряжение стычки стало отпускать. В ноги предательски заползла ватная слабость, пальцы рук ощутимо подрагивали. Даже курить не хотелось, в горле и так першило от порохового дыма, а пожар добавлял копоти. Пахом и Ермолай сторожко смотрели каждый в свой сектор, Клим дозаряжал винчестер. Два молодых китайца, положив винчестеры себе на колени, сидели на полу звонницы и смотрели на меня. Их чумазые физиономии выглядели настолько забавно, что я невольно улыбнулся. Наверняка и я не чище. Ван Юн, старший из китайцев, внимательно рассматривавший улицу, обернулся, показал мне большой палец правой руки, я кивнул, встал на ноги, подошел к люку и стал спускаться вниз.

В церкви было на удивление тихо, воздух был свеж, несмотря на бушующий в городке пожар, женщины — молодые, пожилые и совсем старухи сидели, обняв детей и тихо шепча молитвы.

Привалившись к стене, полусидели двое американцев. Один из них, сухопарый седобородый дед, нелепо выглядевший в сапогах с голенищами до паха и костюме-тройке, поймал две пули — одну в правое плечо, вторую — в лодыжку. У второго, молодого веснушчатого парня было навылет прострелено бедро. Мы их с улицы затащили, пальбой отогнав вооруженных ублюдков, всерьез вознамерившихся их добить. Сейчас, забинтованные обрывками от простыни, они забылись в полудреме, потеряв много крови.

Под иконостасом лежал пожилой священник, самый "тяжелый" из раненых. Урод, валяющийся без половины головы перед воротами, выстрелил из револьвера отцу Михаилу в правую сторону груди. Надеюсь, выживет батюшка… но срочно нужен врач! Некстати вспомнился Семеныч: "… лики, как товарищи, смотрют понимающе с почерневших досок на меня… " Рядом со священником сидела плачущая попадья, держа его за руку. Хороша Авдотья Семеновна, даже в горести, чудо как хороша… А мужик твой, прости господи, мудак! Пацифист хренов: в храм с оружьем не пущу, только Божьим Словом и крестом, Господь не попустит… нашелся миротворец… как же пить хочется! Надо ихнему главнюку в Питер отписать, так, мол и так, для укрепления авторитета церкви среди орд дикарских и защиты жизней вновь обращенной паствы, а так же семей миссионерствующего духовенства необходимо в семинариях учредить курс военной подготовки священнослужителей. С обучением огневому бою и организацией действий пехотного взвода в оборонительном бою. Напиши, напиши, церковники непременно заинтересуются, что за умник тут завелся! Мало тебе геморрою?

Снаружи раздался топот копыт, потом в ворота стали стучать. Все обратили встревоженные взгляды на вход, я поднял руку, привлекая внимание товарищей по оружию. Мужики, не выпуская из рук винтовок, вопросительно глядели на меня. Я показал на люк в крыше, пятеро вернулись на звонницу, Ван остался рядом со мной. После подозвал к себе попадью, она оставила раненого, вытерла платочком припухшее от слез, но все равно красивое лицо, подошла и сказала:

— Надо отпереть, бандиты стучать бы не стали.

Я пожал плечами:

— Вы тут хозяйка, но лучше спросить, кто там.

Попадья пошла к двери. Какая фигурка, какая попка! Даже юбка до пят не скрывает, а подчеркивает женскую стать. Краем глаза замечаю, что Юн и Пахом, не отрывают взгляд от грациозной походки Авдотьи Семеновны. Я непроизвольно хмыкаю. Мужики смутились — мы все-таки в церкви. Какая-то старуха сбоку довольно громко прошептала:

— Как глазищи бесстыжие не повылазиют, кобели проклятушшие, ой, прости меня, Господи! — и мелко закрестилась.

Авдотья приоткрыла двери и крикнула:

— Ху из вери?

Выслушав ответ, повернулась ко мне

— Это шериф, околоточный, по нашему. И помошники евоные.

— Ага, участковый, с дружинниками, где ж тебя черти носили — пробормотал я под нос, беря оружие наизготовку, вслух же сказал:

— Открывайте, матушка.

Оборжаться, шерифа зовут Джим Керри! Здоровенный мужик, грубое лицо, кисти рук лопатами, толстенные пальцы, настолько запыленный, что толком и не понять, во что он одет и какого цвета его волосы и лицо. Шляпа прикольная! Что? Я из Сан-Франциско, привез цемент, фундамент для храма заливать. Почему китаец с оружием? Я дал, от бандитов отбиваться. Китаец со мной! Да, винчестеры новой модели. Пятьдесят долларов. Жизнь дороже денег, потому на оружии не экономлю! Нет, преследовать бандитов не могу — амбар с зерном горит, конюшня занимается, кто тушить будет? Я не езжу верхом! И верховых лошадей у нас нет. Да, б***ь, старый я уже по вашим прериям скакать! Матушка, это переводить не надо! Спросите, что за банда такая дерзкая решилась на город напасть… А-а-а, вон чего! Скваттеры[71] из-за участков схлестнулись с фермерами, а приисковая гопота под шумок пограбить решила. И почему я не удивлен… Матушка, спроси врача или фершала… уже побежали? Хоть что-то быстро сделали, а то раненые дойдут без помощи…

Вот доколупался, приставучий, как клей… И не пошлешь, власть все-таки. Уже уходит? Наконец-то! Ради Христа, дайте кто-нибудь воды, умираю — пить хочу… Интересно, Керри вроде ирландская фамилия, они на здешней социальной лестнице наравне с неграми стоят, как его в шерифы выбрали? А вода вкусная! Холодненькая!

Ну как тебе, Коля, Дикий Запад? Шерифы, винчестеры, ковбои, индейцы, вестерн, бля, сплошной!! Нравится? Да ну его нахер, только отморозкам такое в кайф! Тем самым, что сегодня фестивалили. Просто повезло, что эти уроды не влепили мне пулю в организм. Сколь оно еще продлится, везение это?

Надо глянуть, как там этот, с луком? А то очухается, в какую-нибудь щель заползет, отлежится и нагадит. Может ножом кого пырнуть, или подпалит чего. Нет, уже не отлежится, где упал, там и валяется. Ишь ты — перья в волосах, характерное лицо, натуральный индеец! Кровищи-то натекло… Точно, уже не дышит и шевелиться перестал. Да и выживи он, вздернули бы. Разбойников тут не жалуют, поймают, и в петлю, чтобы другим неповадно было.

Да что за наказание! Как только жизнь более-менее устаканится, в колею войдет, бац! — опять вляпываюсь в очередную заваруху! И ведь никуда специально не лезу, наоборот! Старательно избегаю сомнительных ситуаций. А толку? Как мог всякой смуты сторонился, а сегодня на тебе — заполошая беготня с перестрелкой! Кто знал, что тут закрутится загул со стрельбой и пожаром? Никто. Хотя, ожидать можно чего угодно. И нужно! Больше половина населения — мразь уголовная, да и остальные еще тот сброд — пьянь, хулиганье, проститутки, скупщики краденного… Нравы соответствующие. Так что легче легкого в какое-нибудь дерьмо вляпаться. В любом месте и в любой момент. Оценил теперь по достоинству, Коля, предыдущую размеренную жизнь? Ну, еще бы! Что имеем — не храним, потерявши — плачем!

А не про меня поговорка, я специально приключений себе на жопу не искал! И вообще не искал, жил себе и жил, как все живут: дом-работа, дом-работа. Оно само! Может быть, само и рассосется, исхитриться бы дожить… Только надежда тает, как снег под дождем. Наоборот, как волной подхватило, так и несет меня куда-то все дальше и дальше, аж на другой континент забросило… Как возвращаться — ума не приложу. Ничего ведь не предвещало, обычный был день, о-быч-ней-ший! Как один хулиганистый автор напишет лет через семьдесят — бог плюнул, задул свечку и лег спать, сказав — да пошли вы все…

После боя мерзкий отходняк. Руки-ноги мандраж потряхивает, кровь стучит в виски, сердечко подавливает и легкие сипят дырявою гармонью. Хуже чем с похмелья. Не в мои годы рысачить по лестницам и крышам. И людей убивать не привык, даже таких стремных. Сейчас бы водки полстакана и спать. Да хрен-то там! Спокойно посидеть даже пяти минут не выйдет. Ветерок поднимается, крыша и задняя стенка амбара все сильнее дымит, какая-то сволочь умудрилась закинуть на крышу бутылку с керосином. На жести без последствий выгорело, но и под жесть затекло, дымит все сильнее, вот-вот вся крыша полыхнет. Ублюдки, суки, рвань, мало мы вас грохнули, мало. Ох, надо было гатлинг покупать, не жаться, всех бы тут и завалили… хватит мечтать, соберись, Колян! Отдышался? Легше стало? Подымайся! Некому больше, просто некому…

— Матушка, ведра где? Эй, бабоньки, милаи, до колодцу идите, воду таскать, амбар с конюшней тушить, пока не погорело все! И ребятню тащите, всем дело найдется… Пахом, вставай! Юн, зови своих, ноги в руки и пошли! Чего зубы скалишь, сейчас не до смеха бу…

Внезапно в открытые ворота вваливается толпа, мои стрелки хватаются за оружие, но бросившиеся к толпе бабы и ребятня в момент снимают напряг — мужики с пашни вернулись. Фух…

Глава десятая. Из грязи в грязь или путь к успеху

— Смотрю я на вас, Василий Михайлович и все больше убеждаюсь, что вы не тот, за кого себя выдаете.

Началось! Да оно и не кончалось, Коля! Ну не выглядишь ты на "вышли мы все из народа". Хоть в какие лапти обуйся да десять зипунов натяни. Издалека и пока молчишь, может и прокатит, но не среди тех, кто с тобой рядом обретается. Да и Куприянов… ты не смотри что он весь такой Иван, Фроськин муж. У него работа с людьми, самыми разными, без праздников и выходных, он поневоле подмечать все должен. И священник, человек по здешним меркам весьма образованный. Не топырься, слушай, в полемику не вступай. Поднимаю глаза на собеседника:

— Не пойму, о чем ты, Иван Петрович!

Куприянов выпятил нижнюю губу, поулыбался каким-то своим мыслям:

— Извольте. Третьего дня мэр изволил стройку посетить. Все наши рабочие ему старались уважение выказать, иные по привычке и шляпы сняли, а вы? Даже головы в его сторону повернуть не удосужились. А когда он подошел к вам, то поздоровались, как равный, гуддей, мол, мистер Генри, только что руки первым не протянули. Где вы успели вольных манэр нахвататься? Приехали недавно совсем, а по ухваткам уже вполне американец.

— Дык… мэр разве обиделся?

— Что вы! Он и внимания не обратил. Среди американцев вообще не принято чваниться. Но вы-то русский! Тут у меня и сомнений нет. Но не крестьянин. У них "шапку ломать" перед начальством в крови.

Простонародный говор ваш не особо естественный. Вы подбираете слова, прежде чем сказать. Так делают иностранцы. Но, я уже убедился, что вы, кроме русского, никаким другим языком толком не владеете. И настоящий, природный русак. Так виртуозно и к месту изъясняться русским матом, как вы, ни один иностранец не сумеет. Что скажете?

Пожимаю плечами.

— Еще? — у Куприянова на лице написано удовольствие от игры в детектива. Упивается процессом, не задумываясь, кто же может прятаться в тени. Зачем он прячется. И на что этот, спрятавшийся, способен. Постараюсь не обидеть гостеприимного хозяина. Черт возьми, самому интересно, что же ему в голову придет. Петрович меж тем продолжает:

— Ваши руки похожи на руки официанта. Или инженера. На руки человека, почти никогда не занимавшегося тяжелым трудом. К священнослужителями без всякого почтения относитесь. Или эта ваша "оборона". Да вся затея с вооружением рабочих из ряда вон! Крестьянин бы доложил и ждал, как начальство рассудит, а вы сразу предложили решение. Настояли на нем! Мало того, вы подобрали способных и решительных людей, подготовили их. В кратчайший срок! А оружие? Выбрали с понятием, самое современное! И наши мужики под вашим началом действительно перепугали всех бандитов в округе. Уже неделю в Сакраменто и Сан-Франциско люди на улицах, в барах, кофейнях и ресторанах, на базаре болтают про горстку отчаянных русских, перестрелявших банду. Про вас даже в газетах пишут! Вот, извольте прочесть. Вчерашний нумер.

Куприянов поднял со стола "Sacramento Union" и показал статью. "Russian counter strike!"[72] Я развел руками:

— Петрович, по аглицки читать не умею. На базаре, в лавке, обьяснюсь, а читать — пока нет.

Он развернул газету, прищурился, мотнул головой:

— Эвон, заголовка-то какого удостоились! "Русский контрудар!" Словно про войну писано!

"Итак, не успело солнце растопить скудный снег на полях и оврагах вокруг Сакраменто, как люди, именующие себя скваттерами, тут же занялись любимым делом — начали вбивать в почву колья, объявляя, что эта земля принадлежит им по праву. "Право" они толкуют по своей правой ноге — куда поставил, тут и прав. Успех в тот день им не сопутствовал — у земли оказались хозяева, проделавшие ту же самую процедуру намного раньше. И, наравне со скваттерами, считавшие эту землю своей. Почему, несмотря на полную схожесть взглядов, они не пришли к согласию — неизвестно. Обсуждение получилось настолько энергичным, что на шум собралась половина города. Даже шериф почтил мероприятие своим присутствием. Пока скваттеры дискутировали с фермерами, вторая половина города, весёлая и бесшабашная, решила устроить вечеринку.

Собравшись в баре, они оросили свою бренную плоть виски и, рассудив, что Отец наш небесный завещал делиться, принялись делить имущество отсутствующих жителей города в пользу ближнего, коими полагали себя.

Подпалив бар, где начался карнавал, а так же изрядно преумножив содержимое своих карманов, веселые ребята решили засвидетельствовать почтение Господу за столь щедрые дары. У ворот православного храма кто-то из пришедших, исчерпав аргументы в теологическом споре, выстрелил в священника отца Майкла из револьвера.

Православные американцы по достоинству оценили религиозный порыв пришедших и немедленно отправили на встречу с Господом пятерых наиболее рьяных неофитов. Оставшиеся на грешной земле, в порыве религиозной экзальтации перебили стекла в храме и решили возжечь поминальный огонь в честь только что ушедших в мир иной. Не найдя ничего более подходящего, подожгли конюшню православного прихода. Русские приветствовали поджигателей картечью, от чего еще четверо весельчаков тут же предстали пред высшим судией. Кому не повезло с ним встретиться, разбежались, орошая тротуары кровью из простреленных рук, ног и прочих частей тела, при этом жалобно сетуя на русских и судьбу. И она их настигла, в лице городского шерифа, в тот же день. Русский ганфайтер Васья, застреливший в ходе столкновения пятерых налетчиков, в беседе с шерифом оценил нападавших непереводимым с русского выражением pidori jobanie и занялся вместе с остальными тушением пожара.

Редакция газеты соболезнует отцу Майклу и его семье, выражает надежду на благополучное выздоровление священника. Редакция благодарит решительных парней, защитивших американских граждан от уголовного отребья."

Русский контрудар! Американцы в своем стиле, ни вкуса, ни чувства меры! Заголовок для боевого листка в казарме, а не для газетной статьи! И стиль ёрнический, почти хулиганский. Желтая пресса, акулы пера, б***ь! Интересно, кто автор? Нашел над чем изгаляться, козел, там же люди погибли, обычные люди. Набить ему морду, газетеру этому, что ли? Стоящее дело, Колян. Встречу если, то врежу промеж косых, не побрезгую. Тем более, что он явно соврал — наглухо я застрелил троих, нет, четверых, если индейца считать. Остальных наши мужики положили. Подранков наделал много, это да…

Куприянов прервал мои размышления, продолжив свой спич:

— Трех месяцев не прошло с вашего приезда, а вы уже известная в Сан-Франциско личность. Сегодня приходили от мэра. Генри Кун[73] желает видеть вас у себя в пятницу, к трем часам пополудни.

Поп требовательно воззрился мне в глаза:

— Так кто же вы, Василий Михайлович?

Помявшись для приличия, втюхиваю ему ту же легенду, что и Никанорычу. Куприянов впадает в глубокую задумчивость, а я ухожу к себе.

… имя Генри ему совершенно не идет. Крепыш со славянским лицом, единственное, что выбивается из нормы — борода в норвежском стиле. А так Иван Иваном… встреть я его свое время на улице в том же Хабаровске или Владивостоке — мимо бы прошел, не обратив внимания. Хотя что-то знакомое есть в нем. Ну точно, он же на Баниониса похож!

— Гуд дей, мистер Козирефф!

— Гуд дей, мистер Кун!

Он крепко жмет мою руку, пристально смотрит мне в глаза. Отвечаю простецким взглядом, мол, вот он я весь, жрите меня с кашей. Мэр начинает улыбаться. Я нейтрально смотрю в ответ. Состязание взглядов продолжается. Внезапно он отворачивается, щелкая пальцами, обходит стол и садится в кресло:

— Садитесь, мистер Козирефф. У нас длинный разговор, — на довольно сносном русском говорит мэр, — Вы удивлен?

Киваю.

— Напрасно. В город, где много русский, приходит-ся знать ваш язык.

Не могу удержаться и спрашиваю:

— Китайцев еще больше, чем нас. И вы…, - вопрос остается недосказанным, потому что мэр энергично кивает:

— Да, Бэзил, я могу говорить с китайцем. Но — к делу!

Согласно киваю, присаживаюсь. К делу — это хорошо.

— Да, о китайцах. Они активно стрелять в Сакраменто с ваш сторона. Журналист Клеменс, написавший статью в "Sacramento Union" по мой просьба умолчал этот факт. Но есть свидетель — люди ф церкоф, шериф Керри, его помочникс. Информация может разойтись. И тогда случит-ся китайский погром. Вигиланты[74], — мэр поморщился, — сильный партия, среди них много расист. Китайский конкурент сильно раздражать рабочий. А такой повод — китайцы убить белых, китайцы хэв ганз э-э-э-з иметь оружие и и, — мэр пощелкал пальцами, — сню-ха-лись с русски. Вы, русский, ими руководил. Погром может задеть ваш соплеменник.

Я ошеломлен. До встречи с мэром я считал, что все прошло более-менее хорошо — удачно отбились, сохранили людям жизни, церковь отстояли. Приобрели определенный авторитет среди местных. А оказывается, я опять вляпался в дерьмо! Нажил себе врагов, засветился, подставил наших под погромщиков… Так, стоп! Не торопись, Коля. Изложенное мэром — слишком односторонняя и весьма тенденциозная интерпретация событий. Такое возможно, да. Но только если кто-то очень постарается. Мэр упомянул вигилантов…

— Господин мэр…

— Просто Генри, Бэзил, просто Генри, — мэр с любопытством рассматривает мое лицо. Внезапно оживившись, предлагает:

— Хотите виски?

Набухаться с мэром было бы лестно, но разговор на очень серьезную тему, нужна трезвая голова.

— Благодарю, Генри, вы очень любезны. Но не сейчас. Может, потом, как нибудь… Скажите, а кому нужны китайские погромы?

— О! — на лице мэра удивленное уважение: — Бэзил, почему так поставлен вопрос?

— В перестрелке принимали участие всего трое китайцев. Остальные — русские. Со стороны нападавших был весь интернационал, даже индейцы, я сам подстрелил одного. Но они никого не интересуют. Значит, вопрос о китайцах возник искусственно. Кому это нужно? Зачем?

Мэр встал и прошелся по кабинету, заложив руки за спину. Встал и я — он все-таки намного выше меня по положению. Обернувшись ко мне, он сказал:

— Скоро выборы. Разный групп будут двигать на пост мэр свой человек. И пытаться дискредитировать мень-я, чтобы уменьшить количество претендент. А власть, допустивший массовый беспорядок — очень удобный мишень.

— В свете ваших рассуждений мишень — это я. Достаточно кому-то пальцем указать — вон тот русский, что в Сакраменто китайцами командовал и у меня возникнут большие проблемы.

— Проблэм? Кто рискнет нападать на ганфайтер, который застрелить файв э-э-э-э пять бандит в один стычка?

Я хмыкнул:

— Предположим, вы правы. Но как стычка в Сакраменто может повлиять на выборы в Сан-Франциско? Не вы допустили беспорядки.

Кун помедлив, произнес:

— Китайцы. Китайцы Сан-Франциско, а не Сакраменто андер армс э-э-э-з воружены, опасны, конкуренты, сбивать цена за любой работа, начать стрелять простой рабочий, надо их бить, выгонять. Есть люди, ведущие такой разговор. Они могут делать настоящий бунт. Вот и беспорядок, виноват власть, мэр, их тоже надо выгнать.

— Возьмите да арестуйте болтунов! И вся недолгА.

Кун от удивления выпучил глаза:

— За что?

— Да за что угодно! Прикажите полиции выявить и задержать смутьянов. Если болтают обычные пьянчуги-рабочие — за буйство в общественных местах. Пришлых полубродяг, обитателей ночлежек — за бродяжничество. Торговцы болтают — их оштрафуйте для начала за крыс в лабазе или торговлю некачественной продукцией. Не поймут или не угомонятся — арестуйте за обман покупателей и неуплату налогов. То же самое воровство, причем сразу у населения и у властей. Найти, кто на торгашей пожалуется легко, вы только распорядитесь их отыскать и завтра в полицию треть города придет. Болтают конторские клерки — за подстрекательство к бунту и связи с бомбистами. Клерки публика завистливая, на дознание хлипкая, взять одного и он с удовольствием донесет еще на десяток. Когда самые болтливые и наглые будут сидеть на ки… в полицейском участке, им будет некогда заниматься глупой болтовней. А кто поумнее — поймут, что делать можно, а что — ни в коем случае.

Кун не торопился отвечать. Он о чем-то размышлял, вышагивая по кабинету, подошел к окну:

— Я не ошибся в вас, Бэзил. Вы есть аналитик, вы жесткий, решительный. Вы сразу дать совет непростой вопрос. Я считать вас гуд э-э-э-э хорош кандидат для работа, которую я вам предложить от имени Правительства.

Он обернулся ко мне, подошел к столу, сел в кресло приглашающе махнув мне рукой:

— Садитесь, садитесь, Бэзил. Ваш поговорка — в нога правды нет, так? В марте наш правительство заключать с правительство Россия контракт на покупка русский владений в Америка. Для них формируется новый администрэйшн. Люди из Вашингтон обратиться ко мне с просьба найти достойный кандидат. В Вашингтон нет желающих ехать, как они сказать, в бокс э-э-э-э… ящик со льдом. Вы — подходящий кандидат. Я даже не знать, насколько. Вас не нужно учить язык и обычай, вы русский. Вы сможете проводить политИк наш правительство, избегать эксцесс, обычный, когда новый власть — чужак.

Нифига себе! У меня аж дыханье сперло. Вот это предложеньице! Прокашливаюсь, мысли лихорадочно скачут, хватаю одну, главную: Колян, это и есть удача! Один шанс из миллиона! Даже не раздумывай! Немедленно соглашайся. Такие возможности открываются… но почему я? И чем заслужил такую честь? Спрошу, не облезу… позже:

— Удивительно, что вас это заботит.

— Да, заботит. Мы не покорять Аляску. Мы ее купить. Мы ее будем развивать. Эксцесс любого рода — деньги брошены на ветер. Так говорят русские. Если можно избегать, надо избегать. Я продолжать вас хвалить, вы согласен? — Кун добродушно улыбнулся.

— Конечно. Люди обожают похвалы. Я не исключение, — за светской болтовней мне удается скрыть немалое удивление.

— Гуд, э-э-э- хорошо. Вас не испугать климат Аляска, как испугать вашингтонский нежный горожан. Айвен Петровиш мне говорить, что вы жить река Амур, там ошень похожий условий, суровый зима, короткий лето. Ваш действий показать ваш опыт командовать, опыт воевать. Вы хорош организатор. Вы даже на вид вызывать доверие. Сложить все в круг, я утверждать, что на Аляске вы быть на своем месте — вам не нужно адаптэйшн, вы сразу приступить к должность. Что вы сказать, Бэзил?

— Скажу, что весьма озадачен. Очень неожиданное предложение. И все-таки, Генри, как связан случай в Сакраменто с вашим предложением?

— Один идет из другой. Стрельба с участием китаец под ваше начальство — повод, чтобы устроить беспорядок. Чтобы не дать повод для беспорядок, Вы взять с собой китайский ганфайтер и уехать. Можете сделать из них ваш личный охрана. Уехать вы и они, а я обрушить почва под ноги тот, кто пользовать против мень-я инцидент в Сакраменто. Им будет нечем подтвердить свой болтовня, а просто слово не поверят. И ваш совет интрестинг, я буду думать…

— Хорошо, предположим, я с китайцами уехал. Но удалить нас — мало. Вы, Гарри, сами сказали, что осведомленных людей достаточно. Как с ними быть?

Мэр со значением поднял перед своим лицом указательный палец правой руки вверх:

— Шериф Керри, мой старый друг, проведет тщательный расследований. Роль китаец будет уменьшен или вообще исключен. Сэмюэл Клеменс тоже май френд, э-э-э друг. Он публико-вать результат расследований и писать уан-ту э-э-э один-два статья соответствующий тон. Айвен Петровиш обладать высокий авторитет и сможет убедить свой прихожан не болтать. А нет вас, нет китаец, кто подтвердить? Некого спросить. Я полагать, общий усилий, мы решить проблема. Как вы считать?

— Думаю, решите. Но почему вам просто не выслать меня вместе с китайцами ближайшим кораблем? Результат тот же.

Кун взглянул на меня с осуждающим сожалением:

— Жизнь жестоко вас бить. Вы совсем не верить в добрый отношений между люди, в удача и в хороший будущий. Вас не за что выслать. Вы не нарушить закон, вы защитить людей, вы спасти много американский гражданин. Вы заслуживать награда. Но так пошли дела, что вас и я угрожать один и тот же люди. Я решать дело с пользой для себь-я, вас и других. Быть неблагодарный пиг э-э-э-э свинья плохо. И я не быть свинья.

Я помочь себь-я, устранить угроза бунт и не пустить подрыв свой авторитэй. Я помочь важный лицо в Вашингтон, решив их проблэм с сотрудник депатмент внутренний дел на Аляска. Я помочь вам и у меня на один друг болше. Который можно обратиться помочь, ведь жизнь иногда бросает кости дабл уан. А вы, Бэзил, уехать на север, и, пройдя мимо лишений эмигрант, устроить своя жизнь. Или вам хорошо в конура с вонючий петч, постель из ящик и семь доллар в неделю?

— Генри, вы сказали — департамент внутренних дел? А чем он занимается?

— Он организовать порядок. Он организовать и наблюдать пользование земля, лес, море, река, туземец анд поселенец. Следить, чтоб местный обычай не быть дикий, чтобы туземец не кушать друг друга, не продавать в рабство, не устраивать война между племен. Следить за шериф и полиция, чтобы они не нарушать закон. И ешчо много. Когда вы принять предложение, вас пришлют инструкции. Соглашайтесь, Бэзил. Второй лицо за губернатор — вери квикли э-э-э очень быстрый карьера вчерашний эмигрант.

А он подготовился к разговору, даже узнал, что у меня печка дымит. Что он еще мог узнать… ладно, потом!

— Вы меня убедили, Генри. Я согласен. Но я не американский гражданин. И еще долго им не стану. Разве на должности департамента внутренних дел назначают вчерашних эмигрантов?

— Бэзил, наш страна весь вчерашний эмигрант. Это не проблэм. Человек, способный делать бизнес, должен делать бизнес. Бумаги неважно.

О чем это он? Какой бизнес? Господи, Колян, слово бизнес по английски — дело! Значит, я человек способный делать дело? Ну а чо — звучит! Но…

— Гарри, я… мне давно не говорили столько лестных слов за столь короткое время, но вопрос остается — я не американский гражданин, а на должности чиновников, тем более такие высокие, принято назначать своих граждан. Во всяком случае, так принято в России.

Кун улыбчиво кивнул.

— Иес, Бэзил. Общий правило. В каждый правило есть исключений. Вашингтон нет дела до такой мелочь. Так идут дела. Соглашайтесь. Проблэм с паспорт вы сам себя решить. Чуть поз-же.

Удивление на моем лице написано слишком явно и Кун не стал долго испытывать мое любопытство:

— В Сакраменто вы отбить от бешеный толпа ту э-э-э два американец. Оказать им помочь, дать лекарство, найти врач. Старший, мистер Малколм — городской судья, младший — его сын Эдди. Я имел с ним беседа. Малколм благодарит вас и поможет стать американский гражданин, если вы хотеть быстро. Завтра, через неделя… Он сейчас мой гость. Вы позже говорить детали. Но это шут-шут нарушит закон. Обычный человек — не страшно. Но если вы принять мой предложений, стать государственный чиновник, против вас можно использовать нарушений закон. Плохо. А есть хорошо — на Аляска весь житель будет принимать присяга Америка. В суд. А выборы суд организовать комиссар госдепартамент. Найдите достойный кандидат судья.

И мэр мне заговорщицки подмигивает.

Голова кругом! Открылся рог изобилия и на меня излилась благодать земная? Да не бывает такого! Бесплатный сыр сам знаешь где! А где или в чем тут мышеловка? Сколько вопросов сразу… А я спрошу! От меня не убудет:

— Генри, вы говорите про инструкцию. Но я еще не умею читать по английски. И не прочитаю ее. Разговаривать худо-бедно смогу, а писать и читать еще нет. Кому нужен неграмотный чиновник?

Мэр опять поднял кисть правой руки:

— Это не есть проблема. Я найти для вас секретарь. Он вери гуд э-э-э очен карашо знать английский, французский, испанский, русский. Я вас познакомить, когда подойдет момент. Во времь-я работа он вас научит английский грамота. Русский грамота вы знать? Читать-писать?

— Да, Генри. А, кстати, ваш секретарь не боится ехать на Аляску?

— Он молод, он смелый. Он хотеть болшой карьера, он готов подчинять свой интерес государственный служба.

Любопытно. Значит, при мне будет человек Куна. А может и не только его. Или вообще не его. Еще вполне естественный вопрос:

— Генри, а кто будет платить ему за работу?

— Вы!

— Кхм… а кто будет платить мне?

— Вы!

Возникло ощущение, что Кун забавляется. Глупое удивление на моем лице наверняка изрядно его веселило, потом он сжалился над идиотом:

— Бэзил, депатмент уже перевести деньги ваш жалование, содержание секретарь, охрана, почта, бумага, оружие, патроны, лошади, еда… Для комиссар депатмент внутренних дел уже открыт счет в Бэнк оф Калифорния. Топ сикрет, — он понизил голос, — я помочь открыть банк и участвую в нем.

— Тогда откройте последний топсикрет, Генри. В чем лично ваш интерес поставить меня на пост? Второе лицо после губернатора — это вери гуд позишн. Как бы не боялись горожане Вашингтона или Сан-Франциско далекой и холодной Аляски, найти желающих можно. Вы уж простите, но я действительно не верю в доброе отношение людей просто так, без выгоды или родства, не верю в шальную удачу и в сказки. Я кстати, потому и в карты не играю. Мы с вами практически незнакомы. Для вас я человек с улицы, почти бродяга и вдруг такое щедрое предложение. Да, я уже согласился. Но желаю понять, в чем тут дело.

Кун понимающе посмотрел на меня, покивал головой:

— Вери гуд, Бэзил. Реалист — лучший партнер. Информейшн события на Аляска, иметь рычаг влиять событий — главный топсикрет. Вы не принадлежать никакой партия или группа в Америка, в Сан-Франциско. Вы быть обязан мнье. И помогать делать бизнес мнье. С вами быть человек, который так же обязан мнье. Ваш секретарь и перевод-чик. Да, если вы отказаться, то я рекомендовать он. Но он очен молод, у вас преимущество.

Через порт Сан-Франциско идти все грузы на Аляска и с Аляска. Я должен иметь самый свежий и точный информэйшн — грузы, рейсы, суда, капитаны, особенно из Россия, люди, ведущие бизнес на Аляска. Интерестинг информэйшн про золото. Найдите его, бизнесмен построить прииск, шахта, рудник — вы заработать на акциях. Я использовать информэйшн. Информэйшн есть товар и вы иметь плата. Хороший контракт на Аляска — вы получать процент с прибыль. При необходимость я отправить вам свои отбросы. Если они бунт на Аляска — вы им объяснить местный обычай, кто не слушать — рашн контрстайк! В Сан-Франциско есть много, как это по русски э-э-э, да — крикун, горлопан и журналист, который мешать навести порядок. Там их нет. И вы сделать так чтобы их там не быть. Это есть один сторона медаль. Второй сторона — вам благо-дарен и хотеть помочь май френд э-э-э друг, мистер Малколм, его сын Эдвард, вам желать удача господин Куприянофф и много русские американцы Сан-Франциско и Сакраменто. Я шут-шут толкнуть вас к удача и они мне делать респект. Они избиратели. Вы даже не знать, сколько у вас поклонник. Пусть они стать и моими тоже! Через год-два вас встречать как уважаемый и богатый американец.

И он изучающе уставился мне в глаза.

— Генри, вы хотели погасить интерес к истории. И вдруг вы хотите ее раздуть? Где логика?

— Ах, Бэзил, Безил, все просто. Мы исключить китайцы. Вы — герой. И русский мужик, воз-чик! Русские американцы. Я помогать главный герой. Храбрец становится большой человек. Американский мечта в действии! Меня лью-бят избиратель.

— Тогда последний вопрос. Почему вы занимаетесь подбором персонала для Аляски, а не, скажем, губернатор?

Мэр расхохотался:

— Ха-ха-ха-ха, Бэзил, вы не просто решительный. Вы есть болшой нахал! Благодетель нельзя спрашивать столь интимный деталь. Ха-ха-ха-ха! Это шутка, шутка, да! Но это не секрет, нет, нет! Так пошли дела, что губернатор испортить свой отношений с депатмент. А я нет. Его и обошли.

Вот теперь полная ясность. Кун ловит момент, хочет застолбить Аляску под себя, свой клан или группу, он тут не сам себе велосипед. Человек из его клана в Вашингтоне допущен к решению вопроса, но, черт возьми, в нужный момент под рукой никого! Плевать, решение старо как мир — подобрать с улицы первого встречного, облагодетельствовать и пользовать в свое удовольствие. Ну, не первого встречного, тут Америка, реклама и все такое, а я нашумел. Потому и позвали. Треп о том, каков я молодец — фуфло, бантики и подарочная упаковка мясорубки. А реально — быть агентом Куна на Аляске.

Ну и…? Что я теряю? Ничего. Зато приобретаю статус, гражданство, жалование, да и другие ништяки будут. Значит, плывем по течению дальше. Пока выкручивался. Знал бы Кун кого он выбрал, не выглядел бы так самодовольно, но… Стоп, Коля. Пока ты церковный сторож. Молчи, кивай, поддакивай.

Отсмеявшись, мэр замолчал, о чем-то раздумывая, потом задал совсем неожиданный вопрос:

— Вы сохранить свой имя в прежний вид, менять английский или взять новый имя?

Вопрос застал меня врасплох. Мне казалось, что до натурализации как до Китая вплавь. Недосуг было думать как покрасивше обозваться, других дел было по горло:

— Это имеет значение?

— В правительство Вашингтон разный люди, у них разный взгляд на жизнь… Сотрудник депатмент лучше иметь американский имя, тогда мой кандидат будет принят без лишний вопрос. Но никто не возражать против любой имя.

Я ненадолго задумался:

— А как будет звучать Василий Михайлович Козырев на местный манер?

Мэр сразу произнес:

— Васил — Бэзилл! Ми-хай-ло-витч… Ми-ха-ил, э-э-э-э… йес, Майкл! Ко-зи-рефф… что есть по русски козирефф?

— Козырев? Козырь — эта старшая масть в карточной игре. Козырная двойка бьет любого туза.

— По английски козир звучит trump сard или просто трамп. Ваш американский имя — Бэзил Майкл Трамп!

Приступ хохота чуть не свалил меня со стула. Кун изумленно, даже с опаской смотрел на мой неудержимый ржач, дождался, пока я успокоюсь, потом спросил:

— Что вас так смешить, Бэзил?

С трудом справившись с рвущимся из меня смехом, я с трудом выдавил:

— Знавал я одного Трампа. Рыжий такой, веселый. Никогда не думал, что буду иметь с ним что-то общее. Что стану его однофамильцем… Васька Козырев — Бэзил Трамп… Тогда Доналд Трамп — Данька Козырев? Ну, ваааще, блин…

Мэр вскользь поинтересовался:

— Он есть ирландский клоун, яр-марка?

Меня вновь пробило на хохот. А кто бы удержался?

Середина июля 1867 года. Я снова в море, хоть и давал зарок не ступать на палубу корабля как минимум год. Не зря говорят — не зарекайся и не клянись.

Завтра мы сойдем на берег в Ново-Архангельске. Нас пятеро — комиссар американского департамента внутренних дел Бэзил Трамп (это я), мой секретарь и переводчик Жозеф Нильсон, охранники Ван Юн, Вэнь Юн, Сун Ли, в просторечии Ваня, Юра и Саша.

Лето на Севере… про него не расскажешь. Его надо пить всеми органами чувств. Пить взахлеб, как воду в полуденную жару. Слова могут передать только слабые отголоски переживаемого… одни киты чего стоят. Даже всегда невозмутимые китайцы оживились, а мой секретарь и подавно.

Корабль идет вдоль берега, настолько близко, что можно без бинокля рассмотреть отдельные деревья на сопках. Разнообразная живность оживляет и без того красивейшие пейзажи. У прибрежных скал кружат тучи морских уток и чаек. Топорки, каменушки, гаги, различные чайки и еще много таких птиц, которых я и не видел никогда, снуют в воздухе, садятся на оснастку корабля, кричат, плавают, ныряют в воде… В воде резвятся нерпы, белухи, касатки, киты. Синь неба и моря, на контрасте зеленые берега, разноцветные скалы, белоснежная полоса прибоя. Летний морской воздух с йодной ноткой ламинарии в смеси с запахами разогретых солнцем трав и спелого леса. Просторы моря бередят даже мою давно очерствевшую от бытовой суеты душу так, что хочется заорать от восторга бытия! Что тогда говорить о моих парнях… Ванька, Сашка, Юрка и Жозеф — почти мальчишки, им не больше восемнадцати. Жозеф не скрывает восторга, глаза аж горят, хотя морем удивить его сложно, он вырос в Сан-Франциско. Китайцы ведут себя чуть сдержаннее, но мальчишки есть мальчишки. Я быстро к ним привязался, они ненамного младше моих сыновей… что-то защемило у сердца, глаза защипало…

Николай, вы стали сентиментальны, это старость. Да будет вам, мистер Трамп! Я же русский. В отличие от вас, американских циников, мне положено глубоко переживать эмоции! Вдохнул морского ветра, на солнце разомлел, расслабился, вот и расчувствовался. Соберись. Собрался. Так-так… выбиваю дробь пальцами по поручню. Раздвоение личности, неуместные приступы сентиментальности и тэ дэ… шизофрения тихэсенько стучится в двери? Пускай, никто не узнает, я никому…! Тссс! Про что это я? А, про Север. Если ты полюбишь север — не разлюбишь никогда! Мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним…

— Мистер Трамп, это русский народный песня? — у меня за плечом стоит Жозеф. Я пел вслух? Улыбаюсь парню:

— Да, Жозеф. Песня оленеводов России.

— Вы научить меня ее? А кто такие — оленеводы?

— Оленеводы — оленьи ковбои. А твой вопрос, Жозеф, правильно звучит так — вы научите меня ее петь? — занудствую, а что делать? Покажешь, что размяк — на шею сядут. Но его мое занудство нисколько не угнетает. Бегает босиком по палубе в рубашке и закатанных под колени брюках, с китайцами пересмеивается. Ну, те хоть просто сидят, скрестив ноги. Я опять являю свету жуткого зануду:

— Мистер Нильсен, вы государственный служащий, а выглядите легкомысленным мальчишкой. Приведите себя в порядок, хотя бы обуйтесь. На вас смотрят люди, от которых, возможно, уже завтра вам придется что-то требовать или давать им указания.

— О кей, мистер Трамп! — если я думал его смутить, то потерпел полнейшее фиаско. Мальчишка подбегает к китайцам, те из под себя достают его ботинки и обуваются сами. А потом всей компанией вприпрыжку бегут к ближайшему борту и восторженно взирают на окружающий их такой красивый мир.

Сколько же в них жизни и молодого задора! Завидую им! Кхе… Ты от зависти втравил их в свои плутни и тащишь за собой? Собрался их использовать в своих делишках? Да ты настоящий козел! Ведь неизвестно, как оно обернется и чем кончится.

Слышь, неугомонное мое второе я, заткнись, а! Я не собираюсь их вовлекать в явную уголовщину. И сам ей заниматься не намерен. Пока, во всяком случае до весны, только уставная служба. Исполнять инструкции, служить стране, которой я дал клятву на верность, укреплять дисциплину и правопорядок. Ага, годный стёб! Неча из себя правильного корчить. Кун тебя внедрил сюда шпионить для него. А шпион и есть шпион. Прикажут в говно нырять — максимум, что спросишь, насколько глубоко. И не кривляйся, хотя бы перед самим собой, тупого не изображай. Не в уголовщине дело, а тебе, Коля. Их же до смерти запытают, если всплывет кто ты и что ты… Заткнись, а? Не порти настроение, хотя бы пока. Да и поздно уже, карты сданы, будем играть тем, что есть.

Надо признать, что половина дела удалась — получил легальный и весьма высокий статус, осталось чуть-чуть до обретения американского гражданства. Теперь надо выполнить вторую часть плана — хапнуть денег. И можно делать ноги на Родину. Но провернуть все нужно так, чтобы меня не искала полиция и хозяева денег. Хозяева?

Скашиваю глаза на палубу. Полпарахода сволочи набилось, едут прицениться, едут урвать. Внешне настоящие джентльмены — в костюмах, шляпах, уверенная речь, исполненные достоинства жесты и позы… Мелкое калифорнийское жулье, маклеры-спекули дутыми акциями и прочая шушера. Кун перед отъездом подсветил мне подноготную многих из них. Хват мужик, и когда все успевает! Целое досье на них выкатил — кто, откуда, с кем связан, на кого работает, сколь за душой имеет… Дерьмо народец, в основном. Жалеть там некого. И при возможности я огорчу их до самой невозможности. Нет, эти не хозяева. Это мясо я обдеру до костей. И вышвырну отсюда. Главное, не столкнуться в лоб с главными! Каламбурами заговорили? Нахватались литературщины? А чего во множественном числе? Кто такие мы? Или должность в голову ударила? Да нет же, просто нас теперь двое — Коля и Бэзил! Вот и… Завязывай, Колян! Дошутишься!

Кстати, насчет литературщины. Тот шелкопер, что расписал нашу перестрелку — Марк Твен и есть. Тот самый, что про Тома Сойера написал… нет, потом напишет. Я сразу как-то недотумкал, кто автор, хотя еще в первую встречу с Куном имя журналиста показалось смутно знакомым. Но просквозило мимо сознания, не зацепившись. А по настоящему мы познакомились на днях. С подачи мэра. Мистер Кун ничего не оставляет без внимания, я его даже побаиваться начал. Так, слегонца. Все контролирует! И когда успевает…

Пересекшись в его приемной, мы были представлены друг другу и мэр посоветовал подружиться, мол, жизнь богата сюрпризами, а много друзей это гуд! Гуд так гуд, мы зацепились языками, благо повод был и пошли в город. Особых дел у обоих не оказалось, с утра день был хороший, какие тут редко весной бывают, чего бы не погулять. Я про город расспрашивал, он — про меня, про русских и Россию. Сразу пришлось врать, что контуженый — опять задвинул краткую версию своей легенды… Ходили мы по Сан-Франциско долго. Мне раньше недосуг было без дела шароё… хм, разгуливать, а тут такой гид. Вряд ли когда еще такая шара выпадет.

Сначала я его ругательски ругал за ернический стиль, который, по моему мнению, совсем не годился для описания трагедии в Сакраменто. Какие могут быть шутки, когда погибли и ранены люди — отец Михаил, хозяин сгоревшего бара, да много еще кто. Однако Сэм жестко огрызнулся, что журналистский стиль его визитная карточка и менять его в угоду сиюминутным обстоятельствам не собирается, что бы там такие фраера, как я не думали. Чуть всерьез не разосрались. Меня залупила его молодая наглость, а его — мой назидательный тон. Но унялись как-то, хватило ума.

Упертый он парень, по жизни ехидный и въедливый. Вопросики задает как матерый опер. Журналист, хуле… Выпить, кстати, совсем не дурак, что выяснилось, когда внезапно начавшийся дождь нас загнал в портовый кабакторий. Языковый барьер тоже куда-то исчез. Походу, между пьяными его не существует! Чем дольше мы там сидели, тем проще было общаться. Сэм понимал мои шутки и анекдоты с полуслова. А я — его. В кабаке нашу компанию разбавил, или влился, не знаю, как будет точнее, мой старый знакомый Питер! Он только с Камчатки вернулся. Зашел к местному бармену за свежими слухами да рюмаху опрокинуть, а тут мы нарисовались.

Нет, поначалу все было пристойно. Пока черти не дернули Сэма за язык и он не проговорился бармену, что я — тот самый Васья, что пострелял бандитов в Сакраменто. Реклама — это я вам скажу, сильная штука! Каждый рвался с нами выпить! Со мной как героем, с Сэмом, как с журналистом, а с Питером — за компанию. Бармен подначил, а Питер повелся и мы устроили пострелушки на местном пирсе. Я думал отказаться, но понял, что не выйдет — ганфайтер от состязаний не отказывается, иначе репутации конец. Повезло — попал из своего Неви на тридцать шагов в горлышко бутылки, а Питер ее разбил следующим выстрелом. Сам удивился, с кошмарным спуском Нэви и срывом курка, сродни пулеметному, иначе как пьяной удачей такой выстрел не объяснить.

Но лучше бы я промазал. Нам рукоплескал весь кабак! Нам наливал весь кабак! Не каждый день можно так запросто выпить с местными знаменитостями. А тут такие клевые парни, как ганфайтер Васья, журналист Сэм Клеменс и капитан Болен! Нас звали на поиски Тортуги, нас приглашали в кругосветное путешествие, нам сулили все золото Калифорнии и сокровища индейцев Амазонки! Все желали приключений в нашей компании! Даже припершиеся на выстрелы полисмены, просто посоветовали спрятать револьверы и продолжить гулянку. Бухнув на халяву, они удалились. Потому что дальше понеслась по настоящему жесткая пьянка. Главное отличие от нашей — янки и к ним примкнувшие не приучены закусывать! Так, арахис какой-то, сухарики, типа наши орешки-кириешки да вода на запивку. И никто этим ослам так и не объяснил, что крепкий алкоголь заедают! Я пытался, но… кто из пьяных будет слушать пьяного? После поллитры слушают только себя.

Под действием алкоголя у прекрасного пола обострились врожденные инстинкты и нас снимали портовые шлюхи и местные дамы полусвета. Мы от них с трудом отвязались, но инстинкты проснулись и в нас. Мы покинули порт и вроде пошли в ресторан, где, по словам Сэма, жарят отменные стейки и можно пообщацо без орущей вокруг пьяной толпы. Но почему-то ноги нас привели в самый дорогой и элегантный городской бордель. Девочки мадам Дюваль оказались прелестны (особенно если посмотреть на них сквозь литр выпитого алкоголия), сравнительно чистые и не вульгарные. Там мы и заночевали, окончательно выбившись из сил. Хорошо, что презервативы я по приезду переложил из аптечки в карман. Кстати, мадам Дюваль где-то отыскала среди ночи жаренную курицу и накормила меня. Ну не могу я спать, не придавив едой грозно перекатывающийся в пустом желудке литр крепкого виски, чревато оно… и несмотря на возраст, эта грациозная полуфранцуженка-полукитаянка делает изумительный минет, мне понравилось…

Пробуждение было страшным, а день жутким — головная боль, жесткий сушняк, тремор пальцев, в общем все прелести города Бодун. Все, хоть раз в жизни, посещали место оное. Молочка бы холодненького, да отлежаться в тишине… а мы стояли, как описавшиеся пудели в кабинете Куна и он нас отчитывал как подростков.

Мне досталось меньше всех, как человеку неженатому, Сэм отхватил чуть больше — оказывается, у него были матримониальные планы, известные мэру! И репутация любителя клубнички могла серьезно их испортить. Кун фактически разогнал нас в разные концы света: приказал Сэму ехать в путешествие, мол, пока то да се, сплетники интерес потеряют. А Европа и Ближний Восток ждут американских бытописателей. Сэм залепетал, денег, мол, нет, Кун рукой махнул — полковник Маккомб искал, куда деньги вложить, будет спонсором, ждет в соседнем кабинете. Питер, как единственный в нашей компании женатик, отхватил по полной — Кун пообещал в случае, если тот продолжит загулы, настучать его жене. Но обошлось. В июне Сэм уехал в Европу, а Питер ушел на Камчатку. В начале июля я официально принял должность, получил внушительного вида бумагу, удостоверяющую мои полномочия и первое жалование. Тут же принял на работу секретаря, трех охранников и во главе небольшой свиты погрузился на ближайший пароход до Новоархангельска. Вот, двигаюсь.

Глава одиннадцатая. Дела житейские и не очень

— Каковы результаты, мистер Трамп? — Кун деловит и строг.

Я даже растерялся.

— Хм… а что вас интересует, мистер Кун? — выходит несколько хамовато. Мэр недоуменно поднимает взгляд от лежащих на столе бумаг. У него недовольное выражение лица и раздраженный тон:

— Мистер Трамп…, - тут он спохватывается. Извиняющимся тоном произносит: — Я извинится, Бэзил, я устал. Очень много дел.

У него и вправду усталый вид. Глаза невысыпавшегося несколько дней человека, мятые движения.

— Генри, что с вами? Вы не больны?

Кун кивает.

— Мне не-здо-ро-ви-цо, — по слогам произносит он, трет и морщит пальцами лоб, — Но я вас позвал не жало-ва-цо на здоровье. Расскажите, Бэзил, что происходит на Аляска. Прошу сесть.

Я сажусь напротив него, кладу на стол папку с бумагами, раскрываю ее:

— Генри, вы лучше задайте вопросы. Вас вряд ли интересует лирические описания природы или бытовые подробности жизни аляскинских туземцев.

Мэр согласно наклоняет голову:

— Вы есть прав, Бэзил. Я хочу знать подготовка передача территори русскими.

— Нет никакой подготовки. РАК[75] на Аляске власть, но в первую очередь коммерческая компания. Её местные начальники всерьез озабочены потерей доходов и выжимают прибыль из всего, что может ее принести. Они торгуют участками земли, на которых расположены дороги от ледников[76], они выгребли все меха у охотников, рассчитывая продать их по завышенной цене, они торгуют своими зданиями. Пожалуй, все.

— Торгуют участками земли? Кто покупатель?

— Со мной на корабле в Ново-Архангельск прибыла целая компания спекулянтов. Тех самых, что торговали в Сан-Франциско акциями шахт, рудников… Они и скупают участки. В местном кабаке уже торги и аукционы между собой устраивают.

Кун брезгливо дернул кистью правой руки, как будто стряхивал с нее что-то:

— Это инсект э-э-э букашка никого не интерест. Из серьезный люди кто-то есть на Аляска?

— Я не знаток местных финансистов и промышленников. Знаю, что с главой РАК ведет дела некий Гатчиссон. Он даже жил в его доме одно время. Учитывая, что основой статьей дохода РАК была пушнина, считаю, что договаривался Гатчиссон именно о ее покупке.

Кун со значением поднял вверх указательный палец правой руки.

— Вы сделать верный вывод. А что вы думать о другой бизнес на Аляска?

Я удивился:

— Какой другой бизнес, Генри? Там для бизнеса ничего нет. А то, что есть — одна большая проблема.

Мэр задумчиво погладил свою норвежскую бороду:

— Что есть проблэм на Аляска?

— В первую очередь люди. Сейчас там живет две с лишним тысячи русских и креолов, способных к труду. Для такой территории — мизер, пустыня. Кстати, бОльшая их часть после передачи уедет в Россию. Я говорил с ними — они не хотят оставаться.

Местное население — индейцы колоши или тлинкиты, живет своей первобытной жизнью. Русские смогли принудить их к миру между племенами и запретили приносить в жертву людей. Привлечь в православие и приохотить к более-менее цивилизованной жизни из них удалось лишь единиц. Свои их сразу стали считать отступниками и предателями. Креолов из колошей тоже почти нет. Их женщины с удовольствием блудят с белыми, но рожденных детей племя уносит в тайгу и растит настоящими индейцами. Привлечь тлинкитов к труду, хоть за деньги, хоть силой — бесполезно. Я вообще поражен, почему мои соотечественники цацкались с этими агрессивными лентяями столько лет. Наверное, по малолюдству — тлинкитов в разы больше. На Аляске полно северных оленей, которых в России приручили. Якуты и эвенки их пасут огромными стадами и живут зажиточно. Эти же… наловят летом и осенью рыбы, руками рабов натопят рыбьего жира, вырастят картошку, а потом всю зиму пьянствуют.

В общем, нужны трудоспособные переселенцы. Много. И тут во весь рост встает вторая проблема- суровый климат и как следствие, отсутствие достаточного количества продовольствия. Товарное сельское хозяйство на Аляске развить невозможно. Русские пытались, но не смогли. Пахотную землю сначала нужно расчистить из под тайги, что само по себе адский труд, я на Амуре видел… калифорнийцы не потянут. Потом ее нужно удобрять и раскислять. А нечем! Нужен навоз и известняк. Но даже подготовив пашню мало чего добьешься — туманы на корню убивают рожь и пшеницу. Потому зерновые на Аляске русским вырастить не удалось. Нет зерновых — нет хлеба, нет фуража для скота. Максимум что получилось — картофельные огороды. Их даже колоши держат, им понравилась картошка. Короткое лето, туманы и постоянные дожди делают тамошнее сельское хозяйство непродуктивным от слова совсем.

Скотоводство невыгодно по той же причине — домашнему скоту нужны летние выпасы, а зимой теплые помещения и запасы кормов на зиму. Строительство животноводческих крытых ферм и заготовка кормов в условиях Аляски — тяжелый, почти неподъемный труд для здешних фермеров, привыкших к теплому климату. Русские выращивали хлеб и скот на мясо в форте Росс, возили продовольствие кораблями из России и покупали у Гудзонбайской компании[77]. Их затраты окупались только высокими ценами на пушнину. Какой еще бизнес может дать прибыль, сопоставимый с пушной торговлей? Если завозить много продовольствия, это непомерно увеличит расходы на любой вид деятельности. А питаться одной рыбой и картошкой переселенцы не будут. Да и не смогут, они не русские и не индейцы. На таком рационе приезжие вымрут в первую же зиму от цинги.

Остается заготовка леса, рыболовство и золотодобыча. Но лес на Аляске взять непросто, у побережья он некачественный. А вглубь тайги нет дорог. И доставка… есть места ближе. Время для леса Аляски еще не пришло.

Рыба… сезонная работа, дешевый товар. Остальное время рыбаки будут пить и безобразничать, ссориться с индейцами, на полиции разоришься, проще сезонных рабочих завозить. И нужны холодильники или засолочные пункты, нужно много соли, нужно строить склады для нее и для соленой рыбы, завозить бочки, дорогие сетематериалы… большие вложения без ясных перспектив. Есть богачи, готовые рискнуть деньгами при таких условиях? Мне таковые пока неизвестны.

Золото. Его нет. Только слухи, досужая пьяная болтовня с чужих слов. Прииск на Стахине[78], который выработался за одно лето — не показатель. Такое золото можно намыть в любом морском заливе, прибой работает как промывочный прибор тысячи лет. Гудзонбайцы не стали вкладываться, плюнули, хотя Стахин на их территории. Людей, видевших золото Аляски, за этот месяц мне обнаружить не удалось. Значит, нужны геологи, нужны экспедиции, геологоразведочные партии, опытные шурфовщики и промывальщики, инструменты, оборудование… вьючные лошади, наконец, которых тоже надо завозить. Нужно время на экспедиции, которые возможны только летом. Нужны деньги и подарки местным вождям, потому что тлинкиты воинственны и считают территорию своей, на которую белых они только пустили, чтобы брать у них оружие и водку. Поделиться знаниями с бледнолицыми индейцы не хотят. А начни мы бродить по тайге и копать их речки и ручьи своим разумением, без спроса… да тлинкиты перережут экспедиции и все изыскания пойдут прахом. Кстати, Стахинских старателей они частично и вырезали. За наглость. Те привыкли, что в населенных местах индейцы более-менее мирные, их можно безнаказанно притеснять. Но тут не вышло. Даже искать будет некого, там первобытная глухая тайга… Затраты, которые неизвестно когда окупятся. И окупятся ли… Мой вывод таков — Аляска, без сомнения, край богатый и нетронутый. Но быстрой отдачи с нее не будет.

Я осекся. Кун смотрел на меня, слегка приоткрыв рот.

— Генри, вам плохо?

Он закрыл рот. Улыбнувшись, сказал:

— Бэзил, вы снова удивить меня. Собрать много информейшн за мало времья. Вы много знать про агрокультур, охота, геологист. Вы думать масштаб. Видеть проблэм. Это гуд, очен карашо.

Он внезапно сменил тему:

— Вы где остановиться?

— Пока нигде. С корабля сразу к вам. А мои китайцы — в приемной.

Мэр пожевал губами, глядя в стол, потом вскинул на меня глаза:

— Бэзил, я вам рекомендовать остановиться мой дом. Вы мне не делать тесно. Жить конура на стройка, для человек ваш статус не есть гуд. Вы есть важный чиновник. Вы встречать серьезный люди. Работать с документы. Привести женщина, в конце концов!

Можно снять номер гостиница, но расходы сделать ваш жалований большой дыра. А мой дом есть отдельный комната и кабинет с отдельный вход. Китайцы, хм… я их не приглашать. У них есть семья, они могут остановиться свой дом. Но они могут приходить день, быть охрана на вход, будет вну-ши-тель-но! Вы меня понимать?

Я встал и наклонил голову резким кивком:

— Генри, я вас отлично понял. И, конечно же, принимаю ваше приглашение. Если быть честным, хотел бы им воспользоваться немедленно. Корабельная качка меня очень утомляет. Китайцы, вне всякого сомнения, будут жить дома, они скучают по своим семьям. А днем будут нести службу, это действительно создает определенную внушительность моей миссии. Разрешите вас оставить?

Кун остановил меня:

— Бэзил, уан момент! Возьмите, это вам.

Он вынул из стола приличных размеров пакет и положил на стол:

— Документ из Вашингтон. Нужно читать. Нужно знать указаний правительство, чтобы исполнять. Есть трудность с перевод — обращайтесь. Я поньял, Жозеф остаться Ново-Архангельск?

Киваю, соглашаясь. Нильсен, несмотря на возраст, оказался дельным малым. Я поручил ему, в мое отсутствие, прием посетителей и присмотр за купленной избой. Кстати, домой ехать он желанием не горел — походу, отношения с родителями не самые лучшие.

— Бэзил, вы меня слушать? — твою за ногу, уплыл мыслями куда-то, а мэр сердится, что то я совсем расслабился.

Кун постучал пальцем об стол:

— Вам нужно в "Бэнк оф Калифорния" — депатмэнт заплатить вам жалование вперед за полгода, оплата расходов, содержание секретарь, охрана, жилища, еда. Возьмите чек, — Кун подал мне еще один конверт, который я тут же вскрыл и осмотрел содержимое.

Ого! Пятнадцать тысяч долларов! Весьма неслабо! Хотя, если это до весны… я быстро прикинул порядок цифр… получается… все равно получается неплохо. И очень вовремя. А то поистратился я. Вбухал в новоархангельский дом все жалование и содержание, что выдали мне при поступлении на должность. А иначе никак! Нам там зимовать. Значит, предстоят закупки продуктов, на весь сезон. Бла… сколько же мы прожрем? Хорошо, хоть море до Ново-Архангельска зимой не замерзает, при необходимости можно будет выбраться во Фриско… об этом потом! Пора идти в банк.

— Бэзил, — голос мэра снова оторвал меня от размышлизмов. — После банк вернитесь. Мы поедем ко мне. Я представлю вас жена и покажу ваш комната. Мэрия один день обойтись без меня. Надо отдохнуть. Иначе я не приходить сюда долго.

А он стал говорить по русски чище.

… циркуляры департамента просты и недвусмысленны — сделки с землей запрещаются, уже совершенные — аннулируются. Вводится военный контингент, вместо губернатора — генерал. Моя задача — надзор за ним, чтобы не охуевал в атаке, но вмешиваться в его действия запрещено. Так же на мне присмотр за соблюдением таможенных правил (инструкция в палец толщиной), за торговлей мехами (инструкция три листика), за лесопользованием (инструкция с два пальца толщиной) и торговлей алкоголем (инструкция пять листиков). Переселенчество ограничено (инструкция тридцать страниц). В итоге — Аляска закрыта для освоения и, соответственно, бизнеса. Нафига, спрашивается, покупали?

А уж как огорчатся деляги, что туда понаехали! И Кун вместе с ними! Или не с ними. Но расстроится точно. Не для того он меня внедрял, чтобы я на непыльной должности зажил в свое удовольствие. Надо сообщить ему новость, типа посоветоваться. О, помяни черта… Кун, постучавшись, входит в мои аппартаменты:

— Как вы устроиться, Бэзил?

— Отлично! — я демонстрирую ему широчайшую улыбку и большой палец, — по настоящему шикарное жилище. Я очень удивлен, обнаружив даже ванную и кран с горячей воды. Это рай!

Кун добродушно смеется:

— Бэзил, я рад создать вас шикарный лайф, э-э-э жизнь! Позже придет прислуга, брать стирка ваш одежда.

И что он так со мной нянчится? А вот прямо сейчас и узнаю!

— Неожиданная новость, Генри! — я протягиваю ему бумаги.

Кун величественным жестом берет из моих руки листы распоряжений, садится и неторопливо читает. По мере прочтения, с его лица сползает улыбка. Но он себя контролирует — сморгнув и подвигав челюстью, Кун надевает на лицо обычное выражение доброго дядюшки:

— Бэзил, вы не рад? Мало работа за хороший жалованье. Мечта! — он закатил глаза в потолок, изображая крайнюю степень эйфории.

— Генри, бездельников на должности назначают лишь затем, чтобы за их спиной умные люди делали деньги. Вы согласны?

Кун неопределенно хмыкнул и круто сменил направление разговора:

— Бэзил, я вас приглашать ужин. Через час приходить в столовая.

Он встал, оставив бумаги на столе и вышел.

Черт возьми, ну и выдержка!

… в столовой было накрыто на двоих. Кун представил меня жене, познакомил с сыновьями и дочкой — все подростки и пригласил к столу. Домочадцы удалились. Периодически заглядывала молодая негритянка в белом фартуке, мол, не подать ли чего, и уловив жест хозяина, типа потом, скрывалась за дверью в кухню.

Стол был скромен — отбивная чуть больше оладья, гарнир — макароны с сыром, какая-то рыба с овощами, графин с виски. И ладно! Не жрать пришел.

Хозяин гостеприимно налил по рюмахе, после с полчаса мы чинно пережевывали пищу. Потом снова отдали дань алкоголю, кстати, неплохому, я ожидал худшего, и только после этого Кун сказал:

— Расчет калифорнийцев на бизнес Аляска упал, свалился. Это есть факт. С одной сторона это есть хорошо. В Калифорния, в Сан-Франциско есть много дел, нужен много людей, они есть, значит бизнес будет идти и рабочий руки стоить дешево. С другой сторона, исчез шанс отправить на Аляска самый отборный отбросы, который приехал в Америка искать легкий нажива, мошенник, грабитель, вор. Они нарушать порядок, вести подлый и низкий лайф, э-э-э жизнь, мечтать легко разбогатеть, но не хотеть работать. Это есть плохо. Но! — тут он поднял указательный палец правой руки вверх, — Никто не сказал, что так будет всегда! Год-два — этот указаний могут отменить. Или изменить. Правительство не может долго тратить деньги на содержание Аляска. Это не допустит Конгресс! Они не любят пустых трат. Вы согласен, Бэзил?

— Генри, я с вам согласен, пустых трат никто не любит. Что из этого следует?

— Вы это время исполнять свой работа, стать специалист, стать авторитэй на Аляска, укрепить статус, стать тот, кто будет иметь вэйф, кто дать нужный рекомендейшн. Успешный работа и вас услышать Вашингтон.

— Спаси меня господь от внимания большого начальства, — я шутливо отмахнулся. — Это Вам хорошо, вас выбрали горожане и только они могут отстранить, если выберут другого. А чиновник есть чиновник — начальник подписал бумагу, в канцелярии шлепнули печатью и все! Вчера был большим человеком, а завтра — безработный пожилой мужчина.

— О, да! — Кун покивал мне, соглашаясь. — Вы есть прав. Значит, вам нужен достойный доход, чтобы не стать снова житель сарай с вонючий петчка и семь доллар в неделя. У вас есть идей?

Как тонко подвел! Молодец! Талант! Учись, Колян! Вот что значит политик. Парочка идей у меня имеется, но выкладывать их преждевременно. И я отрицательно помотал головой. Кун некоторое время изучающе вглядывался в мое лицо, но я опять сделал морду тяпкой, как делаю всегда в таких случаях. Изучай, изучай, ничего на мне не написано, одна тупость и недалекость. И тут мэр снова сломал разговор:

— Курите, Бэзил. Я вижу, что вы хотеть курить. Впрочем, пойдемте! На улица сейчас вери комфот. И бьютифл вейв он ве бай! Там беседка, кресла, стол. Майра принесет нам кофе! Пойдемте!

Мы вышли на улицу. Сентябрьский вечер в Сан-Франциско хорош! Мягкий морской воздух, не жарко, нет даже намека на мошкару и комаров. Благодать! Дошли до беседки, расположились в креслах, я не торопясь набил трубку, запалил ее огнивом[78] (научился все-таки) с вкусом затянулся и уставился на Куна. А он на меня и не смотрел, явно наслаждаясь теплым вечером и видом на залив Сан-Франциско.

— По профессия я врач, аптекарь. И не любить политИк. Я приехать Калифорния, когда сильно болеть. Так болеть, что пропал голос. Я говорить э-э-э толко шепот. Здешний воздух и природа меня вылечить. И я полюбить здешний место. Я тоже раньше курить, но сейчас нельзя. А табачный аромат я нью-хать шут-шут и мне хорошо. Старый привычка! Я начал курить, когда быть глупый малчик. Вы, Бэзил, не похож на глупый малчик. Вы делать глупый вид, но после ваш анализ обстановка, ваш поведений и речь, глупый вид — нет выигрыш. Вы не есть игрок э-э-э-э актер! Вы явный обманчик!

Я напрягся. Но Кун, рассмеявшись, махнул рукой:

— Вы умный. Идея у вас есть. Но вы не знать, как правильно сделать, как решить. У вас пока нет в команда такой специалист. Бэзил, я вам э-э-э сим-па-ти-зи-ро-вать, да! И вы быть со мной откровенность, как я с вас. Я помочь вам сделать маленький гешефт. Какой сейчас цена на Аляска земельный участок?

Я помедлил, вспоминая вопли торгашей в баре Ново-Архангельска:

— От ста до тысячи долларов!

— Бьютифл! Я вкладывать в бизнес деньги, вы — информэйшн. Десять тысяч доллар хватит, чтобы участвовать в торгах. И потом считать доход фифти-фифти.

— От чего доход, Генри? Заняться земельной спекуляцией, заведомо зная, что она запрещена? Разве за это не сажают в тюрьму?

Кун усмехнулся:

— Мы добропорядочный гражданин. Мы не делать глупость. Найти делец, который сделать основной работа и даже не знать меня и вас легко. Он выехать Аляска послезавтра. На тот корабль, что должен ехать вы. Но вы заболеть. И поехать октоуба. Вместе с комиссия передача Аляска. За месяц он успеть скупить и продать земля столько раз, сколько позволит его жадность.

Слушаю и восхищаюсь. У меня только мысли закрутилась, как использовать инсайд о запрете сделок купли — продажи земли, а ловкач мэр за какой-то час выстроил схему и нашел людей. Но… во первых — за одну инфу пилить доход пополам… так не бывает. В таких сделках откат считают в процентах, а не в долях. Во вторых, если вписываться деньгами, в равных долях — откуда я возьму десять тысяч? Те, что у меня есть — казенные деньги. Жалование и питание всех нас, пятерых, до весны. Ладно, я и без жалованья могу перетоптаться, на одной рыбе с картофаном проживу, не впервой… Если еще сохатого заохотить или пару оленей как морозы начнутся… А остальные как? Можно распатронить мою заначку, там еще три с лишним тысячи осталось, хер с ним, присовокупить еще пятерку, собственное жалование, но… Кун прервал мои рассуждения:

— Бэзил, беспокоится нет чего, делец уже получить деньги и собирать чемодан.

Я протестующе поднял руку:

— Генри, мой взнос — восемь тысяч. Вы его получите утром, отдавать деньги вечером — плохая примета. От этих восьми тысяч мы и считаем доход.

Кун прищурился:

— Вы решили экономить на снаряжение и припасы? Плохой решений! Аляска — Север…

Я его беспардонно прервал:

— Генри, у меня есть скромные личные сбережения, которыми я вправе рискнуть. Расходовать государственные деньги на личные нужды опасно. И я не буду это делать.

В глазах Куна мелькнул огонек уважения.

— О! Вы есть болшой загадка, мистер Трамп!

Мне надоели непонятки и я сказал в лоб:

— Мистер Кун, а вы для меня загадка еще больше! Вы нянчитесь со мной, как будто я ваш потерянный в детстве сын. Почему?

Моя горячность его, казалось, забавляет:

— Бэзил, мы уже обсуждать это. Вы мой дол-го-сроч-ный вложений. А вложений надо растить, беречь, умножать и охранять! Тут принято, что информэйшн ваш, деньги мой, доход фифти-фифти. А Вы вери скрапулос, как это по русски…

— Очень щепетильный, — перевожу я.

— Иес! — облегченно выговаривает Кун, — Но в Америка так не принято. Я понимать, что вы желать независимость. Но почему сразу? Прийти времья, вы стать богатый. Независимость придет. Я не главарь гангстер, ме-ня не надо страх. Как вы жить, что видеть везде под-вох? Лайф, э-э-э жизнь Россия вас научить никому не верить…

— Генри, — невежливо перебиваю, — Россия отсюда очень далеко, потому оставим ее в покое и займемся нашими насущными делами. Хорошо? И я не очень щепетилен, но полная зависимость меня нап… пугает.

— Я вас понимать! — соглашается Кун. — для человек высокий происхождений быть всем обязанный простой врач неприятно.

Мне становится смешно:

— Генри, даже императоры обязаны врачам, да еще как… Быть обязанным врачу ни для кого не зазорно. И вы не простой врач. Вы верховная власть огромного города. Быть обязанным власти — большое бремя. Однажды власть может выставить счет и отказать не получится. Кстати, с чего вы решили, что у меня какое-то там высокое происхождение?

Кун поднимает вверх указательный палец:

— Так говорить об император, о власть может человек с высокий образований и вери гуд воспитаний! Не крестьян, не солдат… Но вы прав, будем говорить о бизнес. Ваш взнос — информэйшн и пять тысяч. Это достаточно. Два ловкач оставшийся времья создать ажиотаж, поднять цена, скупить и перед самый передача снова продать участки. После передача вы объявить запрет сделки. Но ловкач и деньги уже быть в Сан-Франциско. Вы приехать э-э-э за продукты и фрукты для Рождество, подтвердить контракт поставка лед на следующий год, побыть с женщина. И забрать свой доля. Просто!

— Не все так просто! Почему я не объявил о решении правительства в Сан-Франциско?

— Вы хорошо думать, считать вперед! Правильно. Вы заболель. Я подтвердить. У вас нет переводчик. Вы не показывать мне свой служебный бумага, запрещено! И вы не обязан объявлять решений Сан-Франциско, ваш полномочий — Аляска.

— На первый взгляд выглядит пристойно. Но чтобы испортить репутацию, не обязательно явно попасться. Достаточно дать повод усомниться в себе. Достаточно начать оправдываться.

Кун дернул головой:

— Хм… а вы не оправдываться. Вы сказать правда — болеть и не заниматься делами. Если вас спросить. Но кто? Вас никто не связать с дельцы. Нет повод, нет причина.

— А эти… ловкачи ваши? Будут молчать?

— Иес. Вас, менья они не знать. А тот, кого они знать, не спросить. Они должны деньги. Им указать, что делать и простить часть долга. Их уже привлекать для разный, не афишируемый сделка.

Крепок мэр! Все концы подвязаны. И светлые и темные. И я уже в этом пучке. И чуйка не трезвонит. А раз так, то пусть все идет, как идет. Ты искал хорошие деньги на свою экспедицию? Так зачем отбрыкиваться от того, что само в руки идет?

— Генри, но болеть придется по настоящему. Сидеть дома, никого не принимать, с шарфиком на шее ходить… Я ж от скуки через три дня как волк завою!

— Неделя побыть дома, почитать книга, кушать, спать! Уйдет корабль Ново-Архангельск — можно выздороветь. Потом опять шут-шут болеть. Мистер Болен мне говорить, что вы вери гуд кулинар! Научить мой кухарка готовить палтус? А Майра вас развлекать вечер, пока вы сидеть комната. Отшень хороший девотчка. Не дама, но янг боди э-э-э-э молодой тело, да! А через неделя можно послать ваш китаец к мадам Дюваль. Она вас хвалить! — и Кун хулигански мне подмигнул.

Шурх! Шурх! — лыжи негромко проминают пухляк у меня под ногами. Ночью закончилась короткая пурга и с утра яростно палит солнце. Легкий морозец, градусов пять, почти не ощущается, на солнцепеке даже тепло. Мне, привыкшему к январским морозам ниже тридцати, здешняя зима и не зима вовсе. Не нужна тяжелая меховая одежда, достаточно суконных курток и брюк. Я даже рукавицы не взял. В такую погоду рыбаки на льду Амура загорают, раздевшись до трусов. И обгорают круче, чем летом. На зависть городским отдыхающим деревенские уже в апреле щеголяют шоколадными торсами, как всамделишние индейцы. Тут загар не моден, в трэнде белокожие и белолицые. А загар — признак индейцев, пастухов, рабов, ковбоев.

Мужики, ездившие в лес перед пургой, сказали, что видели неподалеку стадо карибу[79]. И мне засвербило добыть свежего мяса! Ну… дерзайте, господин Трамп! Ищите и обрящете.

Неспешно бью лыжню по дороге, идущей вдоль ручья, углубляясь в лес, окружающий Ситку. Да, столица Аляски уже утратила свое русское название. Решив уязвить оставшихся жить в Америке русских и задружить с тлинкитами, генерал Дэвис[80] переназвал Ново-Архангельск старым тлинкитским прозвищем. Жаль, еще тырнет не придумали, да и айфона нет, я б ему дал послушать, кто такие уебаны… хотя он по русски ни в зуб ногой. Не понял бы!

Кун был весьма раздосадован, узнав что Аляска отдана под военную юрисдикцию и Дэвис назначен там верховным. Он мне такого рассказал о нем… короче, я впечатлился и был опечален. Работать под началом дурака и отморозка совсем не торт. В первый же день взял и выгнал половину жителей из домов, типа солдат негде поселить! Хотя казарму построить — плевое дело, тем паче плотники на Ново-Архангельской верфи имелись… самодур, одно слово. Походу, сапог, он и в Африке сапог! Ну его, не заслуживает, чтобы даже вспоминать о нем столько времени.

Выходной у меня. Моцион и прогулка на природе. В идеале побродить бы в одиночестве, но одиночных бледнолицых тлинкиты убивают. Потому со мной весь наш отряд — Жозеф, Ван Юн, Вэнь Юн, Сун Ли, в просторечии Ваня, Юра и Саша. Жозеф, Юра и Саша вооружены винчестерами, я и Ваня — тащим двустволки. На случай встречи с шатуном. Медведей тут много. Винчестер хорош убивать людей и оленей, а вот осадить косолапого нужна пушка помощней. Мощней двустволок 10 калибра сейчас оружия нет…

Идущий впереди Ван остановился и поднял вверх правую руку. Вопросительно киваю, Ван показывает рукой. Достаю из-за пазухи подзорную трубу, (эх, где мой "Юкон") вглядываюсь — точно олени! Вот зрение у парня! Звери стоят и смотрят куда-то вдоль ручья, в противоположную от нас сторону. Что-то, пока мне невидное, привлекло их внимание. Стрелять далековато, подойти вряд ли получится, спугнем. Жестами показываю, что нам нужно встать за деревьями и ждать, возможно, стадо пойдет в нашу сторону.

Ждем. Олени стоят неподвижно. Вдруг стадо задвигалось и тронулось с места. К нам идут! Это удача! Мальчишки взяли оленей на прицел, выжидая, когда те приблизятся на верный выстрел. Я и Ван не дергаемся — наша картечь эффективна метров на пятьдесят-семьдесят, а стрелять будет надо метров на сто пятьдесят, подпускать ближе нельзя, учуют и ломанутся в лес.

Что такое? Скашиваю глаза вбок — Ван трогает меня за плечо и показывает через ручей, почти прямо перед нами. Ого! Между нами и оленями, из леса, крадучись, вышел неслабых размеров гризли. Нюхая воздух, он, прикрываясь поваленными деревьями, прокосолапил к ручью и затаился за камнем, прямо на пути стада. Вот кто загнал оленей на побережье! А я еще удивлялся — откуда они тут взялись в январе. Теперь, когда фокус известен, все просто. Сейчас один, вернее одна в засаде караулит, а загоняет второй. Скорее всего пестун[81]. Классическая загонная охота. Я слышал про такое, но вижу впервые. Выдергиваю из стволов картечные патроны и быстро заряжаю пулевые. Ван делает то же самое. Гризли заозирался, походу почуял или услышал нас. Увидеть не мог — медведи близоруки. Я жестами показываю мальчишкам, чтобы продолжали ждать, когда олени подойдут на дистанцию эффективного огня. Получается смешно, но понятно — Жозеф заулыбался, когда я приложил кисти рук к голове, изображая рога. Тем временем олени приближаются. Мы с Ваном взяли на прицел медведя.

Гремят выстрелы. Передний карибу, самый крупный, посунулся носом в снег и завалился на бок. Рядом, в сугробе, бьется еще один, которого ловко достреливает Жозеф. Остальные порскнули в ельник. Гризли, после выстрелов, рванул прыжками в ту же сторону, откуда только что вышел. С полем, ребята!

Разделав оленей, сижу и наслаждаюсь трубкой. Мальчишки оживлены и веселы. Они азартно спорят, кто первый попал в оленя, толкаются и смеются. Какие же молодцы! Сколько жизни в их раскрасневшихся лицах, сколько задора и азарта в улыбках, жестах и шутливой перепалке. Снова вспоминаю сыновей, остро ощущаю приступ тоски, но прогоняю дурные мысли. Впереди самая неинтересная и тяжелая часть работы охотника — доставка добычи домой. Олени крупные, за сто килограмм каждый. Даже после разделки на каждого из нас приходится килограмм по сорок мяса. Тащить на себе такой груз по снегу за восемь километров (примерно столько мы отошли от Ситки) — утомительное дело. Одно утешает — путь назад идет под уклон. Вяжем мясо к лыжам, веревки к поясам. Пошли, ребята! Теперь задача — засветло добраться домой, закат рано, около четырех вечера, плюс тень от Эйчкомба[82], темно в долине настанет уже скоро.

Сидим на тюках, отдыхаем. До Ситки осталось всего ничего — километра два. Пацаны поубавили веселухи, с наслаждением сидят, вытянув ноги, одежда парит… в лесу, метрах в двухстах от нас затрещала и взлетела сорока. И еще одна. Продолжая улыбаться и не меняя выражения лица, достаю трубку, огниво и, прикрыв естественным жестом курильщика рот руками, (индейцы умеют читать по губам) говорю вполголоса:

— Всем внимание! Двести пятьдесят ярдов от нас, по направлению к морю, в лесу кто-то прячется. Думаю, тлинкиты. Не оглядывайтесь, не делайте резких движений. Пока я раскуриваю трубку, вставайте по одному и спускайтесь в ручей, типа попить воды. Вон там.

Показываю глазами на кусок берега, за которым можно скрыться от наблюдателя со стороны, где я заподозрил засаду.

— А… — начал Жозеф, но я тихо обрываю его:

— Все потом! Делай, что говорю. Давайте, по одному, первый — Ван!

До чего смышленый китаец. Встал, поглядел на ручей, вроде выбирая куда пойти, потом шагнул к краю русла, прыг и только макушка видна. Гляжу, а к его лыжам веревочка привязана и за ним тянется. Когда успел? Чиркаю огнивом, раз, другой, табак в трубке затлел, раскуриваю, пацаны смотрят на меня, ждут команды. Говорю:

— Не торопясь, по одному привяжите веревки от лыж к поясам, только не все разом, а по одному. У кого веревка короткая привяжите к лыжам товарища. Юра первый.

И этот не оплошал, встал и ушел за Ваней. Выпустив клуб дыма, напевно произношу:

— Жо-зеф!

Опп-ля! Третий пошел! Четвертый! Отлично! Встаю с тюка, выбиваю трубку о приклад, достаю подзорную трубу навожу в предполагаемое место засады и командую:

— Тащите лыжи!

Оппа, тюки уезжают вслед за мальчишками. Уже не таясь, сталкиваю свой тюк в русло ручья и спрыгиваю в общую кучу:

— Оружие зарядить, патроны дослать! Ван, заряжай картечь! Если тут засада, то индейцы поняли, что обнаружены. Может, сами уйдут. А нам нужно быстро бежать к Ситке. Снимайте груз с лыж.

Вижу недоумение на лицах, говорю:

— Мясо бросаем. С грузом можем не уйти. Не хватало еще из-за оленей поймать пулю или стрелу.

Ван возбужденно выкрикивает:

— Капитана, я схозу, подыглену! Мозет инди усли!

Мотаю головой:

— Нет! Растащат нас в разные стороны, потом по одному и перебьют! Только вместе держаться! Снимаем тюки, встаем на лыжи! У индейцев лыж нет, на таком снегу мы быстрее.

Китайцы возбужденно затрещали между собой. Смотрю, скинули тюки, разделили мясо килограмм по десять и в поняги, на спины. Ну да, в их понятиях кощунство и святотатство — бросить столько еды. Они в Америку-то от голодухи и сбежали. Жозеф глянул на них и тоже кинул в понягу пару кусков мяса. Ладно, до Ситки чуть-чуть осталось, да и полный рюкзак от стрелы и пули спину прикроет. Готовы? Перезаряжаюсь картечью, Ван тоже. Встаю на лыжи первым в колонне.

— Ван, если меня убьют — ты старший. Убьют Вана — старший Жозеф! Если на самом ручье тоже засада — уходите в сопку до гольцов и через них в город. Пошли!

Быстро идем по руслу ручья. Он не замерз, лениво бежит себе полуметровой лентой в середине двадцатиметрового русла. В самом русле снега немного и он твердущий, вперемешку с песком, а свежий пухляк выдуло отсюда, как из трубы, лыжи стучат по насту. Ручей от дороги отделяет полоска кустов, в которых и не спрятаться на первый взгляд, но я не обольщаюсь — индейцы мастера засад. Опасное место все ближе, вот-вот подойдем, оппа, есть контакт! Я выстрелил картечью по макушкам кустов и заорал:

— Ложись! Без команды не стрелять!

Мальчишки попадали в снег, выставив в сторону нападавших стволы винчестеров. Вынув стреляный патрон, заменил свежим. Сам, не отрываясь, разглядываю предполагаемую засаду. Вот они! Всего двое. Это не значит, что я вижу всех.

— Эй, вы, там, в кустах! Выходите или убью!

Звенящая тишина минут пять. Утекли? Нет. Среди кустов выпрямляются две фигуры в бело-серых оленьих куртках. У обоих луки в руках. До них метров тридцать. Если их не двое и кто-то попробует напасть — хотя бы этих одним выстрелом срежу. Подходят ближе. Так и есть — молодые тлинкиты, ровесники моих пацанов. Задиры и хулиганы, постоянный источник проблем. Впрочем, как у всех и везде.

— Руске?

— Да, русские. Зачем подкрадывались? Охотники на бледнолицых? — я наезжаю на аборигенов. Если им не нагнать холода и сразу не поставить себя, драки не избежать. Тлинкиты — настоящие отморозки, полностью безбашенные. Вступают в драку не задумываясь и ножами пыряют бестрепетно. Даже между собой. Беспредельщики наших девяностых — просто щенята перед ними. Между тем тлинкиты подошли вплотную и один из них удивленно выговаривает:

— Руске ушел за море. Осень.

— Не все. Мы остались. Мы теперь русские американцы.

— Сачем оставил тут мясо? — насмешливо спрашивает тлинкит постарше.

— Груз мешает. — я без паузы подсекаю спросившего лыжей под колено. От неожиданности тлинкит изгибается назад, гладкие подошвы мокасин проскальзывают и он падает навзничь. Я тут же упираю ему в лоб ствол ружья, щелкаю курками. Одновременно со мной мальчишки вскакивают и окружают второго, наводя на него винтовки. Тот выхватывает здоровенный тесак, но Саша пыром тыкает ему в лицо стволом винчестера, Жозеф подкатывается сзади под коленки, Юра ловко бьет винтовкой по руке с ножом, а у Вани в руках оказывается веревка, которая захлестывает шею индейца. Обезоруженный тлинкит падает навзничь, пытается вскочить, но китайцы виснут на нем, затягивают веревку на шее и он, хрипя, падает. Возможно, они ожидали даже выстрелов в лицо и совсем нас не боялись, но нападения исподтишка — не ждали.

— Вы мои пленники! — провозглашаю я. Если рядом есть еще индейцы, то сейчас они себя проявят. Но вокруг тихо и я успокаиваюсь. Похоже, двое тлинкитов из небогатого рода (огнестрела нет) решили проследить за нами, при случае ширнуть стрелой в спину. Пока опасности нет. Пока! Но нужно спешить.

— Вяжите их!

Китайцы быстро вяжут пленных по рукам и ногам. Командую вернуться за мясом. Пацаны обрадованно бегут за тюками и вскоре, пыхтя, притаскивают брошенный груз. Обращаюсь к пленным:

— Понесете мясо!

Тлинкиты отрицательно замотали головами, но тут не толерантный двадцать первый век. Я сбрасываю с ног лыжи и с ноги пробиваю обоим "корня" прямо в лица, для доходчивости. Олочи не берцы, в тех бы я им поломал носы, но и так достаточно — у обоих течет кровяная юшка, которую они судорожно сглатывают. Вид и вкус крови убедительнее слов. Они явно такого не ждали от бледнолицего, удар ошеломил, но молча терпят. Нагибаюсь над лежащими с ножом:

— Вы мои пленники. Вы просрали свое оружие, вы связаны, как рабы перед новосельем[83], вы ничего не можете сделать, даже себя убить. Сейчас вы просто живое мясо. Пока живое. Я могу снять с вас скальпы и повесить на дереве за ноги. Вам до заката выклюют глаза сороки. Могу просто бросить тут связанными. И вас сожрут гризли. Они сейчас доедают оленью требуху совсем рядом. Стоит нам уйти, они придут сюда. Ты слышишь меня? Ты понял меня? — я тычу в ухо тлинкита ножом. Несильно, но ухо закровило, алые капли потекли ему к затылку. Он кивает. Я продолжаю:

— Но я не ищу себе врагов. Вы понесете мою добычу в Ситку, вместе с нами. Перед фортом я вас отпущу, отдам луки и ножи. Я никому не скажу, как вы попали в плен. Даю слово! Будете сопротивляться — протащу по центру Ситки на веревке, покажу всем, что вас поймали бледнолицые и отдам солдатам. За попытку нападение вас повесят за шею и вы умрете. Ваши старшие скажут, что раз вы попались бледнолицым, вы потеряли лицо. Вы станете едой для собак и сорок, а над вашим родом будет смеяться все племя.

Индеец было дернулся, да без толку, китайцы его повязали на совесть. Он минут пять молчал, я уж отчаялся, что он заговорит. Уже стал прикидывать, как их тащить в город (я не садист, чтобы их просто так убить или скормить медведям, и не повесили бы их, это я так, пурги нагнал для устрашения) но индеец, наконец, родил пару слов:

— Мы нести мяса.

— Значит договорились. У форта я вас отпущу, как и сказал.

— Ихыэй усаахэй (или что-то похожее) сказал второй.

— Ты говори, они нет — перевел первый и подбородком показал на китайцев и Жозефа.

— Я их начальник. Прикажу — и они никому не скажут, будут молчать.

Тлинкит удивленно посмотрел на меня:

— Насяльник? Руске насяльник?

Кин-дза-дза какая-то! Я не удержался и заржал. Засмеялись мальчишки. Индейцы настороженно смотрели на нас — наше поведение не вписывалось в их представления о бледнолицых, о русских… А Ван сделал серьезное лицо, вытянулся, взял ружье "на краул" и лихо отсалютовал мне:

— Капитана, командуй!

— Обыщите их, тщательно! У них могут быть спрятаны ножи в рукавах, в обуви, в поясах и шапках. Заведите им руки за спину, свяжите понадежней и привяжите к своим поясам длинную веревку от их рук. Потом поставьте на ноги, сложите груз им на плечи, потом развяжите им ноги.

Тлинкит презрительно посмотрел на меня:

— Руске трус?

— Говорить будешь, когда спросят. Русский умный, потому до сих пор живой.

Китайцы обшаривают одежду пленных, Юра находит в рукаве говоруна нож, у второго в шапке опасная бритва немецкой выделки. С мрачной усмешкой смотрю в глаза тлинкиту, он после обыска потерял кураж и понуро смотрит в сторону. Так-то, наглец. Вперед!

У первых домов командую остановку. Вокруг синие сумерки, морозец окреп, под ногами звонко хрустит утоптанный снег дороги, шея стынет, пальцы начинает стягивать холод. Надо отрастить бороду и не забывать варежки! Складываю луки и ножи индейцев в колчан от стрел, перетягиваю его куском веревки и завязываю на… надцать узлов. Снимаем с индейцев груз. Говорю им:

— Я держу свое слово. Идите отсюда.

Удивленно смотрят.

— Идите домой, черти окаянные! Гоу хоум! — машу рукой в направлении тлинкитской части Ситки. Не уходят. А, вон чего, ждут свои шмутки. Кидаю колчан на снег, мы развязываем индейцам руки. Они растирают затекшие запястья, пока мы удаляемся на безопасное расстояние. Внезапно один из тлинкитов кричит:

— Эй, насяльник, как тебя зовут?

— Бэзил Трамп! А тебе зачем? Хочешь отомстить? — я удивлен.

— Нет! Я сказу про тебя отец! Ты делать как говорить.[84] — индеец поднимает колчан с дороги и они идут в сторону тлинкитской деревни.

Интересно, кто его учил русскому языку?

… утро не задалось! Мы едва продрали глаза, как в дверь затарабанили. Выскочивший в сени Жозеф вернулся и сказал, что меня вызывает "начальник Чукотки", тьфу, Аляски… Срочно! Пробормотав что-то вроде "комубляутранейметсянащабляиду", побренчал рукомойником и не завтракая, оделся и пошел, прихватив с собой Жозефа. Генерал — губернатор пипка важная, на хер не пошлешь.

Генерал Дэвис сидел в бывшей резиденции РАК за почти пустым столом. Перед ним стояла тарелка, с сиротливо лежащим ломтиком неприятного вида солонины и кусок сухаря.

— Угощайтесь! — рыкнул он.

— Гуд монинг, генерал, — я снял шапку. — разрешите присесть?

Отодвинув стул от стола, присел напротив. Генерал подвинул тарелку ко мне и снова сказал:

— Угощайтесь, Трамп.

— Я не голоден. Вы наверняка пригласили меня по делу. Я слушаю вас.

Жозеф добросовестно перевел.

Генерал встал. Пришлось встать мне и Жозефу — сидеть в присутствии генерал-губернатора невежливо.

— Вы ешьте, Трамп. Наверняка не завтракали. Угощайтесь!

Хм, что-то не нравится мне его настойчивость.

— Я не голоден. Что вы от меня хотели?

— Не нравится завтрак? А мне и моим офицерам, не говоря уж о солдатах, приходится питаться такой вот дрянью. И она уже на исходе.

— Я вас сочувствую, господин генерал.

— Вашим сочувствием людей не накормишь. Между тем, я знаю, что вы и ваша свита питаетесь вполне прилично.

Развожу руками:

— Мы подготовились к зимовке. Благодаря чему я могу пригласить вас на обед. Но только вас. Мои запасы не рассчитаны на весь гарнизон. И я хотел бы перейти к делу. Для чего вы меня пригласили в столь ранний час, господин генерал?

Девис грохнул кулаком по столу:

— Черт бы вас побрал, Трамп! Я говорю о деле! Мне нечем кормить подчиненных! А вы делаете вид, что мои проблемы вас не касаются!

— Проблемы вашего снабжения, действительно, не входят в мою компетенцию. Я сожалею.

— Вы издеваетесь надо мной? Я немедленно прикажу реквизировать ваш амбар! И посмотрим, как вы тогда запоете!

Пожимаю плечами:

— Я не певец. И вряд ли мой амбар решит ваши проблемы. Через неделю его содержимое кончится. И где вы возьмете еще один такой? А потом еще и еще?

Казалось, генерал сейчас взорвется от ярости.

— Вы смеете надо мной насмехаться? Да я вас… я вас…

— Застрелите как Нельсона[85]? Так я еще не дал вам пощечины, хоть вы ее старательно выпрашиваете. Имейте ввиду, ваш благодетель генерал Райт отсюда далеко. А я рядом. Вы меня сами позвали.

Дэвис встал с кресла, упершись кулаками в стол, у него задергалось правое веко и в нитку сжались губы.

Обернувшись к Жозефу, я приказал ему переводить дословно:

— Генерал, слушайте внимательно. Во первых, прекратите на меня орать! Моя должность лишь на одну ступень ниже вашей, но я старше вас лет на десять. И требую вести себя корректно. Во вторых — я и мои люди не служим в армии! Мы сотрудники госдепартамента и подчиняемся только Правительству! И никто, я повторяю — НИКТО, кроме Правительства Соединенных Штатов не имеет права нам приказывать, что-либо от нас требовать и оскорблять нас при исполнении должностных обязанностей! Вы — не Правительство! В третьих, если возникла проблема, то нужно ее решать, а не показывать, кто выше на стенку писает! В четвертых — я знаю, что вы любитель сначала стрелять, потом думать, иначе бы здесь не оказались. Но револьвер тут есть у каждого.

И я рывком вынул Кольт из кобуры, взвел курок и принял такую же позу, как и Дэвис — уперся кулаками в стол и уставился ему в лицо. Но в одном из моих кулаков был зажат взведенный револьвер.

— Да это мятеж! Я прикажу вас повесить!

— Насрать и засадить ромашками! Пристрелю, как собаку! Сапог тупой, ты не понял, что мне проще сдохнуть, чем позволить вытирать о себя ноги?

Жозеф побледнел, но добросовестно перевел мой спич и теперь с опаской следил, что будет дальше.

Генерал оторопело смотрел на меня остановившимся взглядом. Я тоже смотрел на него в упор. Пауза затянулась и в нее вмешался Жозеф. Он кашлянул и произнес:

— Господа, мне кажется, разговор пошел не в нужном направлении.

Дэвис свирепо выдохнул и сел на свое кресло. Я аккуратно спустил курок и бросил револьвер на стол. Генерал зыркнул глазами в сторону оружия. Играет очко, дяинка? То-то же! Дэвис неожиданно засмеялся:

— А вы, Трамп, жесткий парень! Не ожидал от штатского. И что теперь?

Он не конченый дурак. Принял пас Жозефа, не доводя до точки взрыва, отрулил назад. И даже вроде лицо не потерял. Но при случае припомнит мне каждое слово. Мысленно перевожу дух (я уже прикидывал, как будем выходить из резиденции сквозь ружейный огонь, аж смертным морозцем дернуло вдоль хребта) и светским тоном продолжаю беседу:

— Теперь нужно вспомнить, что мы первые лица территории Аляска. Прекратить бесполезную ругань. Обдумать ситуацию. Принять несколько решений, позволяющих снять проблему. Каково положение на сегодняшний день?

Дэвис молча слушал перевод, потом выдвинул ящик из стола, из которого вынул внушительный лист бумаги:

— На сегодня имеется пять бочек солонины, пятнадцать бушелей [86] маиса [87], триста фунтов [88] муки, два бушеля соли. Есть картофель, бушелей двадцать, но негодный, мороженый. Две бочки кукурузного масла, по двадцать галлонов[89]. Сушеная рыба, две связки по двадцать штук, две бочки соленой капусты. И все.

Даже не знаю, удивляться тупости Дэвиса или как… Двести пятьдесят солдат, десяток офицеров и он великий палковводец! Жратвы осталось на две недели максимум, а он сидит на жопе ровно и на мой амбар смотрит. И кто он после тогда? Ну, сожрет он его содержимое, а потом? Реквизициями займется?

— Что вы планируете предпринять, генерал? — нужно выяснить его планы, пока он не устроил что-то на манер немецкой оккупации Белоруссии вкупе с продразверсткой и военным коммунизмом. Амбиций у него выше головы, но меньше трех сотен солдат против двух тысяч тлинкитов. Когда солдатня вконец оголодает, то пойдет грабить индейцев. Ни Дэвис, ни его офицеры их не остановят, потому как сюда прислали вовсе не отличников боевой и политической… И…? И все — тлинкиты нарежут из бледнолицых ремней и прочих неизящных штук. Головы в кучку у фигвамов сложут. И скажут — так и было! Потом американцы снова пригонят солдат, устроят резню и понесется… А тебе чего? Пусть несется. Аляска русской больше не станет, кого жалеть? Каждый потраченный доллар на войну здесь — убыток всей Америки. Слышь, стратег, а ничо что ты тут посредине всего этого бардака находишься? И вместе с дебильноватым генералом очень плохой смертью помрешь. От щастья-то привалит — ценой жизни ущипнул пиндосов сквозь время! Прям глобальный диверсантище! Еще движение индейцев возглавь, за независимую тлинкитскую республику! В вожди пробьешься! Прекрати пургу нести! Слушай его!

— … реквизировать часть продовольствие у торговцев в лавках и на рынке, — четко излагает Дэвис, — выдам расписки, по которым им оплатят, когда Вашингтон соизволит вспомнить о нас.

Да уж, шыдевр военной мысли — обобрать гражданское население, тем самым настроить их против себя и ждать дальнейших распоряжений от начальства. Тем более, что это население гражданское весьма условно. В одной Ситке вооруженных и способных воевать индейцев не меньше, чем американских солдат. И этот дебил воевал с индейцами? Как? Он воообще не соображает, что собирается сделать. Хотя должен был чему-нибудь научиться, если до генерала дослужился. Должен ведь знать — людей унижать и обижать по беспределу нельзя, тем более индейцев, будешь мишенью номер раз! Внезапно в памяти всплыла давняя фраза — не ищи в жопе мозга, там говно! Точно про него!

В мирной жизни сапогов вообще нужно держать за высоким забором, близко не подпуская к делам гражданской администрации. Что-то у них во время службы с мозгами происходит неведомое, нормальным людям непонятное, но опасное шописец! Та же РАК процветала и расширяла владения, пока ее возглавляли купцы. Как только, выдавив ушлый торговый люд, в правление влезло флотское офицерье, развитие закончилось. А нет развития — упадок неизбежен. После потери Аляски компании конец. Вот оно, его логическое завершение на глазах у меня происходит — раковцам только имущество до конца распродать осталось и валить отсюда. Тут их эполеты да титулы никому ни в какое место не брякали. На равных с ушлыми американскими евреями типа Гатчиссона нашим морячкам не тягаться. Не те навыки. По большому счету морячки и профукали Аляску — вместо освоения территории отчеты писали да выполняли распоряжения из Питера. От сих до сих. Из Питера-то лучше видно, как на другой стороне глобуса дела вести. Вот и…

Дэвис, хоть и американец, но примерно того же розливу. Хоть и не аристократ, но амбиций, как у… даже затрудняюсь сравнить. Много, если коротко. Да еще и на всю башку отмороженный. С такими замашками однозначно потеряет и войско и собственную голову, да и остальных подставит. Нет, нужно вмешиваться, иначе он наворотит тут делов контору, не то что не расхлебаюсь, ног унести не успею. Но править его нужно спокойно и ненавязчиво, чтобы не взбрыкнул.

— Возможно, так и придется поступить, но, надеюсь, в самом крайнем случае, — вставляю свою реплику. — Пока же считаю разумным срочно составить донесение в Вашингтон. Вернее два донесения — вы напишете своему начальству, я — своему. Сверим содержимое, немного сгустим краски, быстрее раскачаются.

Генерал встал и начал вышагивать по комнате, разминая суставы кистей рук.

— Отправить донесения — это правильно! Но пока они дойдут, пока там решат что-то, пока пришлют ответ, пройдет не один месяц.

— Нам не нужно посылать курьера в Вашингтон. От Сан-Франциско до столицы проложена телеграфная линия. Если донесение направить телеграфом, то достаточно суток.

Дэвис затряс головой:

— Армейские донесения секретные, а так их узнает каждый телеграфист, кто-нибудь проболтается журналистам. Этого нельзя допустить! Только нарочным!

Пожимаю плечами:

— У меня нет такого запрета, потому свое донесение я отправлю телеграфом.

Дэвис махнул рукой:

— Черт с ним, будь по вашему! Со дня на день должна прибыть шхуна Гатчиссона. Шкипер и отвезет. Но как быть с продовольствием?

— Для начала предлагаю собрать охотничью команду. Мы сами недавно охотились, получилось удачно. Проводника из русских я найду, а вы, генерал, подберите из своих подчиненных десяток-другой парней, которые умеют не просто стрелять в цель, а выслеживать зверя. Даже пары оленей хватит, чтобы увеличить запас продуктов на одну-две недели. Но команду и проводника нужно собрать без огласки, чтобы местные не пронюхали и не распугали дичь. С них станется, они так русским гадили — выходили на лодках рядом с ними и распугивали морского зверя. Да, охотникам нужны лыжи, без них по снегу много не пройдешь. Лыжи есть у русских, попрошу — помогут. Дадут попользоваться.

Еще нужно отобрать десяток рыбаков и наловить рыбы. Она тоже будет к месту. Тот же палтус, треска и навага разнообразит и увеличит рацион. Ловить рыбу зимой сложнее, чем летом, но проще, чем охотиться. В рыбалке тоже не обойтись без местных. Тут финны-лютеране живут, думаю, они нам помогут снастями и лодками.

Дэвис перестал вышагивать по кабинету и с интересом слушал.

— Кроме этого я предлагаю взять в долг у индейцев бушелей сто картофеля. До прибытия первого торгового корабля. Пообещать оплату товарами — той же тканью. А товары взять в Сан-Франциско под ваши расписки. Я позабочусь, чтобы их приняли. У меня есть определенные связи.

— А почему все товары не взять в Сан-Франциско? Торговаться с чумазыми дикарями — глупость! Они обязательно обманут!

— Генерал, из Сан-Франциско нужно везти компактные грузы. И только те, которые больше негде взять — муку, крупу, масло, соль, патроны, теплую одежду, обувь. За доставку ведь тоже нужно платить. А зачем везти сюда картошку, когда ее тут полно? Кроме того, мы берем у индейцев товар в долг. И рискуют, что их обманут, они. Их еще нужно убедить.

Дэвис фыркнул:

— Мы возьмем у индейцев все, что нам нужно. И сколько нужно.

Ну вот что с ним таким делать? Может, действительно пристрелить?

— Скажите, генерал, ваши солдаты умеют воевать в условиях зимы?

Он картинно выпятил грудь и отчеканил:

— Мои солдаты будут воевать в любых условиях!

— Господин генерал, а вы сами и ваши офицеры, воевали зимой? В снег, метель, мороз?

— Какая разница?

… очень хочется со всей дури врезать в нос самодовольному барану, потом добавить сапогом по яйцам, свалить на пол и долго пинать. Пока не обоссытся и не будет, лежа на полу, вздрагивать от моих шагов и голоса. С работягами так приходилось делать — попадет чмырек в бригаду и начинает борзеть, пока на место не поставишь. Но генерал не бухой сварщик, его безопасней убить, чем набить физиономию, потому приходится сдерживать себя и спокойно убеждать тупого вояку, что он не прав. Сука, не зли меня, ааааа… Спокойно, Колян.

— Разница есть. Но вы не ответили на мой вопрос. Я спросил — умеют ли. А вы ответили что будут. Прикажете — конечно, будут. Но быстро кончатся.

Дэвис с прищуром взглянул на меня:

— Вы считаете, что мы не справимся с местными дикарями?

— Да. Они задавят нас количеством. В Ситхе живет двести индейских семей. По самым скромным подсчетам они способны выставить как минимум двести бойцов, вооруженных английскими штуцерами и американскими винчестерами. С ножами, копьями и луками — около четырехсот. За оружие нужно сказать спасибо британцам и нашим китобоям. На расстоянии дневного перехода от Ситхи, в тлинкитских деревнях, умелых бойцов наберется тысячи две. У вождей в деревнях найдутся фальконеты[90], пушки и бойцы, умеющие с них стрелять. А так же ядра, порох и свинец для картечи в достаточном для пары десятков залпов количестве.

Лицо Дэвиса выразило явное сомнение:

— Черт вас дери, Трамп! Откуда у индейцев пушки? Я еще могу поверить, что возле шалаша какого-то вождя стоит ржавый фальконет, подобранный после кораблекрушения, но исправные пушки, канониры, тысячи бойцов… Вы наслушались пьяных россказней в местном баре, а теперь пересказываете их мне!

— Если бы! Я тут уже полгода, собрал достаточно информации. Расспрашивал русских военных и старожилов, ездил по деревням с нашими торговцами и русскими моряками вдоль побережья. Можете расспросить Жозефа, он мой секретарь и переводчик. Он ездил со мной, видел то же самое, что и я. Вы слышали, что тлинкиты несколько раз нападали на Новоархангельск и Якутат[91]? Уже при первом нападении у них были фальконеты. Русские индейцам оружие не продавали, у них был на это специальный запрет, зато гудзонбайские торговцы им привозили и ружья и штуцеры и фальконеты. Пушки индейцы действительно подобрали с потерпевших крушение судов, но они исправны. Американские купцы и китобои тоже поучаствовали — у тлинкитов полно свинца, пороху, винчестеров и патронов к ним. Местные индейцы сейчас вооружены лучше нас. Могу детально рассказать, сколько орудийных стволов в каждой деревне и каких, могу сообщить, сколько в каждой окрестной деревне бойцов, сколько и каких винтовок у них есть. Я записывал имена вождей и самых активных воинов в каждой индейской деревне, где побывал. И еще много чего записывал. Материалов полно, их нужно читать, изучать, просто пересказать не получится. И еще — мои сведенья касаются только окрестностей Ситки и Якутата. В глубь материка я не забирался, времени не хватило. Но православные миссионеры мне сказали, что и на материковой части Аляски индейцы многочисленны, воинственны и поддерживают связи между деревнями.

Жозеф согласно кивнул головой. Дэвис недоверчиво поразглядывал нас минуту, потом встал на ноги и заходил по кабинету. Встал и я, но он махнул рукой:

— Сидите, Трамп. Мне лучше думается при ходьбе. Ваши сведения очень важны. Вы их уже докладывали в Вашингтон?

Я сел на стул и кивнул:

— Докладывал. С последним кораблем мне поступило указание ознакомить с ними вас. Можно сказать, я его сейчас выполнил.

Дэвис выпятил нижнюю губу и стал похож на бородатого зайца. Только без длинных ушей.

— Я, конечно, проверю ваши сведенья, но пока не доверять им оснований нет. Да, задали вы мне задачу.

Он замолчал и подошел к окну. Мы с Жозефом молча ожидали, что он еще скажет. Дэвис постоял, рассматривая что-то невидное мне со стула, потом обернулся:

— Знаете, Трамп, ваши предложения мне кажутся стоящими внимания. Охотничья команда и рыбаки… да, я немедленно распоряжусь. Но мне противно сговариваться с дикарями. Даже о торговле. Я с ними долго воевал. Они везде одинаковы. Отличаются только названия племен. А нравы… Сейчас ты с ними договорился, а через час они стреляют тебе в спину.

— Понимаю. Но тут вопрос этикета. Каждый вождь считает себя первым после бога, потому договариваться кому-то, кроме вас, будет тяжело.

— Трамп, я не политик и не дипломат. Я военный. Возьмите переговоры на себя. У вас получается. Вы умудрились даже меня разубедить кое в чем, это непросто. По значимости вы второе лицо на Аляске. Заставьте этих поганых вождишек поставить нам продовольствие.

Нет, генерал Дэвис не Спиноза, но верхнее чутье имеет Ну… иначе бы генералом не стал. Мигом просек, что в Вашингтоне обстановкой владеют. А он нет. Не наладил разведку, а между прочим, обязан был это сделать. И если я прав, то в случае провала с него спросят по полной, никто не отмажет. Если уцелеет, конечно. Умеет при нужде и подольстить. И, эдак, невзначай, нагрузить своими проблемами. Я встал:

— Насчет картофеля я договорюсь. В самом крайнем случае, приведу вождя к вам, генерал, и вы одобрите сделку. Но буду избегать обращаться с такой мелочью, в чем постараюсь убедить индейцев.

Дэвис согласно кивнул. Потом громко заорал:

— Пакстон! Пакстон, черт тебя дери!

В дверях появилась нарочито-испуганная солдатская физиономия.

— Сэр?

— Вызови ко мне всех офицеров!

— Есть, сэр!

Дэвис посмотрел на меня:

— Когда вы сможете представить мне ваши сведенья?

Я задумался:

— Быстро не получится. Мои записки нужно переводить на английский, их нужно комментировать. И для беседы с вами мне еще необходим переводчик. Может, по вечерам? Днями нам предстоит много дел.

— Да, вы правы, — согласился Дэвис. — Сейчас офицеры соберутся, я выясню, кто из солдат годится для наших задач. Сформируем команды, назначим старших.

— А мне нужно найти проводника и с финнами договориться. Нам еще донесения нужно составить. Давайте, господин генерал, встретимся после двух часов пополудни. Возможно, я к тому времени отыщу все, что нам надо. А после мы подумаем над документами. И как будем решать вопросы в Сан-Франциско. Разрешите вас покинуть?

Генерал согласно кивнул.

Взяв со стола револьвер, я вставил его в кобуру. Дэвис внезапно спросил:

— Трамп, а вы бы действительно выстрелили?

Он уставился на меня, но я молча смотрел ему в переносицу. Поняв, что ответа не дождется, дернул уголком рта и шумно выдохнул:

— Жду вас после обеда, комиссар.

Глава двенадцатая. Злой чечен ползет на берег…

А у нас гости! В Ситку прибыла "Луис Перро"! Доставила продукты для солдат, почту и… Куприянова. Сюрпрайз! Пока Питер общался с генералом Дэвисом, я с Жозефом скромно стоял в стороне, но когда генерал с офицерской свитой ушел и унес с собой напыщенный официоз, атмосфера стала непринужденной:

— Высоко взлетел, Василь Михалыч! Важный стал! Истинно барин! — ох и ехидный тон у Петровича. Чёй-та он поддеть меня норовит? Не замечал за ним ранее. Ладно, примем мяч.

— Ну, какой же я барин, Иван свет Петрович? Подымай выше — перший заместитель енерал-губернатора! По расейски ежели величаться, то высокоблагородием, не иначе! На мериканский манэр комиссар госдепартаменту, упал, бля, намоченный. И нонеча не Василь Михалыч я, а мистер Трамп! Бэзил Майкл Трамп! Прошу любить и жаловать!

Лицо Куприянова идет морщинками у глаз и он хохочет, я тоже, мы обнимаемся. Да заскучал Петрович на шхуне, за десять-то дней, нет привычки на одни и те же физиономии пялиться, вот и вы… скажем так, куражится. Питер серьезен, ручкаться и обниматься не лезет. Немец, он и в Африке немец, я ж тут не просто его корифан и собутыльник, а баальшой начальник. А для немца орднунг прежде всего. Хлопаю его по плечу:

— Здравствуй, Пит, здравствуй, бродяга! Рад тебя видеть! Полгода прошло, не меньше. Я уж соскучился за тобой. Да не чинись ты, все дела потом. Идемте сей же час ко мне, чаю с дороги попьем, да к чаю чего-ничего отыщем.

Куприянов мотает головой:

— Благодарствую, ваше выскоблагородие! Я тут по делам церковным, епископ с протоиереем ожидают меня. Так что пойду-ко в миссию. Не обессудь, Василь Михалыч!

Шкипер не спешит с переходом к дружескому общению, внимательно смотрит мне в глаза, четко произносит:

— Осмелюсь доложить, герр комиссар, ваше имя пакет топсикрет. От госдепартамент. Указание — вручить в собственный руки. Расписаться ведомость.

Хлопаю его по плечу:

— Питер, дружище, да плюнь ты! Некуда в наших палестинах торопиться. И незачем. Потом заберу и распишусь. А сейчас ко мне скоренько…

Шкипер отрицательно мотает головой:

— Найн, герр комиссар, орднунг есть орднунг. Нужно подняться шхуна, пакет сейф. Там ведомость. Топсикрет это не шутка.

— Ну, если так… А ты, Иван Петрович, опосля дел своих зайди в гости, уж не побрезгуй. У епископа не наедайся, я тебя потчевать буду.

Куприянов, улыбаясь, заверяет, что ближе к вечеру непременно навестит мое высокоблааародие, окромя чая у епископа ничего употребит, надеясь откушать от щедрот товарища губернатора [92]. Мы смеемся, даже Питер подобрел лицом.

Оглядываюсь, где-то рядом крутились мои китайчата. А, вот они — Ваня и Юра, машу им рукой. Они подбегают, распоряжаюсь помочь Куприянову донести вещи, потом затапливать баню, готовить на стол. Парни подхватывают неслабых размеров тюк и следом за Петровичем идут к церковному дому. Оборачиваюсь к Питеру:

— Пойдемте, мистер Болен.

Он придерживает меня за локоть:

— Бэзил, пакет позже. Нужно обсудить без посторонний уши. Летом мы…

Я подмигиваю ему и хохочу:

— Летом мы классно зажгли! Надо бы повторить! Ты как, Питер, не против? Мы, кстати, теперь братья! Молочные!

Оказывается, опошляцкий смысл выражения ему понятен без перевода. И улыбка меняет его нахмуренное лицо, а потом он тоже ржет и толкает меня в плечо:

— Бэзил, ты есть гроссе либаатин[93]! Это не есть гуд!

— Это гуд, Питер! Вери гуд! Самый гудский гуд!

Мы вдвоем хохочем так, что на нас оглядываются все собравшиеся на пирсе. А их немало. Приход любого судна для Ситки — событие важное. Полгородка, если не больше, собирается на пристани. Вот и сейчас, несмотря на холодный ветер с океана, низкие облака, периодически сыплющие то морось, то снежную крупу, собралось немалое количество народа. Тем более, что рядом швартуется "Бивер"[94]. Увидев, что в толпе, недалеко от нас, ошивается поганец Павлов[95], косящий в нашу сторону и явно прислушивающийся, я говорю:

— Питер, сейчас поговорить нам не дадут. Видишь, сколь народу? И каждый норовит свой нос и уши сунуть куда не надо. Давай-ка закончим официальную часть и пойдем ко мне. Там и поговорим. В тепле, без спешки и лишних ушей. Иначе завтра весь Новоархангельск будет сплетки сплетать про наши дела и разговоры, да перевирать их бессовестно.

К пирсу подходит строй солдат под командованием двух офицеров. Питер, увидев, что на пристани стало еще теснее, неожиданно соглашается со мной:

— Бэзил, ты есть прав, тут много людей, шхуна много людей, бумаги можно взять потом.

— Я о чем и толкую! Зачем матросам мешать? Пусть люди свою свою работу работают. Пошли, Питер!

Он говорит "Кайн момент!" подходит к трапу, отдает распоряжения помшкиперу и возвращается:

— Можно идти.

Народ на пирсе задвигался — с "Бивера" сошел представительный мужик в черной фуражке, наверное, капитан. Кивком головы отправляю Жозефа исполнять обязанности таможенника и вместе с Питером шагаю к дому. Обойдутся без меня. Если что, позовут.

Скучно в Ситке зимой, одни и те же занятия, одни и те же физиономии. И уж на что я себе хорошую компанию подобрал, но когда она полгода не меняется, то напряг становится явственным. Тем более нет ни радио, ни тиливизера, даже газеты и те двухнедельной давности, если капитан судна, идущего из Сан-Франциско, не забудет их захватить. Может и забыть, шкипера и капитаны — люди чрезвычайно занятые, не всегда им есть дело до такой мелочи как газеты. А тут новые люди, хоть и знакомые давно.

Гостей, как и полагается, я встретил щедро и душевно. По русски. Блеснул талантом Саша — после переезда в Ситку выяснилось, что он больше склонен к плите и сковородкам, а не к ремеслу боевика. Не-не-не, стрелок он хороший и не трус, но душа евоная тяготела к ремеслу повара и ни к чему больше. Рубленные котлетки из кеты, жареный палтус, блинчики из печени, лапша собственного приготовления, запеченные утки с гусями и даже рыбный суп из трески… эх, это ж не еда, это шедевры кулинарные! Жозеф и мои китайчата заметно округлились телами и лицами, а я с ужасом обнаружил, что снова становлюсь пузатым замдиректора, которым раньше был. Пришлось отменить найм мужиков "на дрова" и рубить чурки самому, чтобы к лету не расползтись квашней. В результате возле дома и бани постоянно растет поленница, лежит кучка свеженапиленых чурок и свеженарубленых дров. Не бегать же вдоль пирса по утрам — вообще за придурка сочтут. Сейчас не объяснишь аляскинцам, что колка дров — единственный доступный мне вид физкультуры. Да и слова "похудеть" и физкультура в местном лексиконе не водится от слова вообще! Ситкинское население начало сплетничать о моем мужицком происхождении — не может, де, замгубернатора отвыкнуть от крестьянских привычек. Но вполголоса — поначалу расслабившиеся от американской демократии болтуны быстро отучились лязгать языком, посидев в местной неотапливаемой тюрьме за буйство, пьянство и другие прегрешения, где охрана им доходчиво объяснила, что губернатор и его заместитель не жалуют пьянь, хулиганье и особенно трепачей. Ну да пес с ними, сегодня гости у меня!

Посиделки удались. А еще бы не удались, если в гостях люди свои, душевные, долгожданные. Сюда бы еще Сэма залучить, да он, небось, по Европам нынче раскатывает… Но сначала была баня. С тремя заходами в парилку, березовыми вениками, купанием в сугробе и клюквенным морсом. Эх, красота! Питер, правда, поначалу в снег окунаться не решался, да мы с Петровичем его быстро из куля в рогожку обернули — с шутками-прибаутками скрутили, за руки-за ноги раскачали да кинули в сугроб! А после второго захода он уже и сам за нами сиганул. Молоток! Подрастет — кувалдой будет!

Старенькую баньку, топившуюся по "черному", в современный мне вид я перестроил в первую очередь, сразу как купил дом. Плотники с местной верфи удивились начальственной блажи, но за работу взялись охотно. За неделю изладили в таком виде, как я и хотел. Денег, конечно, стоило, но оно того стоило. Теперь с довольной физиономией наблюдал как Куприянов с Питером цокали языками, разглядывая чистенький и светлый предбанник, такую же светлую отдельную парилку с аккуратной каменкой, мыльню с чугунными емкостями под воду, медные краны, тазы… а уж когда пошли баниться, то… в общем, еще до застолья все достигли нирваны и постигли дзэн! Шутка!

Кончился Великий Пост, вчера только Пасху отгуляли. И слава богу, иначе Петрович беспременно занудничать стал бы — хмельного не пей, скоромного не вкушай! Он еще в Сан-Франциске меня по средам и пятницам тиранил, постные, мол, дни, грех чревоугодничать. Ну, то дело прошлое. И нет уже поста, не среда и не пятница сегодня и мы с превеликой охотой выпивали и закусывали. И от души чесали языками.

А посидели славно, душевно так… Я выставил на стол все, что тут можно было запасти — лосося семужного посола, капусту квашеную собственного рецепта, груздей и рыжиков соленых, икры красной. Сашка расстарался на картошечку отварную, жаркое из оленины, оладушки из оленьей печени, салаты из свеклы с чесноком, морскую капусту и китайские пампушки вместо хлеба. Жаль, что с уходом РАК тут водки стало негде взять, не в чести она у американцев. Дикие люди, в выпивке не понимают нифига! Аппарат самогонный замутить, что ли? Да где тут меди столько найти? Нужно во Фриско ехать, самому заказывать и над душой стоять, пока делать будут. Ну, чтобы сделали как надо. А не как привыкли. Ладно, это потом. Как- нибудь. При случае. Водка — не главное… сегодня виски обойдемся.

После первой Куприянов начал неспешно рассказывать новости — что храм в Сакраменто уже под крышу подвели, весной закончат, передал приглашение на открытие, мол, почетный я там гость отныне. Куна в мэры более не выбрали (это я уже знал) и он компанию затеял страховую, мне привет передавал, обещался в гости летом. Хорошую новость сообщил — отец Михаил поправляется, хоть и слаб еще. Многозначительно подмигнув, вручил белоснежную вышитую рубаху, красные атласные шаровары и кожаные сапоги с портянками из мягчайшего сукна — подарок от Авдотьи Семеновны. Сказал, что попадья каждый день молится за мое здравие, да просила в гости заезжать при оказии. Я тут же нарядился — ну вылитый хохол! Для полноты картины только оселедца на лбу и не хватает. Ух, пройдусь по Ситке в вышиванке летом, все тлинкитки мои!

Тут из бани вторая смена явилась — Жозеф и китайцы, мы налили по второй и выпили за здоровье гостей. При этом я строго глянул на младший персонал. Мальчишки понятливо закивали, помнят, что им более одной рюмки не полагается. И только по праздникам. Неча алкашничать, молоды еще! Успеют!

Питер поначалу особо в разговор не мешался, отделываясь междометиями, да налегал на закуски. Утолив первый голод и накатив стопиисят, поведал, что мое куховарничанье разбаловало его матросов, команда начала вполголоса роптать, потом отказалась есть моржатину. Пришлось сменить рацион, выкинуть несколько бочек моржовой солонины, закупить продуктов и взять нового кока. Но и тому до меня и Сашки далеко. Тут же предложил Шурику переквалифицироваться в судовые повара и наняться на его шхуну. Китаец со смехом отверг предложение:

— Тута я господина Алисандла, а твоя колабля буду ускоглазая китаеза! — и ткнул пальцем в вешалку, на которой висели наши куртки и шапки с ярко выделяющимися на груди и спине буквами "Ministry of the Interior[96]"

Под громовой хохот присутствующих Питер сожалеюще развел руками:

— Пех гехабт[97]! Мистер Трамп менья обскакать, найти самый гуд кок! А бедный Питер кушать дрек[98]!

Смех стал еще гуще. Я хлопнул его по плечу:

— Не расстраивайся, Пит! Почаще в гости приезжай и будет тебе счастье. Кулинарное. А если серьезно, то в Сан-Франциско полно китайцев, выберешь не хуже. Сашка! Ну-ка, подскажи хорошего повара, из ваших, кто моря не боится.

Сашка состроил задумчивую физиономию, а потом зашушукался с остальными и, к моему удивлению, с Жозефом. На китайском! Потом с важным видом выпрямился:

— Гаспадина Пит надо дядя Хо! Он всех знай!

Питер заинтересованно спросил:

— Дядя Хо? Кто он? Где он?

— Сан-Фланциско. Цяйна-таун ходи, там его лавка все знай. Сыплоси любой китаес — пловодят.

У меня появляется вполне очевидная мысль и я тут же ее высказываю:

— Питер, а команда не будет против китайца на камбузе?

Все заинтересованно ждут ответ капитана, ведь пренебрежение и неприязнь к китайцам многие американцы не скрывают. Питер влет просекает, чем вызван вопрос и хлопает ладонью по столу:

— Мой матрос — немец! Он соблюдать орднунг! Он подчиняться свой капитан! Если я назначить китаец — я знать, что делать. Недовольный — на берег! Бунтовать в море — на рея!

Куприянов уважительно покачивает головой:

— Крутенек немец-то! Спуску не даст!

Я согласно киваю:

— Этточна, Петрович. Питер свою команду в ежовых рукавицах держит. У него не забалуешь! Ну что, еще по чарке?

… язык во рту как рашпиль царапается! И в горле пересохло! Пить хочу! И до ветру надо! Шарю рядом с собой, ага, штаны и спички в кармане гремят. Достаю, чиркаю. Вон лампа, на столике. Да будет свет! Не, с голыми ногами на улицу не пойду. Чорт, железяка эта на боку… застегиваю ремешок, чтобы револьвер штаны с меня не стягивал, вхожу в кухню с лампой в руке, зачерпываю из бочки ковшом и жадно пью холодную воду. Ух, хорошо! Вбиваю ноги в стоящие у порога валенки, накидываю куртку, отодвигаю засов на двери и во двор. Ну и ветрюга! Опять заметет по самые-самые… Ой, не утерплю до сортира, все равно заметет… уух, вот теперь полный кайф! Скрип снега за спиной… Что… От тяжести, ударившей по плечам, падаю лицом в собственные ссанки. Убью, бля… верчусь в снегу под тушей придавившей меня, хватаюсь за ручку Кольта, жесткий удар в голову… тьма.

… язык во рту как рашпиль царапается! И в горле пересохло! Пить хочу! И до ветру надо! Открываю глаза. Крик:

— Насяльника плоснулася!

В голове как будто молния шарахнула! Больно-то как! И кто орет? Подымаю голову. Не могу пошевелиться, в затылок как свинца налили. Голова остается на месте. Пытаюсь спросить что-то, но язык не слушается, глаза закрываются. Мы так обожрались вчера? Губ касается что-то прохладное, мокрое. Вода! Пью. Уф! Как хорошо стало. Да, хорошо… стало… тьма.

… что-то холодком потянуло. Чорт, ноги голые, одеяло где? Открываю глаза. Крик:

— Насяльника плоснулася!

Морщусь, в голове опять от крика что-то срезонировало. Стало больно в затылке. Счастливая физиономия Вана:

— Насяльника, насяльника плоснулася!

— Да не ори ты!

Сажусь на кровать. В комнате все — Жозеф, Питер, Куприянов, три моих китайца. Три китайца красят яйца, ча-ча-ча… Тьфу, дурь какая-то! Все стоят вокруг кровати, уставившись на меня с тревожным ожиданием. Смотрю на них. Чувствую, что головная боль какая-то двойственная — болит в затылке и висках, а еще голову печет сзади. Трогаю… что за… на голове тряпка намотана. Влажная. Смотрю на руку, в краске, что-ли? Нет, Коля, это кровь. Откуда? Нифига не помню… сидели, выпивали… дальше не помню. Подрались, что ли? Бред, с кем из них я мог подраться, все взрослые люди, не гопники уличные… Так хорошо, душевно сидели… нет, так не пойдет!

— Ну-ка, Иван, докладывай.

Китаец, глядя на меня влюбленными глазами, приосанился и выпалил:

— Наса васа спасать! Васа носью ходи солтил, на васа напали, мы их стлелять и поймать!

Твою дивизию! Кто на ком стоял? Перевожу взгляд на Жозефа:

— Мистер Нильсен?

Жозеф осторожно спросил:

— Мистер Трамп, как вы себя чувствовать?

— Жозеф, я себя чувствую нормально, чтобы тебя выслушать. Говори.

— На вас ночью напали индейцы. Иван и Юра дежурить ночь, услышать, что вы пойти двор. Иван вышел след и видел, что вас ударить голова и начать связывать. Он выстрелить и убить индейца. Еще два бежать, но Юра попасть в одного. Индейца поймать и связать. Вы лежать пять часов.

Круто! Встаю. Вдруг сильный приступ головокружения и тошноты. Сгибаюсь в поясе и блюю на пол. Опять сажусь на кровать. Мутит. Походу, сотрясение мозга. Подскакивает Юра с полотенцем, начинает вытирать мне лицо, отбираю полотенце, вытираюсь сам — ну не совсем же я немощный, в самом-то деле! Тут же Куприянов подходит вплотную, кладет руку мне на плечо и увещевающе говорит:

— Ты отдыхай пока, Василь Михалыч. Досталось тебе крепко. Тем паче по голове. Тебе нужно лежать и сил набираться. Жозеф да китайчата справятся покудова сами, да мы поможем, если надо.

— Я-я, герр Трамп! — поддакивает Питер.

Перемогаю тошноту и встаю:

— Спасибо, други! Я и не сомневаюсь! Но мне в нужник надо сходить. Только сам, за меня вы это не сделаете, — и улыбаюсь через силу.

Китайцы и Жозеф облегченно смеются, Куприянов улыбается в бороду, один Пит серьезен, как статуя. Стоит статУя, в лучах заката, а вместо ху… тьфу ты, нехило мозги мне взболтали, похабель всякая вспоминается… контузия походу. Где-то читал, что у контуженных все мысли ниже пояса…

Стою на улице. Свежий воздух немного взбодрил и я чувствую себя довольно сносно. Слегка мутит, но не настолько, чтобы сосредоточиться на своих болявках. Рядом со мной Ван, на подстраховке. Спрашиваю его:

— Что за индейцы? Те, что мы на речке поймали?

Ван отрицательно мотает головой:

— Нет! Длугие! Сталше!

— А где убитый?

Ван показывает пальцем на дровянник. Шаркаю туда. Труп лежит в проходе между поленницами. Меховая куртка, мокасины… нет, это кожаные башмаки, черная грива волос, смуглое лицо лет на тридцать пять-сорок. Наклоняюсь, обшариваю одежду покойника. В карманах огниво, трубка и… пусто! На шее крестик. Срываю его, прячу в карман.

— А где подранок?

— Баня!

Надо идти допрашивать. Делаю шаг, другой, тут темнеет в глазах, хватаюсь за дверной косяк, чтоб не упасть. Ван подскакивает, хватает поддержать, смотрит в лицо:

— Капитана, ты быледная вся! Ты ходи спи, потом ево сыпылосишь. Мы клепко-клепко столожить. Не убезыт.

Осторожно дышу, стараясь не усугублять дурноту и спрашиваю:

— Вы его подстрелили?

Ван энергично кивает и показывает два пальца на руке:

— Два нога попал. И плавый бок. Он ходить не моги. Мы пелевязать.

— Надо сейчас. Пока отлежусь, он станет совсем плохой. И говорить не сможет. Позови Куприянова!

Петрович выскакивает из дома чуть ли не рысью, достаю из кармана крестик, он его осматривает и сходу выдает:

— Католицийский крест-то!

Значит, мекс… Захожу в баню. В ноздри шибает смесь несовместимых запахов — вкусного дымка от осиновых полен, березовых веников, застарелого пота и свежей крови. На полу мыльни лежит такой же, как и в дровяннике, латинос, с присвистом дышащий сквозь стиснутые зубы. На губах розовато пузырится слюна. Руки у него связаны за спиной, обе ноги поверх штатнин небрежно перемотаны затрапезными тряпками, заляпанными кровищей. Рубаха разорвана на полосы, которыми перевязано его туловище. М-да, говенные у парня дела. Надо быстрее, пока он в сознании… Со вчера в бане еще достаточно тепло, лицо и торс пленного залито потом. Спрашиваю по русски:

— Кто ты?

Молчит. Оборачиваюсь к Вану:

— Позови Жозефа.

Ван выходит из бани, делаю шаг к пленному, пинаю по ране на правой ноге и снова спрашиваю:

— Кто ты?

Пленный орет. Тяжело опускаюсь на лавку рядом с ним, ставлю свой валенок на его правую ногу и снова спрашиваю:

— Ху ар ю[99]?

Он ненавидяще смотрит на меня и выдавливает:

— Хесус.

В предбаннике топот, в мыльню врываются Ван и Жозеф. Сзади остальные. Машу рукой, мол, все нормально. Жозеф остается, Ван выходит в предбанник. Куприянов и Питер уходят в дом.

— Его зовут Хесус. Спроси, Жозеф, зачем они хотели забраться именно в наш дом.

Жозеф заговаривает пленным на английском, тут же переходит на испанский. Тот односложно отвечает. Я не вникаю в смысл, голова тяжелая, даже думать больно, просто сижу. Жозеф поворачивается ко мне. Удивленное лицо и неожиданно:

— Их нанять выкрасть вас, мистер Трамп.

Что? Да кому я нужен! Значит, кому-то нужен…

— Спроси, куда побежал третий.

Обмен фразами.

— Он побежал к шлюпке.

Какой еще шлюпке? Шлюпке? Совсем голова после оплеухи не варит — если шлюпка, значит они с корабля.

— На каком корабле их доставили?

— Не знает.

Пленный опять орет, потому как я снова наступаю ему на раненую ногу.

— Переводи. Если он быстро все не расскажет, я прикажу отрезать ему сначала уши и нос, после все пальцы на руках и ногах, а также яйца и хер впридачу. Меня интересует, как зовут каждого из их шайки, кто их нанял, где, когда, название корабля, имя капитана, где их взяли на борт, как и сколько шли, сколько заплатили и сколько обещали. Меня интересует имя нанимателя, как он выглядит, все, что он говорил, как он был одет и обут, любая мелочь. Даже как он дышит, ест, пьет и курит. Что, кстати, курит. Да, Вана позови.

Когда заходит Ван, я приказываю ему принести нож, топор, маленькую чурочку и ведро воды. Жозеф переводит мои слова пленному. А Ван тем временем заносит чурку с топором, ставит у порога полное воды деревянное ведро и кладет мне на колени ножны с ножом. Пленный смотрит на эти приготовления, на деловитого Вана, сидящего с безразличным видом меня, на Жозефа, который тоже смотрит на меня с долей испуга и недоверия — видать сомневается, что его начальник способен устроить резьбу по живому мясу. Вынимаю нож, рукояткой протягиваю Вану. Тот без тени сомнений его берет, делает шаг к пленному и поочередно трогает пальцем его ухо и нос. Во взгляде ожидание команды. Я не успеваю ничего сказать, как у латиноса округляются глаза и он начинает без остановки тараторить. Жозеф слушает, испуг сменяется выражением презрения:

— Они три брата, Хесус, Хуан, Диас, дезертир из мексиканский армз. Пять лет промышлять Техас всякий мелочь — угонять скот, грабить крестьян. После стычка рейнджерз убежать Сан-Франциско, потом уехать Орегон, потом мыть золото прииск речка Фрейзер[100]. На прииск повздорить с бармен, на следующий день их обвинить в насиловании кухарки заведения[101]. Они бежать порт Виктория[102], где их нанять английский торговец опий Джой Стюарт. Ту, два год они торговать опий[103] в местный китайский квартал и разбираться со строптивый китаец по его приказ. После Рождество Стюарт свел их с один тип. Лет сорок, седой, худой, высокий. Представлялся янки Джон Смит. Но не янки, он англичанин. Из метрополии. Слишком дорого одеваться и вести себя как импотн э-э-э важный господин. Стюарт был как слуга перед Смит, делать все что он приказать. Смит обещал им за работа сначала фри, потом файв таузенд э-э-э-э пять тысяч долларз. Сначала дал триста. На корабль их посадить порт Виктория тен э-э-э десят дейз назад. Это "Бивер". Он привез продовольствие, стоит в порту, под разгрузкой, ждет их сутки. Они должны на шлюпка увезти вас за мыс, сигналить зеркало, или фонарь. Их со шлюпка забрать, когда уйти наш порт. Кэптэн подчиняться Смит. Он болшой шишка.

Опять англичане! Да еще так, внаглую. Ушлепков каких-то послали, те обосрались по полной… Зачем я им, спрашивается? Чего гадать, поймаем — спросим.

— Смит на "Бивере"?

Хесус понимает без перевода, кивает. Оборачиваюсь к Вану:

— Пошли Юрку или Сашку на пирс, пусть глянет — на месте ли корабль.

Ван выскакивает из бани. Ждем. Пятиминутное словоизвержение оказалось утомительным, пленный, закрыв глаза и уронив голову на пол, вновь судорожно дышит сквозь стиснутые зубы, периодически подвывает.

— Особые приметы Смита — шрамы, татуировки, увечья? Может он одноногий, однорукий, без пальцев, без носа? Кольца, перстни, запонки? Может рубахи или носовые платки с вензелями?

Жозеф переводит.

Латинос с хрипом выталкивает из себя несколько фраз. Жозеф говорит:

— Он щеголь. Носит усы, бреет бороду. От него всегда пахнет душистым мылом и кофе.

Проходит десять минут, Ван рывком открывает дверь:

— Лано утлом уплыла.

Цокаю языком. Пленный бесполезен, опознавать некого. Можно еще его попытать-пораспрашивать, но толку никакого. Не поеду же я в Британскую Колумбию искать неизвестно кого по словесному описанию. Встаю с лавки, командую Жозефу:

— В тюрьму его. И доложите Дэвису о попытке ограбления. Дальше не наша забота. То, что он тут наговорил, Дэвису не докладывать. Вы меня поняли, мистер Нильсен? Не слышу!

Жозеф удивленно вздергивает брови, подтягивается и отчеканивает:

— Иес, сэр!

В его глазах здоровенный ворох вопросов. Руками не обхватить. Потом все объясню. Наверное. Хреново мне. Пойду отлеживаться. Сотряс мозгов на пятом десятке здорово мешает думать. И здоровья не добавляет.

— Если Дэвис потребует, чтобы я явился для объяснений, скажите — мистер Трамп ранен и лежит в кровати. Да, найдите местного лекаря, я в самом деле ранен. И этого надо перевязать, иначе до виселицы не доживет.

В глазах Жозефа не появляется понимания, но он дисциплинированно разворачивается и исчезает. Юра садится напротив пленного с револьвером в руках, у двери стоит Саша с револьвером в руке и винчестером за спиной, Ван поддерживает меня под руку, мы идем в дом. Уже заходя на крыльцо, вижу не меньше десятка солдат и офицера, подбегающих к ограде. С ними Жозеф. Можно спокойно заваливаться в койку. Быстро бегает, однако! Было бы мне лет на двадцать поменьше, я бы тоже быстро бегал.

Ложусь на постель, откидываюсь, закрываю глаза и выключаюсь.

… скрипят половицы, меня трогают за руку, голос Питера:

— Мистер Трамп, пакет.

Встаю. В комнате и за окном уже темно. На столе лампа с почти прикрученным фитилем, даже в полутьме ясно различаю недовольство Вана и Жозефа, с неприязнью смотрящих на капитана шхуны. Питер невозмутим, он подает мне пакет с сургучными печатями, небольшой конверт и лист бумаги. Расписываюсь, ломаю печати. "Письмо топсикрет" оказывается пачкой новых инструкций, деньгами за три месяца и ведомостью на жалование. С пакетом Питер мне отдает письмо Куна. Вскрываю маленький конверт. Определенно, сегодня не мой день!

Экс-мэр сообщает, что взял на себя смелость вложить "известные мне средства" в страховую компанию имени себя. Как не вовремя! Я раздражено сминаю листок бумаги. Виски и затылок снова свело болью, заломило шею.

— Вот же козел!

… до виселицы пленный не дожил. При задержании Юра картечным выстрелом перебил ему голеностоп и зацепил легкое. И час назад пленный латинос умер. В принципе, плевать на него, дезертир, насильник, наркоторговец, наемник, конченая сволочь. Скорее всего, от простреленного легкого кровью захлебнулся. Или кость артерию порвала. Это, кстати, о квалификации местного лекаря говорит. Он максимум чему обучен — перевязки более-менее сносно делать. Да отварами из трав поить. И приговаривать: все в руце божией! А отсель вывод — мне нужен квалифицированный врач. И поскольку тут его нет, то мою драгоценную тушку нужно переместить туда, где есть таковые. Правильно, в Сан-Франциско! И как можно скорей!

Это для Дэвиса, для обывателей. Суть проста как молоток — нужно уносить ноги. Аляска из выгодной синекуры превратилась в ловушку. Отсюда пешком не убежишь. А по морю… дык кто тут владычица морей? То-то же! Обидно — писец! А ведь как хорошо поначалу пошло! Вроде прижился уже, даже периодически идея возникала остаться насовсем. Но, не судьба, видать.

За мной пригнали целый пароход с диверсионной группой. Такие траты себе может позволить только государство. И я знаю — какое.

По ходу дела, информация обо мне вместе с Рассмусеном не умерла. Где-то заныкал, паскуда, бумаженцию со всеми раскладами. Она попала по назначению. Меня стали искать и нашли. Просто повезло, что у местного резидента не оказалось под рукой нормальных бойцов, барахло какое-то нанял. Но играть в орлянку с разведкой мощнейшей империи, рассчитывая на одно везение — глупо. В следующий раз пришлют полный пароход диверсов. Настоящих, а не первых попавшихся дезертиров. Могут затеять восстание тлинкитов, чтобы повязать под шумок. Я конечно, эгоист и на американцев с индейцами мне, в общем-то, плевать, но не до такой же степени. Пострадает множество людей. Да и русских тут еще немало. Пострадают дети, бабы… ни за что пострадают. Надо срываться отсюда, путать след и убегать. Убегать далеко. Убегать сейчас, пока противник не готов к действиям на суше и на море одновременно. Выход один — вот он, за моей спиной стоит, ждет, когда я ему ведомость отдам. Упущу шанс — другого не будет, ловушка захлопнется. И мой захват или убийство станет только вопросом времени. Ну, нет, я еще побарахтаюсь!

Оборачиваюсь к Питеру, принесшему конверт:

— Когда ты уходишь?

— Завтра утром.

— Мне нужно в Сан-Франциско.

Он невозмутимо отвечает:

— Мой каюта для тебя всегда есть место.

Глава тринадцатая. Это Сан-Франциско, город полный риска…

— Генри, я хочу забрать свои деньги.

— Мммм…, Бэзил, зачем? Ваш денги вложены в бизнес. Шут-шут подождать и будет прибыль.

— Есть обстоятельства, которые не позволяют мне ждать. Деньги мне нужны вчера!

— Вчера? — лицо Куна выразило глубочайшее недоумение, потом он улыбнулся:

— Я поньял, это шутка.

— Не совсем. Мне нужна длительная помощь врачей и жилье. Мое жалованье не настолько велико, чтобы позволить себе жить в гостинице, она меня разорит. Таково положение дел.

Кун прищурил глаза:

— Что случилось?

— Моя резиденция подверглась нападению индейцев, меня ранили в голову. На Аляске нет врачей, способных не то что лечить такие раны, но хоть как-то облегчить страдания.

Кун участливо кивает:

— Йес, Бэзил, я слышаль про дикарей, напавших на Ситку. Но я не думаль, что напали на вас! Эти слухи, эти люди, что болтать всякая дрянь… Но вы не выглядеть больной!

— Генри, меня голова до сих пор забинтована. Я перед вами и в шапке потому сижу. А вовсе не по причине неуважения к вам. И трость не для солидности, без дополнительной опоры тяжело ходить. И головные боли с головокружением впридачу.

Кун внимательно оглядел меня, пожевал губами, помолчал и спросил:

— Бэзил, вы не может подождать? Хотя бы месьяц? В настоящий момент я не могу сразу найти такой сумма. Пятьдесят тысяч доллар болшой сумма. Я не собрать быстро.

— Мне надо что-то есть и где-то жить. Платить врачам, покупать лекарства…

— Я президент все врачи Сан-Франциско.[104] Я знать все врачи этот город. Я найду вас хороший врач, Бэзил.

— Буду вам признателен, Генри. Но любому врачу придется заплатить. И еще мне бы не помешала сиделка. Китайцы хорошие парни, но они ничего не понимают в медицине. А все стоит денег. Разве не так?

Кун поджал губы, кивнул, соглашаясь, встал из-за стола и прошелся по комнате. Потом обернулся ко мне:

— Я все понимать. Три дня. Я найти деньги. Где вы остановиться?

— У Куприянова.

Бывший мэр кивнул:

— Три дня, Бэзил.

— Хорошо. Три дня Петрович меня потерпит.

Тяжело поднимаюсь. Кун любезно отворяет дверь. Ко мне подскакивает Ван, берет под руку. Я покидаю офис бывшего мэра.

М-да, что-то такое я предполагал. Вынимать вложения из бизнеса всегда нож острый. Тем более так внезапно, без предупреждения. Сам виноват. Ну да ладно, три дня подожду.

Отойдя от страховой компании бывшего мэра, Ван остановил извозчика, мы влезли в повозку, она завернула за угол и… мы сошли на тротуар, сразу же нырнув в ближайший переулок. Быстро пройдя по нему, вышли на соседнюю улицу, остановили еще один экипаж. Проехав еще полквартала, сошли у китайской харчевни. Ввинтившись в толпу бывших подданных Поднебесной, тусивших у этой жральни, зашли в неприметную дверь кухни.

— Нихао, Ван! Лао чифан?[105]

Ох, как тут тепло после уличной промозглости! Толстенький китаец лет тридцати с непостижимой скоростью разделывал и шинковал рыбу, выуживая целую из огромного деревянного бака и кидая куски в примерно такого же объема корыто. Он приветливо глядел на нас и улыбался. Ван ему коротко поклонился и ответил:

— Нихао, Лян шаши! Бу фхомен ситайцзю тай ла.[106]

Лян кивнул и вернулся к своему занятию.

Ван зашел за ширму и вынес два засаленных, провонявших чесноком и потом китайских халата. Такие носит подавляющее большинство жителей чайнатауна. Ван достал из кармана халата что-то похожее на матерчатую шапку и напялил на голову. Мне совсем не улыбалось разжиться вшами и я не стал надевать такую же, лежавшую в кармане и моего халата. Ван, увидев мою недовольную физиономию, понятливо кивнул, опять нырнул за ширму и вынес… сомбреро! Мятое, с дырками в полях, но сравнительно чистое. Вывернув шляпу наизнанку и убедившись в отсутствии вшей и гнид, показал Вану большой палец и решительно нахлобучил сомбреро, загнув его поля к низу. В сумерках самое то, лица не увидят, в таком наряде и за китайца сойду. Трость прихватил с собой, спрятав ее за пазуху. Коротко поклонившись Ляну, мы вышли на улицу. За воротами Чайна-тауна, шагов через тридцать, нырнули в дверь опиекурильни. Не заходя в зал, где лежат наркоманы, прошли по коридору и вошли в комнатку, где трое китайцев играли в карты. Один слегка качнул головой вправо, на ширму, разделавшую комнату. Скрывшись за ширмой, подошли к столу у стенки. Ван привычно потянул его на себя. Вместе со столом легко отодвинулась часть стены и открылась лестница, ступеньки которой вели вниз. Мы стали спускаться, Ван закрыл за собой проход. Спустившись в длинный тоннель, терявшийся во тьме, я толкнул дверь справа от лестницы, сквозь щели которой просачивался свет. В комнате ничего нет, кроме глиняных лежаков и ярко светящей керосиновой лампы. На одном из них сидит, поджав под себя ноги, Юра. Все, можно передохнуть. Немедленно скинув грязный халат, заваливаюсь на кан[107]. Ой, как тепленько тут! Юра тут же вскакивает на ноги и притаскивает котел с каким-то варевом, снимает крышку. Опять лапша, мать ее! Хорошо остатки жалованья позволяют, потому с курицей, а не с жареной водичкой. Едим, попутно я размышляю, что дальше.

Чертов Кун! Сколько нам тут еще богодулить? И часа бы лишнего не задерживаться, а вот — поди ж ты, зависли! Задницей чую опасность! Но бросить все и сбежать в неизвестность гол как сокол? Без денег я опять превращусь в престарелого бомжа. Ради чего все было? Чтобы по помойкам скитаться, каждой тени опасаясь? Бывший мэр тянет время, сукин кот. И не подгонишь его никак, денежки-то, тогось, левые. Но сиднем сидеть нельзя, досидишься, Колян, до нехорошего.

"Бивер" шел до Ситки десять дней и возвращался, наверное, столько же. Мы в Сан-Франциско шли одиннадцать дней — с ветром повезло. Глупо думать, что центр и главный порт американского Восточного побережья англичане без присмотра оставили. Наверняка тут живет еще один Джон Смит, которому уже отбили телеграмму — присмотрите, мол, коллеги, за аляскинским эмвэдэ Трампом. И бравые ребята с чугунными рылами уже, небось, стоят на низком старте с намерением взять меня под локоточки в темном переулке.

Ну, не все так мрачно, сейчас я не один. Жозеф остался в Ситке, исполнять мою должность и с ним Сашка на хозяйстве. Думаю, справятся, парни толковые. Иван и Юрка увязались со мной. Сказали, что деньги родичам отвезут, заодно и меня будут охранять. А то вдруг опять какие-нибудь хунхузы нападут. Я было возбух, но потом подумал — в одиночку и с больной головой англичане спеленают меня как младенца. И согласился, езжайте, мол.

Спасибо Вану, идея схорониться в Чайна-тауне великолепна, нет слов, искать меня здесь будут в последнюю очередь. Но сколько тут можно высидеть? Да, безопасно, посторонний сюда не войдет. Кто без приглашения сунется, назад не вернется, тут такие улочки замысловатые, да еще и катакомбы под землей ого-го какие, с керчинским Аджимушкаем потягаться могут. Но жить в китайской скученности и грязи? Бррр… Кстати, грязи заметно меньше, чем я думал — местные китайцы оказались как-бы не чистоплотнее белых, бани и прачечные в Чайна-тауне на каждом шагу. Чуханы-китайцы тоже есть, но они погоды не делают. А вот осведомитель среди них вполне затесаться может, слишком китайцы бедны. За сто долларов Ван и Юрка на две недели подрядили десяток соплеменников наблюдать за домом и конторой Куна. Заодно и за Куприяновым. Стопудово, к ним первым придут обо мне справки наводить. А что придут — сомнений нет. Англичане тоже могут людей нанять для слежки. Да не просто могут, обязательно наймут — бюджет у них не ограничен. Бюджет, бюджет… может ихнего резидента за кошель подержать, если Кун кинет с деньгами? Ха, сначала того резидента надо вычислить. А пока Кун не рассчитался буду прятаться. Как только отдаст денюшку — сразу же домой. Первоначальный план форева! Исследовать верховья Анюя, искать чортову дурмашинку времени. А резидента… чего там искать-вычислять, сам объявится. Ну и пусть объявится, втроем — не в одного, всех сразу заломать совсем не просто. Тут не аляскинская тайга, тут в открытую не кинутся. К тому же я не беззвестный эмигрант, а представитель госдепа. Если выплывет, что наглы на меня два раза подряд напали — хлопотно им будет. А если пошевелить извилиной… да ну его, завтра, сейчас спать пора. Три дня безвылазно сидеть, лапшой давиться, спать, ничего не делать… спать… да… хррр…

— Капитана, Ксу пылинес записка Петловиця — Ван подает мне небольшой конвертик. Продираясь через еры с ятятями читаю послание Куприянова — "Вас разыскивал господин, представившийся доктором Левинзоном. Заявил, что по поручению господина Куна. С трудом отправил его восвояси, сказав, что вы гуляете на свежем воздухе. Что ему сказать, ежели явится еще?". Пишу на обороте кольтовской пулей (осел, карандашом разжиться не догадался): "Скажите, что после травмы стал раздражителен и вздорен, потому съехал, не оставив адреса". Отдаю Вану:

— Пускай доставят Петровичу немедленно.

Тот кивает и выходит. Ну что, пора нанести визит экс-мэру? Чорт, воняет от нас, как от самых затрапезных кули[108]! Хороши же мы будем с эдаким амбрэ — трехдневный пот, запах табачного и опиумного дыма, чеснока, подвальной сырости… Неприлично ходить на встречу с важным человеком, воняя, как бомж. Некомильфо. Ван возвращается.

— Парни, нужна баня и прачка.

Юра о чем-то совещается с Ваном, потом поворачивается ко мне:

— Капитана, мы идти дядя Сюй Бао. Былизко-былизко.

Энергично киваю и лезу в свой баул за мылом и мочалкой. Накидываем халаты, покидаем опиекурильню. Прачка находится буквально за углом. Юра почтительно кланяется, рослому китайцу, возникшему на пороге, как из под земли и начинает быстро-быстро говорить. Хозяин прачечной щурится, односложно отвечает. Юра протягивает ему однодолларовую купюру, китаец отрицательно качает головой. Ван достает серебряный пятидесятицентовик[109], китаец расплывается в улыбке, проворно его прячет и показывает рукой на дверь. Заходим. Котлы, пар, огромные кучи белья, снующие между котлами китайцы. Хозяин зовет нас дальше. Следующий зал. Вернее, зальчик. Десять на десять. Тепло. Лавки, деревянные шайки, два медных крана с горячей и холодной водой, посредине крохотный, три на два, бассейн, полный воды. Юра показывает, что, мол, хозяин ждет нашу одежду. Решительно разоблачаемся догола, хозяин сгребает наши шмутки в охапку и исчезает. Ван и Юра лезут в бассейн. Я не готов к такому самопожертвованию — неизвестно, сколь там уже китайцев омовение приняли, набираю воды в шайку, обливаюсь, еще раз, потом еще и расслабленно сажусь на лавку. Заходит хозяин, в руках помазок, бритва, ножницы, мыло…

Через три часа выходим чистенькие, подстриженные, в отутюженой одежде. Отстиранные халаты, свернутые в тючок, заносим по пути к Ляну. Теперь и в пир и в мир. Пробираясь при свете дня к выходу из Чайна-тауна, удивляюсь двум вещам — почти отсутствуют женщины, дети и все почтительно здороваются с нашей троицей. Незамедлительно спрашиваю Вана. Тот отвечает, что приезжают в основном крепкие мужики, чтобы кормить оставшиеся на Родине семьи. Женщин везут редко. Те, кто рискнул взять семьи с собой, держат своих женщин дома безвылазно. Чтобы не украли для продажи в бордель. А к нам почтительное отношение, потому что я тот самый белый, что помог нескольким китайцам стать американскими гражданами. И взял на престижную работу. А они — те самые китайцы. Потому и дядюшка Хо, местный смотрящий, дал добро, чтобы родственники Вана нас спрятали.

А вот сюда зайдем обязательно! Наши Нэви отличные револьверы. Но слишком большие. Скрытно их носить вообще невозможно, даже под плащом. Нужно подобрать что-то компактнее. Первая модель "Смит и Вессон", в принципе, неплоха. Но слишком уж патрончик слабенький. Разглядываю товар. Ага, вот подходящая штучка. Прошу показать.

Тоже легенда. "Смит и Вессон", модель один и одна вторая[110]. Мне нравится. Размер несколько больше первой модели, но совсем немного. А так — вполне себе компакт. Тридцать второй калибр. Три штуки возьму, себе и пацанам. Ходить безоружными для нас самоубийство, а таскать громоздкие Кольты — привлекать лишнее внимание. Мы же не ковбои. Да, по пятьдесят патронов на каждый. И кобуру! Три! Нет, ремни-патронташи не надо! Итого — восемьдесят пять долларов? Сказочные цены!

— Здравствуйте, Генри. Как ваши дела?

— О, Бэзил! Дела карашо! Кофе, чай, виски?

Радушное лицо Куна вызывает у меня самые черные мысли. Опять облом! Со всем возможным обаянием отвечаю:

— Кофе, Генри.

На халяву и уксус сладкий. А тут настоящий кофе. Генри звонит в колокольчик. К моему немалому удивлению в кабинет заходит не служанка в переднике, а молодой китаец лет восемнадцати, выслушивает про кофе и исчезает за дверью.

— Хотите сигару, Бэзил?

Кун любезно открывает стоящий на столе деревянный ящичек.

— Генри, я не имею к ним привычки. Но почему бы не попробовать?

Кун кивает, достает по сигаре себе и мне, обрезает кончики коротким и острым, как бритва ножом, лежащим тут же, у бювара[111], подходит к топящемуся камину, вынимает оттуда горящую длинную щепку и подносит мне сигару и огонь. Прикуриваю и спрашиваю, кивая на дверь:

— Вы наняли китайца в слуги?

Кун отрицательно мотает головой, закуривая:

— О, ноу! Мистер Сун Гао — мой секретарь и помочникс. Вместо Жозеф. Я взять пример вас, Бэзил. Китаец старателен. Быстро учит-ся. И предан свой хозяин. Вы согласен?

— Да, Генри. Это так. Мои парни… в общем, я им доверяю. Они даже спасли мне жизнь.

Курим, пуская дым к потолку.

— Бэзил, вы отлично выглядеть!

— Спасибо, Генри! Мне значительно лучше. Вижу, ваша компания процветает?

— О, йес! За два дня я делать — он пощелкал пальцами, — э-э-э… нес-коль-ко крупный контракт. Теперь я могу вас отдать твенти файв таузенд долларз. Денги я уже приготовить.

О, черт! Опять он мои планы порушил! Невезуха… хотя ладно! Половина — уже не ноль, а целых двадцать пять штук. Мог вообще ничего не отдавать. И не предъявишь. Кстати, где кофе? Ну, ты слишком быстро хочешь. Кулеров и кофемашин еще не существует, растворимого тоже пока нет.

— Хорошо, Генри. Я пока решу вопрос с собственным жильем, после будет видно.

— Бэзил, я предлагать вам вступить мой компания. Оставшийся сумма будет инвестмент[112] в бизнес и вы получать настоящий дивиденд.

Походу, не видать мне остального! Не хочет отдавать. Или нечем. Печально. Но даже двадцать пять тысяч — очень хорошие деньги. Унести ноги из Америки хватит, даже с запасом, а вот на все мои задумки — увы… Так, не криви недовольно рожу, Коля, поддержи разговор…

— Заманчиво! Просто получать дивиденды — весьма заманчиво. Нужно окончательно выздороветь для принятия решения…

— Да, Бэзил, вы есть прав. Бизнес нужно заниматься полный сил и э-э-э-э… трезвый голова.

— Кстати, о голове. Скажите, Генри, вам знаком врач Левинзон?

Кун смотрит на меня удивленно:

— Йес! Симон Левинсон — он есть уважаемый врач. Вы познакомиться? Где? Когда?

— Видите ли, Генри, человек, представившийся Левинзоном, сегодня пришел в дом господина Куприянова, когда я отсутствовал, сказал, что по вашей рекомендации.

Кун недоуменно пожал плечами.

— Я говорить вчера Симон про вас, но он сказал, что не может эти дни. Он не отказаться, нет-нет! Возможно, получился э-э-э-э свободный времья и он зайти. Он вас не застал? Э-э-э-э, неважно, он еще придет. Он обя-за-тель-ный врач.

Вон оно чего! Я уж думал — англичане объявились. Ищут по связям. А это Кун подсуетился. Да, он слов на ветер не бросает. Как и обещал, замолвил за меня словечко, нашел врача. Достойный мужик. О, мистер как его… Гао, заносит изящный подносик с двумя парящими фарфоровыми кружками.

— Угощайтесь, Бэзил, — Кун взял одну из кружек и осторожно потянулся губами к содержимому. Я следую его примеру. Ух, крепкий-то какой! И горячий! Кун добродушно смотрит на меня и спрашивает:

— Молоко, сливки, сахар?

Я еще раз отхлебываю горячий напиток, довольно улыбаюсь и отрицательно качаю головой:

— Спасибо, Генри. Сливки и сахар оставьте для сибаритов. Я предпочитаю настоящий кофе — вот этот! — и глазами показываю на свою кружку.

Кун улыбается и тоже отпивает глоток. Мы молча, не торопясь, наслаждаемся вкусом и ароматом кофе и сигар. Есть очарование в праздности, что бы там не утверждали моралисты. Так проходит десяток ничем не омраченных минут. Наконец, Кун ставит свою посуду на стол, встает. Подходит к сейфу, отпирает его и достает несколько внушительных пачек, которые кладет на стол передо мной.

— Считать?

Беру в руки одну пачку, другую, третью, убеждаюсь, что не "кукла". Но купюры! Он нихрена не похожи на привычные мне "франклины"[113]! Среди местных в ходу одно- и пятидолларовые. Двадцатки — редкость. Сотенных тут я еще ни разу не видел. А экс-мэр где-то умудрился найти двести пятьдесят почти новеньких купюр! Ой, как интересно! Уловив мою растерянность, Кун выдвигает стул из-за стола и садится прямо передо мной:

— Бэзил, что-то не так?

Беру себя в руки:

— Что вы, Генри! Я не сомневаюсь в вас.

Кун перестает улыбаться:

— Бэзил, нам нужно обсудить серьезный вопрос. Прошу слушать менья. Ваш желаний взять все денги сразу выдает ваш желаний делать новый бизнес. Если вы собираться делать бизнес Аляска — никому нет дела. Однако вы сами мне говорить, что для бизнес там ничего нет. И если вы решить начать бизнес Сан-Франциско, я должен вас предупреждать. Вы ошень новый американец. Вы мало знать обстановка. Каждый бизнес Калифорния уже иметь свой хозяин. Если вы хотеть начать здесь собственный бизнес, то вы сильно рисковать. Вас шут-шут потьер-пят за ваш статус, пока вы не помешать серьезный делец. Потом могут быть проблэмз. Вам стоит хорошо думать. Я вам советовать для старт самый простой бизнес — мой компания. Но я не настаивать.

Я молчу, затягиваясь и тут же кашляю. О, чорт! Забыл, что сигары курят не взатяг. Кун внимательно смотрит на меня.

— Генри, спасибо, что предупредили. Но я не собираюсь учреждать какой-либо бизнес в Калифорнии. И уж тем более составлять конкуренцию местным бизнесменам.

— Тогда зачьем вы так хотеть забрать все денги сразу? Я вижу ваш э-э-э-э разочарован вид, что не вся сумма. Я слышаль, что русский льюбит держать все денги при себье. Не доверьять бэнкс. Не доверьять партнер. Тепьер я видеть сам, что это правда. Но тут Америка. Тут нельзя вести дела без банкс. И ошен трудно делать бизнес в одиночка. Можно я что-то не знай. Вы рассказать мнье, Бэзил? Я смогу вам дать совьет, рекомендэйшн человек или компани.

Я ставлю чашку на стол. Нужно ответить что-нибудь, иначе мое желание забрать все деньги разом станет совсем подозрительным. Скажу, что считаю бизнес РАК со льдом очень привлекательным по причине стабильности и решил, пока бизнесмены Калифорнии не наложили на него лапу, взять его под себя. Авось прокатит. Да и вряд ли Кун сможет проверить легенду в ближайшие пару месяцев. А больше мне и не надо. Начинай врать. Только не увлекайся.

— Возможно, Генри, вы мне действительно сможете помочь.

Кун с неподдельным интересом впивается в меня взглядом, но раздается стук в дверь и заходит секретарь:

— Mr. Kun, Mr. Stanley has come to you![114] — и подает ему в руки визитку. Я удивлен, в отличии от моих мальчишек, секретарь Генри говорит по английски почти без акцента. Во всяком случае, на мой неискушенный слух. Несколько секунд экс-мэр борется с любопытством, но обязательность коммерсанта берет верх и он извиняющимся тоном говорит:

— Бэзил, еще кофе? Я должен принять мистера э-э Стэнли, возможен выгодный контракт. А после мы продолжим. Вы подождать?

— Конечно, Генри! Сначала — бизнес, разговоры потом.

Кун занимает свое место во главе стола, стоящего буквой "Т", просит меня пересесть рядом с ним и кивает Гао:

— Invite a guest. And give some more coffee to Mr. Trump.[115]

Гао выходит, я складываю деньги в саквояж — местный аналог портфеля.

Ого! В кабинет, не подберу другого слова, вваливаются два амбала. То, что они одеты в костюмы, в начищенных ботинках и при галстуках, не добавляет им респектабельности. У Куна с лица сползает его всегдашняя улыбка доброго дядюшки, но он кивает вошедшим:

— Джентльменз?

Мордатые "джентльмены" остаются стоять по обе стороны двери. За их массивными фигурами как-то потерялся сухощавый блондин среднего роста, лет тридцати пяти, вошедший следом. На нем деловой костюм сидит как влитой и ему он к лицу. Лицо костистое, челюсти плотно сжаты, губы тонкие, небольшие бакенбарды. Интересный тип. Громилы остаются у дверей, он подходит к столу. Кун переводит на него взгляд, поднимает со стола визитку:

— Мистер Стэнли?

Тот коротко кивает, садится напротив Куна:

— Мистер Кун?

Теперь уже хозяин кабинета раскланивается

— At your service, Mr. Stanley.[116]

Мистер Стенли поворачивает голову ко мне:

— Мистер…

— Трамп, мистер Стэнли. Бэзил Трамп.

Мне показалась или Стэнли повеселел? Во всяком случае, на его лице появилось подобие улыбки. С чего бы? Визитер повернул голову в сторону Куна и вопросительно смотрит. Бывший мэр тут же отвечает на незаданный вопрос:

— Mr. Trump is my friend. And, in a way, a partner. If you do not insist on special confidentiality, in his presence you can discuss everything that interests you. Ah, your companions?[117]

— This is my guard.[118]

— Here is how? Do you have such a dangerous business?[119]

— Rather, the habit of providing yourself with maximum security.[120]

Мне не нравится атмосфера в кабинете! Чуваки чем дальше, тем меньше и меньше похожи на бизнесменов. Громилы, вместо корректного разглядывания стен и потолка, как поступили бы обычные телохранители, уставились на меня и Куна с хищным прищуром. Так блатные разглядывают потенциальную жертву. Хоть я и не понимаю больше половины произносимого, но и того, что разобрал, достаточно, чтобы насторожиться. С порога разговоры про охрану и безопасность. Они не ЧОП пришли нанимать, а в страховую компанию… Кун задает вопрос:

— Mr. Stanley, you are not like an American.[121]

— You are insightful, I was born and lived most of my life in the metropolis. But now I live and do business in California.[122]

— Good. Then let's discuss how I can be of help to you.[123]

Я перевожу взгляд с визитеров на Куна. И сбоку вижу, что у него полуоткрыт ящик стола и левая рука в нем. Вот даже как? Он как бы невзначай положил кисть правой руки на край стола. Мизинец и безымянный поджаты, а указательный и средний выставлены вперед. Начинает постукивать средним. Твою мать! Кун мне маячит! Троица эта, походу, бандосы местные! Морды, взгляды, ухватки… Ну точно! И как я раньше не вкурил? Вот же шляпа! Сейчас будет наезд! С мордобоем, сломанной мебелью и т. д. Но тут не Россия 90-х, тут бандосов можно и нужно стрелять. И жесты Куна значат, что он стрелять уже готов и моя цель — громила справа. Надеюсь, что правильно понял. А если что не так — да извинюсь, делов-то на рыбью ногу. Что с меня взять, я неотесанный дикий русский… Заходит секретарь и приносит мне еще одну чашечку дымящегося свежезаваренного кофе. Гости отвлекаются на него, я беру кофе левой рукой, а когда мордовороты и, отчасти Стэнли, провожают китайца взглядом, опускаю правую руку к поясу и вынимаю револьвер. Стэнли внезапно рявкает:

— Take them![124]

Бах! Бах! Кун стреляет, не вынимая руку из ящика стола, одновременно я плескаю кипятком в лицо сидящего через стол Стэнли, выхватываю револьвер и стреляю в лицо ближайшего громилы. Кун встает и всаживает еще одну пулю в упавшего. Тот валяется, схватившись за промежность, но еще явно жив. О, уже нет. За несколько секунд все кончено — англичанин с ошпареным лицом тихо воет под столом, я вяжу ему руки его же ремнем, мордовороты мертво валяются на полу кабинета. В помещении слоями плавает пороховой дым. Резко открывается дверь и появляется Гао с армейским Кольтом в руке. Он видит следы побоища, но поразительно невозмутим, обращаясь к Куну:

— Mr. Kun, the house is being watched.[125]

— Who is following? A lot of them??[126]

Он показывает два пальца. Кун оборачивается ко мне:

— За домом следят. Гао заметил двоих.

— Где они?

Гао приглашающе кивает мне головой, пока я запихиваю в рот англичанина рукав от его же рубахи, которую тотчас же оторвал. С удивлением смотрю, как Генри подходит к одному из убитых громил и зачем-то начинает его разглядывать. Может, он впервые стрелял в человека? А-а-а, потом спрошу! Вдвоем с китайцем мы подходим к окну, выходящему на улицу. Сквозь щель в шторе он показывает на стоящую у противоположной стороны мостовой карету и возле нее двоих типов, телосложением и одеждой как две капли воды похожих на только что застреленных нами. Они стоят у кареты и разговаривают с возничим, периодически кидая взгляды в нашу сторону.

Кун, подошедший вслед за нами, смотрит на них, потом задумывается на пару секунд и говорит:

— Надо вызвать полицию.

Поворачиваюсь к нему от окна:

— Там, кстати, не двое. Как минимум, возница тоже с ними. И в карете еще могут быть люди. Отошлем Гао, вдвоем отбиваться будет сложнее.

Оглядываю офис:

— Генри, у вас добротная дверь, отличный засов, маленькие окна. Мы закроемся и допросим Стэнли, сколько их, кто они, зачем напали. Нас трое вооруженных мужчин. Если те, у кареты, полезут в открытую, мы дадим отпор. А на стрельбу в городе полиция и сама примчится.

Кун кивает и запирает дверь. Гао остается в передней комнате, мы заходим в кабинет. Кун наклоняется над лежащим:

— Who you are? What did you need? Why did you try to attack me in your own house? Or do you not know what kind of sins they hang?[127]

Англичанин прекращает выть и сквозь зубы шипит:

— We do not need you. We need Mr. Trump. He is Mr. Kozyrev. This is a Russian spy.[128]

Кун с интересом смотрит на меня:

— Он говорит, что вы русский шпион.

Я подхожу и пинаю Стэнли в живот:

— Говори по русски, скотина. Если ты ловишь русского, то должен понимать русский язык.

Лицо Стэнли вспухло красными пятнами ожогов, он с ненавистью выдавливает сквозь ошпаренные губы:

— Ты… ты… сволочь! Ты искалечил мне лицо! Русский ублюдок!

— Надо же! Как чисто говорит. Жаль, что гадости…

Оборачиваюсь к Куну:

— Нападение на меня в Ситке организовано англичанами. Мы захватили одного и допросили. Некий Джон Смит из Британской Колумбии нанял троих мексиканских дезертиров, чтобы меня похитить и вывезти. Если бы похитить не вышло, они должны были меня убить. Джон Смит успел сбежать на корабле, а задержанный умер от ран. Доказательств не осталось, потому предавать огласке историю не стали, списали на индейское нападение. Здесь опять нападение. И этот Стэнли, или как его там — по всем приметам тоже англичанин.

Кун ошеломлен:

— Англичане на вас нападать? Пытаться похитить? Это же скандал! Вы американский гражданин. Нападение на американец ваш ранг — повод для война! Если они думать что вы шпион то могли сообщить, что вы шпион, дать до-ка-за-тель-ства. Но они вас нападать, похищать… Не понимаю…

Я вновь оборачиваюсь к англичанину:

— Говори, зачем я вам?

Англичанин тупо смотрит на меня, не реагируя.

— Говори, сволочь! Будешь молчать, я засуну тебя пятками в камин. Или позову китайца. Они знают толк в допросах.

Англичанин зыркает глазами то на Куна, то на меня, но отвечать не торопится.

Нет времени на уговоры, я хватаю Стэнли за ноги и волоку к камину, по пути стаскивая с его ног башмаки. Он пытается сучить ногами, но пара размашистых пинков под дых прекращает его пырханье. Он бы заорал, но давится запиханным в рот рукавом. Кун безучастно, как энтомолог на букашек, смотрит на нашу возню, потом подходит и спрашивает:

— Нужен помочь?

— Генри, найдите веревку для ног. Иначе он всполошит весь дом. Сообщники могут услышать.

Кун идет к убитым, сдирает с них галстуки и подает мне. Пинаю нагла в живот, наступаю на лодыжки, перетягиваю их галстуком, завязываю и спрашиваю:

— Где твои люди? Сколько вас? Чем вооружены? Быстро отвечай, иначе зажарю как барана.

Англичанин продолжает молчать, тогда я снова хватаю его за ноги, Кун подхватывает за шиворот и мы почти впихиваем его в портал камина. Англичанин сипло визжит, мы бросаем его на пол.

У Стэнли жалкий вид, к ожогам на лице добавились опаленные брови и пара лопнувших волдырей, глаза вытаращены, но я не даю ему перевести дух:

— Говори! Живей! — и снова бью его, не жалея, носком ботинка по ребрам.

Стэнли мотает головой, пытаясь выплюнуть кляп. Я выдергиваю его. Откашлявшись и глядя почему-то на Куна, англичанин по русски произносит:

-;- Я не знаю, зачем вы нужны! У меня приказ найти и вывезти в метрополию Василия Ми-хай-ловича Козырева. При невозможности вывезти Козырева приказ предписывает убить его на месте. Причина не сообщалась. Сказано, что он русский шпион и представляет большую опасность для Англии. Есть подробное описание внешности, указаны связи в Сан-Франциско, дата прибытия. Так же были сведенья, что Козырев сменил в Америке фамилию на Трамп и сделал карьеру, заняв пост представителя госдепартамента территории Аляска. Тем не менее, меня известили о важности и срочности задания и что приказ подтвержден премьер-министром.

Кун снова смотрит на меня. Я пожимаю плечами:

— Обычная тактика британцев — если человек мешает, его надо объявить врагом короны, преступником или шпионом.

— Я требую немедленно передать меня полиции!

Кун насмешливо произносит:

— Зачьем? Судить шпион — болшой, как это по русски э-э-э-э… хлопоты. Их не всегда вешать, особенно когда нет война. Пустой хлопоты за денги налогоплательщик — не есть гуд. Американский гражданин сам себя защитить. Вы напасть на менья в мой дом, мой офис. Вы понимать меня, Стэнли?

— You can" t just kill me![129]

— Кто мне помешать? Ваш подручный мертвый. А вы… вы скунс в капкане. Гадкий, но не опасный.

— You will not dare![130]

Кун приседает на корточки и уставившись почти в упор в глаза англичанина, говорит:

— Ват[131]? Что я не посмею? Вы разжигать война в Америке, вы дарить южанам корабли, который топить наш флот. Вы поддерживать войска Конфедерации, давать оружие мятежный индеец и канадский партизан, который убивать американец. Ваш подручный, Стэнли, два год назад совершить диверсия порт Сан-Франциско. Шеф полиции после пожар доложить мнье описание диверсант и его предполагаемый сообчникс. А Вы иметь наглость сегодня прийти мой офис вместе со шпион и диверсант, который ускользнуть наша полиция. Вы, э-э-э-э… как это по русски… дурак?

У Стэнли какой-то отупевший вид. Он переводит взгляд то на меня, то на Генри и выпаливает:

— Why do you speak Russian? Are you also Russian?[132]

Кун усмехается:

— Мистер Трамп должен понимать разговор, господин Стэнли. Мистер Бэзил Майкл Трамп — вери ипмпотн чиновник госдепартамент. Ему для вас не нужен суд. Он сам назначать выборы судья и следить работа полиция. Ему достаточно мой присутствий. Я вери импотн пред-ста-ви-тель партия вигилант, президент гильдия врачей Сан-Франциско, уважаемый гражданин и бизнесмен, бывший мэр. Хотите попасть в руки полиции и дожить суд — не задавать, а быстро отвечать вопрос мистер Трамп. По русски.

Я вмешиваюсь в допрос, снова безжалостно пиная англичанина:

— Быстро, тварь, где твои люди? Сколько их?

— Кха, кха… на улице, в карете, трое.

— Оружие?

— Револьверы, ножи.

— Задача?

Британец непонимающе смотрит.

— Что они должны делать?

— Дождаться, когда мы выйдем с вами, подогнать карету и уехать.

— Где ваша явка? Адрес, дом, где вы остановились, быстро! — снова бью, потому что он перевел дух и глаза стали осмысленными.

— Бэй-Стрит 969, - выдавливает бритиш.

— Кто там сейчас?

— Никого, все здесь.

— Ну, если соврал, молись! — опять бью ногой Стэнли в бок. У того снова перехватывает дыхание, я запихиваю ему в рот смятый галстук. Разгибаюсь, беру Куна за руку и выхожу из кабинета в переднюю:

— В доме есть второй выход?

Он кивает и показывает на задрапированную стену. Откидываю штору, за ней неприметная дверь.

— Куда ведет?

— Можно выйти на крышу или на соседнюю улицу. Предлагаете сбежать?

— Перед тем как бежать, надо выяснить, не караулят ли нас там. А то в ловушку угодим. Кроме того, на улице два моих парня. С оружием. Они ударят в спину бойцам из кареты, если те решат напасть в открытую. Пусть ваш Гао проверит карманы трупов и англичанина, все, что найдет, пусть несет сюда. Да, пусть снимет с них ремни, у Стэнли срежет пуговицы со штанов. Кун просто кивает и Гао скрывается в кабинете. Он и по русски понимает? Хм… изрядный парнишка.

— Генри, давайте зарядим револьверы.

Пока мы возимся с оружием, возвращается Гао. Высыпает на свой стол три дирринжера, два ножа, один стилет, бумажники, связку дверных ключей и два поясных ремня. Быстро просматриваю содержимое — документов нет, чуток денег, какое-то письмо… все потом. Беру один из дирринджеров, переламываю — заряжен, сую за пояс. Мимоходом сгребаю ключи убитых в карман. Командую:

— Гао, Генри — держите дирринджеры под рукой, вдруг перезарядиться будет некогда. Гао, стой тут — показываю справа от двери, — Генри, ты здесь — тыкаю пальцем слева от двери, — прикрывай мне спину. Отпираю дверь, рывком открываю и выскакиваю в полутемную лестничную клетку. Пусто, пыльно, никаких свежих следов.

— Отлично! Генри, куда здесь можно выйти?

— За дом. И по двор соседний улица.

— Вообще зашибись.

Возвращаюсь в переднюю, запираю дверь.

— Генри, как поступим? Уйдем и вызовем полицию или ликвидируем всех? — киваю в сторону кареты.

Кун смотрит на меня скептически:

— Бэзил, я застрелить один бандит, но штурмовать карета с разбойник — безумие! Я не полицейский, не солдат, не ганфайтер, как вы.

— А с англичанином что? Сдадим в полицию или сами…?

Кун внимательно смотрит на меня:

— А как вы думать?

— Я думать, что шумиха не нужна. Привлекать внимание шпионским скандалом на моей должности — плохая идея. Да и вам… Нужна вам такая известность? Газетеры раздуют шум на всю Америку. Плохая реклама. В идеале им бы всем исчезнуть бесследно… но замгубернатора Аляски и бывший мэр Сан-Франциско, пойманные ретивым полицейским при захоронении кучи трупов… брррр, лучше газетеры и скандал!

Кун бесцеремонно обрывает меня:

-, Бэзил, сколько есть времья, пока те трое э-э-э бить тревога?

— Четверть часа, не больше. А что они будут делать дальше — вопрос. Возможно, попытаются проникнуть сюда. Если не смогут, то вернутся к себе на квартиру, соберут вещи и попытаются сбежать. Черт бы с ними, они тупые боевики, но им известен адрес, где исчез их начальник. И сюда могут прийти снова.

— Карашо. Мистер Гао, run to Menachem. You say you need a carriage and five shooters. Immediately, now! [133]

Гао хватает с вешалки сюртук и выскакивает на черную лестницу. Кун запирает за ним дверь.

— Мистер Трамп, у нас есть четверть часа, чтобы вы рассказать мнье, зачем британский разведка так хотеть вас получить. Я должен понимать зачем риск.

Пожимаю плечами:

— Генри, я действительно не знаю. Но есть предположение. После того, как Аляска стала американской, пушной бизнес тех же Гатчиссонов, резко пошел в гору. Но если в одном месте прибыло, значит убыло в другом. Съежилась пушная торговля англичан Британской Колумбии и Канады, в местах, граничащих с Аляской. Англичанам это очень не нравиться. И всем известно, что такое положение дел сохраняется благодаря мне. Я не позволяю дураку Дэвису делать большие глупости как губернатору и предотвращаю возможный вред от глупостей мелких. Без меня Дэвис, с его характером и амбициями уже давно разжег бы на Аляске войну с индейцами. А случись там война — американцам станет не до торговли. Но не вытанцовывается сценарий, даже стычек не происходит. Ущерб для англичан значительный, причина известна — всего один человек. Еще и русский. Вот и решили меня убрать. Нет человека — нет проблемы. При таких обстоятельствах неизбежно возникают вопросы. Назначение Дэвиса — глупость или измена? Неужели у победившей в войне стороны не нашлось толковых и умных генералов? Кто способствовал назначению Дэвиса. Зачем? Не напрягайтесь, Генри, сейчас эти вопросы риторические. Не вам на них отвечать. Я и не знаю, кому их можно задать. Кстати, еще одна возможная причина — чтобы я их никому и не задал. Мало ли… Генри, в офисе есть еще оружие?

— Да. Винчестер висит на стене, патроны в столе.

Иду в кабинет, снимаю винчестер с крюков, набиваю патронами магазин. Англичанин лежит связанный и с кляпом во рту у камина с полуспущенными штанами, срезанные пуговицы валяются рядом. Встаю в дверном проеме, не дело оставлять противника за спиной, даже связанного. Кун вопросительно косится, говорю ему об этом. Медленно тянется время… Оппа, на лестнице черного хода слышны шаги, в дверь тихо стучат явно условным стуком. Кун подходит к двери, я откладываю винтовку, беру в руки револьвер и дирринджер. Кун вполголоса спрашивает и отпирает дверь. В переднюю заходят два рослых мужика лет тридцати. Несмотря на одежду, которую носит подавляющее большинство мужского населения Сан-Франциско и окрестностей, семитские черты лица не спрячешь. Теперь ясно, кто откомандировал жуликов скупать землю на Аляску, у кого Кун взял столько новых сотенных… из подполья слегка высунула уши, нет, пейсы, гы-гы, еврейская мафия.

Кун скороговоркой объясняет им ситуацию. Не говоря ни слова, евреи его выслушивают, один заходит в кабинет, шум бьющихся о пол ног и бритиш покидает этот мир. Потом они пару минут оценивающе разглядывают через щель в шторах карету, "быков" рядом с ней и снова выходят на черную лестницу. Через некоторое время проезжающая по улице карета останавливается, загораживая стоящую. Ненадолго. И уезжает. Следом за ней с места трогается карета боевиков. Но вожжи держит в руках другой возничий. На черной лестнице снова шаги, снова условный стук. Заходит Гао и снова те же два еврея. Молча выносят трупы на лестницу и дверь закрывается. И это все? Оперативно сработано! Очень чисто. На улице спокойствие и порядок, ни один прохожий не трехнулся, все обыденно шествуют по своим делам.

Гао приносит ведро с водй, снимает сюртук, засучивает рукава и идет мыть полы в кабинет. Кун с револьвером в руке, тяжело садится на его стул:

— Итак, Бэзил, вопрос решен, как вы пожелать. Они исчезли.

— Генри, такие вещи стоят немалых денег. Сколько?

— Тысяча долларз. Что дальше, Бэзил? Какой у вас план?

Отсчитываю десять банкнот, говорю самым искренним, насколько возможно, тоном:

— Честно говоря, Генри, сейчас только один план — найти баню, помыться и лечь спать, предварительно выпив виски.

Кун расслабленно обмякает на стуле:

— Да, Бэзил, вы прав. Серьезный дел сейчас обсуждать нет… я тоже не хотеть. Давайте завтра, после обед?

Не удержавшись, спрашиваю:

— Генри, почему вы почти сразу схватились за револьвер?

Кун, с неожиданно осунувшимся, постаревшим лицом, массируя пальцами себе виски, нехотя отвечает:

— У Стэнли неважный репутация Сан-Франциско — сделки уровень мелкий маклер, а содержать экипаж, солидный дом болше свой доход, иметь болшой связи среди шулер и всякий уголовный сброд, не женат. А сегодня он прийти вместе с подозреваемый в поджог порта два года назад. Тот, который я стрелял, иметь заметный примета — левый ухо прижат, правый оттопырен и отсутствие фаланга на левый мизинец. Я его увидел и вспомнил. Его опознать еще тогда, а шеф полиции доложить приметы мнье, мэру города. Такой гость, Бэзил, не приходит с добрый намерений.

Прощаюсь, забираю саквояж с деньгами, прощаюсь и выхожу на улицу. Из ближайшей подворотни показываются Ван и Юра. Иду по тротуару до перекрестка. Пацаны пристраиваются следом, мы переходим улицу, ныряем в подворотню.

— Капитана, подозлительный калета стоял. И от вас пахнуть порох! — конечно же, неугомонный Ван. Обрываю его:

— Все потом! Едем на Бэй-Стрит. Срочно! Лови извозчика.

Ваня убегает и возвращается на пролетке. Едем. Длинная улица. У самого порта. Вот искомый номер. Возле дома пусто, окна закрыты, никакого движения. Проезжаем мимо. Выходим за квартал. Объясняю пацанам, какой дом нужен. Уходят. Стою, жду. Мальчишки быстро возвращаются:

— Капитана, дом никто нет. Соседи нет. Мозно итти.

Идем. Внаглую подхожу к двери, достаю ключи, оп! Один подошел. Захожу внутрь, следом проскальзывают Юра с Иваном. Достаю револьвер. Минуты три стою у порога, слушаю дом. Посторонних звуков нет. Чистая уголовщина, в чужой дом залезли. Теперь хозяева дома нас могут на законном основании пристрелить. Но, надеюсь, их уже начали обгладывать местные крабы и креветки. Поздно труса праздновать, пошли уже. Обхожу комнаты. Пусто. Четыре спальни, в двух по три кровати, в двух по одной. В шкафах полно одежды, в основном мужской. Но есть и шкаф с женским гардеробом. Много различной обуви.

А вот и кабинет. Стол, книжные шкафы, кипы различных бумаг, за три года не разобрать. Ящик металлический. Пробую ключи. Один, второй, оп! Негромкий маслянистый щелчок. Открываю. Ого! Деньги! Не только бумажные купюры, но и монеты. Золотые, серебряные… А это что? Холщовые мешочки, увесистые такие. Даже не заглядывая, можно предположить что внутри. Но посмотрю. Так и есть — золотой песок. Такой же, как я привез от Никанорыча. Выгребаю содержимое в саквояж, получается неожиданно много. Не влазит все! Снова осматриваюсь. Так, вот тут тоже саквояжик, поплоше, но тоже добротный. Разделяю груз пополам. Ну что, опять обчистил резидента? Еще нет. Вот уйду отсюда, тогда… Тогда полный фарш будет. Или букет. Убийца, мародер, теперь еще ворюгой стал. А порядочного корчил, мол, не замараюсь уголовщиной. Еще как замарался, по уши в дерьме. Мокруха — вопрос спорный, полезли — огребли. Но последующая кража… Коля, что, нахер, за сопли? Ты их пожалей еще! И правда, чего это я? Не лезли бы ко мне, жили б дальше. А бабло ихнее — типа штраф! Вот пацанов зря втравил. Поздно жалеть, теперь нужно доделать, коли взялся. Поджечь бы эту хату, мало ли что в ихних бумагах, может и про меня чего лишнего есть. Попадут не в те руки… Отставить! При тутошней застройке полгорода выгорит, Герострат ты х*ев. Щелкаю пальцами три раза. В дверях нарисовывается Ван. Громко шепчу:

— Юрку позови.

Заходит Юра. В глазах готовность выполнить любой приказ. И… ему весело. Вот к чему ты пацанов приучаешь? Не время для рефлексии, все потом. Нужно ноги уносить. Вполголоса командую:

— Уходим. Бери сумку. Ван, посмотри, нет ли кого лишнего на улице.

Ван выходит, настороженно прислушиваюсь. Через пару тягучих минут слышу два щелчка — путь свободен. Оё, ну и тяжесть! Килограмм двадцать, не меньше. Нефиг тут немощного корчить, тащи уже!

Глава четырнадцатая. Без названия

— Давай к берегу! Вон туда! — показываю рукой на левую сторону реки. Иван и Юрка хватают весла и, старательно загребая ими, гонят наш неуклюжий, но уже ставший привычным плот от середины Анюя в указанную мной точку. Солнце клонится к закату. Еще час, не больше, и станет темно. Незачем рисковать, сплавляясь по горной реке в темноте. Да еще такой норовистой. В сравнении с моим временем, где Анюй почти ничем не отличается от тысяч горных рек Дальнего Востока, этот какой-то бешеный. Резкие скачки уровня в течении дня без видимых причин, сумасшедшее течение, волокущее куски скалы размером с дом, резкие перепады температуры не пойми с чего… Недаром мы сплавляемся на плоту — баты, построенные для нас нанайцами, ульчами или орочами (я так и не понял, кто они на самом деле), живущими у отрогов Сихотэ-Алиня, разбиты о скалы на второй неделе сплава, потеряна большая часть продуктов и снаряжения. Мы сами чудом живы. В общем, Анюй девятнадцатого века и Анюй двадцать первого — две разные реки. Ночуем здесь. Дрова и вода в изобилии, на ужин Ваня подстрелил глухаря, сейчас выберем место поудобнее, готовим еду и спать. Завтра должны достигнуть устья. А там — на ближайший пароход и домой, в Николаевск. Хватит в тайге бродяжничать в поисках незнамо чего. Итак — к берегу.

Оглядываю спутников. Иван с Юркой азартно загребают, заворачивая плот к тихой заводи, где можно не опасаться, что его унесет течением, пока мы будем спать. Я в меру сил помогаю кормовым веслом. Вот и берег. Вяжем свое судно к ближайшей коряжине и сходим на землю.

Китайцы взяли топоры и шустро разбивают лагерь. Выбираю место для костра, складываю высохшие до пороховой сухости веточки домиком, отдираю с ближайшего топляка сухой березовой коры, сминаю и в будущий костер. Вытряхнув остаток трута из кожаного кисета, огнивом выбиваю на него искры. Трут затлел, осторожно дую, подкладывая тоненькие завитушки бересты. Крохотное пламя несмело занялось, дымком потянуло, оппа! Уже загорелись тоненькие тальниковые веточки. Да здравствует огонь, несущий свет и тепло! Костер весело горит, быстро пожирая растопку. Накладываю веток потолще, даже рубить ничего не надо, вон какой огромный залом тут громоздится. В нем дров на ползимы, не меньше, вздумай тут кто-то зимовать.

Теперь ужин. Зачерпываю воду котелком и на огонь его. Обдираю недавно подстреленного глухаря. Щипать — только время тратить. Спускаю шкуру вместе с перьями, вываливаю внутренности и кровь в речку, только желудок не выронить, ага, вот он, подхватываю свободной рукой. На берегу свежей кровушкой следить нельзя, иначе хищников приманишь. Тут медведи везде шастают, рысь водится, волки и тигры не редкость. Нафиг таких гостей. Тем временем парни выбрали пару толстенных елок с ветками пониже, приладили межу ними жердь и строят шалаш. Хоть и лето, ночевать на открытом воздухе чревато. Мошка с комарами. Зверь никем не пуганый и много его. Змей полно. Дождь пойти может. В общем, термин "крыша" придуман не дураками. Под любой, даже такой простецкой, что старательно ладят парни, уютней и безопасней.

Разгорелся костер. Стучат топоры. Ван тащит охапку лиственничных стволиков толщиной в три пальца. Юра делает из них жерди, укладывает рядком между верхней перекладиной и землей, шалаш обретает стены. Сверху лапник, теперь полог… ай, маладца! Парни становятся заправскими таежниками.

Режу глухаря на куски и кидаю в котел. Мыть незачем, вскипит вода, кровь и сукровица сварятся, тоже калории. Бросаю ложку соли. Теперь ждать не меньше часа, иначе глухаря не разжуешь. Пока варится, надо вскипятить чаю. Где второй котелок? Ну, чай, это для связки слов. Чай утоп две недели назад вместе с последним батом. Шиповника заварю, самое то на ночь. А утром заварю лимонника, его тут полно. Хм… одного глухаря на троих маловато будет. Пока варится птичка, надо рыбачнуть. Достаю берестяной туес с рыболовными причиндалами, выкладываю содержимое. Остается сам туес с намотанной на него ниткой и блесной из обычной ложки. Походная замена спиннинга, который еще, кажись, не придумали.

Солнце зацепилось краешком за сопку. Надо успевать, пока не стемнело. Выбираю место и начинаю забросы. Раз, другой, третий… пусто. Отхожу еще метров на пятьдесят, к самому краешку косы, заброс — есть поклевка! Выволакиваю трехкилограммового ленка. Возвращаюсь к нашему становищу.

У костра не продохнуть от мошки, роится тучей у самого пламени. Юрка разжег второй костер, дымокур ладит. Точно, Ван тащит охапку сырой травы. Разглядываю берег, нахожу искомое.

— Ваня, вон там видишь, глина. Давай-ка, принеси. Будем ленка запекать.

Ван понятливо кивает, дело знакомое, хрустя галечником, идет к подмытому берегу и притаскивает в несколько ходок с полведра отличной глины. Ленок уже выпотрошен и натерт солью изнутри. Обмазываю рыбину толстым слоем глины и закапываю ее в угли. Теперь ждать. Покурить бы! Но, увы, после утопления лодок от всех запасов осталось полфунта соли в жестяной банке, оружие и два десятка патронов. Из инструментов ножи, топоры, котелки и кружки. Это еще повезло, что часть барахла была завернута в полог и привязана к бату, остатки которого на перекате застряли… Да, только курящий поймет, как мне хреново. Ничего-ничего, ну день, ну два еще вытерпеть. Сядем на пароход, побреюсь, вымоюсь и закурю и хлебушка покушаем. Ага, если на пароход пустят. В нашем виде, как бы за беглых каторжан не приняли.

Гляжу на свою команду, смотрю на себя, на одежду, обувь… Все заношенное донельзя, в грубых заплатах, лица обветренные, щеки впалые, глаза сузились от постоянных укусов комаров и мошки, на руках мозоли, ногти обломанные, пальцы в царапинах и трещинах… Меня от китайцев сейчас трудно отличить, может чуть кожа светлее. Бомжахедус натуралюс. Зато даже намека не осталось на жир — все трое худы как гонные волки.

Итак, затея потерпела полное фиаско. Половину лета мы с парнями шлялись по Анюю и окружающей его тайге, разыскивая хоть какие-нибудь следы аномалии. Тщетно. Тайга, ручьи, реки, сопки, змеи, медведи, лоси, кабаны, дожди, мошка с комарами, одно-единственное на всей реке, в самых верховьях, становище аборигенов… И ни следа, ни даже намека на временнОй портал. Динозаврик какой бы пробежал, что ли… Выяснить у местных, где тут валяется летающая тарелка, стоит табор инопланетян, снежных человеков или еще какая-то неведомая хрень находится, не получилось, по русски они не понимают вовсе. С трудом, жестами, объяснили, что нам нужны лодки.

Признаю очевидное — моя попытка отыскать в здешней тайге источник аномалии была верхом самонадеянности. Даже просто обойти такую здоровенную площадь за одно лето оказалось невозможно, а внимательно осмотреть ее… Вышла чушь, глупость и зряшная трата сил. Обидно-то как!

Но еще одну такую авантюру я не вынесу. Возраст не тот. Придется доживать в этом времени. Без детей, без жены, без всякого смысла. Деньги, привезенные из Америки, позволяют заниматься торговлишкой, жить не напрягаясь, вкусно жрать, сладко спать, оставшиеся годы считать. Ну, зачем так-то уж? Ты не совсем старый, с деньгой, путевую бабу себе легко найдешь. Родит от тебя, постараешься и не одного… А смысл? На дворе 1868 — й. Предположим, найду бабенку к зиме, заделаю дитё, а потом? Родится к 70-му. Не факт что нормальный, чем старее родители, тем глупее от них дети. Надо оно, дауна рОстить? И если даже нормальное дитё родится, как раз к семнадцатому, будет ему или ей, как и мне сейчас, сорок семь. Мои внуки только из подростков в мужики и бабы выйдут. И окунутся по маковку в самую гажу. Достанется детям и внукам революция семнадцатого, мясорубка гражданской, все "прелести" коллективизации с индустриализацией. А кто доживет — война с немцами. Это ж сволочью надо быть, чтобы заранее все зная, уготовить своим детям и внукам такую жизнь. Не будет этого. Нуу… ты ж попаданец, Колян, возьми да поменяй историю! Ща выберемся, отъешься, отоспишься и езжай за Камень, в центральную Россию. Найди Ленина со Сталиным, да и не только их, всю большевицкую головку разыщи, пока оне в пеленки ссуться и к ногтю их. Письмище царю напиши, так, мол, и так, зловреды-англичане готовят заговор супротив, марксизм изобрели специательно, все отбросы по Европе собирают, чтобы в грозный час заслать их для удара с тылу. Удали всех англичан из свиты, шпиёны они. С Германией не воюй, это тоже заговор! И все в шоколаде. А потом хучь футбольную команду рожай.

С попаданцем смешно… Я еще жив потому лишь, что только о себе, любимом, заботился, рвался изо всех капканов как бешеный, никуда не вмешивался и ничего в истории менять не пытался. И то наскирдовал трупов, десяток почти. Хорошо хоть чужаков всяких, не своих, русских. А начну дома людей убивать, что тогда? Для полного счастья мне только российской полиции с жандармами во врагах не хватает. Тогда уж точно с местной каторгой спознаешься. Или, что вернее, с петлей. Да и островитяне меня в покое не оставят — как прознают наглы, где я сейчас, снова жди гостей по мою душу.

Вообще, мыслю, не в Лениных-Сталиных дело-то. Сами по себе они перхоть, гопота нанятая. Как Горбатый с Борькой-алкашом. Передушишь их, другие найдутся. Как бы, не хужей… Уж чего-чего, а упырей во все времена как говна за баней, Сакраменто вспомни. Как заматня какая, так они тут как тут. А если найдется организатор с деньгами — так в товарных количествах как из ниоткуда, рядами и колоннами. На любую пакость согласные. И опять же, чисто технически — если искоренять, так их еще найти надобно. Ладно, Ленин вроде в Симбирске родился, Сталин в Гори, а остальные? И кто остальные-то? Россия велика, интернетов с базами данных еще не существует, а историю учил я плохо. Вот где эта сука Троцкий родился? Под какой фамилией? Бурштейн, Дзиньштейн, Бронштейн, Розенфёльд, Кудиш-мудишь? Да хрен его знает. И спросить некого.

А уж готовиться к таким делам надо тщательно, чтобы прибрать их без шума и пыли. На каторгу из-за отбросов идти — несогласный я. А уж парней подставлять — тем более. Они совсем не причем. А сколь времени и денег уйдет на сыск да приготовления разные? Не до детей будет. Совсем.

Если ничего не менять… а ты опять в Америку сдрысни. Лет через пяток. Или десяток. И все в шоколаде. Ты ж теперь Трамп, а не какой-то Васька Козырев. Вырастут дети американцами. С Куном дела можно продолжить, хотя он здорово огорчился, когда я накалякал в Вашингтон прошение об отставке — мол, урон здоровью есмь велик, не могу должность справлять, молодым дорогу… теперь за меня Жозеф отдувается. Правда ему и должностенку пожиже дали, начальника таможни. Но это пока. Мальчонка способный, еще вырастет.

Сэм, Марк Твен который, со мной опять же, в корешах, в соавторы можно набиться, сюжеты про космос ему подкидывать, фантастику разную кропать. Жюля Верна опередим, вне конкуренции будем. Ага, и снова по твою душу англичане явятся. Че станешь делать? А есть идея! Создать "Черную воду"![134] Ну и что, что на полтора века раньше. Задвинуть в госдепе идею, я ж теперь отставной чиновник госдепартамента, а не просто прохожий — мол, не всегда свою армию нужно посылать. В некоторых случаях и неудобно, престиж страны упадет, след в истории нехороший останется, то-сё, а частников на войну отправить — милое дело, они сами по себе, государство за них ответственности не несет. Набрать отставников вроде Дэвиса, такие отморозки среди наемников на своем месте. И на госконтракт сесть, американцы Мексику вроде отхаривать скоро будут. И пусть только сунутся англичане! Глаз натянем на жо… куда надо натянем, короче. И моргать заставим, коли в том нужда появится.

А для пользы, тасказать, Родины… Во, набрать по всему миру отморозков тысяч тридцать-сорок и налет на Британию устроить. Бакунина с Гаррибальди позвать, народовольцев всяких, анархистов… Пять тыщ, пограмотней, в Ирландию забросить инструкторами, притараканить пару корабликов с винтарями, местных повстанцев обучить и вооружить и пойдет потеха. Когда наглы их усмирять попрутся — остальных на штурм Лондон бросить. Сначала, конечно, подготовиться, вооружиться гатлингами и винчестерами, минометы изобрести, Кассамов[135] наделать, тактику применения отработать в местных войнушках. Лет пять уйдет, не меньше. А вот потом — вломиться в Англию, сжечь Лондон до основания и всю аристократию с истеблишментом местным подчистую вырезать. Объявы дать, мол, платим золотом за дворян и протчих этих… как их…, короче, комиссары придумают. Заодно все агрессивное отребье мира в сшибке с англичанами взаимно истребится. И лет на двести вперед, никаких более революций и мировых войн. Некому будет траву поджигать. Европейцы станут дербанить английскую территорию, да бывшие английские владения подминать под себя. Кто сколько сможет. Между собой разборки устроят. И пусть себе. Лишь бы в Россию не лезли. Уцелевшие наглы конгресс соберут, будут кирчать, что за нафиг, цавелизацыя порушена, осудить, наказать варваров, напавших без объявления и тэ дэ. Им покивают, да-да, конечно, дикость совершенная, но и только. Да меж собой поржут. Кто на Англию напал? А эти… дикие, в Мексике которые воевали. Чего напали-то? Дык… британские сэры неучтиво их вождю плюнули на сапог и назвали земляным червяком. Вождю бы утереться, а он, хамло неумытое, осерчал. И вот-с, такая вышла конфузия… Дикари-с! Американцы еще и профинансируют, наглы им сейчас уж никак не союзники, враги и конкуренты…

Елки зеленые, как сразу не додумался? У меня же калаш с собой есть! Что очередями не стреляет, это мелочь. Пару железяк напильником подправить — застреляет, как миленькая. Да и полуавтомата — за глаза. С такой скорострельностью и весом — это же вундервафля! Жаль, что самим вооружится нельзя, американцы мигом воспроизведут, производственная база им позволяет. Будут первыми. Ну, нет. Калаш должен быть русским! Тогда лучше Александру Третьему подарить, пусть налаживает производство, армию перевооружает. Хм, царю? Не факт, что будет толк. Скорее всего, расстреляет патроны и забросит в кладовку. Надо с генералов начинать, кто вооружением ведает. Войти в доверие, предложить образец. Нарезные винтовки уже делают, технологическая база для начала есть. Стальную гильзу не осилят, да и ладно, пока латуни хватит. С конусной гильзой могут не справится. Справятся, конусные гильзы и без моего вмешательства вот-вот появятся. Порох бездымный нужен, так химикам задачу поставить…

Ах, ты ж! Мошка под глаз жиганула, сука такая! Сейчас физиономия еще больше опухнет, вообще в китайца превращусь. Размечтался, прожектёр, а жизнь тебе раз — и под глаз! Без предупреждения. Жизнь — она вообще суровая и резкая, как уличная босота, расслабляться нельзя! Но вштырило тебя классно, глюки зачетные, спору нет. Вроде и не курил ничего, не пил, не нюхал, а вот, поди ж ты! Было бы дело в мае, подумал бы, что от цветущего багульника дури нанесло, но сейчас конец августа. На Англию-то че вызверился? А разве не за что? Не лезли бы ко мне всякие Стэнли да Рассмуссены, не серчал бы. И по телевизеру мужик один рассказывал как-то, что Англия все время нам козы строила, убедительно излагал. Вот и ее тем же самым по тому же месту… Ладно, Коля, выберемся, тогда и пофантазируешь, у теплой печечки, в мягком креслице… которое еще предстоит купить! Дом-то пустой стоит. Хватит всякую чушь выдумывать, делом займись! Но сюжеты клевые, уже сейчас их можно на бумагу и Сэму задвигать, фантаст, хи-хи!

Улыбаясь, смотрю на костер. Вода в котле закипела. Ван и Юрка закончили шалаш, полулежа расположились возле костра и березовыми ветками лениво отгоняют кровососущую насекомоядь. Подхожу, сдвигаю котел подальше от самого жаркого пламени, чтобы спокойно побулькивал, подбрасываю еще пару дровин и сажусь рядом с парнями.

Солнце закатилось за сопку, тени сумерек превратили неровный строй прибрежных деревьев в темный, почти сказочный лес. От реки потянуло прохладой. Костер прогорел, только угли пламенеют. Похлебка, наверное, готова. Достаю ложку. Хлебца бы сейчас… пробую жижку из котла, достаю кусок мясца, эх, жестковат глухарек. Ну, пускай еще покипит. Чуток дров подбросить, чтоб не есть полусырого ленка.

— Батька, — это Ван. С тех пор, как Куприянов их окрестил, парни только батькой и кличут, сами выбрали меня крестным.

— Что, Ваня?

— Есчо многа нам путь?

— Хм… наверное, завтра к вечеру на Амуре будем. Или послезавтра.

Они заговорщицки перемигиваются с Юркой. Тот сует руку в понягу, достает из нее кисет и протягивает мне. Не веря глазам, быстро развязываю и вижу табак. Настоящий! А пахнет… Оба довольно улыбаются. Ах, черти полосатые, вот угодили, так угодили! Три недели не курил, это ж пытка какая-то… Лезу в свою понягу, трубка спрятана на самом дне, думал, что до самого дома не пригодится. Достаю, набиваю, раскуриваю. Аж голова закружилась поле первой затяжки. Пускаю клуб дыма вокруг себя, кровососущая мразь сразу отлетает и мне так хорошо становится… Губы расползаются в улыбке, парни, глядя на меня, тоже довольно улыбаются. Идиллия! Исчезло тягостное ощущение внутреннего дискомфорта, не докучает мошка и как-то сразу приходит понимание величавой и грозной природы вокруг — как внове слышишь плеск и рокот горной реки, кажется, лицом чувствуешь холодеющую синь неба, явственно слышишь всплески рыбы, ночные крики птиц, шелест легкого ветерка… эх, красота-то какая! Ляпотаа! Да вы наркоман, батенька!

Незаметно стемнело. На небе высыпали звезды, из-за сопки восходящий месяц показал рожки. Сварился глухарь, пора ужинать. Снимаю котел, веткой выкатываю из углей раскаленное глиняное полено с запечатанным внутри ленком. Пускай пока остынет. А котел с заваренным шиповником подостыл, уже можно пить, все не жаренную воду хлёбать.

Садимся вокруг котла, едим. Хлеба, как же хочется хлеба. Эх, Сашка, твоих бы пампушек да лепешек к нашему вареву, ан нету! Небось, сидят они с Жозефом, ужинают и так же думают — где же наши сотоварищи… увидимся ли когда… Да ну, спят они давно. Между нами цельный Тихий океан и по континенту еще верст триста. Часов пять-шесть разницы, не меньше. И во Фриско все дрыхнут… Интересно, где сейчас Питер?

— Батька, — опять Ван, — параход долга жыдать?

За лето они со мной здорово по русски натаскались. Почти исчезла привычка заменять р на л, в речи появились предлоги. Еще пару лет среди русских проживут, по говору и не отличишь.

— Сейчас пароходы каждый день по Амуру прут, да не по одному. Конец лета, самая торговля, завоз товара. День посидим на бережку, не более, так думаю.

Юрка поворачивается ко мне и говорит:

— Батька, женится хочу. Пыриедем дамой, нада хароший баба. Иван тоже хочет. Тебе не говорит.

Ван тычет Юрку в бок кулаком. Юрка хохочет во всю глотку, локтем отталкивая его.

— Пыридатель, — судя по недовольной гримасе Ивана, Юрец разгласил важный секрет. Впрочем, Ванька быстро успокаивается.

— Эй, женихи, а на ком жениться-то будете?

"Женихи" переглядываются и разводят руками. Ван говорит:

— Еще не знай. Нада искать.

— Ваня, надо говорить — не зна-ю. Я — не зна-ю. Он, — показываю на Юру, — не зна-ет. Мы, — обвожу пальцем нас всех, — не зна-ем. Они, — тыкаю пальцем в сторону, — не зна-ют. Запомнил?

— Батька, руски язык трудный, — закряхтел Ван.

— Учись. Ученье — свет, а неученье — чуть свет и на работу. Если на русской женишься, как разговаривать с женой будешь? Мадамка, чифан мал-мал тавай, сюда ходя, туда ходя, чики-чики будем, так?

Парни хохочут.

— Зря смеетесь. Бабы русские с характером, абы за кого взамуж не пойдут. За косноязычного, что двух слов связать не может, тем более. И отцы с мамками за таких дочерей не отдадут. Ежели только на богачество жениха позарятся, но та история не про вас, вы покамест голодранцы. Не верите — на себя гляньте.

Парни переглядываются, Юрка тычет пальцем в зашитую у ворота рубаху Вана, а тот дергает его за рукав и легко рвет по шву. Оба закатываются смехом, а я укоризненно качаю головой.

— Вот — вот, как есть голодранцы. Вообще, женитьба — дело ответственное. Спешки не терпящее. Дом иметь надо, хозяйство. Или занятие денежное, чтобы семью содержать. Нищеты наплодить мозгов не надо. А в люди их вывести, достаток дать, это вам не фунт изюму. А ежели всего-навсего вашим пипискам невтерпеж, гулящих девок для блуда найдете. Давай-ка, ленка добывай, жених, — киваю Юрке. Он берет глиняное полено и стукает о галечник. Куски обожженной глины отлетают и вот он, запеченный в собственном соку ленок. Едим, выбрасывая кости в реку. Не оставлять никаких остатков пищи возле стоянки — первеющее правило. Иначе привадишь зверя и сам едой станешь.

— Батька, а писать дневник про день, кроки рисовать? — серьезный Ван старательно выговаривает вновь заученые слова. Я ведь взаправду почти каждый вечер пишу краткие заметки о нашем путешествии, рисую схемы реки, притоков и сопок вокруг. Может быть, пригодится нашим картографам, как военным, так и обычным, край-то не исследован. Хоть что-то полезное для предков сделаю. Но, кстати, если и примут мое бумагомарание к сведенью, то так и отметят — по запискам экспедиции американского купчины Трампа Б.М., ха-ха. В двадцать первом веке будет ржака. Для тех, кому история интересна. Не быть тебе, Коля, на карте Родины. Да и не надо.

— Поздно уже. Темно. С утра, пока завтрак будете варить, распишу.

Бабах! Вскакиваю, недоуменно трясу головой. Вижу перед собой спину Вана, стоящего в положении для стрельбы с колена и лежащего Юрку, с одновременно заспанным и ошалелым лицом. Наверное, мы сейчас одинаково выглядим. Что за…

— Батька, медведь приходил. На плот залез. — обернулся ко мне Ванька, опуская двустволку.

На карачках лезу к выходу, выбираюсь из шалаша и выпрямляюсь. Кажется, слышу скрип позвонков… О-ё, моя поясница!!! Старперам, вроде меня, дома надо сидеть. Ну, или у речки с удочкой, рядом с домом, а не шляться по таежным чапыжам. Сон на земле, даже на лапнике и суконной курке — дело молодых.

Уже светло, вот-вот взойдет солнце, У входа в шалаш облако порохового дыма, утягиваемого в сторону реки. В лесу удаляющийся треск веток. Над водой легкий туман, вообще, на улице довольно свежо.

Твою ж тудыть-растудыть! Разглядев наше плавсредство, разражаюсь семиэтажным матом. Испугавшись выстрела, лохматая скотина опорожнила кишечник прямо на плоту. Вылезший следом за мной Юрка неожиданно ляпает:

— Пахом гаварил, что гамно к деньгам!

Ванька начинает громко хохотать, я присоединяюсь, тут же включается и Юрка. Испуганно взлетает ворона, только что несмело присевшая рядом с шалашом, что тоже добавляет веселости. Отсмеявшись, командую:

— А теперь, господа, пока я готовлю завтрак, отмойте плот.

Из-за сопок встает солнце, расцвечивая мир радостными цветами и оттенками. Пока парни приводят в порядок наше судно, запаливаю костер, ставлю на огонь котел и ловлю рыбу. Задолбала, честно говоря, уже и рыба и дичина, но приходится терпеть. Теперь, пока готовится еда, займусь рисовательством и писаниной. Зарисовываю в блокнот отрезок пройденной вчера реки, сопки, долины, ручьи, делаю пояснения к рисунку. Кратко записываю впечатления вчерашнего дня. Вроде и времени ушло всего ничего, но парни уже сняли с огня готовый рыбный суп. Едим, собираемся и отчаливаем. Судя по знакомому абрису гряды сопок справа, до устья остался всего один дневной переход. Если б на лодке, да с подвесной Ямахой, то часа за три бы проскочили… Но нет Ямахи, наш двигатель — течение. Но Анюй быстр и даже с такой скоростью сегодня к вечеру я надеюсь увидеть Амур.

В нижнем течении Анюй полноводен, почти не встречаются мели, перекаты и резкие повороты русла. Мы вывели плот на середину реки и, подруливая веслами, без особого труда удерживаем его на главной струе. Туман под солнцем постепенно исчезает, клочки его держатся за верхушки прибрежных деревьев и у самой воды. Небо светло-голубое и безоблачное, день обещает быть безветренным. Отличная погода располагает к… к спокойствию души располагает. И ненапряжному трепу.

— Батька, а пыриедем, что делать будем? — ну, конечно-же, неугомонный Ванька. Шило в заднице у парня, минуты на одном месте молча не просидит.

— Что на Аляске делали — обустраиваться. Дрова в первую очередь заготавливать. Тут тебе не там. Тут зимой мороз настоящий.

— Эта как?

— Это ссышь, а на снег лед падает! Желтый! И в суконном кожушке да ботинках без меха обморозишься. Тут зимой шуба и валенки нужны.

Парни опять хохочут, но глядя на мое серьезное выражение лица, Ванька эдак недоверчиво выговаривает:

— А… а… ты не пошутить, батька?

— Нет, Ваньча. Скоро лист с деревьев станет опадать, через пару недель по ночам уже станет холодно, через месяц — заморозки, через два — первый снег. Потом замерзнет Амур и все речки. На полгода. И только в середине мая придет настоящее тепло. Растает снег, сорвет лед, который за зиму станет вот таким, — я расставляю руки и показываю толщину больше метра, — полезет трава, тайга оденется в листья. Но до весны будет так холодно, как в Америке никогда не было.

Парни с посерьезневшими лицами переглядываются. Хе-хе, ребята, вы ж тут зимы еще не видели. И сами вы со Среднего Китая. А после жаркого лета поверить в мои росказни… Ничо, придет зима, не просто поверите, на себе прочувствуете. Я достаю трубку, кисет и огниво, неспешно набиваю трубку табаком, высекаю искру и с удовольствием затягиваюсь.

Эвон, а река вправо поворачивает! Чорт старый, не узнал место. Воон та протока, что со стороны болота идет, как раз перед мостом в Анюй впадать должна. Точно! Тут же будет мост через Анюй и трасса! А пока высоченные кусты тальника по низким берегам, стаи уток, вон сохатый встал в заводи на ноги и беспокойно смотрит в нашу сторону! Пусть себе идет, возни с ним на полдня, а мясо все равно пропадет. Лучше уточку, другую подбить, на ужин. Блин-блинский, туман мешает… вот сейчас, поближе течением поднесет и жахну.

Беру двустволку, вынимаю из ружья пулевые патроны, вставляю дробовые. Плот вплывает в облачко тумана, клочковато держащегося над водой. Прицеливаюсь в еле видный сквозь туман силуэт утки, сидящей на воде, вот, еще чуть-чуть… Бабах! Вдруг под ногами исчезает опора, бревна плота провалились, вокруг абсолютная чернота! Ах, ты…! Откуда-то сверху слепит ярчайший свет, оглушающий звук автомобильного ревуна… удар… тьма…

— Дежурный ОМВД Нанайского района майор полиции Жиделёв. Что? Сейчас! — пожилой, наголо бритый майор, ткнул пальцем в кнопку соединения с начальником ГИБДД. Белобрысый, рыхлого вида сержант-помдеж, подпиравший дверь, поглядел на него.

— Авария на анюйском мосту, — ответил майор на незаданный вопрос. Тут же снова запиликал телефон.

— Слушаю, дежурный! Да, тарищ подполковник. Да, соединил. Да, понял. Сейчас, — дежурный положил трубку и взялся за рацию.

— Беркут -1, Беркут-2, я Беркут, прием!

— Слушаю, Беркут-1… Беркут-2, из динамика на столе донеслись два лишенных обертонов голоса, почти наложившись друг на друга.

— Где находитесь?

— На повороте. Оба.

— Дуйте немедленно на мост через Анюй. Там ДТП. Есть потерпевшие.

Из динамика раздалось: Принял! Принял! — и нецензурщина. Сержант гадко ухмыльнулся:

— Уже расслабились? Думали, что скоро домой, а нифига!

Дежурный покачал головой:

— Ну, до чего ж ты паскудный человечишка, Манджелей! Чего злорадствуешь? Сидишь в тепле, а парням на морозе еще часов несколько кочумать.

Сержант удивленно воззрился на дежурного:

— Ты чего, Григорьич? Жалеть их? С какого перепугу? Они в прошлую смену в дежурке натоптали, говна собачьего натащили на обутках, нюхай тут за ними. Егоров щеглом меня назвал третьего дня и подзатыльник дал.

— За дело дал, — отрезал дежурный, — меня пяти минут не было, а ты свару устроил, задержанных принимать отказался. Натоптали ему… Ты, что ли, полы тут моешь? А говно нюхать каждому менту приходится, уж не взыщи, не в розарии работаем. И вообще, кто Васькину смену ОСБшникам с пьянкой сдал? Не ты? А че зенки поросячьи-то забегали, а? Еще врать не научился толком, а туда же! Интригант сраный! И как тебя, такого ушлепка, в полицию взяли? Неет, нахер с пляжа! Сегодня же скажу Анатоличу, чтоб в другую смену тебя переводил, не уживемся мы.

И снова взялся за телефон:

— Алё! Здравствуй, Маша. Поднимай "скорачей", срочно на анюйский мост. Авария, есть потерпевшие. Скоренько давайте.

Через час, телефонный звонок в кабинете начальника райотдела:

— Товарищ полковник, докладываю. На анюйском мосту в кабину фуры "Шкода" влетели бревна. Водитель испугался, фура выехала на "встречку", зацепила две легковушки. С лесовоза, понятное дело! Сбежал с места ДТП! Ищем! Нет, все живы. Да, есть травмированные, забрала наша "скорая". Травмированные, нет, не водители… они вообще посторонние, два нанайца и бомж. По прибытию доложу подробней.

Еще через час в том же кабинете.

— Тащ плковник, ситуация мммм… с одной стороны ясная, местные лес ворованный везли, несколько бревен уронили и сбежали. Это мы доработаем. Но есть нюансы.

— Что еще за нюансы?

— Тут такое дело… водитель фуры утверждает, что бревна на мост полетели сбоку, от реки. Сами по себе. А машины с лесом не было.

— Как это не было? Как, сами по себе да сбоку? Он, что, пьяный?

— Освидетельствовали на месте, трезвый.

— Тогда чего он плетет?

— Может, от шока? Такое бывает… Он вообще много чего плетет, мол, справа открылось как бы окно, и он видел текущую реку и плот, на котором были люди и, мол, этот самый плот и вылетел на мост.

— Гхм… Где он сейчас?

— На месте ДТП. Мы схему зарисовали, машины растащили, они все там, возле моста. Мужик расстроился сильно. У него ущерба прилично набегает. И своя машина без стекол, кабина помятая и пару пузотерок прилично так помял. Видать, чуток и двинулся.

— Ты его на наркотики освидетельствуй, может накуренный или обдолбаный. Пошли экипаж, пусть сюда его везут.

— Есть, тарищ плковник.

— Остальные водители что показали?

— Да ничего. Поравнялись с фурой, а она их прижимать, помяла левые двери и крылья в двух машинах. Все. Травм у водителей и пассажиров в машинах нет. Пристегнутые ехали, испугались немного. А так — только материальный ущерб. Пара боковых стекол, царапины, мятые двери.

— Так, с этим понятно. А потерпевшие — они кто такие?

— Да бомжи какие-то. Два молодых нанайца и русский мужик лет шестидесяти. "Скорачи" их в нашу больницу отвезли, они до сих пор без сознания. Опросить пока не удалось. Документов при себе ни у кого нет. Телефонов тоже. Не факт, что выживут. Похоже, шли по мосту и попали под бревна.

— Пальцы им катали?

— Катали. Я тоже выезжал. И дознавателя с собой прихватил, подстраховался, мост все-таки. Чтобы осмотр был по уму, а не тяп-ляп, мало ли как потом дело повернется… По пальцам — ноль, "Папиллон" ничего не дал. Характерных шрамов, татуировок зековских у них тоже нет. Одеты в такое рваньё, что приличная хозяйка полы им мыть не станет. По внешним признакам обычные бомжики. Но тут такое дело…, - главный ГИБДДник района выложил перед начальником райотдела глухо стукнувший о стол сверток и развернул. Рядом с компьютером, на полированном столе Кольт-Нэви выглядел экспонатом музея про Дикий Запад. Капитан продолжил:

— На поясе у русского обнаружили. А под мостом, на льду нашли два ружья и винчестер. Барахло всякое — котелки, ложки, кружки. Все позапрошлого века выпуска, а на вид — новьё. Пользованное, но так… слегка. Кроме того, почему-то под мостом по льду разлилась вода. Много воды. Даже с рыбой. Водитель второго экипажа мешок здоровенных ленков и хариусов насобирал. Но лед целый, ни трещинки. Хотя несколько бревен улетели под мост.

— Может, они и пробили лед?

— Нет. Там лед метровый, фура бы упала — выдержал бы. Под мостом эти бомжики покалеченные и лежали. Мокрые, в кровище. Мы пошли их вытаскивать, заодно и осмотрели там все, благо с собой были фонари, да у Егорова болотники всегда в багажнке. Целый лед, тарщ подполовник. И еще — все трое одеты по летнему — ни шапок, ни курток.

— Что думаешь?

Капитан пожал плечами. Подполковник задумался ненадолго, потом, поморщившись, сказал:

— Дознавательша твоя как?

Капитан понял подтекст вопроса, улыбка слегка тронула его губы и он ответил:

— Нормально. Материалы оформляет под моим контролем, никакой отсебятины, — тут он почти незаметно запнулся и продолжил, — но все в рамках законов, приказов и инструкций.

— Стволы видел кто?

— Я и дознавательша.

— Ружья где?

— У меня в машине.

Подполковник весомо приложил правую ладонь к столу:

— Тогда так решим. ДТП отдельно, бомжи отдельно. Бревна упали с левого лесовоза, без номеров. Мы его будем искать. В сводку дадим стандартное ДТП. Травмы придут со "скорой", заедь сейчас к ним, пусть сообщение сделают правильное, ну ты знаешь какое. Оружие сдашь в дежурку как случайно найденное, им завтра угрозыск займется. Барахло ихнее — кружки, ложки, котелки — изъял?

Капитан кивнул.

— Молодец. Отдам розыскникам, пусть проверят, может, эти самые бомжи каких-нибудь коллекционеров или туристов богатеньких обнесли. А ты экипажам внушение сделай, чтобы лишнего не болтали. Вопросы?

— Нет вопросов, Вячеслав Анатолич. Только… а может бомжи с того самого лесовоза, что исчез?

Начальник опять поморщился:

— А говоришь, нет вопросов. Даже если так, придут в себя — все и расскажут. Задержим удравшего водителя и на всю катушку раскрутим. Потом. А пока — выполняй мои распоряжения.

— Есть!

… что-то сбоку шевельнулось. Скосив глаза, вижу… здоровенного тайменя! Бесцеремонная рыбина подплыла вплотную, обнюхала мою тушку, растянув в улыбке хищный рот, улыбнулась и, вильнув хвостом, лениво поплыла вверх. Я в воде? Но почему дышу? А я не дышу. Не могу открыть рот. Со всех сторон давит. Провожая тайменя взглядом, вижу колышущуюся волнами поверхность и яркий круг солнца. Туда! Надо всплыть и вдохнуть! Загребаю руками, рвусь на поверхность, выныриваю… Вода вдруг быстро нагрелась, чувствую что она обжигает тело все сильнее и сильнее, до самых костей… С трудом разлепляю почему-то сухие губы, вдыхаю и рычу от внезапно затопившей все тело свирепой боли… яркая вспышка света и снова тьма…

Через трое суток.

… каким — то рывком прихожу в сознание. Пить! Как же хочется пить! Вокруг темнота. Хочу пошевелиться, чувствую, что спеленан, как младенец. Подо мной, с детства знакомым звуком, скрипнули пружины кровати. Тут же слышу такой же, почти синхронный скрип где-то рядом и с приближающийся быстрый топоток. А потом у лица двухголосый шепот:

— Батька!

Моргаю, но ничего не вижу. Сбоку раздается щелчок, загорается неяркий свет.

— Ван! Юрка!

Оба китайца, одетые в белые нательные рубахи и кальсоны, стоят у моей кровати и счастливо улыбаются. Их лица в синяках и ссадинах, у Юрки правая рука в лубке и висит на перевязи.

— Батька, живой!

Хриплю с натугой:

— Пиить!

Ван протягивает мне граненый стакан с водой. Выпиваю до дна и облегченно вытягиваюсь на кровати. Оба приседают на корточки, лицо Вана становится серьезным. Я слушаю его горячечную скороговорку:

— Батька, мы не знать куда попасть! Тут люди быстро-быстро катать в железный коробка, смотреть волшебный ящик, носить волшебный ящик с живой картинка, свет идет по веревка, баба бесстыжий, ходить голый нога и показать сиська. Улица зима, лед, мороз, печка дом нет, а тепло.

— Ваня, что со мной?

Мой голос слаб, с удивлением понимаю, что я еле двигаю языком. Но Ван обрадованно скалит зубы в улыбке:

— Батька, ты сломать рука, ударить шея, башка. Ноги не ломать. До-ку-тор сказал смотреть, как открой глаза его звать.

О, я могу шевелить левой рукой. А правой… не могу, она забинтована и очень тяжелая. Гипс.

— Помоги мне встать!

Ван резво выпрямляется, протягивает мне руку, хватаюсь за нее. Юрка вскакивает, становится рядом с Ваном, левой рукой пытается помогать. Сажусь на кровати. Голова кружится. Где мы? Судя по интерьеру — больничная палата, кровати, тумбочки еще советского образца, аляповатый ночной светильник на стене и голая лампочка, свисающая с потолка. Походу, сельская больница. Пытаюсь встать на ноги, но чувствую сильную слабость, мне жарко, на лбу испарина. Нет, не сегодня.

— Ван, тут есть… как же ему понятно сформулировать… э-э-э женщина, девушка — доктор? Ну, в белом халате, которая ночью смотрит за больными?

Ван снова улыбается и радостно кивает:

— Да, батька. Есть. Бесстыжая. Дает сиськи трогать. И жопу. Смеется.

Юрка жизнерадостно скалится. Вот же ухари!

— Позови ее. Только тихо. Чтобы другие не знали.

Ван быстро и бесшумно выходит из палаты. Через пару минут вместе с ним заходит полноватая нанаечка не старше двадцати пяти с миловидным личиком и задорно торчащими грудями размера эдак четвертого, обтянутыми халатиком медсестры. Н-да, такие ноги грех прятать, но рабочий халат выше колена — это чересчур. Неудивительно, что у парней взыграло ретивое.

Увидев сидящего меня, она становится строгой:

— Больной, вам нельзя вставать!

— Девушка, как вас зовут?

— Таня меня зовут, — и безапелляционным тоном добавляет, — а вам надо лежать! Ложитесь немедленно!

— Сейчас, сейчас, — я послушен как ребенок, — Танечка, милая, я хочу позвонить.

— Хорошо, я дам телефон, если вы немедленно ляжете. И вообще, сейчас два часа ночи. Кому в такое время можно звонить?

Не возражая, я неловко пытаюсь улечься, Ван кидается мне помогать, Таня, отстранив Юрку, придерживает меня с другого бока. Придирчиво оглядев, как я улегся, она достает из кармана халата айфон, разблокирует его и протягивает мне.

— Денег на телефоне мало, имейте в виду. Я буду в сестринской. Ваня, потом принесешь!

Грациозно развернувшись на невысоких каблучках, Таня выходит.

Я пялюсь на дисплей. 15.01.20. Температура в Троицком… мы в Троицком? Две тыщи двадцатый год? Офиздипеть! И здесь два года прошло… А кому звонить? Я ж не запоминал никогда телефоны. Записал и забыл, только кнопкой ткнуть… ан нет! Есть один номерок, что помню наизусть. Попискивает наборник, гудки, и знакомый рык сонного Толича:

-..лядь, кому, сука, по ночам не спиться? Если не по делу — убью!

— Это Колян, Толич. Дело есть.

Через год, в офисе…

— Михалыч, ты мне так и не рассказал, где пропадал два года!

— Да нечего, Толич, рассказывать. Последнее, что помню — украденный кабель, да как собирался в Комсомольск. А потом больницу троицкую. И все.

— Темнишь! Ох, и темнишь, Коля! Не может такого быть — тут помню, тут не помню, тут селедку заворачивал! Номерок-то мой не забыл! Нанайцы эти… Ты где их отыскал, диких таких? Они же по русски с трудом говорят. Батькой тебя кличут. Смотрят как на бога. И слушаются так же. А ты нянчишься с ними, как с родными. Небось, нанайке вдул по молодости в каком-то стойбище, а теперь грехи юности замаливаешь?

— Ну, типа, да…

— А нафига было пропадать, да еще таким стремным образом? Всех взбудоражил. Такого кипеша я за всю свою жизнь ни разу не переживал.

— Толич, вообще — мне землю есть, чтобы ты мне поверил? Ну, правда, не помню я ничего. И именно так — тут помню, а тут не помню!

— Ленка в курсе за нанайчиков? Ведь когда ты сгинул, а она работу потеряла — в нитку тянулась, но денег у меня брать ни в какую не хотела. Гордая. А ты им сразу хату купил, то-се…

— Нет. Она и так чуть не поседела, когда я пропал. Сам знаешь. Зачем добавлять? Хата… на хату я свою заначку распатронил, было кое-что, на черный день. Она не знала. Парни меня спасли, я им жизнью обязан, а большего ей и знать не надо.

— Правильно мыслишь, Колян. Но рыба ты еще та! Никак тебя не ущучишь. И никогда всей правды не скажешь, если не хочешь. Да оно мне и не надо, особо-то, — Анатолич покрутил головой, достал из стола пачку счет-фактур и пододвинул мне:

— Вези заказчикам. Месяц заканчивается.

Завожу свой серенький " Пробокс", сейчас прогрею и вперед. Надо крутиться, зарабатывать, долги закрывать, одна только квартира для парней мне в неслабую копеечку обошлась. Ежусь, ох и морозно сегодня!

Фирма устояла. Анатолич шустро кредитанулся, купил новый кабель, организовал доставку и спас положение. Моя супруга от переживаний слегла в больницу на два месяца, а после выписки стала жаловаться на сердце. Работу ей пришлось оставить, но Анатолич не дал семейству впасть в ничтожество. Не содержал, но помогал регулярно — заработков сыновей катастрофически не хватало — я стал дедом.

Когда Толич умыкнул нас из больницы, мы пару месяцев отлеживались в платной клинике, где не задают вопросов, а просто лечат. Потом последовала опупея возвращения из без вести пропавших, но все более-менее быстро устаканилось. Троицкие полицаи было возбухли, даже попытались стращать, но, как выяснилось, нечем — Кольт и винчестер с ружьем десятого калибра бесследно исчезли в недрах местного райотдела, а валяться без сознания под мостом не запрещено и не наказуемо. Уперся, ничего не помню и все. С тем и отпустили, выдав справку о происшествии. Зато их коллеги из Хабаровска вволю оттоптались на мне за утрату нарезной "Сайги". Оштрафовали и месяц сношали мозги, повторяя разными словами одно и то же — а ты знаешь, что с тобой сделают, если твоя ружбайка где-нибудь выстрелит? Но все рано или поздно кончается, полиция оставила меня в покое.

В июне я посетил свою малую Родину. В одной из дальних деревень Николаевского района нашел старого нанайца, потерявшего в майском шторме на Амуре сыновей. Возраст погибших был подходящим. Я выкупил за смешные деньги два паспорта — для русских паспортисток все монголоиды на одно лицо, тем более в них были фотки четырнадцатилетних пацанов. Еще немного денег плюс связи среди бывших одноклассников в николаевской полиции помогли провернуть нехитрый трюк с одновременной заменой паспортов в двадцать лет и выпиской. Теперь Ван и Юрка — братья Самары. Они быстро адаптировались в нашем времени. Наравне со сверстниками юзают гаджеты, бегают на дискотеки… Сейчас работают в нашей фирме разнорабочими. И старательнее у меня сотрудников нет. Ван вытащил из Троицкого медсестричку Танечку, та прихватила с собой двоюродную сестру. Живут вчетвером в двухкомнатной хрущевке, подозреваю, что шведской семьей, но то их дело. Собираются съездить на историческую Родину, но пока я отсоветовал — пусть времени пройдет побольше, чтобы какая-нибудь хня не вылезла при получении загранпаспорта.

Появилось свободное время и я полез в интернет, хотя раньше не жаловал его, пробуя отыскать следы своего пребывания "там". Но увы — во всяких педиях ничего не нашел, ни словечка. Николаевск сожгли красные сто лет назад. Город выгорел дотла, со всеми архивами. Спрятанные в подвале дома, купленного мною перед поездкой на Анюй, "Сайга", паспорта Трампа и Ковальски, немного золотого песка и камешки, стыренные у Стэнли, бесследно исчезли вместе с домом. Сейчас даже места не найти, где дом стоял, все поменялось, привязаться оказалось не чему.

Во время блужданий по просторам интернета случайно попался "Янки из Коннектикута" Сэма, начал его читать, но забросил, не дойдя и до половины — ну не книгочей я. Как по мне — совершеннейшая нудьга. Принадлежащие его перу и читанные в детстве приключения пацанов на Миссисипих[136] мне кажутся более живыми и интересными. Так и не понял, что подвигло Сэма написать "Янки". Но откуда-то мысль о путешественниках во времени у него взялась? Теперь уже не спросишь. Да и некогда художку читать, на документы и хронику времени не хватает. Да еще и работать когда-то надо.

Кун дожил до 62 лет и благополучно отошел в мир иной, окруженный всеобщим почетом и уважением. О Питере вскользь упоминалось в отчетах РАК. Куприянов, обремененный многочисленным потомством, в семидесятых годах 19 века вернулся в Россию. Из нашей компании только Жозеф был отмечен парой американских хроникеров. Причем с положительной стороны, как добросовестный и честный аляскинский чиновник. А вот о Бэзиле Майкле Трампе в сохранившихся документах того периода никаких упоминаний отыскать не удалось. С удивлением узнал, что в конце 19 и в начале 20 века Сан-Франциско был дважды разрушен землетрясением, частично выгорел и фактически отстроен заново. Стало чуточку жутко — как будто какая-то злая сила старательно уничтожала следы моего пребывания в том времени. Уничтожала вместе с городами.

Новый джип я пока не купил, за два года моего отсутствия финансовое положение семьи изрядно пошатнулось. Как и мое здоровье. Ломаная рука ноет к перемене погоды, а недавно терапевт мне объявил, что я гипертоник. Еще сильнее, чем раньше, стали докучать головные боли, перепады давления, зрение подсело. Я обзавелся очками, стал тщательнее бриться, так как теперь ненавижу любые намеки на бороду. И на машине в сторону Комсомольска дальше Вятского больше не езжу. Никому ничего не рассказываю, чтобы в дурдом не упрятали. Вот и все.

Примечания

1

Безопасник — сотрудник службы безопасности предприятия.

2

Челны, Сарапульское, Маяк, Вятское, Лидога, Троицкое — сёла вдоль федеральной трассы Хабаровск-Комсомольск-на-Амуре. Лидога, Троицкое, Челны и Сарапульское расположены на берегу Амура, Маяк — на протоке, впадающей в Амур.

3

Тавлинка, Гусевка и Дуки — сёла в Солнечном районе Хабаровского края, где основное население старообрядцы.

4

Вейдерсы — сапоги-штаны для рыбалки.

5

Основное отличие невода от сетки состоит в том, что мелкая ячея невода предназначена для процеживания сквозь неё воды при выборке, а не для запутывания в ней рыбы. При выборке невода пойманная рыба остаётся на сетном полотне или скатывается в специальный мешок в средней части невода — мотню. Изготавливается из нитяных сетематералов.

6

Балберы — поплавки на рыболовных сетях.

7

Пробка (разг.) — дерево амурский бархат. Его кора использовалась для изготовления поплавков и пробок. На территории России произрастает только в Хабаровском и Приморском краях.

8

Имеются в виду пластиковые контейнеры объемом от ста и более литров.

9

Тонь — место на реке, где рыбачат сплавными сетями или неводами.

10

Дерсу Узала — охотник, следопыт и проводник исследователя Приморья и Приамурья Арсеньева В.К., по разным версиям нанаец или удэгеец.

11

Становой пристав — полицейская должность, учреждённая Положением о земской полиции 1837 года. Становые приставы назначались губернским начальством. На становом приставе лежали все исполнительные, следственные, судебно-полицейские и хозяйственно-распорядительные дела: "он прекращал всякого рода ссоры, драки, буйство и бесчиние; наблюдал, чтобы не было чинимо и допускаемо действий и поступков запрещенных; о всяком чрезвычайном происшествии доносил кому следует; побуждал обывателей принимать меры к истреблению вредных насекомых, хищных зверей и т. Д.

12

Лазаря запеть — преувеличенно жаловаться на судьбу, стараясь вызвать сочувствие окружающих.

13

НАЗ — носимый аварийный запас.

14

Амгу́нь (эвенк. Амӈун; нивх. Ӽыӈгр) — река в районе им. Полины Осипенко Хабаровского края, левый приток Амура, Керби — приток Нимелена, впадающего в Амгунь. Кербинские золотые прииски существуют с 19 века.

15

ДТК — дульный тормоз-компенсатор, в описываемом случае этот — VS-07. калибр 5.45

16

Лю́мен (русское обозначение: лм; международное: lm) — единица измерения светового потока в Международной системе единиц (СИ), является световой величиной.

17

Тряпка — презрительное название сеток из нити, которые в настоящее время почти повсеместно вытеснены сетематериалами из лески.

18

Николай убежден, что разжевывание таблеток необходимо для более эффективного воздействия лекарства. Ампицилин дал для заживления раны, т. к. считает, что местному жителю, не употреблявшему антибиотиков за неимением таковых, мощный антибиотик будет отличным профилактическим и заживляющим средством против возможного воспаления и заражения раны. Ну не врач он… хотя и напихал в аптечку всякого-разного: от лаперамида с тетрациклином до антибиотиков и противоожоговой аэрозоли. Перестраховщик…

19

"Генерал Корсаков". Пароход Сибирской флотилии. Длина 39,62 м. Ширина 7,62 м. Осадка 1 м. Машина мощностью 70 номинальных л.с. Построен в Лондоне в 1859 г. Приобретен Морским ведомством у Амурской компании в 1863 г. Исключен из списков судов флотилии 4 ноября 1872 г.

20

Тузлук — концентрированный соляной раствор для посола рыбы, икры, овощей.

21

Гольд — дореволюционное наименование нанайцев.

22

Юкола — вяленая без посола кета и горбуша.

23

Ханьшин — китайский самогон.

24

Фрегат "Аврор" — парусный фрегат Российского императорского флота. "Аврора" последней из русских военных парусников совершила в середине XIX столетия кругосветное плавание под командованием капитан-лейтенанта И. Н. Изыльметьева. Военный транспорт "Двина" — парусное судно Тихоокеанского флота, под командой капитан-лейтенанта П. Н. Бессарабского. Экипажи фрегата и транспорта, как и сами корабли, участвовали в обороне города Петропавловска-Камчатского в 1854 году.

25

Тысячник — торговец низового уровня, торгующий по годовому патенту, но не купец. Скопив три тысячи рублей крестьянин, мастеровой, мещанин был вправе объявить капитал две тысячи семьсот рублей, оплатить гильдейский сбор 150 рублей и получить свидетельство купца третьей гильдии для перехода в купеческое сословие.

26

Хабарчук — современное сленговое наименование жителей Хабаровска

27

Сплавом ловить — лов рыбы сетью, сплавляемой по течению реки

28

Уши к сетям — веревки, прикрепляемые к сплавной сети, груженные таким образом, чтобы удерживать сеть во время сплава в развернутом состоянии.

29

Наплав (паук, концевой) — плавающее устройство, закрепленное к ушам сплавной сети, препятствующее самопроизвольному сворачиванию сети течением.

30

Грохот — устройство для обработки икры перед засолкой. Представляет собой мелкую сеть без узлов, с ячеей по размеру икры, натянутую на деревянную раму.

31

Лещина — кустарниковый орешник, манчжурский орех — древесный орех.

32

Коля просто не в курсе, что в Пограничной страже министерства финансов звания у нижних чинов не армейские, а казачьи. Повезло балбесу, что Михалыч из Вятской губернии, где не мог видеть ни пограничников, ни казаков.

33

Мылки — озеро и нанайское стойбище, в описываемое время находилось в пятнадцати верстах от села Пермского, в настоящее время находится в городской черте г. Комсомольска-на-Амуре.

34

Стланик — кедровый стланик, хвойный кустарник, высотой от полуметра до трех, растет по всему Дальнему Востоку, образуя на склонах сопок сплошные, почти непроходимые заросли.

35

Генна́дий Ива́нович Невельско́й — российский адмирал, исследователь Дальнего Востока, основатель города Николаевска-на-Амуре.

36

Чувал — печка из глины с прямым дымоходом.

37

Кольт Нэви — модель револьвера Кольт 1851 года для офицеров ВМС США, шестизарядный, одинарного действия, 36 калибра. Первый капсюльный револьвер, массово переделанный под унитарный патрон.

38

Унитарные патроны бокового огня для револьверов Кольт, Винчестер, Ремингтон 44 калибра. Так выглядели унитарные патроны любых калибров..

39

Брандтрубка — затравочная трубка, ввинчиваемая в казенную часть ружейного ствола дульнозарядного оружия, на которую надевается пистон.

40

Огниво — механизм для получения открытого огня, используемый до изобретения спичек. Состоит из кресала, кремня и трута. Сноп искр, высекаемых от удара кремня о кресало, воспламеняет трут, в дальнейшем тлеющий трут раздувается, а при хорошем качестве трута — немедленно вспыхивает пламя.

41

Софийск — село на нижнем Амуре, основанное в 1858 году генерал-губернатором Н.Н. Муравьевым-Амурским. Население в описываемый период — казаки, крестьяне.

42

Иеромонах — (греч. Ἱερομόναχος) — в православии монах, имеющий сан священника. Рукоположен иерархами церкви отправлять церковные службы — крестить, венчать, исповедовать.

43

Шхуна "Луис Перро" и ее шкипер Болен реально существовали в действительности в описываемый период и в упомянутых местах.

44

Акатуй — Акатуйская каторжная тюрьма — существовала с 1832 года по 1917 год в 625 км от Читы при Акатуйском руднике Нерчинского горнозаводского округа, в с. Акатуй. Сахалинской каторги в описываемый период еще не существовало.

45

Низовой ветер — ветер с устья (с низа) реки, против течения, вызывает на Амуре жесткие штормы.

46

Yukon 8-24×50 — бинокль белорусского производства.

47

Смит-Вессон, первая модель — самый первый револьвер, изготовленный под унитарный патрон. Выпускался с 1857 по 1882 год. Барабан под семь патронов, калибр 22short, одинарного действия, т. е. перед каждым выстрелом требуется взвести курок.

48

Молельный дом (будущий Свято-Троицкий собор) открыт 2 сентября 1867 г. в доме 504 ул. Гринвич. Первый православный приход в Сан-Франциско

49

Авача, Авачинская сопка — действующий вулкан на Камчатке, в южной части Восточного хребта, к северу от Петропавловска-Камчатского, в междуречье рек Авачи и Налычева.

50

Кукрыниксы — творческий коллектив советских художников-графиков и живописцев, Михаил Куприянов, Порфирий Крылов и Николай Соколов. Наибольшую известность им принесли многочисленные мастерски исполненные карикатуры и шаржи, а также книжные иллюстрации, созданные в характерном карикатурном стиле.

51

Bauer (немецк.) — крестьянин.

52

"Константин: повелитель тьмы" — фильм 2005 года с Киану Ривзом об экзорцисте, изгоняющем бесов.

53

Анюй — река в Хабаровском крае, правый приток Амура. Впадает в Амур (в правобережную Найхинскую протоку) километров на тридцать ниже Сарапульского, недалеко от села Найхин. Находится в Анюйском национальном парке.

54

У Николая левый ведущий глаз и стрелковая моторика левши — из винтовки стреляет с левого плеча, из пистолета — левой рукой.

55

Впечатление о резидентах как суперпрофи оставили у Николая книги В. Суворова, он же Виктор Резун, беглый разведчик ГРУ СССР, пишущий в Англии художественные книжки по истории и разведке. Коле неизвестно, что в позапрошлом веке разведка не делилась на военную и политическую и разведчики не имели спецназовской подготовки, за отсутствием спецназа как явления.

56

Дерринджер — двуствольный карманный пистолет простейшей конструкции для самообороны, калибр 11,5 мм.

57

Золотые ворота — знаменитый вход в бухту Сан-Франциско

58

Криминалистика — наука, исследующая способы и разрабатывающая методы раскрытия преступлений.

59

Ново-Архангельск — (до 1867 года) устар. Ситха, тлингит. Sheetʼká — американский город, расположенный на острове Баранова Александровского архипелага (штат Аляска). Население — около 9 тысяч человек. Ново-Архангельск являлся столицей Русской Америки

60

Карта местности описываемых событий с местными топонимами, населенными пунктами и реками https://www.google.ru/maps/@49.1291831,135.6623434,7.75z

61

"Губерния" — Хабаровский телеканал.

62

Прокопенковщина — народное название цикла передач по РенТВ про НЛО, пришельцев, ЗОГ, конец света и всякую неведомую фигню, с ведущим Прокопенко И.С. Тот еще пряник, лауреат премии за вклад в российскую лженауку, о каг!

63

Каботаж — судоходство вдоль берегов, а не в открытом море.

64

ОБНОН — отдел по борьбе с наркотиками. В описываемый период употребление наркотических веществ государством не преследовалось, являлось личным делом каждого.

65

Паковый лед — морской многолетний лед толщиной 3 и более метра.

66

Пулемёт Гатлинга — пулемет с вращающимся блоком стволов, свободной подачей патронов из надствольного бункера, приводимый в действие мускульной силой стрелка. Изобретен в 1862 г. врачом Ричардом Джорданом Гатлингом.

67

Лили́ Марле́н (нем. Lili Marleen) — немецкая песня, ставшая популярной в ходе Второй мировой войны https://www.youtube.com/watch?v=s-Izi7_nbwY

68

Анекдот 21 века. Два алкаша обсуждают пьянки и спиртное. Один спрашивает:

— А что ты пил из самых крутых напитков — коньяк, спирт, абсент?

Второй задумчиво отвечает:

— Материнское молоко. Как первый раз попробовал, потом 3 года орал и ссался.

— Да, адское пойло!

69

Исковерканные немцем слова песни Шнура: "Денег нет и мыслей нет, только х*й работает… "

Оригинал https://www.youtube.com/watch

70

Ганфайнтер — Стрелок-профессионал; человек, хорошо владеющий огнестрельным оружием.

71

Скваттер — Колонист, занимавший свободный необработанный участок земли в период начальной колонизации

72

Russian counter strike. (англ) Русский контрудар.

73

Генри Перрин Кун (кличка Енот) врач, аптекарь, бизнесмен, адвокат. Был мэром Сан-Франциско с 1 июля 1863 по 1 декабря 1867 года)

74

Вигиланты — люди, отрицающие официальное правосудие и осуществляющие преследование преступников сами. В Сан-Франциско это вылилось в организацию Комитета бдительных в 1851 и 1956 годах, когда граждане самостоятельно самоорганизовались и уничтожили самых одиозных и опасных преступников в городе — повесили их над входом в мэрию.

75

РАК — полугосударственная колониальная торговая компания, основанная Григорием Шелиховым и Николаем Резановым и утверждённая императором Павлом I 8 (19) июля 1799 года для освоения Аляски и Калифорнии.

76

Заготовка льда для холодильников в Калифорнии — в то время выгодный бизнес РАК.

77

КГЗ — Компания Гудзонова залива, английский аналог РАК, действовавший в то же время на американском континенте.

78

Река Стикин (в русских документах — Стахин), чье устье находилось в российских владениях, а основное течение располагалось в Британской Колумбии. Стикинский прииск обследовал в 1862 году инженер-технолог П.П. Андреев, который дал заключение, о бедности месторождения.

79

Дикий северный олень.

80

Джефферсон Коламбус Дэвис (англ. Jefferson Columbus Davis; 2 марта 1828 — 30 ноября 1879) — офицер армии США. Участник Американо-мексиканской войны и Гражданской войны в США, первый командующий департаментом Аляска

81

Пестун — молодой медведь, оставляемый самкой медведя и живущий при ней два-три года для ухода за медвежатами.

82

Эджко́м — потухший вулкан на острове Крузовом в штате Аляска

83

Один из тлинкитских обычаев, когда после постройки нового жилища убивали рабов для умиротворения духа дома человеческой жертвой.

84

Тлинкиты не выговаривали "б" "п" "ф" "в".

85

В сентябре 1862 губернатор Индианы Оливер Мортон прибыл в Луисвилл к командующему Дону Карлосу Бьюэллу и потребовал принять более активные меры для обороны Индианы. Бьюэлл отправил к Мортону генерала Уильяма Нельсона, для того, чтобы тот утихомирил губернатора. Нельсон попытался уладить конфликт, но Мортон стал громко обвинять его в трусости. Услышав шум, Дэвис зашёл в номер губернатора, являвшегося его другом. Он принял сторону Мортона и также стал упрекать Нельсона, в ответ, тот дал Дэвису пощёчину и вышел из номера губернатора. Дэвис догнал его и застрелил в упор. Позже он был арестован и заключён в тюрьму, но через несколько дней был отпущен без предъявления обвинений, — за него вступился генерал Горацио Райт.

86

Бушель — Мера ёмкости сыпучих тел в Англии (равная 36,3 л) и в США (равная 35,2 л).

87

Маис — кукуруза, в данном случае кукурузное зерно.

88

1 фунт = 453.59237 грамма

89

Галло́н (англ. gallon) — мера объёма в американской системе мер, соответствующая около 3,785 литра

90

Фальконе́т (итал. falconetto, англ. falconet — молодой сокол) или фалькон — название артиллерийского орудия калибра 1–3 фунтов (как правило, диаметр канала ствола = 45–65 мм), состоявшего на вооружении в армиях и флотах в XVI–XVIII веках.

91

Крепость Якутат была построена в 1796 году под предводительством Баранова А.А., расположена на берегу залива Аляска в трехстах километрах севернее Ситки.

92

Товарищем главы любого учреждения или должностного лица до 1917 г. русские именовали его заместителя.

93

(нем.) Большой развратник.

94

Пароход "Beaver" (Бобр), был первым пароходом, работавшим в Тихоокеанской северо — западной части Северной Америки. Служил КГЗ с 1836 до 1888 года, когда потерпел крушение.

95

Реальная личность, приказчик РАК, растративший вверенное имущество и одним из первых принявший американское гражданство, чтобы избежать ответственности.

96

Министерство внутренних дел

97

Не повезло! (нем.)

98

Гадость (нем.)

99

Кто ты? (англ.)

100

Река Фрейзер — главная река канадской провинции Британская Колумбия

101

Изнасилование в то время каралось в Америке повешением.

102

Город Виктория являлся столицей канадской провинции Британской Колумбии, расположенной на южной оконечности острова Ванкувер у Тихоокеанского побережья Канады

103

Торговля китайским опием в те годы была легальным занятием.

104

3 апреля 1865, по решению Попечительского совета Сан-Франциско, мэр Г.П Кун занял должность президента Отдела здравоохранения города.

105

(китайск.) Здравствуй, Ван! Пришел поесть?

106

(китайск.) Здравствуй, дядя Лян. Нет, мы сейчас уйдем.

107

Кан (кит. трад. 炕, пиньинь: kàng; маньчжурский: nahan), — традиционная система отопления в крестьянских домах северного Китая и Кореи. Типичный кан представлял собой широкую кирпичную или глиняную лежанку, внутри которой по специально проведенным каналам проходил горячий воздух от печи одновременно являясь дымоходом.

108

Кули — самый низший сорт китайских рабочих, грузчики, уборщики мусора и т. п.

109

Сразу после гражданской войны, китайцы старались не брать бумажные купюры, из-за множества подделок, предпочитая монеты, с которыми в Сан-Франциско не было проблем из-за находящегося с 1854 года в городе монетного двора

110

Модель Smith & Wesson Model 1½ была вторым револьвером Smith & Wesson, предназначенным для объединения небольшого размера и удобства модели 22 калибра с увеличенным.32 калибром (7,7 мм), который был выпущен в 1860 году. Шестизарядный, одинарного действия, патроны бокового огня.

111

Бюва́р — настольная папка, род портфеля или тетради с листами промокательной бумаги для осушения чернил.

112

Investment (англ.) — вложение

113

Стодоллоровые купюры конца 20 и начала 21 века имеют изображение Бенджамина Франклина. Купюры образца 1862–1865 годов имели совсем другой дизайн.

114

Мистер Кун, к вам пришел господин Стэнли!

115

Пригласи гостя. И подай еще кофе господину Трампу.

116

(англ.) К вашим услугам, мистер Стэнли.

117

(англ.) Мистер Трамп мой друг. И, в некотором роде, партнер. Если вы не настаиваете на особой конфиденциальности, в его присутствии можно обсуждать все, что вас интересует. А ваши спутники?

118

Это моя охрана.

119

Вот как? У вас настолько опасный бизнес?

120

Скорее привычка обеспечивать себе максимальную безопасность.

121

Мистер Стэнли, вы не похожи на американца.

122

Вы проницательны, я родился и большую часть жизни прожил в метрополии. Но сейчас я живу и веду дела в Калифорнии.

123

Хорошо. Тогда давайте обсудим, чем я могу быть вам полезен.

124

Взять их! (англ.)

125

Мистер Кун, за домом следят. (англ.)

126

Кто следит? Их много? (англ.)

127

Кто вы? Что вам было нужно? Зачем вы пытались напасть на меня в собственном доме? Или вы не знаете, что за такие прегрешения вешают? (англ.)

128

Вы нам не нужны. Нам нужен мистер Трамп. Он же господин Козырев. Это русский шпион. (англ.)

129

Вы не можете меня просто так убить! (англ.)

130

Вы не посмеете! (англ.)

131

Что? (англ.)

132

Почему вы говорите по русски? Разве Вы тоже русский? (англ.)

133

Бегом к Менахему. Скажешь, нужна карета и пять стрелков. Немедленно, сейчас! (англ.)

134

Black Water, — англ. (Черная вода) — частная военная компания в США

135

"Кассам" (араб. القسام‎) — твердотопливный неуправляемый реактивный снаряд "земля — земля" кустарного изготовления.

136

Произведения Марка Твена — "Приключения Тома Сойера и Геккельбери Фина."

Content

Константин Байдичев
СКОЛЬЗКАЯ ДОРОГА

Глава первая. "Я помню, как все начиналось… "

Глава вторая. Трудно быть…

Глава третья. Два Михалыча

Глава четвертая. Плавно Амур свои волны несет…

Глава пятая. Хорошо живу

Глава шестая. Ну никогда не было, и вот опять!

Глава седьмая. По самому, по краю…

Глава восьмая. На противоположном берегу

Глава девятая. Это Америка, детка…

Глава десятая. Из грязи в грязь или путь к успеху

Глава одиннадцатая. Дела житейские и не очень

Глава двенадцатая. Злой чечен ползет на берег…

Глава тринадцатая. Это Сан-Франциско, город полный риска…

Глава четырнадцатая. Без названия

Через год, в офисе…

Примечания