Сборник

Детектив весеннего настроения

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Татьяна Устинова

Пять шагов по облакам

– И самое последнее, – сказала начальница и переложила на столе бумаги слева направо.

В правой стопке бумаг было намного больше, чем в левой, и это означало только одно – совещание заканчивается. Все шевельнулись было и снова замерли как замороженные. Шевелиться раньше времени дело опасное по многим причинам. Сама могла рассердиться и начать язвить, и не было ничего хуже для сотрудников, чем ее язвительность. Никогда не известно, куда она может завести! Бывали случаи, люди увольнялись, если начальницу уж слишком заносило!

– Завтра утром я улетаю в Петербург на встречу с Садовниковым. Вернусь вечером, и мы сразу проведем еще одно совещание по результатам этой встречи. Возможно, она многое изменит в сегодняшней расстановке сил. Я прошу начальников отделов быть к этому готовыми. Уважаемые господа начальники, вы все меня слышали?

Господа вразнобой покивали, но настырная главная редакторша еще и каждому в лицо посмотрела, как бы зафиксировала взглядом, что все «слышали».

– Андрей Борисыч, ты меня слышал?

Андрей Борисыч выглянул из-за высокой спинки чужого кресла и сурово кивнул. Он чудесно устроился – все совещание черкал в блокноте, хмурил брови и пытался своей ногой настигнуть под столом ногу Тамилы Гудковой, возглавлявшей отдел «Business-леди». В редакции поговаривали, что Гудкова спит с Константиновым, основным фаворитом главной редакторши, но никто особенно в это не верил. Кто же в здравом уме и твердой памяти решится крутить амуры под носом у волчицы, которая считает тебя своей собственностью?!

В блокноте Андрей Борисыч черкал стишата, которые в процессе совещания «рождались у него в голове». Была у него некая тайная думка, когда всех выпустят на волю, показать стишата Гудковой – вдруг оценит, вдруг поймет?.. Все совещание он сочинял и согревал себя приятной мыслью о пораженной в самое сердце Гудковой, и грезилось ему, как в курилке, в облаках табачного синего дыма вдруг вспыхнут изумлением ее фиалковые глаза, и удивленно дрогнут всегда такие неприступные губы, и, оглянувшись по сторонам, она скажет смущенно: «Зачем вы так, Андрюша?..» – и протянет блокнотик, и вечером они пойдут гулять на Патриаршьи пруды, а вокруг Малая Бронная, подсвеченная тусклыми огнями магазинчиков и темнеющая куртинами старых московских лип, и…

Глаза у нее никакие не фиалковые, конечно, а неопределенного, то ли серого, то ли карего, цвета. Неприступные губы он тоже выдумал – губы как губы, так себе, ничего необычного. И гулять с ней некуда – как только рабочий день заканчивался, она в ту же минуту садилась в свою машину, и фьюи-ить, нет ее.

Но красиво, красиво, черт побери, особенно вот это, про куртины старых московских лип – каково? Скажете, нет образа? Конечно, есть, вот он, образ: так и видится кривая московская улочка, пахнущая нагретым за день асфальтом, липовым цветом и горячей едой из закусочной, девушка на тоненьких каблучках, «мулатка, просто прохожая», и он, белеющий в темноте рубахой, с распущенным галстуком, закатанными рукавами, перекинувший через плечо свой пиджак и ее сумочку, и…

– Але!! Станция?! Барышня, дайте Смольный! Смольный дайте, барышня!

Тут Андрей Борисыч так струхнул, что даже блокнотик уронил, листочки разлетелись. Он сунулся их собирать, а Гудкова, из-за которой он так размечтался, даже не помогла, только ногу подвинула, тоненький каблучок царапнул пол.

Главная, когда Андрей Борисыч вылез, смотрела ему прямо в глаза и впрямь как волчица, не отрываясь и не моргая.

– Да-да, – сказал он растерянно, и Константинов, ее фаворит, отчетливо хмыкнул. – Я все понял.

– Что ты понял, Андрей Борисыч? Повтори!

– Завтра вечером совещание, после того, как вы из Питера вернетесь, а от него многое зависит…

– Послал бог сотрудников! – сказала главная весело. – Не от совещания зависит, горе мое, а от нашей встречи с Садовниковым! И пусть только кто-нибудь попробует совещание продинамить! Уволю без выходного пособия!

– А отдыхать-то когда, если круглые сутки работать? – спросил Константинов и покрутил ногой в диковинном остроносом ботинке.

– Отдыхать будете в Пицунде, – отрезала начальница. – В Москве все работают. Если мы проштудировали все вопросы, то я никого не задерживаю. Всем спасибо, все свободны.

Команда вразнобой поднялась и, на ходу разговаривая, потянулась к двери. Волчица из своего логова наблюдала за исходом, а потом, конечно же, сказала мюллеровским голосом:

– А Константинова и Полянского я попрошу остаться!

– Вау! – под нос себе пробормотал начальник компьютерного отдела Бэзил Gotten Пивных. – Западло! Облом, блин!

Великие программисты в редакции газеты «Власть и Деньги» имелись в количестве двух штук. Вышеупомянутый начальник отдела Бэзил Gotten Пивных и его заместитель по имени Алекс Killer Кузяев.

Неизвестно, кто и когда внушил пацанятам, что они не просто крутые «юзеры», а самые что ни на есть натуральные хакеры и «программеры» высочайшего уровня, но они в это свято верили. Их не разубеждали, во-первых, потому, что никому особенно не было до них дела, а во-вторых, потому, что с версткой и дизайном они более или менее справлялись. Кроме того, вносили во «взрослую», «политическую» редакцию приятное разнообразие – шикарно пили пиво и еще какие-то напитки под названием «натуральный солод», говорили непонятными до ужаса словами, время от времени «проводили атаки» на чью-нибудь почту, и вдруг компьютер через слово начинал прибавлять «твою мать», такая потеха!.. К примеру, вот письмо главной в хозяйственную службу: «Уважаемая Анна, твою мать, Петровна! Прошу, твою мать, вас выделить, твою мать, дополнительные компьютеры, твою мать, для обеспечения, твою мать, отдела…» – и так далее. Крутые «программеры» выли от смеха, давились «натуральным солодом» и бились головой «в клаву» – компьютерные клавиши. Иногда им неожиданно удавалось избавить редакционные компьютеры от залетного вируса – это называлось «лечить комп от вирей». Для этого писались «проги» – программы – и обсуждались в курилке специальными солодово-программистскими голосами.

Главная редакторша называла их бандерлогами и после долгих препирательств разрешила даже в список редакции вписать имена именно так, как им хотелось, – с никами. Это было смешно и тоже вносило разнообразие во взрослую жизнь.

А то что такое?!

Вот, к примеру, Валерия Любанова, главный редактор. Александр Константинов, креативный директор. Роман Полянский, первый заместитель главного редактора, – скукота, скукотища!..

А тут – бац, получи, фашист, гранату: Бэзил Gotten Пивных, Алекс Killer Кузяев! Пивных в прошлой, докомпьютерной, жизни именовался, ясное дело, Василий, а Кузяев крещен был Алексеем, но какое это имеет значение! Девчонки падали замертво, а, может, бандерложкам казалось, что замертво, но, во всяком случае, просто Пивных и Кузяев никогда не добились бы такой популярности в массах, как Gotten и Killer!

У них были простецкие юношеские физиономии, круглые головы, несколько облагороженные определенным вольтерьянством в виде чубов и косичек. На совещаниях они в основном помалкивали, потому что «взрослые» в большом количестве их пугали, и, завидев в коридоре Валерию Алексеевну, они, бывало, срывали с вольтерьянских лбов высокохудожественно-креативные банданы и пихали их в карманы – вот бандан на своей территории главная решительно не допускала! Они очень любили слово «пенис» и страшно гордились собой, когда лихо его произносили, обращались друг к другу «сын мой» и все в той же курилке втолковывали тем, кто соглашался их слушать, что они «вовсе безбашенные и по молодости творили черт знает что, потому не следует считать их пай-мальчиками и покладистыми котятами».

– Вася! – нежно позвала главная Бэзила Gotten Пивных. – Ты что-то имеешь мне сказать?

Gotten Пивных, который ничего не имел сказать, завел глаза к потолку и выдал что-то в том смысле, что «должен срочно валить, потому что второй сидок опять не пашет».

– Ну, понятно, – согласилась Валерия Алексеевна, которой всегда удавалось держать своих бандерлогов в некотором подобии сознания, – тогда обломись, все высказывания в мой адрес за дверью, пожалуйста.

Бэзил моментально подался к двери и проворно выскочил, чуть не столкнув с пути секретаршу Марьяну, которая направлялась в кабинет главной с кофеем и какими-то шоколадными бирюльками в кружевных бумажках.

– Черт! – не по-секретарски выразилась Марьяна. Кофе из высокого стеклянного кофейника плеснул на белоснежную салфетку. Придется теперь все менять, не подавать же так, с коричневыми неприличными следами!

– Марьяш, мне чаю, я кофе не потребляю, ты не забыла? – попросил выглянувший из-за стеклянной двери Константинов и улыбнулся ей. Она моментально расцвела в ответ такой улыбкой, какой никогда не улыбалась Бэзилу Gotten Пивных, и кивнула так, что золотое сияние прошло по волосам.

Вот почему, почему в жизни все так несправедливо?! Вот встретится прикольная девчонка, супер просто, только заценишь, только начнешь клинья подбивать, а тут какой-нибудь папик, вроде этого Константинова, – и готово дело, нет девчонки! На тебя ноль внимания, как будто в природе не существуешь, а папику все, что хочешь, включая свою бессмертную душу и трепетное тело! А из-за чего?! Из-за того, что у него тачка крутая, что ли, или рубаха белая с бриллиантовыми блюдцами на запястьях?! Измельчал народ, ох измельчал, и девчонки измельчали! Подавай им богатеньких папиков вместо нормальных ребят!..

Марьяна торопливо меняла салфетку и на Бэзила Gotten даже глаз не поднимала. Он потоптался рядом, вытащил из кармана диковинный телефон на длинной цепочке и покрутил его, как Том Сойер дохлую крысу.

Телефон впечатления не произвел.

– Чего тебе, Вася? – спросила Марьяна таким тоном, каким воспитательницы в детском саду вопрошают воспитуемых, если те подолгу таращатся на них, сунув палец в рот. – Кофейку налить?

На столе, среди бумаг, полупустых, сверстанных наспех полотен и записных книжек, зазвонил мобильный телефон, засиял разноцветными лампочками, и бумаги задрожали и поехали. Марьяна покосилась на аппарат, но отвечать не стала – вот как торопилась чай Константинову подать!

– У тебя труба звонит.

– Я вижу, Вася. Помоги мне, пожалуйста.

Она снова подняла поднос и улыбнулась – эта улыбка из серии «Чего тебе, мальчик?» не шла ни в какое сравнение с той, адресованной папику.

Бэзил Gotten Пивных, начальник компьютерного отдела, подскочил и открыл перед ней стеклянную дверь. Марьяна зашла, и тяжелая дверь медленно и лениво захлопнулась за ней. Бэзил только успел расслышать фамилию Баширов и еще опасное слово «компромат».

Впрочем, нам-то что за дело? Они, «ламеры недопатченные», то бишь недоумки отсталые, небось думают, что делом занимаются, а на самом деле протирают свои штаны, за которые кучу бабла отвалили, насиживают геморрой, на что только девчонки покупаются, загадка!..

Вернулась Марьяна с пустым подносиком, снизу вверх кивнула Бэзилу головой и уселась на место. Он еще потоптался. Ему хотелось куда-нибудь ее пригласить.

– Слушай, ты это!..

– Что?

– Ты по вечерам тусишь или как?..

Секретарша редакции, бывшая – он смотрел в личном деле, расковырять комп отдела кадров заняло пять секунд, – на два года моложе его, смотрела как-то слишком жалостливо, с сочувствием и пониманием, словно он идиотик, по случаю откосивший от клиники.

– Вася, что ты хочешь узнать?

Бэзил Gotten Пивных хотел пригласить ее на кружку пива в соседний скверик, и больше ничего он не хотел узнавать! Ну, можно на чашку молока в кафе «Сапоги да гвозди», тоже нормальное место. Там полно своих, и завалить туда с клевой девчонкой было бы шикарно, ах как шикарно!

– Ты это, слушай!..

– Что?

Телефон у нее опять зазвонил, и она опять не взяла трубку.

– Слушай, – в третий раз начал он свое романтическое приглашение, но язык внезапно перестал повиноваться и без всякого согласования с мозгом и желаниями хозяина вдруг понес то, что было для него привычней: – А хочешь я твою трубу спарю с другой трубой, а?

Марьяна помолчала.

– Для чего… спаришь?

Ответа на этот вопрос начальник компьютерного отдела не знал.

– Не, – сказал он растерянно, – это же по приколу, да? Напер кучу халявной инфы, надо только следить, чтобы не подпалил никто, но это я того… прослежу. – И с надеждой: – Хочешь?

Марьяна, будь она неладна, не хотела никакой «халявной инфы», а хотела, как пить дать, в «мерине» папика покататься, или что там у него?.. «Бумер», что ли?.. И плевать ей было на то, что Бэзил Gotten не просто там какой-нибудь «юзер», а нормальный чувак с мозгами!

Стоять рядом с ней дальше было решительно незачем, и «нормальный чувак с мозгами» побрел к двери в приемную, загребая раззявленными кроссовками светлый ковролин.

Ну ничего! Завтра они с Лехой, то есть, пардон, с Алексом, непременно, валят в Питер на тусу, и там, конечно же, будут обалденные девчонки, про Марьяну он и думать забудет!

Не, а по приколу, если они там посреди улицы – есть там у них улица какая-то, вроде нашей Тверской, черт, как же ее?.. – вот если они посреди этой улицы начальницу словят?! Нет, ему, Бэзилу, она вообще глубоко фиолетова, но порешили же ей ничего не говорить, потому что, кроме попойки в компьютерной тусовке, у них с Лехой – ой, то есть с Алексом, Алексом, как же это запомнить-то?! – есть важное дело.

Некий неизвестный, тоже, видать, папик, захотел программу, такую особенную, обещал заплатить хорошо, а кто же от такого откажется?!

Договаривался Ле… Алекс, Алекс договаривался, и по условиям зачем-то нужно хреначить в этот самый Петербург, а туда же – на тебе! – начальница мылится! Вот идут они по улице, которая у них вместо Тверской, и Любанова выруливает, то-то видок у нее будет! Говорят, городок-то маленький, не Москва-столица!.. Бэзилу от этих мыслей было немного неуютно, как и от предстоящей работы – все-таки он никогда и ничего не взламывал… за деньги. Все больше для собственной чистой радости, кроме того, среди «программеров» неприлично платить за время в сети, гораздо приличней у лохов натырить! У лохов он тырил, а по заказу, да еще незнамо что… нет, никогда. Может, от этого-то он и чувствует себя проституткой, а не тем, кто он есть на самом деле, – продвинутым «программером»! А может, от того, что Марьяна смотрела так жалостливо!

Впрочем, печалиться некогда.

Бэзил Gotten Пивных со странным тяжелым чувством покинул приемную главного редактора Валерии Алексеевны Любановой, и если бы кто-нибудь сказал ему, что это чувство называется интуицией, и это именно она, интуиция, подсказывает ему, Бэзилу, что не надо ездить ни в какой Питер, и телефон того, кто предложил им легких денег за странную программу, тоже хорошо бы забыть навсегда, а компы, в которых номер остался, свести на городскую свалку и порубить там топором в мелкий винегрет, Бэзил бы ответил этому кому-нибудь, что он ламер последний!

– Говорят, Баширов очень нашим заказом интересуется.

– Откуда такие сведения поступили?

Лера Любанова завела глаза к потолку и вверх, в направлении потолка, помотала головой, как будто сведения поступили непосредственно с небес.

– Из Лондона.

– Ты общалась?.. – непонятно спросил Константинов, и Лера кивнула. Роман Полянский провел в блокноте длинную черту, словно подытожил нечто важное, хотя ничего такого он не итожил и с неудовольствием отвернулся в сторону.

Странный вопрос Константинова он отнес на свой счет и немного обиделся. Такой вопрос мог задать только «посвященный» или особо приближенный, и, задавая его, Саша будто демонстрировал перед Романом свою близость к сильным мира сего.

Сильные – это Лера Любанова, рядышком, и Вадим Сосницкий, в отдаленной лондонской ссылке.

– Он сказал, что Садовников наверняка обращался и к Боголюбову тоже, но что-то у них не…

– Не срослось, – подсказал Константинов.

– Не сложилось, – не приняла подачу Лера, не любившая жаргон. – Боголюбов не дурак, чтобы такие вещи ни за что ни про что упускать. Кроме того, по слухам, за ним Баширов, который с нашим с незапамятных времен на ножах. Саш, я тебя прошу, пока меня не будет, ты пригляди за ребятами, чтобы они не наворотили чего не надо!

– Тебя не будет только один день.

Константинов очень не любил неясных поручений.

Он креативный директор, он придумывает оформление, дизайн, у него в подчинении пиар-служба, реклама и все такое, он не может «приглядывать» за отделами и за пишущей братией. Даже если возьмется ненароком, пошлют они его к черту – и будут правы!

– Нам очень важно, – говорила между тем Лера, – чтобы до подписания бумаг никакие сведения не просочились в прессу. Особенно во вражескую.

– Что есть вражеская пресса? – подал голос переставший обижаться Роман Полянский.

– Все, кроме нас! – провозгласила Лера. – Есть только мы, и больше никого! Надеюсь, это как раз понятно, мальчики?

Мальчикам все было понятно.

Грядущие президентские выборы – вот что заботило всех крупных и очень крупных политиков и бизнесменов! Несмотря на то что на предыдущих выборах им всем доходчиво и с примерами объяснили, что на грядущих кандидат у нас будет только один, а остальным лучше не соваться и просто сделать вид, что это и есть демократия, но престол манил. Ох как манил престол!..

Белые начинают и выигрывают.

Садовникова, лидера правых, поддерживал «лондонский изгнанник» Вадим Сосницкий, а кого поддержит Ахмет Баширов, было пока не слишком понятно – все-таки до престольного праздника, или престольной битвы, – кому как больше нравится! – оставалось еще полтора года. Ходили слухи, что Баширов и Кольцов, два супертяжеловеса-миллионщика, объединятся и поддержат какого-то центристского кандидата. И именно потому, что это было самым логичным, журналисты и политики подозревали, что ничего такого не произойдет.

В конце концов, только в старушке-Европе государственная власть держится на объединении интересов и капиталов, а в России-матушке со времен Новгородского княжества эта самая власть держится на расколе и междоусобице.

Дружили не «за», а «против», кто успел, тот и съел, нас не догонят, сегодня ты соратник, а завтра противник, причем непримиримый, причем самый главный, вот тебе, вот тебе, получай, получай!..

Предполагалось, что спарринг между кандидатами на престол будет жестким и циничным, и сейчас, на берегу, как будто прощупывалась будущая глубина этого самого цинизма – по пояс, по горло или по самую маковку. Лере Любановой и ее журналистам представлялось, что даже глубже, чем по маковку.

Нефтяное благополучие последних лет, когда золотой водопад низвергался на державу просто так, потому что баррель вместо одиннадцати долларов вдруг стал тянуть на полтинник, убаюкало и усыпило тысячеглавую гидру государственных проблем, которая еще так недавно разевала всю тысячу своих пастей. Тоненького ручейка, который оставался после того, как водопад распределялся по личным карманам, вполне хватало, чтобы кормить и поить народ. Сонное состояние гидры именовалось почему-то «стабильностью», хоть и понятно было, что цена ей – грош, и как только тот самый баррель вдруг станет стоить даже не одиннадцать, а восемь долларов, все, все пропало!..

Производства стоят, как и стояли, новых технологий как не было, так и нет, наука не только умерла, но ее даже и похоронить успели, и на похоронах сплясать – научные институты сдали в аренду под казино, компьютеры продали налево, истребители разобрали на «цветные металлы», а криогенные установки по дешевке сплавили китайцам, им нужнее, они хоть знают, что с ними делать!..

Гидра, убаюканная ручейком, все спала и даже похрапывала.

Чернобыльцы пару раз объявили голодовку, требуя выплат многолетней давности, шахтеры побузили на окраинах, военные в очередной раз подтянули пояса и с тоской огляделись, что бы такое еще продать. Продавать больше было нечего, все уже продали. На задворках тлела война, которой не было ни конца ни краю, и стыдливые лицемерные рассказы о ней в новостях напоминали хронику советских времен – вот сельчане отправились к урнам для голосования, чтобы «выразить волю» и «поддержать законную власть». Вот над школой затрепетал российский флаг, за партами сидят чумазые и глазастые дети в платках и фуфайках, таращатся в камеру. Вот «гостеприимно распахнул двери» институт, готовый принять первых студентов.

По ночам стреляли не только в горах, но и в городах, на блокпостах взрывали заминированные машины, как будто сами по себе вдруг находились склады с оружием, которого хватило бы на то, чтобы вооружить до зубов армию небольшого, но амбициозного государства.

И все это было так привычно, так невыносимо скучно, что журналисты почти зевали, когда рассказывали про институт, «гостеприимно распахнувший» двери. К взрывам в метро все тоже быстро привыкли, как и к тому, что вдруг повсеместно стали гореть дома – а куда же им деваться, они свой век отжили, а два века не протянешь!.. Ремонтировать их было не на что – весь ручеек уходил на усыпление гидры, – новые строить тем более не на что, и плачущие люди в платках и мятых ночных рубахах, в несколько часов потерявшие все, вызывали только минутное сочувствие, не больше.

Беспризорники заполонили вокзалы и рынки, и о том, что нынче их почему-то развелось еще больше, чем во время Гражданской войны, тоже говорилось стыдливо и негромко, словно никто в этом не виноват, да и особенного ничего нет. Подумаешь – беспризорные дети в официально невоюющей стране, а что тут такого?! Бомжи с наступлением весны вылезли из теплотрасс и подвалов на свежий воздух, в скверики и парки, и теперь дети в ярких комбинезонах, которых вели за руку мамы, старательно обходили спящих на газетах, обросших сивыми бородами мужчин и краснолицых женщин в свалявшихся шапках.

Зато повсеместно открывали залы игровых автоматов и игорные клубы, вокруг которых толпились немытые подростки с лихорадочными губами и глазами. Держава прогуливала дармовые нефтяные доллары и в ус не дула, и все понимали, что вот-вот всему настанет конец.

Те, кто еще несколько лет назад так рвался к власти, так спешил, так ратовал за народ и процветание, дорвались, передушили конкурентов и с азартом и жадностью дорвавшихся стали хватать, тянуть, грести, волочить, красть, рассовывать по карманам и счетам. От них не было спасения. Они ничего не видели вокруг, они жадничали и давились, но остановиться не могли – время их поджимало, время! На следующих выборах на смену им придут другие и передушат нынешних, тех, кто не успеет убежать, и припадут к кормушке, и начнут хватать, грести, рассовывать по счетам и карманам. Самые разумные, насосавшись, отваливались, как пиявки, и, рыгая и ковыряя в зубах, отправлялись «на покой» – в тихие спокойные страны, где продаются особняки и футбольные клубы, а также острова с народцем, яхты и лагуны, и располагались там уже навсегда, надежно, основательно, с достоинством и благожелательным взглядом на мир.

Журналистам было скучно. Невыносимо скучно. Писать не о чем и снимать нечего.

В прошлом году от летней сонной скуки напали вдруг на некоего эстрадного деятеля, который, тоже от скуки, облаял на пресс-конференции некую журналистку – можно подумать, что он первый облаял или последний!.. Скандал вышел на всю страну, и вся страна была всерьез озабочена этим вопросом, и заговорили даже о «возрождающемся национальном достоинстве», в том смысле, что это самое достоинство и попрал эстрадный деятель. Суд присудил деятелю извиниться, и тот извинялся и каялся, и опять на всю страну разбирались, от души он покаялся или нет, и сочувствовали оскорбленной, и вспоминали с умилением, что вот в былые времена мужчины женщин не оскорбляли и в их присутствии не садились даже, не то что уж матом крыть! Оскорбленная прославилась, а деятель приуныл, и журналисты написали, что хамить никому не позволено!..

Потом все опять встрепенулись и навострились, как морские коньки. Говорят, что морской конек большую часть жизни проводит почти что в спячке и только время от времени, подчиняясь загадочному биологическому ритму, вдруг пробуждается и летит без разбора невесть куда.

Некий скромный министр из ничего не означающего министерства с бухты-барахты принялся крушить чужие особняки и дачи – бороться за сохранение природы. Толком никто не знал, сколько именно особняков он сокрушил, и сокрушил ли вообще, и чьи, но выглядел министр внушительно. Брови сдвигал строго и говорил министерским голосом: «Мы не позволим!» Пока разбирались, чьи дачи сокрушать первыми – политиков, или артистов, или обыкновенных обывателей, – в центре Москвы порубили пару чахлых сквериков и тройку детских площадок. В сквериках заложили небоскребы, а на площадках – гаражи, – а что делать, мегаполис растет, развивается, приезжих селить некуда, только в небоскребы! Перепуганные жители соседних домой выдвинулись с плакатиками и нарисованными от руки транспарантами – не надо, мол, небоскребов, у нас солнца и так нет, сплошная загазованность и нарушение норм освещенности, но министру в это время было некогда. Он воевал с не ведомыми никому дачниками.

Но и эта тема наскучила – очень скоро. Морской конек впал в спячку и пробудился только от того, что папа римский плохо себя почувствовал. В стране, где религию отменили несколько десятилетий назад, причем основательно отменили, со скидыванием крестов и расстрелом духовенства, здоровье папы стало, разумеется, темой номер один – а как же иначе?! Некоторое время гадали, помрет или не помрет, и с удивлением показывали людей по всему миру, которые искренне за этого самого папу переживали, некоторые даже плакали. Папа балансировал между жизнью и смертью, и это тоже быстро надоело – ну а дальше что?!

Ну совсем ничего, ну что же делать-то?!

Вольнодумные каналы все позакрывали еще сто лет назад, вольнодумных журналистов, которые утверждали, что войну надо заканчивать и бюджетникам платить, отправили на вольные хлеба, а немногочисленные оставшиеся осторожничали и боязливо жались. Шут ее знает, свободу эту!.. Сегодня свобода, а завтра Тишина Матросская, кому она нужна такая?

Вокруг было липко и влажно, и как-то невыносимо, как бывает, когда туча уже сожрала горизонт и подбирается все ближе и ближе, и внутри ее все наливается лиловым и черным, и ветер крутит песчаные вихри, и оттуда, издалека, тянет холодом и чувством опасности, и все еще непонятно, что там – дождь или смерч?..

Эта туча – будущие президентские выборы – никому не давала покоя, все косились на нее, понимая, что она уже близко, вот-вот подойдет, и остались последние, самые последние дни, когда можно жить, делая вид, что ее нет.

Валерия Алексеевна Любанова, главный редактор газеты «Власть и Деньги», видела ее так хорошо, как будто рассматривала в тысячекратный бинокль.

Ее завтрашняя встреча с предполагаемым кандидатом – первый раскат грома, вывалившегося из лилового брюха.

Она поняла, что уже давно молчит, думая о своем, только когда Саша Константинов осторожно позвал ее:

– Ле-ера! Ты где?

Она услыхала и словно моментально проснулась:

– Прошу прощения, я задумалась.

– Да мы поняли уже! – Полянский улыбнулся. – Лер, наши сепаратные переговоры с Садовниковым всем известны.

– И что?

– Мы не сможем ничего скрыть от… вражеской прессы, как ты это называешь.

– Господи, Рома! – сердито сказала Лера. – Что ты как маленький! Я просила, чтобы ничего не просочилось до нашей встречи, то есть до завтрашнего вечера, а потом, конечно, все узнают, а как же иначе!

– Боголюбов нас не простит.

Андрей Боголюбов владел газетой «БизнесЪ», которая испокон веку конкурировала с «Властью и Деньгами». До сих пор было не слишком понятно, кого из кандидатов поддержат Боголюбов и его газета, только какие-то слухи доходили, но, насколько могла судить Лера, Ахмет Баширов, принципал Боголюбова, еще не принял окончательного решения.

– Помните, в двухтысячном было громкое убийство главного редактора «Вестей»? Тогда говорили, что он как раз Боголюбову дорогу перешел и тот его…

– Это в тебе играет то, что тебя по ошибке назвали именем великого режиссера, – объявила Любанова, – снимал бы ты лучше концептуальное кино, господин Роман Полянский!

Первый заместитель неинтеллигентно сопнул носом и отвернулся. Его шикарное имя служило в редакции и ее окрестностях поводом для постоянных шуток с первого дня его пребывания «в должности», уже примерно полгода. Кроме того, он был красив утонченной красотой, любил сладкие духи, слабые сигареты и шоколад. Он носил очки, старательно холил свою щетину, всегда пребывавшую как будто в состоянии трехдневной давности, и очень любил себя. При этом он был исключительно профессионален во всем, что касалось журналистской работы, умело вел сложные переговоры и понимал, что нужно делать для того, чтобы поддерживать репутацию самой лучшей газеты в стране.

«Власть и Деньги» как раз таковой и была.

– Ну что ты сопишь, сокровище? – спросила Любанова. – Не нарекли бы тебя Романом, и не обзывался бы никто!

– Мне не нравится, что мы не знаем, кого поддержит газета Боголюбова.

– Это никому не нравится, – сказал Константинов.

Он в редакционной политике, как и в политике вообще, не слишком разбирался и не понимал, зачем Лера задержала его в кабинете. Вряд ли затем, чтобы он на самом деле в ее отсутствие контролировал журналистов!

– А… в Лондоне не известно, за кого Боголюбов?

– Нет, – отрезала Лера. – Если бы там было известно, я бы тоже знала. Поживем – увидим.

– Ну да, – согласился тезка великого режиссера, – если нас не постигнет участь главного редактора «Вестей»!

– Типун тебе на язык!

И все замолчали. Креативный директор рассматривал свои запонки – на одну даже подышал и потер ее о джинсы, чтобы ярче сверкала. Первый заместитель нарисовал в блокноте еще одну длинную черту и теперь любовался на нее.

Помолчав, Любанова поинтересовалась:

– Ну? И почему никто у меня не спрашивает, что за совет в Филях?

– Да, – сказал Константинов и оторвался от запонки. – Что за совет в Филях?

– Пошли на крышу, – вдруг предложила Лера. – Что-то душно здесь. Прямо беда – в апреле еще снег лежал, в мае жара невыносимая!

Во всех помещениях самой лучшей газеты России, разумеется, работали кондиционеры. В этом офисе никогда не было ни холодно, ни жарко, здесь было уютно, просторно, вкусно пахло, и каждый входящий начинал немедленно чувствовать волнующий ноздри запах – запах больших денег. Здесь тянуло ударно работать, демонстрировать ум и эрудицию и созидать во имя родины и свободы слова, такой уж офис!..

Пойти на крышу – означало поговорить совсем уж начистоту, без предполагаемой «прослушки». Никто точно не знал, есть в офисе эта самая загадочная «прослушка» или нет, и на всякий случай считалось, что есть.

Любанова распахнула стеклянную дверь, перешагнула низкий порожек, застучала каблучками по разноцветной итальянской плитке, которой был вымощен «патио». Константинов поднялся, а тезка великого режиссера медлил. Он не любил стоять рядом с креативным директором – так сразу становилось очень заметно, что он значительно ниже ростом.

– Ну чего? – спросил Константинов, словно сам у себя. – Пошли, что ли?..

Похлопал себя по коленям, как отряхнул, и вышел следом за главной. Полянский закурил, чтобы было понятно, что он задержался не просто так, а именно для того, чтобы закурить, и потянулся за ними. Любанова смотрела вниз, свесившись через перила.

– Свалишься, – сказал Константинов, подходя.

Ветер трепал ее волосы, казавшиеся на солнце очень черными. У нее были неправдоподобно черные волосы и неправдоподобно голубые глазищи – как у кинодивы. Константинов, как всякий мужчина, ненавидел притворство, или думал, что ненавидит, а потому очень интересовался, что поддельное, волосы или глаза с линзами?

– Высоты боюсь, – сказала Любанова, – до судорог. Тянет кинуться.

– А зачем тогда смотришь?

– Волю закаляю.

Вот так всегда. Невозможно понять, шутит она или говорит серьезно.

Подтянулся Полянский и остановился в некотором отдалении – галстук летит по ветру, волосы развеваются, сигаретка сладко и тонко пахнет. Наполеоновским взором он обозрел расстилавшийся пейзаж, а потом как бы невзначай перевел взгляд на Леру и Константинова. Это означало, что мешать парочке романтически любоваться панорамой новой Москвы он не хочет, но все же пора бы выяснить, что за секретность такая и тайные разговоры.

Лера повернулась спиной к голубому простору, положила локти на перила и согнутую в колене ногу пристроила – амазонка, одним словом, да еще и волосы летят.

– Значит, так, – сказала она и посмотрела по очереди на каждого из сообщников. – Есть у меня одна крамольная мысль. Следующего содержания. Что-то мне показалось, что Сосницкий решил Садовникова кинуть, а вину свалить на нас. То есть конкретно на меня. И поездка наша в Питер – просто…

– Подстава, – закончил Константинов.

– Просто для отвода глаз, – твердо договорила Лера, не любившая жаргон и позволявшая его себе только в разговорах с бандерлогами. – Мы как бы обо всем договоримся, а потом из Лондона скомандуют все остановить, потому что мы плохо договорились. Возможно такое?

Роман Полянский даже про свою сигарету забыл. Она тоненько дымилась у него в пальцах, а он во все глаза смотрел на Леру.

– А… с чего ты это взяла?!

Она сделала нетерпеливый жест:

– Ну… скажем так, мне показалось.

– Тебе показалось, что Сосницкий хочет нас подставить?!

– Да, – спокойно сказала она. Ее трудно было взять на испуг, вернее – невозможно.

Константинов молчал.

– Таким образом, мы не получаем финансирования и остаемся должны миллионов… несколько. Мальчики, у вас есть несколько миллионов на тот случай, если мы их кому-нибудь задолжаем?

– Но, – растерянно начал Полянский, – это же нелогично! Это просто… глупость, извини меня, Лера! Зачем Сосницкому таким странным способом гробить собственную газету, да еще успешную, популярную и все такое? У нас тиражи сумасшедшие, рекламы полно, у нас…

– Ну, допустим, затем, что просто так прикрыть нас он не может, ему нужен повод. Он его искусственно создает, вот и все.

– Да, но зачем?! Зачем?!

– Ну, предположим, затем, чтобы показать властям, что в будущих выборах ни он, ни его деньги участия принимать точно не будут.

– Сосницкий откажется от выборов?! Это невозможно.

– Почему? – спросил Константинов. – По-моему, вполне.

– И по-моему, вполне возможно, – поддержала его Лера. – Он может свой отказ от участия на что-нибудь обменять. На то, что ему сейчас больше всего нужно. К примеру, на гарантии, что в случае возвращения в Россию он не подвергнется ни преследованиям, ни экспроприации, ни национализации и так далее. Судьбу «Юкоса» не разделит. Спокойно займется своими делами. Все вокруг перестанут повторять, что Вадим Сосницкий Генеральной прокуратурой России объявлен в федеральный розыск и его фотографии разосланы в Интерпол, в Ми-6 и другие места. Он получит свободу передвижений и продолжит ковать свои миллиарды.

– Ему нужны деньги?

Тут Лера Любанова слегка рассмеялась.

– Ну, не думаю, что его интересуют деньги в нашем понимании. Его интересует… ох-хо-хо… ну, скажем, мировое господство. Он пересидел какое-то время, отдохнул, и все – вперед.

– А это… возможно?

– А почему нет?

Константинов все молчал, и его молчание тревожило Полянского. Опять получалось, что тот знает больше, настолько больше, что и говорить ему не нужно, и так все понятно.

– Подожди, – попросил Полянский, который не мог так загадочно молчать, как Константинов. Ему требуются разъяснения, вот пусть и разъясняют, а не молчат загадочно! – Садовников, лидер партии «Россия Правая», на выборах должен получить поддержку СМИ. Самая правая газета в стране – наша, и совершенно логично, что именно от нашей газеты он получит эту самую поддержку…

– Платформу, трибуну и плацдарм, – договорила Лера за него. – Все так.

– Наша газета пиарит его во время предвыборной кампании, и он набирает очки и получает голоса.

– Ну да, да!.. Все как обычно.

– Всем понятно, что его не выберут, да это и не нужно. Нужно нашуметь и заставить людей запомнить себя как радетеля за народные блага. Пока все правильно?

– Склифосовский, – сказала Лера и заправила за ухо летящие волосы. – Короче!

Но Полянский становился упрямым как мул, когда ему было нужно. Это его ценное качество было известно всем, и начальникам, и подчиненным. Из-за упрямства от него когда-то ушла жена, да так до сих пор и не вернулась!..

– Платформу и плацдарм Садовникову предоставляет Вадим Сосницкий. У Сосницкого подмоченная репутация и очень много денег.

– И очень много амбиций, – подсказала Любанова.

– Да. И амбиций. Наша газета принадлежит Сосницкому, и он обещал Садовникову и правому делу поддержку на выборах. И… что? Где подвох? Все это делалось уже десять раз, у каждой газеты и у каждого канала свой кандидат, которого они ведут, или парочка кандидатов! Зачем Сосницкому кидать нас посреди дороги вместе с Садовниковым?!

– Например, чтобы продемонстрировать властям и будущему президенту лояльность, – сказала Лера. – Это в девяносто шестом было непонятно, кто победит, то ли Ельцин, то ли Лебедь, то ли папаша Зю!.. А сейчас-то все понятно. Садовников бодро-весело начинает пиариться в нашей газете, использовать ее как трибуну, рупор и все такое. Проходит несколько месяцев, у Садовникова все хорошо, рейтинг растет, и свои денежки он отрабатывает. В этот момент вдруг Сосницкий перестает его поддерживать. Причем не просто перестает, а закрывает газету – по объективным причинам. Причины могут быть, например, такие. Мы, договариваясь с Садовниковым и подписывая с «Россией Правой» соглашение о сотрудничестве, нарушили пункт сто семнадцать прим Закона о средствах массовой информации, и Минпечать отзывает нашу лицензию. Придраться ни к чему невозможно. Любанова подписала бумаги не глядя. Юристы все проморгали. Садовников моментально теряет все набранные очки, потому что искать равноценную поддержку и платформу у него уже нет времени, а «Власть и Деньги» закрыли. Сосницкий вроде ни при чем, а у нас миллионные неустойки, процедура банкротства и продажа квартир, машин и детей.

– А Сосницкий заодно, – закончил Константинов, – таким образом демонстрирует полную лояльность единственному правильному кандидату. Потому что неправильный слетает, не дойдя даже до процедуры выборов.

– Вот именно, – согласилась Лера. – Ну, как вам схемка?

– Абсолютно неправдоподобно, – быстро сказал Полянский. – То есть, по-моему, это невозможно.

– Очень правдоподобно, – сказал Константинов неторопливо. – И легко технически.

Полянский пришел в раздражение.

– Быть может, я чего-то не знаю, и тогда тебе, Лера, придется мне объяснить. А на первый взгляд вся твоя теория гроша ломаного не стоит. Газета существует уже десять лет. Зачем Сосницкому может понадобиться именно сейчас ее угробить?! Перед самыми выборами?

Она пожала прямыми плечами:

– Я не знаю. Я просто делюсь с вами подозрениями.

– Но они откуда-то взялись, твои подозрения! Да еще перед самым подписанием договора!

Ни одному из них Лера не могла сказать, откуда взялись ее подозрения.

Пусть пока думают, что она просто выдумала их. Решила перестраховаться. Напустить туману. Запутать следы. Что там еще можно сделать?..

– Тогда, может, тебе заболеть быстро и неизлечимо? – предложил Константинов.

– То есть подать в отставку?

– Ты что, – обиделся он, – с ума сошла?! Нет, просто месяцок в Кардиоцентре полежать, потом в Юрмалу поехать, пройти реабилитационный курс, потом еще полечиться, уже от печени, например. А?

– А Садовникова заберут себе Боголюбов и газета «БизнесЪ», да?! Нет уж, на это я пойти не могу! Мне надо посоветоваться с шефом, Михайло Иванычем!

– Ну и пусть Боголюбов забирает, – сказал совершенно запутавшийся тезка великого режиссера, – если твои предположения правильны…

– А если неправильны? – перебила Лера. – Если неправильны, значит, мы своими руками поднесем конкуренту на блюдечке с голубой каемочкой несколько миллионов долларов, почет, славу и тиражи. Не знаю, как вы, а я не настолько люблю конкурентов.

– Может, потянуть? – предложил Константинов. – Просто потянуть, и все, не три месяца, конечно, а несколько дней.

– Зачем?

– За это время может что-то проясниться.

– Как? Что? И кто будет прояснять? Или частного детектива наймем, чтобы он слетал в Лондон и выяснил у Сосницкого его истинные намерения?

– Да, – согласился Константинов. – Глупость. Но я не знаю, как подстраховаться.

– И я не знаю, – согласилась Лера Любанова. – А великий режиссер знает?

Полянский был растерян.

Пожалуй, впервые за все время работы, за полгода, наверное, Лера увидела его растерянным. Куда только подевался скучающий лорд Байрон?..

– Но ведь Сосницкий… наш. Разве он может нас… сдать?

– Что значит «наш»? Наш – это чей? – Лера сняла ногу с невысокого парапета, зацепилась каблуком, Константинов ее поддержал. – Прежде всего он очень деловой человек, интересы которого простираются по всему миру, а амбиции так вообще до звезд! Что ему какая-то отдельно взятая газета, хоть бы и его собственная? Если деловые интересы перевесят, он о нас даже не вспомнит!

– Это все понятно, – нетерпеливо перебил ее Константинов, – и все-таки как подстраховаться?! Я никаких вариантов не вижу.

– Я тоже не вижу, Саш, – печально сказала Лера. – Поэтому я вам все это и изложила. Для повышения бдительности. Роман, ты должен на переговорах смотреть в оба, как бы я чего не проморгала. Саша, ты здесь тоже должен смотреть в оба. Может, позвонить кому-нибудь? У тебя есть знакомые в газете Боголюбова?

– Ну конечно, есть! Можно подумать, у тебя нет!

– И у меня есть, но я не хочу звонить, чтобы не было лишних разговоров. Ты у нас человек творческий, к политике отношения не имеешь, тебе все простительно. Позвони сегодня или завтра, попробуй узнать, нет ли каких слухов или подозрительных событий.

– Что есть подозрительные события?

– Ну, может, Боголюбов уже повстречался с Садовниковым или что-то в этом роде. Или регулярно встречается. Ну, хоть что-нибудь, что может связывать Боголюбова, Садовникова и Сосницкого! Вдруг это нас куда-то выведет. Позвонишь, поболтаешь?

– Поболтаю, – согласился Константинов. – А ты будь осторожна. Рома, приглядывай там за ней.

Полянский сосредоточенно кивнул.

Они вернулись в кабинет и быстро разошлись по своим делам.

Лера сказала, что ей нужно забрать из химчистки вещи и еще съездить на новую квартиру, где все продолжался ремонт, который должен был закончиться еще месяца три назад. Константинов привычно попенял ей, что она все делает сама, могла бы попросить кого-нибудь, например, его, Константинова, а Лера привычно сказала ему, что полагаться на мужиков не желает, ибо все равно в этом нет никакого смысла.

Полянский постоял, потом пробормотал, что завтра будет ждать ее в аэропорту, и ушел, расстроенный.

Константинов вышел следом и, проводив лорда Байрона глазами, вытащил из кармана мобильник.

– Это я, – сказал он зачем-то, хотя на том конце отлично знали, что это он. – У меня через полтора часа самолет, мне нужно ехать. Нет, она не в курсе. Ну, она же меня и задержала! Я вернусь раньше ее, она ничего не узнает. Никто ничего не узнает.

Мелисса Синеокова ела яблоко и уныло смотрела в стекло, за которым почти до самого леса простирался серый асфальт, а на нем – в ряд – серебристые самолетики, похожие с большой высоты на склеенные модели из детского конструктора. Внизу, под самым окном, неслышно проходили непривычно широкие автобусы. Притормаживали под плоской крышей терминала, выпускали людей и катили дальше. Куда дальше – Мелисса вытянула шею и посмотрела, – было не видно.

У нее за спиной гудел ровным гулом зал ожидания, визжали какие-то дети и жизнерадостно хрюкал и булькал игровой автомат. С левой стороны был крошечный бар, похожий на бар гостиницы «Интурист» в Сочи времен перестройки и ускорения. Вокруг высокой пластиковой стойки располагались три довольно ободранных табуретки и еще пара столиков на шатких алюминиевых ножках. На полках стояли бутылки со спиртным и перевернутые вверх дном рюмки. Кофейный аппарат в углу пускал пар.

Мелисса с удовольствием выпила бы кофе и покурила, но курить здесь было запрещено, и присесть негде, все столики заняты, но она решила, что не уйдет, будет караулить, и как только хоть одно место освободится, кинется и займет его. Лететь в Питер ей не хотелось.

Как-то с утра все не заладилось, и даже предстоящая поездка казалась теперь не праздником жизни, а пустой тратой времени и сил. Мелисса Синеокова доела яблоко, грустно осмотрела огрызок – нельзя ли еще откуда-нибудь откусить – и стала искать урну. В зоне видимости не оказалось никакой урны. Обнаружилась только одна, довольно далеко, возле двери, на которой была нарисована девочка в юбочке, но идти туда нельзя. И так она все время ощущала повышенное внимание, хоть и водрузила на нос темные очки и повернулась к общественности спиной.

И еще мерещилось странное – вдруг показалось, что в очереди на регистрацию позади нее стоит курьер из издательства Витя Корзун, маялась-маялась, обернулась, нет никакого Вити, а дядька, на которого она уставилась, моментально сложил лицо в сладкую, вопросительную улыбку. Мелисса рассеянно улыбнулась ему в ответ, и вдруг Витя мелькнул уже на улице, за стеклами – неужели опять показалось!

Если это видение, то какое-то неправильное – кому же это в видениях мерещится курьер, а не апостол Петр?! Что это за видение такое – про курьера?!

Может, не лететь?..

Выйти сейчас из зоны ожидания, забрать машину со стоянки и поехать домой, сесть за компьютер – работать, работать и работать!..

Ах, как Мелисса Синеокова любила свою работу! Вот и сейчас, брошенная на полуслове, она манила и притягивала. Словно магнит.

…Значит, так. Пусть тот самый, которому героиня звонила, окажется не тем, про кого она думала, а ее соседом, который подсоединился к телефонной трубке. Нет, не годится, потому что сосед у нее просто какой-то болван, а болван не может присоединиться к линии. И редактор потом скажет, что это… как же он говорит в таких случаях?.. что это шито белыми нитками, вот как.

Ну хорошо.

Значит, пусть героиня звонит, а он в это время приезжает и слышит весь разговор. Он думает, что она разговаривает с убийцей, и решает, что она тоже замешана и он должен ее спасти. Нет, это тоже не годится, потому что тогда выходит, что она должна говорить по телефону как-то так, чтобы было понятно, что это связано с преступлением, а что такого опасного можно заставить ее сказать по телефону?! Она же добропорядочная мать семьи, а не какая-то там профурсетка!

В задумчивости Мелисса Синеокова слопала огрызок, который намеревалась выкинуть, а жесткий яблочный хвостик сунула в задний карман джинсов – не бросать же на пол, в самом деле!

Ремень от кофра, в котором был ноутбук, поминутно съезжал у нее с плеча и тянул за собой щегольскую джинсовую курточку, которую Мелисса обожала. Она поправляла ремень, но он начинал ехать, как только она переставала придерживать его рукой. И сесть, как назло, некуда!..

И зачем только она навек поссорилась с Васькой?! Ну зачем, зачем!.. Она никогда с ним не ссорилась, она умная женщина, знает, как вести себя, и вот на тебе! Поссорилась, да еще накануне поездки!..

Сзади ее вдруг сильно толкнули, так, что почти ткнулась носом в стекло, и проклятый ноутбук слетел с плеча, и она поймала его только в последний момент. Вот была бы катастрофа, если бы он грохнулся на пол! Конец пришел бы ее роману – ужас!

Очень разгневанная, Мелисса Синеокова повернулась, чтобы от души высказать грубияну и наглецу, который ее толкнул, все, что она о нем думает, и обнаружила двух тетушек, которые таращились на нее, как на заспиртованных сросшихся близнецов из Кунсткамеры.

Мелисса открыла и закрыла рот.

– Извините, – громко и радостно сказала одна из тетушек. Они были крепкие, полные, цепко держали свои сумки и смотрели на нее снизу вверх. Она была очень высокой, и почти все люди на свете смотрели на нее снизу вверх.

Кроме Васьки, с которым ее угораздило поссориться. Васька смотрел на нее только сверху вниз.

– Ой, а мы вас узнали, – радостно затараторила вторая. – Вы ведь Мелисса Синеокова, да?

Толкнули специально, поняла Мелисса, чтобы я оглянулась. Все ясно.

Она моментально затолкала в себя все слова, которыми собиралась наградить обидчика, и навесила на лицо широкую улыбку. Это называлось «давать знаменитость».

Придется давать, а куда деваться?! Никто ее не заставлял становиться знаменитостью, сама стала!

– Здравствуйте, – сказала она хорошо поставленным голосом. Боковым зрением Мелисса все время отслеживала столики в доперестроечном баре. Вот мужик сложил газету, лениво посмотрел по сторонам и снял ногу с ноги. Может, собирается уходить?

– Ой, а мы все-все ваши книжки перечитали! – затараторила первая. – Все до одной! Вы так хорошо пишете, так жизненно, все про нас! Мы с Раечкой даже библиотечку особую завели, чтобы читать и обмениваться!

– Мы обмениваемся с Галочкой, – подхватила вторая. – И все наши девочки тоже обмениваются.

– Спасибо вам большое! – сказала Мелисса голосом знаменитости и подбавила сердечности в улыбке. – Это очень приятно.

– Ой, а кино нам не понравилось! Это вы кино снимали или не вы?

– Я не снимаю кино. Кино снимают режиссер и продюсер.

– Да что ж вы им не сказали, что убийца совсем по-другому выглядеть должен?!

– Я не участвую в съемочном процессе.

– Ой, а вы нам с Раечкой автограф не дадите?

– Конечно. С удовольствием.

– Только нам не на чем. У вас есть на чем?

У Мелиссы на такой случай был припасен особый блокнотик. Она полезла за ним. Мужик в баре расстегнул свой портфель и уставился в него, как будто соображал, что там такого может быть интересного.

– Да-да, я – Галя, а моя подруга – Рая. У нас и мужики читают! Мой-то позавчера закрылся в туалете и не выходит! Я ему стучу-шумлю, а он, оказывается, там с вашей книжкой засел!

– Ну надо же, – подивилась Мелисса.

У нее было отлично развитое воображение, и она живенько представила себе мужа Раечки в тренировочных штанах и не слишком чистой майке восседающим на унитазе с ее книжкой в руках.

– Ой, спасибо вам большое! Вот спасибо! Нам никто не поверит, да, Галочка?

– Никто не поверит!

– А на телевизоре вы сами снимаетесь?

– Ну конечно, сама.

– А как же вы здесь, когда ваша передача уже через двадцать минут?!

– Ну это же не прямой эфир! Мы в записи выходим!

– Ой, ну надо же! А у меня дочка мечтает в телевизоре выступать, может, вы ей поможете, а? Ну, как-то пристроиться!

Зачем я поссорилась с Васькой, думала в это время писательница Мелисса Синеокова. И он хорош, знает, что в Питер сегодня лететь, и ссорится, тоже мне мужчина! Если бы он был со мной, все было бы легко и просто и эти тетеньки не раздражали бы меня так сильно.

– Я сейчас дам вам телефон, – сказала Мелисса. – Это пресс-служба нашего издательства. Вы позвоните, и вашу дочку запишут на съемки. В качестве зрителя, конечно.

– Нет, а на работу, на работу как ей устроиться?

– Я не знаю, – искренне сказала Мелисса, и то ли у Галочки, то ли у Раечки вытянулось лицо, стало недовольным, как будто писательница заняла у нее сто рублей и только что отказалась отдать. – Нужно искать работу на телевидении, а потом постепенно делать карьеру. Извините меня, пожалуйста!

– Ой, а вы куда же?!.

Она протиснулась мимо подруг, которые не отрывали от нее глаз, шмыгнула за стойку с журналами и плюхнулась на шаткий стульчик, с которого только что поднялся мужик с портфелем. Стульчик показался ей утлым и неустойчивым, и высоченной Мелиссе сидеть на нем было неудобно, зато она моментально сняла с плеча осточертевший ей ноутбук и пристроила его в ноги. Потом достала из кармана курточки мобильный телефон и посмотрела в окошечко.

Окошечко показывало время, а больше не показывало ничего. Васька не звонил. А она так надеялась! Она надеялась и думала, что пропустила звонок, не услышала! Впрочем, надежда еще оставалась. Наверное, в зоне досмотра телефон не принимает! Ведь может такое быть? Вполне может!

Тут оказалось, что для того, чтобы заказать кофе, нужно подняться и идти к стойке, а как только она поднимется, место тотчас же займут, это ясно. Вокруг бара дислоцировался народ, нацелившийся на три вожделенных столика, в надежде, что какой-нибудь освободится. Их, нацелившихся, много – вон в три ряда стоят.

Мелисса беспомощно оглянулась на барменшу. В темных очках она видела не слишком хорошо.

– Девушка! А девушка!

– Стол сейчас вытру.

– Девушка, а можно у вас кофе попросить!

Девушка моментально утратила к Мелиссе всякий интерес и стол раздумала вытирать.

– У стойки заказывайте.

– Я не могу, у меня ноутбук очень тяжелый!

– А мы не разносим. У стойки заказывайте и берите.

– А можно я отсюда закажу?

– У нас со столиков не заказывают. Только со стойки.

Круг замкнулся, поняла Мелисса Синеокова. Не дадут мне кофе. «Со столика» не положено, а к стойке подойти нет никакой возможности.

Если бы Васька был с ней, все ее затруднения разрешились бы моментально. Он воздвиг бы на одно монументальное плечо ее компьютер, на другое, не менее монументальное, дорожную сумку в вензелях и кренделях прославленной европейской фирмы. Мелисса очень гордилась своей сумкой. С ней она чувствовала себя немного принцессой Дианой, совершающей «визит доброй воли». Ей представлялось, что Диана должна была путешествовать именно с такой сумкой.

Васька страшно ругался, когда Мелисса ее купила.

«Что за бред, – говорил он сердито, – что это за сумка, которая стоит полторы тысячи долларов?! Что в ней может стоить полторы тысячи долларов?! В ней даже отделений нет!»

«Да не в отделениях дело, – отвечала Мелисса глупому Василию. – Ну, ты посмотри, какая кожа, и вот висюлечка, а тут, видишь, карманчик и «молния»!»

И она гладила шершавый коричневый бочок с кремовыми буквами, переплетенными между собой, а Васька крутил лобастой башкой и фыркал.

А теперь они поссорились, и он даже не позвонил ей утром, хотя знает, что она должна лететь в Питер, и летит теперь одна, и кто угодно может к ней пристать или украсть у нее сумку с вензелями!

Она снова вытащила телефон с целью проверить, не появилось ли неотвеченных Васькиных вызовов.

Никаких вызовов не появилось.

Тогда она достала старый-престарый органайзер, который когда-то начальник подарил ей на день пролетарской солидарности всех революционных женщин-работниц. Органайзер был толстый, тяжелый, в дерматиновом черном переплете, похожий на старого ворчливого деда. Она столько раз добавляла в него страницы, что он почти не закрывался, кнопочка все время расстегивалась.

Пошарив в сумке, она добыла ручку и на чистой странице написала: «Васька не звонит. Жду-жду, а он все не звонит. Может, он решил меня бросить? Я этого не переживу. Кажется, ей-богу, пойду и утоплюсь. Что я буду без него делать?! Мы вчера поссорились, я в Питер улетаю, а он не звонит! Вот если он еще через пятнадцать минут не объявится, я ему сама позвоню!»

– Девушка, вы будете заказывать или нет?

– Да. Кофе мне, пожалуйста.

– Встаньте и подойдите. Мы со столиков заказы не принимаем.

Тут обнаружилось, что Галочка и Раечка галсами продвигаются к ее столику и уже почти придвинулись вплотную.

Мелисса нацепила улыбку и даже очки на лоб подняла, чтобы «давать знаменитость» по полной программе.

– Ой, я извиняюсь, – сказала та, чей муж в туалете читал Мелиссину книжку, – ой, извиняюсь, но я хотела спросить…

– Да?

– Ой. – Они переглянулись и как по команде вытаращили глаза. – А мы вот все время с девочками спорим, у вас силиконовая грудь или натуральная?

Улыбка Мелиссы даже не дрогнула.

– Натуральная.

– Я же тебе говорила! – сказала Галочка Раечке. – Что я тебе говорила?! А вас по правде зовут Мелисса Синеокова?

– Нет. Это псевдоним.

– А как вас по правде?..

– Меня зовут Мила Голубкова. По паспорту.

– То есть как Мила? – поразились Галочка и Раечка. – Это что же за имя такое?!

– Людмила.

– А-а… – протянули Раечка и Галочка.

Мелиссе показалось, что они разочарованы.

«Мелисса Синеокова» звучало, конечно же, шикарней. А то Людмила Голубкова! Ну, куда это годится?! Разве у звезды может быть фамилия Голубкова?!

В это время зазвонил телефон, и, чуть не опрокинув оставшийся от мужика стакан, который принципиальная барменша так и не убрала, Мелисса схватила трубку.

– Да!

– Милка, это я.

Звонила лучшая подруга Лера Любанова. Очень хорошо, что она позвонила, но Мелиссе хотелось, чтобы позвонил Васька. Вот ничего ей сейчас так не хотелось, как того, чтобы он просто взял и позвонил!..

– Ты где?

– В Шереметьеве. – Она опустила на нос очки и двинулась вместе со своим шатким стулом, чтобы как-то скрыться от Галочки и Раечки, которые продолжали стоять перед ней. – Я в Питер лечу, на съемки.

– Вот так всегда, – сказала в трубке Любанова. – Вот все в Питер на съемки летят, а я одна, как дура, прусь туда же на переговоры!

– Ты в Питер летишь?

– Ну да. Завтра утром.

– Так я завтра оттуда уже уеду, – огорчилась Мелисса. – Что ж ты мне не сказала, что тоже собираешься, Лерка! Я бы все по-двинула и завтра с тобой полетела!

– А ты мне что не сказала?! Я бы все подвинула и сегодня с тобой полетела!

Круг опять замкнулся, подумала Мелисса. Вот ведь какой сегодня день. Как с утра не заладился, так даже кофе невозможно выпить и с лучшей подругой повстречаться в городе на Неве!

– Ты только не забудь, что в выходные вы у меня на даче.

– Я не забыла, Лер.

– Ну, хорошо, что хоть это не забыла, с твоим-то склерозом!

Считалось, что, как человек творческой профессии, Мелисса все забывает, путает и ничего толком не знает.

– Тогда мягкой тебе посадки, и Ваське привет.

– Васьки нет. Мы поссорились.

– Как?! – поразилась Любанова. – А где он?

– Дома, наверное.

– Постой, Голубкова. Ты чего, одна в Питер летишь?

– Ну… да.

– Дура, что ль, совсем?! – грубо спросила Лера. Это она умела. – Куда тебя понесло одну?! Ты ж у нас мировая знаменитость, тебя там сейчас на куски порвут!

– Никто меня не порвет, – быстро выговорила Мелисса, косясь на теток, – никому я не нужна.

– Вот я сейчас позвоню твоему Ваське и скажу, чтобы он срочно чесал за тобой в Шереметьево.

– Посмей только!

– А мне что? Я посмею! Кроме того, мне тебя, дуру, жалко! Это же надо было сообразить, одной переться!

– Ничего со мной не будет. Я женщина-асфальтоукладчик.

– Это нам известно, но полоумных-то вокруг полно!

– Лер, угомонись. Все будет хорошо. И не вздумай Ваське звонить!

Она нажала кнопку отбоя на телефоне и вздохнула.

Галочка и Раечка придвинулись еще ближе и смотрели на нее с жадным любопытством.

– Ой, а кто ж это такой… Вася? Вот вы сейчас говорили!.. Это ваш муж, да?

– Да, – буркнула Мелисса.

– Вот я тебе говорила, что грудь у нее натуральная и муж у нее есть. А дети у вас есть?..

Рядом с ней вдруг резко загремел стул, так что ноутбук сдвинулся и наехал ей на ногу, и усевшийся напротив мужчина загородил ее спиной от любознательных тетушек.

– Что ж ты себе даже грудь не спроворила какую следует? – весело удивился мужик. – Общественность волнуется. Вот объясни общественности, почему у тебя ни фига не силиконовая грудь!

– Привет, – сказала Мелисса и поправила под столом ноутбук.

– Здорово.

Его звали Герман Садовников, и он был лидером какой-то политической партии со смешным названием, то ли «Россия справа», то ли «Правая жизнь», то ли еще что-то в этом духе. Он был шикарный, широкий и высокий, в сером распахнутом плаще, в дорогом костюме, и даже носовой платочек выглядывал из кармана, и пахло от него сигарами и дорогой парфюмерией, все как положено.

Мелисса его ненавидела.

– Коля, – приказал он неприметному молодому человеку в дешевом костюме и бордовом галстуке, охраннику, должно быть, – закажи нам кофе и два двойных виски. Ты все еще пьешь виски?

– Пью, – с ненавистью сказала Мелисса.

– Вот и отлично.

Он повозился на стуле, устраиваясь поудобнее, глянул на тетушек-поклонниц и шутливо на них прикрикнул:

– Брысь!

Тетушки засуетились, ринулись в разные стороны и быстро пропали в толпе.

Герман повернулся, откинулся на спину, склонил голову набок и стал рассматривать Мелиссу.

– Хороша, – оценил он через некоторое время. – Разъелась малость, но по-прежнему хороша. А что же диеты, не помогают?

Она молчала, смотрела ему в лицо.

– А мне помогают, – поделился Герман. – Я в прошлом году пятнадцать килограммов сбросил. Впрочем, я дорого худел, по гемокоду. По группе крови.

– Это я знаю, – сказала Мелисса. – Это когда за пятьсот долларов тебе пишут, что нельзя есть булки и жирную свинину и запивать газированной водой. Это хорошее дело.

– Все язвишь?

– Да где мне!

Подскочила девушка, прибрала со стола грязные стаканы, вытерла исцарапанную пластмассу и посмотрела преданно.

– Вам чего, милая? – спросил Герман.

– Мне автограф бы, – смущенно пролепетала девушка, которая ни за что не соглашалась принять Мелиссин заказ «со столика», – ой, вы знаете, как я вас люблю! Все-все перечитала, и мама вас любит тоже! И передачу мы вашу смотрим с удовольствием.

– Спасибо, – сказала Мелисса и потянулась за блокнотиком. – Как зовут вашу маму?..

– Я и вас знаю, – радостно сообщила девушка Герману Садовникову, пока Мелисса старательно выводила «с наилучшими пожеланиями», – вы из Думы, да?

– Да, – сказал Садовников не слишком любезно. Как видно, привык быть в центре внимания, и теперь его задело, что Мелисса его затмила. – И пепельницу нам подайте.

– Да здесь вообще-то нельзя курить, – сказала девушка, – но только для вас подам.

– Спасибо, – поблагодарила Мелисса и протянула листочки с «наилучшими пожеланиями». – Спасибо вам большое!

– А ты, оказывается, популярна.

– Да, – сказала Мелисса Синеокова твердо. – Я популярна.

– Ну молодец, – лениво протянул Герман. – Ты знаешь, я рад, что из тебя что-то вышло. Очень рад. Честно сказать, не ожидал. Думал, останешься ты жопастой дурой, и все.

Она молчала, смотрела на него.

Сколько лет прошло, и не больно уже, и не страшно, и все позади, а все равно внутри как будто вдруг что-то мелко затряслось.

Какой-то жизненно важный механизм засбоил, стал работать в аварийном режиме, замигал всеми аварийными лампочками. Вот сейчас остановится, захлебнется, и с ней что-нибудь случится – в обморок бухнется или упадет, заплачет и начнет биться.

Все возможно. В присутствии этого человека возможно все.

Она посмотрела на свои пальцы, сжавшие телефон, и приказала им разжаться. Они не разжались, и тогда другой рукой она отлепила пальцы от аппарата.

Герман наблюдал за ней.

– Дурочка, – фыркнул он. – Вот дурочка-то! Все такая же истеричка?

Ему нравилось, что он… действует на нее, а в том, что «действует», не было никаких сомнений. Он вспоминал о ней очень редко, только когда случайно видел по телевизору или на каких-то светских мероприятиях. Подходить не решался: кто ее знает, она всегда могла ляпнуть что-нибудь оскорбительное, себе дороже! Но воспоминания были сладкие, волнующие, душные и притягательные. Все-таки тогда все было по-другому, он был молодой, горячий, и вся жизнь была впереди – ах, время, время, времечко!..

Девушка, метавшаяся от барной стойки к их столику, последовательно выставила пепельницу, два пластмассовых стаканчика – в каждом по глотку янтарной, сильно пахнущей жидкости – и две чашки кофе с пластмассовыми ложечками на блюдце.

– Объявляется посадка на рейс 486 до Санкт-Петербурга, – усталым голосом сообщил динамик. – Просим пройти на посадку, выход номер десять.

– Еще посидим, – решил Садовников. – Куда нам торопиться! Ну, твое здоровье!

Он опрокинул в себя стаканчик, подышал, как будто хлебнул самогону, и опять откинулся на спинку стула.

– Что ж ты не через депутатский зал? – спросила Мелисса. – Или ты уже не депутат?

– Я-то? Я депутат. Фракция «Россия Правая», слыхала? Так вот, я ее лидер.

– Слыхала, – согласилась Мелисса и глотнула виски. – Вы на прошлых выборах едва-едва свои четыре процента набрали.

– Это ты так меня подкалываешь, да?

– Нет.

– Дурочка, – с удовольствием сказал Герман и даже засмеялся от удовольствия. – Нет, все вы бабы – дуры! Чем дольше живу, тем больше в этом убеждаюсь. А через депутатский зал я принципиально не летаю. Чего я там не видал? А здесь я… с народом рядом!

– Ря-ядом, – протянула Мелисса. – Извини, Герман, мне нужно идти. Уже посадку объявили.

– Да никуда он не денется, самолет этот, – сказал Садовников. – Без нас не улетят. Коля, еще виски закажи там. Ну, а как вообще жизнь? Ну, что ты прославилась, я знаю, это все знают, а жизнь как? Семья? Дети?

Жизненно важный механизм застучал еще сильнее, теперь он бил в горло и желудок, и от этого мягко подкатила тошнота. Тугой комок тошноты, похожий на скрученную вату.

Волосатый комок скрученной ваты в горле.

Она не станет вспоминать. Она не может вспоминать.

Ей было двадцать пять лет, и она забеременела от него, идиотка. Мало того что забеременела, так еще имела глупость ему об этом сказать.

«Идиотка», – стучал моторчик. «Раззява», – визжал моторчик.

Он требовал сделать аборт, а она отказывалась. Во-первых, она сильно его любила, а во-вторых, мама сказала, что нельзя прерывать первую беременность. Это может кончиться плохо. В-третьих, она, романтическая дура, убедила себя, что он тоже ее любит и просто не понимает своего счастья.

Три месяца он не давал ей проходу, настаивал на аборте, и в конце концов, очень удивленная, она сказала ему, что ее беременность не имеет к нему никакого отношения, что она все равно родит и они с мамой и папой…

Моторчик уже не просто трясся, он подпрыгивал и захлебывался, и было ясно, что дальше вспоминать нельзя.

Срок был уже почти четыре месяца, когда Герман явился к ней домой. Выходной день, родители на даче, и она стала поить его кофе и кормить ватрушкой, которую утром пекла мама, так что пахло на весь дом, а ее невыносимо тошнило. Она всегда очень любила запах маминых пирогов, но теперь по утрам ее то и дело рвало, и мама уговаривала ее потерпеть, уверяла, что скоро пройдет.

Что он подливал ей в кофе, она так и не узнала, но вдруг ее повело, в глазах поплыли чернота и зелень и еще какие-то невозможные горящие круги. Она время от времени приходила в себя и опять теряла сознание. Она помнила его машину – уже в лохматом девяносто пятом году у него был лимузин, – и она вдруг словно сознавала себя в этом лимузине, в пижаме и тапочках, неудобно завалившейся на сиденье.

Он привез ее к себе на дачу. Там ее привязали к кровати и сделали аборт, без наркоза и обезболивающих. Она помнила, как возлюбленный и отец ее погибающего ребенка деловито распоряжался, чтобы «тащили на чердак, потому что внизу она все кровищей зальет», и какой-то пьяненький мужчинка, от которого несло гороховым супом, луком и водкой, лез ей внутрь, ковырялся и чем-то гремел, а она орала и вырывалась, а потом перестала, когда ничего не осталось – ни ее, ни ребенка, только огромная боль, похожая на те самые жуткие круги в глазах.

Она очнулась не скоро, в крови и грязи, когда уже никого не было на даче, только глуховатая домработница, которая швырнула ей какие-то штаны и велела убираться, пока ее не погнали из «приличного дома грязными тряпками».

– Ошалели совсем, шлюхи! Уж и в дом лезут, шалавы проклятые! Убирайся отсюда, убирайся, кому говорят! Подлегла под мужика, а отвечать не хочешь? Изгваздала мне тут все! Пошла отсюда!..

Никто не стал подавать в суд, и отец, вопреки сюжету кинофильма «Ворошиловский стрелок», не пошел с ружьем убивать ее возлюбленного.

Отец ни о чем и не узнал. Он умер бы, если бы узнал, а Мелиссе, тогда еще Миле Голубковой, не хотелось, чтобы из-за нее погиб не только ребенок, но и отец.

Ей самой Герман все объяснил.

– Ты дура совсем, – сказал он, покуривая сигаретку. – Ну зачем мне твой ребенок? У меня карьера, работа, меня пресс-секретарем в Женеву отправляют, я женюсь в июле. Моя девушка – дочь Филиппова, ну, Филиппова, у него компания «ННН», по телевизору каждый день реклама. А кто тебя знает, вдруг ты с меня алименты потребуешь или станешь к ней приставать, чтобы она тебе на ребеночка давала, а у нас с ней все по-честному, любовь у нас с ней!.. Она знает, конечно, что я не последний девственник Америки, но детей у меня нет и не было. А ты не трусь, жопастая! Ты себе найдешь автослесаря, или крановщика, или летчика найдешь, и все будет у тебя тип-топ! Поняла, что ли? И не вздумай в милицию стукнуть. У нас везде свои, и генеральный прокурор вчера у нас на даче соседскую Маринку щупал! Они с отцом подпили, ну, и куражились по пьяной лавочке, козлы старые! Так что, если проблем не хочешь, сиди тихо и спокойно, получай удовольствие от жизни. И матери своей скажи, чтобы получала. Если полезете на меня в открытую, я тебе даже легкой смерти не обещаю. Монтировками забьют да еще трахнут по кругу. Каждую. Поняла, жопастая?!

Она долго лечилась, да так и не вылечилась.

Месяца через два из Министерства иностранных дел, в котором она служила и где когда-то начался роман с красавцем и умницей Садовниковым, ее уволили «по сокращению штатов». А потом у нее какая-то сложная болезнь сделалась, вроде мозговой горячки, и она еще лежала в институте нервных болезней на Шаболовке.

С тех пор прошло десять лет.

С тех пор не было ни одной ночи, когда она не просыпалась бы от собственного воя, и все ей виделась металлическая кровать с сеткой, к которой намертво прикручены ее раздвинутые ноги, и между ними мужик, пахнувший луком и водкой, который ковыряется и страшными инструментами убивает ее почти четырехмесячного ребенка.

Жизнь не кончилась. Жизнь стала совсем другой.

– Кто на Петербург? – истошно закричала рядом тетка в синем плаще и с рацией, которую она смешно держала под мышкой. – Проходим, кто на Петербург! Сюда проходим!

– Дурдом! – пробормотал лидер партии «Россия Правая». – Вроде в Европе живем, а орут как в деревне! Ну, вот теперь пошли!

– Ты тоже в Питер?

– Это ты тоже, – сказал он с нажимом. – А я именно в Питер.

Мелисса повесила было на плечо ноутбук, но Садовников мигнул, кивнул, подскочил охранник и снял ноутбук у нее с плеча. Мелисса не давала, но он все равно снял.

– Позволь уж мне поухаживать. – Садовников галантно пропустил ее вперед.

– Да ведь это не ты ухаживаешь, а твой… прихехешник.

– Кто?

– Здравствуйте! – заулыбалась, увидев Мелиссу, девушка на контроле. – А вы Синеокова, да? Мелисса Синеокова? Я все ваши книжки прочитала и передачи смотрю!

– Спасибо вам большое!

– Да какая она Синеокова, она Голубкова! – с веселым глумлением воскликнул рядом Герман. – Не верьте ей, девушка, я это точно знаю!

Девушка посмотрела на него. Мелисса сжала в кармане джинсовой куртки телефон.

Ну, позвони. Ну, позвони же.

Скажи, что ты меня любишь, что я тебе нужна. Что у нас все хорошо.

Ну, пожалуйста.

Они спускались по лестнице, и Герман ее даже под руку придерживал, кавалерствовал изо всех сил.

– Так как семья? Дети?

– Отлично, а как у тебя? Как твоя жена?

– Которая? – весело удивился он. – У меня уже третья.

– А она чья дочь?

– М-м-м, – протянул Садовников, – ты еще и кусаться хочешь? Она дочь Рахимова, президента «Интер-нефти». Двое пацанят, один от той, а второй уже от этой.

Они спустились в квадратное помещение под крышей, где сильно дуло и тянуло сигаретным дымом.

Мелисса достала сигарету и быстро закурила.

Сейчас придется выключить телефон, а он так и не позвонил.

Не позвонил, несмотря на то, что в зале ожидания к ней привязался Садовников!..

– Ну а принудительные аборты ты больше никому не делаешь? Или предохраняться научился? Кто там у вас в комитете по делам материнства и детства? Страхова Тамара? Небось она тебя научила планированию семьи и использованию презервативов по назначению, а, Герман?

Он вдруг сильно испугался. Неожиданно сильно.

Большое, крепкое, белое лицо дрогнуло, и он стрельнул по сторонам глазами и от этого стал похож на рецидивиста Копченого из знаменитого фильма.

– Ты бы держала язык за зубами, – сказал он тихо. – По старой памяти. У тебя все равно ничего нет. Ни свидетелей, ни доказательств.

– Зачем мне свидетели и доказательства, Герман? – спросила Мелисса спокойно. Жизненно важный моторчик затихал, работал уже почти спокойно, постукивал себе. – Я тебе репутацию могу в два счета испортить. Пара публикаций, к примеру, в газете «Власть и Деньги» и еще в каком-нибудь «Бизнесе», и достаточно.

– Я тебе не Тони Блэр, меня на мушку не возьмешь. Ну и что – публикации? Кто в них поверит?!

– Да никто не поверит, – продолжала Мелисса, с изумлением обнаружившая, что он боится! Она видела его испуг, как будто это было написано черной краской на его сером плаще. Огромная кривая надпись – «Я напуган».

– Вот именно.

– Никто не поверит, если Катя Сидорова из Тамбова напишет, что забеременела от Дмитрия Нагиева. А я-то ведь не Катя Сидорова из Тамбова. Мне люди доверяют. Да ты только что видел, наверное!

– Извините, пожалуйста, вы Мелисса Синеокова, да?

– Да. – Она повернулась, нацепила улыбку «даешь знаменитость». – Вам автограф?

– Если можно.

– Конечно, можно. – Мальчишка лет семи, которого женщина держала за руку, заглядывал снизу ей в лицо, и отец улыбался издалека. – А как зовут вашего сына?

– Егор. А мужа Дима!

Мелисса подписала всем троим, сигарета ей мешала, и она все время разгоняла дым свободной рукой.

Герман наблюдал за ней.

– Только попробуй что-нибудь вякнуть прессе, – тихо сказал он, как только троица отошла, – и я тебя убью.

– Или я тебя, – предложила Мелисса. – Хочешь? Ты отстал от жизни, Герман! У меня теперь миллион возможностей, много денег и даже собственная служба безопасности!

Тут она приврала немного. Никакой такой службы у нее нет, конечно, но у нее есть Василий. То есть был. До вчерашнего дня.

– Посмотрим, – сказал Садовников задумчиво, будто уже начал прикидывать, как именно он ее убьет.

– Посмотрим, – согласилась Мелисса.

Играла арфа, и журчащие, перетекающие звуки действовали Лере на нервы. Вся обстановка в духе начала прошлого века – латунные ручки, газовые рожки, амуры, красный плюш, начищенный медный самовар на гнутых упористых ногах и официанты в русских рубахах – казалась надуманной и слишком претенциозной.

Лера Любанова, которая очень любила этот прославленный отель в самом центре Санкт-Петербурга, его традиционность, аристократическую сдержанность, его обеденные залы в «русском духе», его паркеты и люстры, которая специально выбрала для переговоров именно это место, полагавшая, что только здесь она будет чувствовать себя деловой, успешной и уверенной, теперь сидела и маялась.

Лере Любановой хотелось «на волю».

Исаакиевская площадь за высокими окнами с частыми переплетами была залита солнцем, полосатые «маркизы» трепетали на свежем балтийском ветру, от них на тротуар ложились веселые дрожащие тени. Гигантский купол собора сиял, к широким ступеням то и дело подкатывали туристические автобусы, из которых выплескивались толпы веселых, озабоченных туристов с камерами на животах. В крохотном круглом скверике бегали дети и на лавочках сидели парочки – по одной на каждой лавочке.

Лере хотелось в этот скверик, посидеть на лавочке с сигаретой, а потом, не торопясь, пойти к Исаакию, обойти его со всех сторон, пересечь дорогу, влезть на каменный парапет, окружающий сад возле Адмиралтейства, пройтись немного по парапету, спрыгнуть на гравий, дойти до грозного императора на горячем скакуне и постоять рядом. Когда-то она читала, что страшная змеюка, которую придавил копытом императорский конь, вовсе не символ, как впоследствии придумали историки, а просто еще одна точка опоры. Никак не получалось у Фальконе сделать так, чтобы царь и его скакун держались всего только на двух лошадиных копытах, вот и пришлось придумать змею – для поддержки.

Вот так всегда бывает. Чем банальнее объяснение, тем меньше в него верится! Хочется, чтобы было красиво, загадочно и немного тревожно – конь топчет врагов, которые выползают из нор и силятся ужалить, но они уже повержены, раздавлены, и царь-победитель, вылетевший на самый край Гром-скалы, смотрит только вперед, не удостаивая раздавленного змея взглядом! И при чем тут, скажите, какая-то глупая точка опоры?!

«На волю» нельзя. У нее переговоры. Она должна быть здесь.

И даже когда они закончатся, она все равно не сможет влезть на парапет, окружающий сад Адмиралтейства, и походить по нему, потому что и тогда все равно будет должна.

Должна позвонить в Москву, должна обсудить все с Полянским, который что-то бледен и сильно нервничает, должна позвонить в Лондон и отчитаться. Должна, должна, должна!..

Еще ее раздражало, что этот напыщенный тип Герман Садовников разговаривает с ней как будто свысока, а, с ее точки зрения, это недопустимо. На данный момент времени они абсолютно равные партнеры, и от Леры Любановой во многом зависит, как именно лидер партии «Россия Правая» проведет следующие полтора года. Ударно, толково и с блеском, как спаситель отечества, или уныло потявкивая из-за забора, как дворняга на привязи.

Кроме того, ее очень смущала некая личность, которая сидела довольно далеко, полускрытая арфой и колоннадой, забранной по периметру решеткой из позолоченных прутьев. Никак она не могла разобрать, что это за личность, а ей непременно нужно было выяснить, кто это. Издалека, из-за арфы и колоннады с решеткой, эта личность очень походила на Андрея Боголюбова, владельца газеты «БизнесЪ», и его появление «на том же месте и в тот же час», когда Лера проводила судьбоносные переговоры, могло свидетельствовать о чем угодно и о самом плохом.

Секьюрити Садовникова «охранял» шефа как-то прямо посреди зала, очень нарочито, – смотрите, мол, вот какой это большой человек, у него есть даже собственный охранник! Он сидел спиной к ним, выдвинув стул прямо к арфе, и это тоже не нравилось Лере.

Она была искренне убеждена, что Герман Садовников как таковой никому не нужен, и ходить с охраной на переговоры очень глупо. Впрочем, может, он не нужен как лидер партии «Россия Правая», а нужен как хозяин подпольной фабрики по производству контрафактных кассет и дисков? Может, у него есть такая в запасе?

Единственное утешение было в том, что кофе огненный и очень вкусный, и апельсиновый сок здесь подавали в маленьких стеклянных кувшинчиках, и льняные салфетки были так туго накрахмалены, что твердо лежали на коленях, и тяжелые серебряные приборы были начищены до блеска, а официантки походили на учительниц французского со своими выпрямленными спинами и интеллигентными петербургскими улыбками.

Герман Садовников уже час ходил вокруг да около, закладывал пируэты и виражи, поражал Лерино воображение знаниями международной и внутренней политики, а также дружбой с сильными мира сего.

По его словам выходило, что вчера он обедал с губернатором Санкт-Петербурга, позавчера с мэром Москвы, а третьего дня только было собрался отобедать с президентом и не смог, дела задержали в Вашингтоне. Пришлось президенту одному обедать.

Лера Любанова, которая до сего дня не была близко знакома ни с кем из «правых», все время ловила себя на мысли, что если уж лидер фракции такой болван, то немудрено, что на парламентских выборах эта самая фракция получила полтора места, да и то по чистой случайности.

Впрочем, может, он не болван, а просто считает, что именно так должно производить впечатление на даму?..

– Может быть, еще кофе?

– Да, пожалуйста.

Садовников махнул рукой официантке – учительнице французского – и стал раскуривать сигару.

Должно быть, в книге прочитал, что Уинстон Черчилль, политик всех времен и народов, любил сигары, и теперь тоже любит. Как Черчилль.

– Я ведь так понял, – сказал Садовников, на миг прервав свое занятие, – что вы получили из Лондона недвусмысленные указания, и наша с вами встреча на самом деле чистой воды проформа.

– Указания? – пробормотала Лера и посмотрела на Полянского. Тот моментально поднял брови, да так и оставил их поднятыми в знак чрезвычайного изумления.

– Указания из Лондона, – повторил Садовников терпеливо и стал опять раскуривать сигару, окружив себя облаком дыма. – Мы просто должны подписать бумаги, так сказать, скрепить то, что уже определено.

– Вы думаете?

– А разве не так? Указания получены, и вам остается только их выполнить.

– А… кто получил указания из Лондона? – уточнила Лера. – Роман, ты получал из Лондона указания относительно Германа Ильича?

Полянский уверил, что ничего такого не получал.

– И я не получала. Вот Герман Ильич говорит про какие-то указания! Или парламентская фракция «Россия Правая» всегда живет в соответствии с указаниями из Лондона?

Садовников сладко пыхнул сигарой, прикрыл глаза и усмехнулся.

Он терпеть не мог амбициозных, стервозных баб, уверенных, что они чего-то стоят! Чего ты стоишь, дура? Ну, трахаешься ты с лондонским сидельцем, небось каждую субботу на сеанс летаешь, ну, держит он тебя как главного редактора, ну, ты хоть отчет-то себе отдавай! Да он тебя мог кем угодно назначить, хоть главным редактором, хоть главной балериной Большого театра, хоть главным начальником всех начальников! Сиди себе тихонечко, хлопай своими глазищами, деловую хватку не изображай! Откуда у тебя, бабы, может быть хватка? Еще скажи, что у тебя мозги есть! Нет, ей-богу, он, Герман Садовников, всех баб посадил бы по домам, раздал бы каждой в правую руку ложку, а в левую кастрюлю или сковороду, на выбор, и пусть себе сидят! Вон как у мусульман! Все правильно организовали ребята – на голову платок, на улицу без мужа ни ногой. Если хорошо себя ведут, их кормят, а плохо, так их в реке топят, и все идет отлично! Его, Германа, третья жена, дура дурой, впрочем, как и две первые, так и делала – просиживала бикини на пляже в Ницце и на Кипре, тратила отцовские миллиончики. То виллу купит, то «Ламборджини», то вдруг шубу из невиданного меха. Не видать ее, не слыхать, где там она, ау-у-у! Впрочем, прислуга доносит: выпивать начала, зараза, от скуки и безделья, а заняться нечем. Чем ее займешь?.. Ребенка ей он уже сделал одного, так она его в глаза не видала, этого ребенка-то! Мамки, няньки, гувернеры, бонны, да в конце концов тесть с тещей татарских кровей уволокли его к себе на воспитание. Воспитывать они его будут!.. Тесть в прошлой жизни начальником вахты был на вышке, из него воспитатель дай бог каждому! А теща в тресте ресторанном за арифмометром сидела, тоже воспитательница аристократов, она навоспитывает, пожалуй!.. Бриллианты пудовые, в Париж на завивку летает, зубы в Лондоне вставляет, а носовой платок до сей поры в рукаве носит, засунутый за обшлаг, и сморкается, как в водопроводную трубу дует!..

– Валерия Алексеевна, – начал Герман, потешаясь, – мы прекрасно понимаем друг друга, не делайте вид, что не знаете, о чем идет речь. И давайте уже заканчивать наши с вами беседы. Я только вчера прилетел, меня губернатор ждал, пришлось сразу к нему ехать!.. Бумаги о том, что ваша газета… как она называется? «Бизнес и власть»?

– «Власть и Деньги», – тихо напомнил Полянский.

– Да-да, именно, как это я запамятовал?.. Так вот, бумаги о том, что газета поддерживает на выборах нашу фракцию, уже готовы. Если господин Сосницкий не считает нужным вводить вас в курс дела, то я не имею на это никаких полномочий! – И он мило улыбнулся. – Но тем не менее уверяю вас, что наше предполагаемое сотрудничество будет происходить с его полного одобрения. Он мне сам позавчера…

– Что? – уточнила Лера.

– Он позавчера мне по телефону сказал, что все наши предварительные договоренности остаются в силе, и он даст вам указание просто подписать несколько листочков с разными пунктами. Такие листочки называются договором.

– Позавчера у Вадима не работал телефон, – сердечно сказала Лера. – Какие-то проблемы со спутником.

Но мелкий бабий укус Садовникова ничуть не обескуражил.

– Ну, может быть, я ошибся. Значит, не позавчера, а накануне. Знаете, у меня столько работы, что я иногда путаю дни недели. Так что, если у вас нет ко мне никаких вопросов, встречу можно заканчивать.

– Зачем тогда было ее начинать? – спросила Лера. – Я убеждена, что мы на самом деле должны договориться.

– Ну, мы с Вадимом уже обо всем договорились, уверяю вас!..

Тут подряд произошло два события.

Широкие двери старинного лифта, который важно ходил в золотой клетке под часами, неторопливо разъехались, и из него вышла очень высокая молодая женщина в джинсовом костюме. У нее был замученный вид, а на носу темные очки.

– Мила! – закричала Лера и полезла через ноги Полянского. Тот посторонился. – Милка!

Высоченная остановилась и посмотрела по сторонам в недоумении.

– Милка, ты же сказала, что утром будешь уже в Москве!

Мелисса Синеокова подняла на лоб очки и повернулась совсем в другую сторону, не в ту, где была Лера, и неуверенно улыбнулась равнодушной тетке иностранного вида. Тетка удивленно улыбнулась в ответ.

Лера подлетела и дернула ее за плечо:

– Дура, ты куда смотришь! Разве я оттуда кричу?

– Лерка! Откуда ты взялась?!

– У меня переговоры, – зашептала Лера Любанова и незаметно показала на Садовникова с Полянским, которые не отводили от них глаз. – Во-он с тем козлом. Козел называется Герман Садовников, он лидер правой думской фракции. Он меня уже извел, честное слово!

– Да, – сказала Мелисса Синеокова негромко, и глаза у нее сузились. – Я его знаю. И вправду козел.

– Почему ты не в Москве?

– Съемки внезапно отложили. Я их жду.

Лера подбоченилась.

– Как это ты их ждешь?!

– Ну, продюсер позвонил и сказал: извините, пожалуйста, у нас все откладывается на два дня. Ну, не отменять же, раз уж я все равно здесь. Вот я теперь жду. – Она говорила и отводила глаза, совершенно точно зная, что Лера сейчас будет ругаться.

Лера принялась ругаться:

– Слушай, Синеокова ты моя, все-таки ты ненормальная! Ты же звезда первой величины, черт тебя побери! Какого рожна ты торчишь в Питере и ждешь съемок, если они отменились, как ты выражаешься! Немедленно садись на самолет и дуй в Москву! Тебе больше делать нечего, только съемок ждать?!

– Да, но я все равно уже здесь…

– Здесь! Ты сейчас здесь, а через два часа будешь в Москве! Васьки на тебя не хватает! Звони ему немедленно, пусть он тебя встречает!

– Валерия Алексеевна! – негромко, но очень-очень внушительно позвал Садовников. Внушительность его голоса перекрыла даже звук ручейков, растекавшихся от арфы.

Лера повернулась к нему спиной.

– Звонить я не буду, – сказала Мелисса Синеокова, знаменитая писательница. – Я на него обиделась.

– Ну и дура. Он тебя что, побил?

– С ума сошла?!

– Значит, оскорбил словом?

– Не хочу я рассказывать!

– Послал бог подругу, – под нос себе пробормотала Лера Любанова, – ничего толком не добьешься, двух слов не может связать! Сидит одна в гостинице в Питере, ждет съемок! Угораздило же!

– И вообще у меня температура, – сказала Мелисса Синеокова печально. – Тридцать восемь и семь. Представляешь?

Лера закатила глаза.

– А куда тебя несет, сокровище, с такой температурой?! Тебе лежать надо! Возвращайся в номер и ложись немедленно, я к тебе сейчас приду. Ты в каком?

– В четыреста шестнадцатом, только лежать я больше не могу, полдня лежу. Я в скверик выйду, на солнышке посижу и вернусь. А ты приходи ко мне. Только одна, без… этих.

– Еще мне не хватало этих по чужим номерам водить! И как это так получается, что как только Васька отвернется, тебя обязательно по башке стукнет? В прошлом году упала так, что ходить не могла, из машины вывалилась, помнишь! А он только за сигаретами отошел!

– Ничего я не помню, – упрямо сказала Мелисса, которой не хотелось думать о том, как ей плохо без Васьки. – Иди, они уже замучились тебя ждать. А я посижу на лавочке и вернусь.

– Я тебя заберу в Москву сегодня, – вслед ей сказала Лера. – Температура у нее, а она в Питере съемок ждет, которые отменились!..

Она смотрела, как Мелисса Синеокова идет по просторному и чистому холлу, застланному поверх мраморной плитки коврами, как кивает и улыбается всем входящим и выходящим, как внезапно чихает и утирает нос, как отступает с дороги, потому что навстречу ей в высокие двери вдруг ввалилась целая толпа людей.

Толпа как-то моментально распространилась по всему помещению, между ваз и колонн. В центре ее вышагивал высокий человек в длинном пальто. Он не шел, а именно вышагивал, по сторонам не смотрел.

Лера моментально его узнала.

Ахмет Баширов, один из самых богатых и удачливых предпринимателей, непримиримый враг Вадима Сосницкого.

Сердце вдруг застучало. Только что не стучало, как будто и не было у нее никакого сердца, а тут объявилось!

Что это может значить?..

Совпадение? Случайность? И тот человек за колонной, похожий на Андрея Боголюбова, тоже случайность?..

Или Сосницкий задумал какой-то сложный спектакль, и теперь они все просто играют роли, разевают рты, делая вид, что говорят, и водят руками, делая вид, что жестикулируют, а невидимый кукловод из Лондона дергает за ниточки? Или тут что-то другое?..

Но что? Что?..

Мелисса скрылась из виду – ей было наплевать на Баширова и Сосницкого, – и Лера осталась совсем без всякой поддержки. На Полянского в этом смысле надежды нет никакой.

– Валерия Алексеевна!

Она вернулась за столик, краем глаза наблюдая за передвижениями Баширова по лобби-бару, в котором они сидели. Вот он скинул пальто на руки одного из охранников, вот кивнул официантке, вот неторопливо оглядел всех сидящих, одного за другим.

У него были очень темные волосы, широкое нерусское лицо и узкие внимательные глаза.

Татаро-монгольское иго.

– Ахмет Салманович пожаловал, – сказал Садовников негромко, и Лера поняла, что он нервничает. – Прошу прощения, я должен поздороваться.

Неторопливо, как будто унимая свой страх, он поднялся, и сделал несколько шагов, и замер, остановленный охраной.

Охрана Баширова сильно отличалась от охраны Германа Ильича – амбала, в единственном числе восседавшего на стуле посреди лобби-бара. Их было четверо, и все с одинаковыми бульдожьими лицами и витыми проводами микрофонов, засунутыми сзади за воротники одинаковых пиджаков. Во все стороны они одинаково поворачивали головы, как будто никак не могли найти, на чем бы им сосредоточиться, и Германа Ильича отсекли уже на подступах к Баширову.

– Ахмет Салманович!

– А-а, здравствуй, Герман!

Узкие темные глаза скользнули по председателю думской фракции, а заодно и по Лере с Полянским, – и Баширов прошел мимо, не подав председателю руки.

Лера отвернулась.

Нехорошо это. Каким бы там ни был Садовников, но унижать людей при всем честном народе недостойно. Ей-богу, недостойно.

За чистым стеклом изливалось весеннее яркое солнце, сиял Исаакий, скакала собака по изумрудной майской траве скверика, и на лавочке в отдалении, сгорбившись, сидела писательница Мелисса Синеокова, поминутно прикладывая к носу платок.

Садовников вернулся за стол. Смотреть на него Лере было неловко.

– Ну, – преувеличенно бодрым голосом объявил он, – я думаю, что пора заканчивать. На следующей неделе жду вас в своем офисе, Валерия Алексеевна, мы подпишем договор о сотрудничестве и, помолясь, начнем.

– Я готова посмотреть договор прямо сейчас.

– Сейчас у меня его нет, извините. Да и место, прямо скажем, не слишком подходящее. Господину Сосницкому я передам, что вы произвели на меня самое благоприятное впечатление.

– Герман Ильич, – сказала Лера твердо. – Будьте осторожны. По-моему, вы выбрали неправильную линию поведения.

– Отчего же?

– Оттого, что я не секретарь редакции. Я главный редактор газеты «Власть и Деньги». Это совсем другая позиция.

– Вы думаете? – усомнился Садовников. – Хорошо, учту.

Полянский, которому этот наглый индюк уже давно надоел, вытащил телефон и стал тыкать в кнопки.

Садовников, не глядя, бросил в раскрытую папку со счетом какие-то купюры, сделал знак охраннику и подождал, пока тот подаст ему плащ.

– Мы закончили и возвращаемся, – говорил в трубку Роман Полянский. – Константинову передайте, чтобы не забыл про машину.

– Ну, до свидания, – сказал Герман Ильич и сделал любезное лицо. – Позвольте только вопрос напоследок, Валерия Алексеевна?

– Да, конечно.

– А кто эта женщина, с которой вы говорили у лифта? Очень знакомое лицо.

– Мелисса Синеокова, знаменитая писательница. Очень неплохие детективы. Не читали?

– Я не читаю подобного рода литературу. Времени жаль. А… она здесь живет?..

– Да, – язвительно сообщила Лера, – представьте себе! В четыреста шестнадцатом номере!

Герман сверху вниз посмотрел на нее. Вид у него был озабоченный.

– Ну, в таком случае до свидания, рад был встрече.

Сдержавшись, чтобы не сказать грубость, Лера кивнула. Полянский коротко поклонился.

Они проводили думского деятеля взглядами и как по команде уставились друг на друга.

– Что это было? – наконец спросила Лера. – Что это за комедию и фарс он тут разыгрывал?!

– Черт его знает, – сказал Полянский, сел и потер лицо.

– Мне кажется, он просто мечтал, чтобы я плюнула ему в лицо и сказала, что он может убираться ко всем чертям! Или это все… игра?

– Черт его знает, – повторил тезка знаменитого режиссера.

На улице, за высокими окнами с декадентскими переплетами разгорался скандал, который неожиданно привлек внимание Леры.

Охранники отеля пытались выпроводить со свободного пятачка напротив парадной двери какую-то грязненькую «Газель». Ее водитель размахивал руками, пытаясь что-то объяснить, срывал бейсболку и бил ею о колени, но не уезжал. Сзади причалил огромный, как слон, туристический автобус, из которого высыпали японцы. Их была уже целая толпа, а они все продолжали и продолжали сыпаться, как будто там, внутри автобуса, их хорошо утрамбовали перед перевозкой.

Садовников стоял на тротуаре, снисходительно наблюдая за перепалкой охраны и погонщика «Газели». Он разговаривал по телефону, как будто указания давал. За толстым стеклом, за декадентскими переплетами окон не было слышно никаких уличных звуков, и тут еще арфа изнемогала над ухом.

Садовников постоял, потом сунул телефон в карман, обошел грузовичок и неспешно направился через дорогу на ту сторону, где вдоль оградки скверика стояли машины.

Водитель «Газели» вдруг махнул рукой, что-то длинное сказал напоследок, еще раз ударил кепкой по коленке, впрыгнул в свою машину и захлопнул дверь. Грузовичок испустил синее облачко дыма и стал выруливать с пятачка. Японцы потянулись в отель, нагруженные рюкзаками, маленькие и очень старательные. Отдыхали и изучали достопримечательности Санкт-Петербурга они тоже очень старательно – у всех были камеры, фотоаппараты на тот случай, если вдруг камера забарахлит, небольшие бинокли для лучшего рассматривания красот, карты, путеводители и разговорники.

Вы не скажете, как пройти в библиотеку?..

Яичницу с беконом, пожалуйста.

Мне очень понравился (не понравился) ваш город.

Интересно, а вариантами в скобках кто-нибудь когда-нибудь пользуется?..

Садовников дошел почти до своей машины, когда вдруг что-то случилось. Лера не поняла, что именно.

Голуби порхнули в разные стороны. Какая-то машина резко затормозила и остановилась напротив входа. Охранник Садовникова странно присел и схватился за голову, а у тех, что прогоняли «Газель», сделались растерянные лица. Громадный черный джип, дремавший на углу Большой Морской, вдруг сорвался с места, потом резко затормозил, и из него выпрыгнул человек и побежал, прижимая рукой ухо, в котором был микрофон. Мелисса Синеокова в отдалении неловко поднялась с лавочки и сначала пошла, а потом быстро побежала к оградке.

– Там что-то случилось, – тревожно сказала Лера. – Слышишь, Ром?..

– Где?

– Да вон, на улице!..

Охрана Баширова по всему лобби-бару вдруг пришла в движение, они странным образом передислоцировались, и в одну секунду оказалось, что спинами они закрывают от окон своего патрона.

– Там стрельба, – тихо, но внятно сказал кто-то из них.

Арфа смолкла.

Лера бросилась к выходу, по мраморным плитам простучали ее каблучки. Навалившись, она распахнула тяжеленную дверь, которую всегда отворял швейцар, но сейчас его на месте и в помине не было.

Все увеличивающаяся толпа людей собиралась на тротуаре и на проезжей части. Лера не могла разглядеть, что там происходит. Она перебежала дорогу, ввинтилась в толпу и замерла, некрасиво приоткрыв рот.

Почти уткнувшись головой в колесо какой-то машины, на асфальте лежал Герман Садовников. Он лежал, неловко подогнув под себя руку, так неловко, что Лера подумала, что наверняка он ее отлежит, если останется в этом положении еще немного.

И, только завидев шустрый темный ручеек, подбиравшийся к колесу машины, она поняла, что Герман лежит, потому что он… умер.

Убит.

– …громкое убийство, произошедшее сегодня в самом центре Санкт-Петербурга. Выстрелом из пистолета был убит лидер фракции «Россия Правая» Герман Садовников. Свидетели происшествия утверждают, что видели мужчину, убегавшего по Исаакиевской площади в сторону Вознесенского проспекта через несколько секунд после того, как один за другим прогремели три выстрела. Прибывшие на место происшествия сотрудники Министерства внутренних дел и Федеральной службы безопасности обнаружили в сквере брошенный пистолет с глушителем, традиционное оружие наемных убийц. На вопрос нашего корреспондента о том, как будет организовано расследование, следователь Генеральной прокуратуры по особо важным делам ответил, что в данное время идет опрос свидетелей. Убийство было совершено днем, в сквере и на улицах было много людей, поэтому у правоохранительных органов есть надежда на то, что вскоре появятся какие-то детали, проливающие свет на происшествие. В настоящее время в городе введен план «Перехват», сотрудники ДПС досматривают все подозрительные машины.

Лера сделала телевизор потише – по всем каналам повторяли одно и то же. Дотошные энтэвэшники упомянули и о ней, сказали, что в отеле погибший лидер правой фракции встречался с главным редактором газеты «Власть и Деньги» Валерией Любановой. О том, что Ахмет Баширов оказался поблизости от места преступления, упомянули тоже, но вскользь, как бы давая понять, что господин Баширов, конечно же, не может быть ни в чем замешан и даже подозревать его глупо.

Мелисса Синеокова трубно сморкалась в ванной, лила воду и вздыхала.

Лера нервно ходила по комнате из угла в угол.

Мелисса все не выходила. Лера остановилась и прислушалась.

– Мила! Сколько можно?! Ну, выходи уже!

Вода перестала течь, вздохи тоже прекратились, и на пороге показалась знаменитая писательница.

– А?

– Ты что, оглохла? Выходи, хватит там сидеть!

– Да я уж вышла, – справедливо заметила писательница.

Мимо Леры она протиснулась к широкой кровати, застланной льняным покрывалом, улеглась и до подбородка натянула плед – мерзла. Лера снова принялась ходить, и звук ее каблуков ввинчивался Мелиссе прямо в голову и затихал, только когда Любанова ступала на ковер.

– Ну? – остановившись, спросила Лера. – И что ты на все это скажешь?

И она кивнула на телевизор, в котором, теперь уже без звука, показывали все то же самое – Исаакиевскую площадь, высокие двери отеля, угол Большой Морской и полосатые ленты, огородившие место происшествия.

– А что я могу сказать? Я толком ничего не видела. Я сидела, а он мимо меня проскочил, очень быстро. Никаких примет я не запомнила. Да они меня уже спрашивали! – И Мелисса тоже кивнула на телевизор.

– Ну, ты же у нас автор детективов! Что тебе подсказывает твое детективное чутье?

– Да ничего оно мне не подсказывает, – сказала Мелисса и повернулась на бок. Ее знобило, температура, как видно, поднималась. – И вообще мне на него наплевать. Убили и убили.

– Ты что? – как будто даже обиделась за Германа Садовникова Лера. – С ума сошла?!

– Да ну его, – пробормотала Мелисса и прикрыла глаза. – Я его терпеть не могу.

– А меня? – спросила Лера, подсаживаясь к ней на кровать. – Меня ты можешь терпеть?

Не открывая глаз, Мелисса улыбнулась.

– Тебя пока могу.

– Тогда расскажи мне, как все это было.

– М-м-м… Ну, зачем тебе? Или ты хочешь провести независимое журналистское расследование?

– Я хочу понять, что происходит, – твердо сказала Лера. – Потому что у меня такое впечатление, что меня сдали.

Мелисса открыла глаза.

– Кто? Кому? Зачем?!

– Кому и зачем, не знаю. А сдал Сосницкий.

– Он же твой… патрон. Зачем ему тебя сдавать?

– Я не знаю! – нетерпеливо сказала Лера. – Понятия не имею! Вот слушай. Да не спи ты, а слушай, горе мое!

– Я слушаю, слушаю, – пробормотала Мелисса, подтянулась и села.

– Мы должны были подписать с Садовниковым договор о сотрудничестве. О том, что в нашей газете в оставшиеся до выборов полтора года будут выходить материалы о нем как о кандидате в президенты. Сосницкий дал добро, и мы поняли, что поддерживаем Садовникова. Толком я не знаю, обещал ли он «России Правой» еще и денег, но наш договор как раз… денежный. Потому что материалы мы, как ты сама понимаешь, размещаем не бесплатно.

– Ну да, а как же иначе. Конечно, за деньги.

– Я была уверена, что мы подпишем договор и потихоньку начнем его раскручивать. По крайней мере, Сосницкий дал мне понять, что именно так все и будет. Как обычно. Потом, правда, я усомнилась, но это… другой разговор.

– Какой – другой?

Лера нетерпеливо передернула плечами и заправила за уши буйные черные кудри, которые лезли ей в глаза и мешали говорить.

– Все получилось очень странно. Садовников разговаривал со мной так, словно, во-первых, он значительно больше меня знает, во-вторых, ему моя газета ни за каким чертом не нужна, а в-третьих, он совершенно уверен в том, что наша встреча чистая проформа. Он чуть не зевал, когда со мной разговаривал.

– Он всегда так делает.

– Что значит, всегда? Ты что, знаешь его?

Мелисса пожала плечами:

– Да так. Встречались пару раз, еще в прошлой жизни. Я одновременно с ним в МИДе когда-то работала. Только я была никто, клерк, а он начальник департамента какого-то. Я уже забыла.

Лера не стала вдаваться в подробности – и напрасно.

– Это все очень подозрительно, понимаешь? Почему-то в лобби оказался Баширов и еще какой-то мужик, со спины очень похожий на Боголюбова.

– Кто такой Боголюбов?

– Владелец газеты «БизнесЪ», ты что, не знаешь? Они наши прямые конкуренты, и я не понимаю, как он оказался в том же месте, где у меня были назначены переговоры с Садовниковым!

– А что тут такого-то?

– Да то, что до последнего времени никто не знал, кто получит заказ от «России Правой», мы или они! Вроде бы получили мы, а они остались с носом. Но откуда Боголюбов мог узнать, что мы сегодня и именно здесь встречаемся с Садовниковым?! Или меня кто-то из своих сдает?

– А что, у тебя в редакции не знали, с кем и когда ты встречаешься?

– Нет, – твердо сказала Лера. – Не знал никто, ну, о встрече в Питере знали, но о гостинице я никому не говорила. Даже Роме Полянскому, ну, тому красавцу, с которым я сидела за столом.

– Я не обратила внимания.

– Ну понятно, – язвительно протянула Лера, – ты ни на кого не обращаешь внимания. Странно еще, что на Ваську обратила. Впрочем, на него трудно не обратить, больно здоровый!

– Он мне не звонит, – сказала Мелисса и отвела глаза. – Он со вчерашнего дня так со мной и не помирился.

– Ах, боже мой, что за дела! – Лера опять заправила за уши волосы. – Позвони и помирись сама.

На это Мелисса ничего не ответила.

– Да, – вспомнила Лера. – Даже Роман не знал. То есть он знал, что мы встречаемся с Садовниковым в Питере, но где и когда, я ему не говорила до последней минуты. Нас просто встретила машина и привезла в гостиницу, только и всего.

– Ну, вот, как автор детективов, хочу тебе сказать, что это означает только то, что никто из ваших в убийстве не замешан.

– Почему?

Мелисса пожала плечами:

– Потому что оно явно спланированное, а если никто из ваших не знал, где вы встречаетесь, то и убийство планировать не мог.

– Да это все понятно! Мне непонятно, почему его убили практически у меня на глазах, зачем?! И днем, и в присутствии охранника!

– Охранник не помог, как видишь. Подстрелили как миленького.

– Знаешь, – сказала Лера, – ты с таким удовольствием это говоришь, что мне противно! Все же он был человек! Че-ло-век! И его убили у нас на глазах!

– Ну и ладно. – Мелисса отвернулась к окну, за которым в голубом небе пылал златоглавый Исаакий. – Мне нет до него никакого дела. Мне наплевать. Я даже думать о нем не хочу.

– Да это же убийство!

Мелисса вздохнула:

– Есть такие преступления, за которые убийце нужно орден давать, а не в тюрьму сажать. В этом случае я бы точно орден дала.

Лера засмеялась.

– Милка, у тебя припадок необъяснимой ненависти! Тебе нужно выпить чаю с коньяком и медом.

– У меня на мед аллергия. И потом, он не помогает от ненависти!

– Слушай, – вдруг сказала Лера, – а может, это ты сама его убила? Может, и не было никакого человека, который быстро побежал в сторону Вознесенского проспекта? Или был, но просто бегун, участвующий в весенней эстафете, к примеру, а? А ты дождалась, пока он выйдет из отеля, прицелилась – и чпок! Готово дело. А потом выбросила пистолет и пошла посмотреть на свою работу. Как тебе такой сюжет для романа?

Мелисса Синеокова, Людмила Голубкова, вдруг так изменилась в лице, что Лера Любанова перепугалась. Она решила, что знаменитая писательница сейчас хлопнется в обморок.

– Мила, ты что?

– Ничего. – Она взялась за лоб, очень холодный и влажный, и некоторое время посидела так, с рукой, прижатой ко лбу. – Но, если хочешь знать, я на самом деле очень рада, что его убили. И давай больше не будем говорить об этом.

Давай больше не будем говорить об этом. Эта фраза, как будто из кино, словно сказанная кем-то чужим, окончательно перепугала Леру. Она слишком хорошо знала свою подругу, чтобы просто «перестать говорить об этом».

Я знаю гораздо больше, чем могу сказать, вот как Лера поняла эту фразу.

Я знаю очень много, но ничего тебе не скажу, вот как поняла свою подругу главный редактор самой популярной в России газеты.

Тут в дверь номера постучали, и Лера пошла открывать, а Мелисса опять улеглась на подушки и по уши натянула плед.

– Лера, извините меня, пожалуйста, за вторжение.

– Проходи, Рома, не стесняйся. Правда, у нас тут больные и раненые, но это не страшно. Они все одеты.

Роман Полянский вошел в просторную комнату, осененную золотым сиянием близкого Исаакия, и неловко замер, увидев лежащую на кровати знаменитую писательницу.

– Здравствуйте.

Писательница выглянула из-под пледа.

– Прошу прощения, я не в форме, – слабым голосом умирающей вымолвила она, но вдруг, словно заинтересовавшись, приподнялась на локте и посмотрела пристально. – Присаживайтесь, пожалуйста.

– Вежливая наша, – пробормотала Лера из-за спины Полянского. – Ложись, не вскакивай! Что случилось, Роман?

– Мне только что позвонили из «России Правой», – тихо и быстро начал Полянский, но остановился, взглянув на Мелиссу, которая смотрела во все глаза и слушала во все уши. – Наверное, нам надо обсудить это наедине.

– Наедине?

– Лера, у нас проблемы.

У Полянского было такое лицо, что Лера моментально поняла – что-то на самом деле случилось, серьезное, важное, и это изменит всю ее жизнь.

– Лера, может быть, нам лучше спуститься вниз?

Любанова покосилась на подругу, у которой теперь из пледа торчал только измученный красный нос.

– Хорошо, сейчас. Иди, Роман, я тебя догоню.

Она проводила его до двери, вернулась и еще постояла над красным шерстяным холмом, который длинно и тяжко вздыхал.

– Я сейчас поговорю с Романом, закажу тебе чай, виски, лимон и мед. Ты все это у меня на глазах выпьешь и сожрешь, – сердясь, сказала она. – Потом я позвоню твоему продюсеру и скажу, что все съемки отменяются. Потом позвоню Ваське и велю, чтобы он встречал нас в Шереметьево, я забираю тебя с собой в Москву. И не смей мне возражать! – прикрикнула она, потому что холмик протестующе завозился.

После некоторого молчания знаменитая писательница Мелисса Синеокова сказала отчетливо:

– Я так рада, что эта скотина сдохла! Ты даже не можешь себе представить.

Потом она резко села и посмотрела на Леру измученными красными глазами:

– А вот этот человек, который только что заходил, все время был рядом с тобой?

– В каком смысле?

– Ну, когда стреляли, он точно сидел рядом с тобой?

Лера засмеялась:

– Ну да. Мы прилетели из Москвы на одном самолете, при-ехали в гостиницу на одной машине, потом все время просидели за одним столом. А что такое?

Мелисса помолчала.

– Ничего. Но если бы он не сидел с тобой за одним столом, я могла бы поклясться, что это именно тот человек, который пробежал мимо меня после выстрела. В сторону Вознесенского проспекта.

– Этого не может быть.

– Я знаю, – печально сказала Мелисса, – но что я могу поделать, если так оно и есть?

Со ступеней Исаакиевского собора был отлично виден круглый скверик, обтянутый по периметру полосатыми лентами, которые трепетали на ветру. Не слишком густая толпа стояла вокруг, и все время подъезжали и уезжали машины.

Константинов прошел металлическое заграждение, поднялся на ступеньки и еще раз посмотрел туда.

У него было довольно много времени, которое необходимо на что-то употребить, и он решил употребить его на собор, единственное место, которое помнилось ему из того Ленинграда, в который он приезжал еще мальчишкой.

Тогда собор показался ему не просто большим, а громадным, как небо. Почему именно как небо, он не знал, но оттуда, с сумрачных небес, прямо на него спускалась огромная палка, увенчанная начищенным медным диском, и отец объяснял, что это маятник Фуко и он показывает вращение Земли.

Маленький Саша не понял, как маятник показывает это самое вращение, но ему представлялось, что Земля вращается как раз вокруг этого маятника с начищенным медным диском.

Нынче в соборе не было маятника, но огромность собора взрослому Константинову показалась еще более ошеломляющей. Он не слушал экскурсовода – в собор пускали только «с экскурсией», – он стоял, задрав голову вверх, к каменным прохладным небесам, и думал о своем.

Дело, приведшее его в Петербург, было сложным и опасным, и ему хотелось, чтобы равнодушные небеса хоть в чем-нибудь ему помогли, и он просил их об этом.

Он просил, не слышал никакого ответа, но заставлял себя думать, что там, наверху, его точно кто-то слышит. Некто добрый и справедливый, кто непременно ему поможет.

Молитва должна оставаться без ответа, сказала ему как-то Лера Любанова. Потому что если тебе станут отвечать, то это уже будет не молитва, а переговоры.

Ах, как бы ему хотелось, чтобы это была не молитва, а переговоры!..

Он отдаст деньги, примет решение и больше не станет об этом думать. Он освободится сам, освободит женщину, которая ему дороже всех на свете, и все кончится.

Как в волшебной сказке.

Принцесса спит в хрустальном гробу. Потому что злая волшебница заколдовала ее, и королевич Елисей через леса и моря скачет на своем гнедом жеребце, и ему помогают ветер, и месяц, и туча…

Константинов зажмурился и потряс головой.

Петербург странно действовал на него, как будто наркотик. Вот уже и видения начались.

Королевич Елисей, надо же!..

Он сбежал по широким ступеням, еще раз, напоследок, глянул на собор, пересчитал колонны. Он много раз слышал, что они стоят без всякого фундамента, только под действием собственной тяжести, и держат своды, купол и крышу, и все никак не мог понять, как это – под действием собственной тяжести, пока рядом какой-то мужик не сказал своему сыну, который тоже не понимал и тоже спрашивал «как»:

– Ну, как, как, сынок! Вот как стакан на столе стоит, так и колонны стоят!

И все же это невозможно было себе представить, хоть Константинову давно уже было не десять лет.

А как же ураганы, шторма и знаменитые питерские наводнения, когда вода в Неве поднимается до самого Медного всадника? А колонны, такие огромные, просто стоят, как стоит на столе стакан, – и все?!

Он посмотрел на часы, понял, что должен идти, и пошел по Малой Морской, решив обогнуть оцепление возле отеля и красные, дрожащие на ветру ленточки.

Он вернется в Москву раньше Леры и Полянского, и никто ни о чем не узнает.

Никто ни о чем не должен узнать.

Улица была не слишком широкой, но очень прямой, и слева, в просветах между домами серого камня, он все время видел близкий шпиль Адмиралтейства с золотым корабликом, и с той стороны прилетал ветер, свежий и холодный, от которого горели щеки и мерзли руки. Там, за домами и Адмиралтейством, была Нева, широкая, свободная, своенравная, совсем непохожая на Москву-реку, а еще дальше Финский залив и Балтика, и студеные серые волны с белыми барашками, и зеленые башенки «сторожевиков», и трубы пароходов, которые ждут ночи, когда в городе разведут мосты.

Константинову очень хотелось посмотреть Неву и мосты, и, ловя себя на этой мысли, он пугался своего «равнодушия».

Он должен думать совсем о другом. Он должен думать о «деле», а вовсе не о том, как это выглядит, когда среди ночи мосты поднимаются и расходятся в разные стороны, освобождая дорогу кораблям.

Малая Морская очень быстро вывела его на Невский проспект, и, покрутив головой, он быстро сообразил, куда должен идти, и повернул направо, в сторону Московского вокзала.

Встреча у него была назначена на Невском, и он считал дома, опасаясь, что пройдет мимо кофейни, в которой должен был встречаться. На Невском было полно кофеен.

Еще здесь было полно людей, как будто какой-то праздник случился, пестро одетой молодежи, и старушек-туристок в кроссовках и куртках с капюшонами, детей поменьше в колясках, с мамами и папами, детей побольше, стайками или целыми классами, которых привезли на экскурсию. Двери магазинов были распахнуты настежь, откуда-то тянуло запахом кофе, и издалека слышались призывы отправиться на теплоходную экскурсию по каналам и рекам Санкт-Петербурга.

Константинову хотелось по каналам и рекам и не хотелось «встречаться».

Он никогда не делал ничего такого, что собирался сделать сейчас, и ему было неудобно, маетно, как будто он по ошибке надел утром слишком тесные башмаки, и теперь они давят, жмут и уже до крови растерли пятки, но поделать ничего нельзя – не станешь же разуваться среди улицы! И приходится терпеть, скрипеть зубами, и каждый шаг дается с трудом, а надежды на освобождение никакой! И даже вечером, когда удастся освободиться, все равно не отпустит, и болеть будет долго, и не заживать, и кровоточить.

Константинов все считал дома. Нужное ему место оказалось на той стороне Невского проспекта, и пришлось еще искать пешеходный переход, чтобы перейти. Невский был устроен как-то так, что перейти его просто посередине оказалось невозможным, и в этом, почудилось Константинову, тоже таилась какая-то особая питерская организованность, отличная от московской.

Он вошел в кофейню, поискал свободный столик, не нашел и уставился на девушку в переднике, которая издалека бежала к нему. В руках у нее был поднос, заставленный кофейными чашками и пустыми стаканами. В двух тесных залах ровно гудели голоса и сильно пахло табаком и кофе – такой привычный, такой успокаивающий запах!..

– Вы курите? – спросила подбежавшая девушка и улыбнулась ему быстрой улыбкой.

– Да, – признался Константинов.

– Тогда в тот зал проходите, пожалуйста. Там есть свободные места.

Скинув с плеча рюкзак, Константинов протиснулся между тесно стоявшими столиками к каменной арке, разделявшей два зала, огляделся и сел за единственный свободный столик, где была пепельница, красный цветок в узкогорлой вазе и разноцветная карточка с описанием «десертов» в металлической подставке.

Константинов изучил «десерты» с непередаваемо сложными названиями и достал сигареты. Курить ему не хотелось, но он сильно нервничал и должен был чем-то заняться.

– Вы уже готовы сделать заказ?

– Готов, – сказал Константинов. – Двойной эспрессо, минеральную воду со льдом и лимоном и еще вот это.

Тут он ткнул в карточку. Официантка проследила за его пальцем и кивнула.

– Кофе, воду с лимоном и льдом и вишневую макамбу в шоколадной глазури. Все правильно?

– Макамбу так макамбу.

Макамба по неизвестной причине напомнила ему Тамилу Гудкову, редактора отдела «Business-леди».

Девушка отошла, и Константинов на всякий случай проверил свой рюкзак, который не давал ему покоя. Рюкзак был на месте.

Он не видел, откуда к его столику приблизился человек в бейсболке и кожаной курточке – человек как человек, самый обыкновенный. Алюминиевый стул отодвинулся с резким скрежетом, и Константинов поднял глаза.

– Ну, здрасте, – сказал подсевший к нему. – Вы Константинов?

– Как вы меня узнали?

Человек небрежно пожал плечами:

– В Интернете посмотрел. Там ваша редакция в полном составе представлена.

– Понятно.

Официантка принесла кофе и воду и вопросительно посмотрела на соседа Константинова.

– Я ничего не буду.

– Хорошо. Сейчас я принесу еще ваш десерт.

– Сладенькое уважаете, – протянул человек и откинулся на спинку стула. – Поня-ятно. Ну, мне с вами рассиживаться некогда, и сладкое я не люблю. Значит, так. Вы мне деньги, а я вам… то, ради чего вы приехали. Где деньги?

Константинов кивнул на рюкзак.

– Здесь все?

– Да.

– Отлично, – сказал человек. – Давайте, и я пойду.

– А где информация? – спросил Константинов.

– Рома, то, что ты говоришь, – невозможно, – твердо сказала Лера Любанова.

Но когда она еще только договаривала это «невозможно», она твердо знала, что ее первый заместитель ничего не выдумывает, не сочиняет историй и не бредит.

Он говорит то, что есть на самом деле.

Но этого не может быть!

– Набери мне Торца.

Лев Валерьянович Торц, коммерческий директор газеты «Власть и Деньги», отозвался сразу же:

– Да, Валерия Алексеевна. Тебе Роман все передал?

– Передал, но я ничего не поняла. Объясни мне.

На том конце трубки завздыхали и завозились.

– А что мне тебе объяснить? Я действовал в полном соответствии с твоими указаниями. Как только ты мне позвонила, это было… секундочку, сейчас я взгляну… это было ровно в двенадцать тридцать, я немедленно подписал договор, потому что представитель «России Правой» сидел напротив меня с этим самым договором в руках. Договор абсолютно стандартный, на каждой странице виза Садовникова, все как следует. Я его подписал, один экземпляр оставил себе, а второй отдал на руки представителю, и мы разошлись. Его фамилия… секундочку, сейчас взгляну… его фамилия Наседкин Анатолий Петрович. Вот, собственно, и все.

Лера опустилась в ближайшее кресло. Роман Полянский стоял над ней, и у него был растерянный вид.

Лера переложила телефон в другую руку и заправила за ухо волосы.

– Лев Валерьянович, это я все понимаю, но только я тебе не звонила! Ни в двенадцать тридцать, ни в тринадцать. И даже в четырнадцать не звонила!

– Валерия Алексеевна!

– Лев Валерьянович!.. Этого не может быть, потому что я тебе не звонила! Ты это понимаешь или нет?!

Коммерческий директор заволновался.

– Но… нет, в этом необходимо как следует разобраться! Это же очень просто проверить… у меня же есть определитель. Погоди, я посмотрю еще разок, хотя я твой голос ни с каким другим не мог перепутать!..

В трубке у Леры заиграла бодрая музыка, а Лев Валерьянович исчез.

Лера подняла глаза на Полянского.

– Роман, я не понимаю! Какой договор подписал Торц?! Что это за… сумасшествие?!

Полянский присел рядом.

– Мне позвонили из «России Правой» и сказали, что в связи с трагической гибелью их лидера все наши договоренности аннулируются, и газета должна вернуть деньги, полученные от них сегодня днем.

– Какие деньги?!

Музыка в трубке смолкла, и опять возник коммерческий директор:

– Валерия Алексеевна, я все проверил, у меня русским языком написано – Любанова! Вызов в двенадцать тридцать!.. Я сейчас нарочно мобильный телефон выключу, чтобы случайным образом, так сказать, не утратить свидетельство того, что ты мне звонила, и не поставить себя в двусмысленное положение!

– Лев Валерьянович, да какое может быть положение, если я тебе не звонила?! Полянский мне только что сказал, что «Россия Правая» требует вернуть ей деньги, которые мы якобы получили. Лев Валерьянович, ты получал какие-то деньги?!

– Нет уж, голубушка, вот тут уж я точно могу сказать, что никаких денег я не получал и никаких финансовых документов не принимал и никому не отдавал.

Лера Любанова вдруг совершенно обессилела, как будто выстояла три раунда на ринге против Майка Тайсона.

– Значит, так. Найди мне Константинова, пусть он срочно перезвонит. Проверь все сегодняшние банковские переводы, кто, откуда и за что переводил деньги газете. Желательно, чтобы к моему приезду были готовы банковские выписки со счетов за… ну, скажем, за последний квартал.

– Голубушка, но их же делать надо неделю! Сколько через нас денег проходит!

– Значит, сделаете за оставшиеся полдня, Лев Валерьянович!

– Да я-то всей душой, но ведь банк!..

– Договорись с банком, Лев Валерьянович!

– Да я-то всей душой…

– Договор, который вы подписали, и все данные на того представителя «России Правой», который к вам приходил, факсом мне в гостиницу, прямо сейчас! Роман, узнай у портье номер факса. И еще отправьте мне на электронную почту, я посмотрю из здешнего бизнес-центра.

– У меня нет в электронном виде, – сказал Торц несколько оскорбленным тоном. – Откуда же?! Мне… на бумаге принесли! Как же я мог подписать… в компьютере!

Ссориться с коммерческим директором в такой трудный момент не входило в Лерины планы, и она сказала помягче:

– Лев Валерьянович, ты же видишь, что происходит какая-то ерунда! Ты говоришь, что я тебе звонила, а я не звонила! Роману позвонили и сказали про деньги, которые перевели на наш счет, а ты говоришь, что нам никто не переводил никаких денег! Одна надежда на то, что мы с тобой найдем все концы и свяжем их воедино.

– Голубушка, я всей душой, но ведь я-то ни при чем, ни при чем!..

– А кто при чем? – тихо спросила Лера.

Вернулся Полянский, и, продиктовав коммерческому директору номер факса, Лера нажала кнопку «Отбой».

Они помолчали.

– Может, кофе? – спросил Полянский неуверенно.

– Я больше не могу, – призналась Лера. – У меня и так сердце выпрыгивает.

– Тогда текилы?

– Вот только текилы мне сейчас и не хватает!

– Вряд ли здесь подают валерьянку, – сказал Полянский задумчиво. – Но можно попробовать спросить. Уверен, что для нас найдут.

Лера поднялась и прошествовала за колонну. Столик, за которым давеча сидел Ахмет Баширов, был свободен. Лера подумала и села на диванчик – кажется, Баширов сидел именно так.

Для полноценного мозгового штурма ей нужен был Константинов, именно Константинов, а не тезка великого режиссера, утонченный, встревоженный и растерянный.

– Значит, так, – сказала она и сильно потерла лицо. – Садовников убит. Его убили практически у нас на глазах. Мало того, его убили на глазах у охранника, его собственного, и на глазах у охраны Баширова, что значительно серьезней. Мила сидела в скверике на лавочке и видела какого-то человека, который после выстрела пробежал мимо нее и исчез. Она так сказала. По телевизору тоже все время говорят про какого-то человека, который бежал в сторону Вознесенского проспекта. Первое и очень странное. На углу был черный джип. Он сразу поехал и остановился прямо перед этим окном. Чей это джип?

– Откуда мы можем знать, чей он? – неуверенно спросил Полянский, как будто принимал участие в викторине и опасался, что даст неправильный ответ.

Команда прощается с вами. Вы самое слабое звено!..

– Очевидно, Баширова, потому что из него выскочил человек точно в таком же пиджаке и точно с таким же проводом за ухом, как у охранников Баширова.

– Как это ты разглядела?.. – пробормотал Полянский, который ничего такого не заметил.

– Охранники Баширова – профессионалы. Почему они не догнали убийцу, не завалили его и не сдали властям?! Ну, его же все видели! В «Новостях» сто раз повторили, что он бежал в сторону Вознесенского проспекта, и Милка его тоже видела!

– Видела? – помедлив, переспросил Полянский, и Лера вдруг вспомнила, как знаменитая писательница говорила, что мимо нее пробежал именно Полянский, который все время сидел с Лерой за одним столом.

Нет, не мог он нигде бегать. Он сидел рядом с Лерой. Даже думать об этом глупо.

– Второе и очень странное. Почему Садовников так вел себя с нами, словно точно знал, что никакой совместной работы у нас не будет? Он что, был уверен, что его прикончат?

– Почему?

– Ах, господин Полянский, вам бы кино снимать, ей-богу! Да потому что он так старался вывести меня из себя! Зачем ему было меня злить? Для дальнейшего плодотворного сотрудничества это не годится, а тогда зачем? Или он не собирался со мной сотрудничать? А если не собирался, зачем он со мной встречался?!

– Ты все усложняешь, Лера.

Она прищурила голубые глазищи и посмотрела на Полянского так, что ему захотелось прикрыться накрахмаленной салфеточкой.

– А деньги, которые с нас теперь требуют, – это что такое? Это я придумала? Или ты придумал? Или Лев Валерьянович придумал? Что это за деньги и где мы их возьмем?! Мы что, их получили уже? И что это вообще за дикая схема – по моему якобы звонку Лев подписывает невесть с кем договор, и этот «невесть кто» тут же переводит нам деньги. Хорошо бы, кстати узнать, сколько там денег! И перевел ли их он?

Она помолчала.

– А помнишь, я перед отъездом в Питер говорила, что Сосницкий заварил какую-то кашу и как бы не пришлось нам продавать квартиры и машины?

– Ты еще сказала – детей, – напомнил Полянский.

– Как видно, придется продавать, – сообщила Лера мрачно. – А это означает, что затея принадлежит Сосницкому, и я была права.

– Сосницкому принадлежит идея убить лидера партии «Россия Правая»? – тихо-тихо, одними губами, спросил Полянский. – Только для того, чтобы угробить нашу газету?

Возле полированной конторки топтался посыльный с большим букетом, и Лера рассеянно вспоминала, что где-то уже видела человека в бейсболке, он принимал какое-то участие в последних событиях, но никак не могла вспомнить где. Консьержка что-то вежливо ему объясняла, охранник из-за высоких дверей переместился поближе и теперь фланировал мимо посыльного с незаинтересованным лицом, только изредка посматривал исподлобья.

И вообще казалось удивительным, что жизнь отеля никак не изменилась, несмотря на то, что рядом с ним произошло такое… страшное событие. Служащие оставались такими же любезными и приветливыми, кофе пахло так же вкусно, люстры так же призывно и весело сверкали, и уют был все таким же декадентским.

Маленький островок в океане.

У нас все хорошо, что бы ни происходило вокруг. Мы всегда готовы принять вас, напоить кофе и накормить плюшками и устроить все так, чтобы вам успешно работалось и хорошо отдыхалось.

Да, мы не можем изменить и упорядочить весь хаос и неуют окружающего мира, но здесь, за нашими стенами, вас ждут приветливые улыбчивые люди, тихая музыка, вкусная еда и удобные постели. Мы не можем изменить мир, но здесь, за нашими крепостными стенами, вы можете… передохнуть. Мы не возражаем. Мы сделаем все, чтобы вам было спокойно и уютно.

«Все мне радостно и ново, запах кофе, люстры свет, мех ковра, уют алькова и сырой мороз газет!..»

Улыбнувшись своим мыслям и невесть откуда взявшемуся Бунину, Лера проводила глазами посыльного в бейсболке и вернулась к тому тревожному и скверному, что было у нее на душе и от чего ее не могли защитить даже крепостные стены отеля.

– Рома, найди мне Константинова. Почему он не перезванивает? Разыщи, пожалуйста, и…

Телефон у нее зазвонил, и она, в полной уверенности, что объявился именно Саша, не глядя, нажала кнопку:

– Алло.

– Валерия Алексеевна?

Она быстро отняла телефон от уха и посмотрела. «Разговор № 1» – было написано в окошечке.

– Да.

– Это Андрей Боголюбов. Вы… знаете меня?

– Бо-го-лю-бов, – одними губами произнесла Лера. Полянский стремительно придвинулся и сунул ухо в телефон. От его уха тонко пахло какими-то сладкими духами, так что у Леры моментально защипало в носу.

– Мне хотелось бы с вами поговорить. У вас есть пять минут времени?

– А вы… где?

– Здесь. Я вас вижу. Вы сидите с помощником на диване, у вас глупый вид, потому что вы оба слушаете один телефон!

Вот черт! Заставив себя не смотреть по сторонам и не искать его взглядом, она спросила небрежно:

– Здесь – это где?

– В ресторане напротив, через холл. Может быть, мы поговорим?

– Хорошо, – сказала Лера и поднялась. – Мы идем.

– Отлично.

И голос в трубке пропал.

– Пошли, – сказала она Полянскому и сунула телефон в карман. – События развиваются стремительно.

В тот момент, когда они вошли в ресторанные двери, из лифта под часами вывалилась Мелисса Синеокова, беспрестанно сморкавшаяся в огромный клетчатый платок.

Этот платок – Васькин, конечно, – невесть как попал в ее сумку с вензелями и теперь, в ее одинокой простуженной жизни, служил единственным утешением.

Кивнув швейцару, Мелисса вышла на улицу, прищурилась на солнце и зябко поежилась. Температура все поднималась, и она мучительно мерзла, тряслась просто.

– Такси? – спросил швейцар, и Мелисса помотала головой, ей не нужно было такси. Оцепление уже сняли, полосатые ленты размотали, только на той стороне, где замертво упал бедный лидер правой фракции, еще проводились какие-то «следственные действия» – стоянка была расчищена от машин, стояли железные турникеты и ковырялись и курили люди.

Мелисса смотрела, наверное, одну секунду, и тут к подъезду подъехала машина, довольно грязная и не слишком новая, и шофер, потянувшись через сиденье, открыл ей переднюю дверь:

– Садитесь.

Согнувшись почти пополам и вздыхая, она полезла в машину, уселась, кое-как пристроила ноги, чихнула и утерла нос.

– Куда мы едем?

– Недалеко, – непонятно ответил шофер, нажал на газ, и машина пересекла площадь и покатила в сторону адмиралтейского садика. Слева был Исаакий, и Мелисса все выворачивала шею, чтобы посмотреть на него поближе, но строительный забор испортил весь вид. Машина не спеша продвигалась по узкому проходу между длинным желтым домом и серым строительным забором.

Восхитительное сочетание, особенно для воспаленных глаз.

– Да что это она выдумала? – невнятно из-за платка спросила Мелисса у водителя. – Она же знает, что я болею!

Ни впереди, ни сзади не было ни одной машины.

Как ни в чем не бывало водитель пошарил под сиденьем, вытащил из-под него какую-то штуку, взялся за нее поудобнее – Мелисса смотрела с интересом – и деловито пустил струю прямо в лицо знаменитой писательнице.

Она замахала руками, вытаращила глаза, стала хватать ртом воздух и уже через секунду ничего не видела и не слышала.

Когда она обмякла на сиденье и закатила глаза, водитель перестал закрываться рукавом, опустил стекло со своей стороны, перехватил руль и нажал на газ.

Баллончик полетел в окно. Машина повернула налево.

В пустом четыреста шестнадцатом номере, под красным пледом надрывался мобильный телефон, который Мелисса, конечно же, позабыла.

«Вызывает Василий» – было написано на экранчике.

Эта надпись почему-то всегда казалась Мелиссе очень смешной.

Полянский, под каким-то предлогом вышедший из ресторана, издалека, из-за стеклянной стены, покачал головой отрицательно. Значит, Константинова не нашел.

Да что за дела такие?!

– Вы будете обедать?

Лера с удовольствием пообедала бы, но температурная писательница, страдающая в номере, невидимо взывала к ее совести. Надо бы отправить кого-нибудь к ней в номер за билетом – его нужно поменять на сегодняшнее число. Лера была неумолима – она заберет ее в Москву и сдаст с рук на руки Василию. Еще не хватает, чтобы Синеокова заполучила воспаление легких и вогнала нацию в тоску и печаль!

Нация очень любила Мелиссины детективы.

– Я-то в любом случае пообедаю, – сообщил Боголюбов. – С голоду подыхаю. Жена решила меня салатами взять. Любовью она меня не добила, так теперь на салаты перешла, и вот от них-то я и сдохну скоро!..

Полянский подошел, официант выдвинул ему стул, он уселся и сразу же заложил ногу на ногу, как бы демонстрируя, что с ним никакого панибратства быть не может.

– Пообедаем? – спросила у него Лера. – А то что же господин Боголюбов будет один стараться!

Полянский пожал плечами.

Иногда Лера его ненавидела. Ну что это такое?! Ей необходима действенная поддержка, а он сидит себе, пожимает плечами, толком ничего не говорит, зато ногу на ногу шикарно закладывает.

Именно из-за Полянского и своего раздражения она приняла решение:

– Пожалуй, я буду обедать. Вы здесь бывали раньше, господин Боголюбов? Что тут есть вкусного?

– Называйте меня Андреем.

– А вы меня Лерой.

– О’кей. Вкусно здесь все. Русская кухня, как вы можете заметить. Блины с икрой, семга, щи буфетские и нарзан. Водку вы пить, конечно, не будете?

Вопрос был задан так, что ответить на него можно было только «конечно, буду», чтобы не показаться ханжой и лицемером, то есть лицемеркой, и Лера ответила:

– Конечно, нет.

– Понятно. А вы, господин Полянский?

– Боюсь, что нет.

– Ну, я так и знал. Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Трезвый пьяному не товарищ.

– Гусь свинье, – поправила Лера. – Русская народная мудрость.

– Вот именно, мудрость. – Боголюбов быстро заказал себе обед – и блинов, и икры, и борща с пампушкой, и утку с брусникой, и «лафитничек».

Лера подумала и заказала все наоборот.

Салат с рукколой, протертый суп, суфле и рюмку порто.

Боголюбов посмотрел уважительно.

– А вы… где учились?

– В университете.

– Нет, вот этому, – и он кивнул в спину официантке, уносившей Лерин заказ, – как производить впечатление на мужчин в ресторане.

Полянский усмехнулся. Он заказал салат «Столичный» и котлету по-киевски, а посему непонятно было, как именно он усмехается – с гордостью за Леру или с презрением к ней.

– Этому, уважаемый Андрей, научиться никак нельзя. Это само приходит. В процессе, так сказать, жизни. Или не приходит.

Боголюбов вытащил хлеб из корзинки и стал жевать, отрывая куски ровными белыми зубами. На пальцах у него осталась белая и тонкая, как пыль, мука, и он старательно вытер пальцы о льняную скатерть.

– Напрасно вы так уж стараетесь, – сказал он, прожевав. – Нам с вами детей не крестить, жениться я на вас не могу, уже женат, а так… Чего же попусту бисер перед свиньями метать?..

Лере принесли ее порто, и она сделала осторожный глоток.

– Хорошо, – сказала она. Порто был отличный. – Только вы тоже особенно не утруждайтесь. Если хотите что-то сказать, говорите, а нет, так я съем свой суп и пойду. У меня подругу угораздило здесь заболеть.

– Подругу?

– Мелисса Синеокова – моя подруга, и она заболела.

– Это которая… то ли на телевидении, то ли на радио, да? Такая высокая?

– Она пишет детективы.

Боголюбов еще отломил кусок хлеба.

– Я всякий мусор не читаю. Времени жаль. Но вполне готов уважать вашу подругу и ее тяжелую болезнь. Продолжительную?

– Да нет, пока не слишком.

– Ну и слава богу. Валерия Алексеевна, – он замолчал, подождал, пока официант расставит перед ними салаты и закуски. Официант расставлял долго, очень старался, чтобы было красиво и «достойно».

Руккола изумрудной горкой, салат «Столичный» торжественно-советской майонезной кучкой, русские блины на широкомордой купеческой тарелке и разная икра в вазочках.

Боголюбов, проигнорировав многочисленные ножи и вилки, взял блин рукой, свернул и откусил половину его, как отрезал.

Лера с отвращением смотрела, как двигаются мощные челюсти, словно у бульдога.

– Я хотел вам вот что сказать, – начал он, прожевав, – Садовников, покойник, никакие контракты с вами подписывать не собирался и никакое стратегическое партнерство на будущих выборах не планировал. Это я вам точно говорю.

– Откуда вы знаете?

– От верблюда, – сказал Боголюбов, кончиком ножа подцепил из вазочки икру и заел ею блин.

Лера подумала, что сию минуту швырнет ему в голову хрустальную мисочку со льдом. Она даже представила себе, как лед пополам с икрой потекут по его физиономии. Ах, как бы это было замечательно – швырнуть.

Полянский пожал плечами:

– Лера, кажется, мы теряем время, а у нас еще очень много дел. Мы просим извинить нас, господин Боголюбов, но нам некогда разгадывать ваши шарады. У нас самолет скоро.

Такая неожиданная поддержка со стороны утонченного тезки великого режиссера сразу успокоила Леру, и видение Боголюбова с вазочкой для льда на голове перестало маячить у нее перед глазами.

Боголюбов помолчал.

– Да ладно, – сказал он наконец, – прошу меня извинить, или как говорят в таких случаях в вашем кругу?..

– В каком таком кругу? – уточнила Лера.

Боголюбов ничего не ответил, и стало ясно, что некое испытание, которое он зачем-то им устроил, закончено и можно наконец переходить к делу.

– Так с чего вы решили, что Садовников не собирался подписывать договор с нами?

– Потому что он уже подписал его со мной.

Лерина вилка стукнула о фарфор.

Полянский перестал жевать салат «Столичный».

Голуби замерли за стеклом.

Официанты окаменели в причудливых позах.

Мир остановился.

– Что? – переспросила Лера и посмотрела на свою стукнувшую вилку. – Что?

Мир ожил, и задвигался, и задышал, но это был уже не тот мир, в котором Лера заказывала себе салат из рукколы и рюмку порто, а какой-то другой. Совершенно незнакомый.

– То, что слышали, – миролюбиво сказал Боголюбов. – Несколько дней назад в обстановке строгой и чрезвычайной секретности господин Садовников подписал со мной договор. Хотите посмотреть?

– Хочу, – хрипло сказала Лера.

– Тогда добро пожаловать в мой офис. С собой у меня бумаг, естественно, нет, но, если на самом деле хотите, я вам его покажу. Так уж и быть.

Лера посмотрела на Полянского. Полянский посмотрел на нее.

Саша Константинов, первый друг и советчик, где ты?..

Боголюбов свернул второй блин, зачерпнул им икру и отправил в рот.

– Зачем вы мне это рассказали?

– Затем, что у вас неприятности, – безмятежно сообщил Боголюбов. – Причем крупные, насколько я могу судить. Я вполне допускаю, что Садовникова вы не заказывали, но ситуацию вы точно не контролируете. Я просто хотел вас предупредить.

– Зачем Садовников сегодня встречался со мной, если у него на руках был подписанный договор с вами?

– Откуда же мне знать, голубчик? – воскликнул Боголюбов тоном деревенского фельдшера. – Откуда мне знать?!

– А откуда вы узнали, что он со мной сегодня здесь встречается?

Боголюбов посмотрел на нее. Он смотрел все время только на нее, вовсе игнорируя Полянского.

– От Садовникова.

– А зачем Баширову нужно было присутствовать при нашей встрече?

– Вы себе льстите, по-моему, – невозмутимо жуя, сказал Боголюбов. – Какое может быть Баширову дело до вас и вашей встречи с кем-то там?! Вот про себя я могу точно сказать, что я при-ехал специально, чтобы посмотреть, как Герман станет морочить вам голову.

– Для чего вы хотели на это смотреть?

– Унижение врага, – сказал Боголюбов наставительно, – почти смерть врага. Наслаждение для усталых глаз.

Лера Любанова стиснула кулачок и посмотрела в окно. Вечернее солнце отражалось от стекол домов на той стороне проспекта, и чувствовалось, что там, за окнами, очень хорошо, приветливо, ясно.

Там Балтика, весна, невский ветер.

А здесь, внутри, – противно и гадко.

– Кто убил Садовникова?

– Здрасте вам! Приехали! – удивился Боголюбов. – Вы же умная девушка! Что вы идиотские вопросы задаете?

– У меня не осталось других.

– Ну хорошо, – сказал Боголюбов, положил локти на стол и подался к ней, – могу сказать вам совершенно точно: я его не убивал.

– Но вы… знали о том, что готовится его убийство.

– Да нет же! Ничего я не знал! Такими вещами не делятся, знаете ли!

– Кто мог его заказать? Ваш принципал?

– Мой кто?..

– Ахмет Салманович Баширов.

Боголюбов помолчал:

– А почему тогда не ваш? Вадим Петрович Сосницкий? Он тоже вполне мог заказать Садовникова, если вы думаете, что заказал Баширов!

– Я не понимаю, что здесь делал Баширов! – визгливым тоном произнесла Лера. – Ну, вы-то развлекались, а он что тут делал?!

– Э-э, – протянул Боголюбов, – это уж вы сами у него спросите, а я не знаю!.. Так что, если хотите договор, приезжайте завтра в мой московский офис. Только не присылайте никого, в руки не дам, будете читать при мне. Это не от недоверия к вам, а из простой предосторожности! Садовников убит, причем практически в моем присутствии, правоохранительные органы заинтересуются, и что же я им предъявлю, если вы договор мой своруете?

– Послушайте, – сказала Лера, – что вы себе позволяете? Я вам не жена и не мамаша, так что держите себя в руках.

– Не мамаша, – согласился Боголюбов. – Это точно: не мамаша!..

Он огляделся и вытер сальные пальцы о льняную скатерть.

– Так что поливайте фикусы и высылайте деньги. Не пугайтесь, это такая присказка у нас была в полку.

– Если бы вы так старательно не изображали пролетария умеренного труда, мне было бы легче с вами беседовать, – сухо сказала Лера. – А за информацию спасибо.

– Да пожалуйста. Обращайтесь.

– Завтра я к вам подъеду и посмотрю договор. А каким числом он подписан?..

– Точно не скажу, но уже недели две прошло.

– Ах две недели!.. – пробормотала Лера.

Две недели назад она летала в Лондон и все подробно обсуждала с Сосницким – как именно газета «Власть и Деньги» станет поддерживать на будущих выборах «Россию Правую». Выходит, он вызывал ее в Лондон, обсуждал с ней будущее и знал, что никакого будущего уже нет?!

Что за игру он ведет? Зачем он ее ведет? С кем ведет? Не с ней же, Лерой, на самом-то деле! Она слишком мелкая сошка, чтобы с ней играли такие великие люди, как Сосницкий и Баширов!

Или она оказалась… между ними, как между молотом и наковальней? Но почему, почему?.. Между ними никогда не было борьбы. По крайней мере, явной. Они давно поделили сферы влияния, и деловые интересы их никак не пересекались – те, которые были легальными.

Может быть, нелегальные пересеклись? И что тогда делать ей, Лере Любановой?

В молчании она доела свой суп, допила порто и сказала, что должна идти. У нее подруга больна, самолет скоро и все такое.

Так что до завтра. До встречи в московском офисе.

Боголюбов выслушал ее с начальственным интересом – солдафон проклятый, у них в полку принято было пошучивать, ишь ты!.. – и поднялся.

– До встречи, – сказал он. – А врете вы не слишком талантливо. Лучше бы про бабушку врали, чем про больную подругу, это… традиционней как-то. Болеет, лежит, мне к ней надо!..

– Ну и что? – не поняла Лера.

– А ничего, – сказал Боголюбов. – Просто ваша подруга еще час назад уехала из гостиницы. Я в окно видел, как она садилась в машину.

Бэзил Gotten Пивных и Алекс Killer Кузяев приволоклись на московский поезд задолго до его отхода.

Вокзал был тесный и довольно замусоренный, сильно отличавшийся от московских вокзалов, которые в последнее время принялись почему-то драить до блеска, чуть не с порошком.

Народу было очень много, все куда-то спешили, неслись, волокли сумки и детей, нищие за круглой афишной тумбой стояли цыганским табором, милиционер свистел в свисток, машины разворачивались на круглой площади. И венчала вакханалию надпись красными буквами: «Добро пожаловать в город-герой Ленинград!»

– А почему Ленинград-то? – спросил Алекс у Бэзила, тараща красные воспаленные глаза. – Где Ленинград, а где мы?..

– Ленинград и Петербург – это одно и то же, а если не знаешь, посмотри в Инете, там все написано! Тундра неасфальтированная!

– Посмотрю, – сказал обидевшийся на «тундру» Алекс. Рюкзак болтался у него за спиной и мешал. Он скинул рюкзак на заплеванный асфальт и вытер со лба пот.

Зря они вчера весь вечер пили пиво – вот оно теперь и выходит! Всю ночь по очереди они бегали в сортир, а теперь истекают потом, как будто в сауне сидят, хотя на улице не слишком жарко. Но что же делать, если по правилам положено, чтобы «крутые программеры» принимали водку и «догонялись» пивом! Нельзя же правила нарушать! Кроме того, если они не будут пить пиво литрами, девчонки могут подумать, что они «ботаны» – ботаники, значит, недоделанные, – котята и щенята.

А они не щенята и котята, а «крутые программеры»!

Впрочем, после всего того, что они наворотили в Петербурге, от них назавтра, может, вообще мокрого места не останется и будет всем наплевать, щенята они, котята или «программеры»! Может, их убьют сейчас. Или завтра. Или послезавтра.

Зачем, зачем только они взялись за все это дело?!

Главное, бабок так и не получили! То есть вообще нисколько бабок им не дали, ни копья! И ни один, ни второй не знали, что теперь делать.

Им обоим мучительно хотелось пойти в милицию – там же эти самые менты, Ларин с Дукалисом, которых по телевизору показывают, – и во всем признаться. Они, может, и дадут по шее, но потом пожалеют, а главное, все быстро разрулят, всех спасут, а самих «крутых программеров» вытащат из передряги!

Конечно, они не могли сказать друг другу, что надо бы пойти и сдаться, все хорохорились, все петухами глядели и отчасти Наполеонами, но оба понимали, что дело плохо.

В том, что они попали в передрягу, не было никаких сомнений. Они еще бодрились, еще хвастались друг перед другом, какие они молодцы и как ловко все это у них получилось, но было очевидно, что ничего не получилось!.. Получилось… преступление. Да еще какое!

Самое страшное то, что они и думали об этом именно так, именно этим словом – преступление, – и ничего нельзя было с этим поделать.

– Мне надо отлить, – признался Алекс Killer Бэзилу. – Как думаешь, где здесь сортир?

Бэзил Gotten посмотрел по сторонам в поисках заветной стрелки, но ничего похожего не нашел. Была стрелка с чемоданами, стрелка с чашкой кофе и еще стрелка с мамашей и ребеночком. А больше никаких стрелок не было.

– Пойду на улицу, – решил Алекс Killer, – за будку. Я видел, там бомжи отливали.

Бэзилу не хотелось оставаться одному, но не мог же он сказать напарнику, «крутому программеру», что боится!..

– Валяй! – сказал он. – А рюкзак я посторожу.

Встали они неудобно, посреди торговых путей, в них постоянно тыкался народ, коляски с багажом больно ударяли в ноги, бабки ругались, дети вопили, в общем, не самое лучшее место!

Проводив глазами Алекса Кузяева, Бэзил Пивных огляделся, поднял рюкзаки и поволок их к стеночке, разрисованной краской из баллончиков и исписанной неприличными словами. В другое время он почитал бы, насладился, а нынче было не до наслаждений. Все нынче было не так и даже неприличные слова на стене не читались!..

Ну ладно бабки, шут с ними, с бабками!.. Нет, не с теми, которые ругались и волокли свои сумки, а с теми, которых им не дали, хоть и пообещали. Заказчик с ними так и не встретился, хотя время и место было оговорено заранее, еще в Москве. Общались они исключительно по телефону, но даже когда они догадались, что их «кинули», «кинули» самым примитивным способом, как младенцев, и они «пробили» телефонный номер по специальной и очень секретной базе данных, оказалось, что он зарегистрирован на какую-то Людмилу Ивановну Кащееву, 36-го года рождения, номер паспорта такой-то!

Подвела база!..

Бэзил вздохнул и поправил бейсболку, под которой было жарко и чесалось. Снимать ее он не стал. Снимешь, и куда ее девать?.. Козырек пластмассовый, в карман не сунешь, в рюкзаке она, зараза, сломается! Вот и приходится на башке таскать!

Бейсболка, как и пиво, как и специальные, очень крутые штаны, были своеобразным вызовом начальству, хоть бы и отсутствующему.

Заставляете нас на работу в пиджаках, как у «папиков», таскаться, галстуки, блин, носить, так мы хоть в свои законные выходные оторвемся!.. Отрывались они как могли – никто, никто не смог бы подумать про них, что они покладистые котята!

И даже та вчерашняя девчонка у стойки с таким соблазнительно проколотым пупком, самая красивая из всех, смотрела на них благосклонно и так же, довольно благосклонно, выслушивала полвечера поток сознания, который они по очереди извергали, поток, замешенный на «натуральном солоде» и крутом программерском сленге! И она-то уж точно не приняла их за покладистых котят, но в полночь за ней вдруг приехал какой-то дядька в джинсах и белой майке.

Дядька твердыми шагами пересек танцпол, подвалил к ней и что-то стал втолковывать ей на ухо, а она поначалу мину скорчила, а потом нехотя слезла с высокого барного табурета, стащила за хвост свою сумочку и поволоклась за ним.

Нет, измельчал, измельчал народ! И девчонки измельчали! Они с Алексом полвечера икру перед ней метали, а она – готово дело!.. Ушла с дядькой!.. Вроде секретарши Марьянки из редакции, блин горелый!

– Да ты че, урод? – воззрился на него кто-то, точно такой же, как он сам, в необыкновенных штанах и бейсболке, когда он спросил про девчонку, кто, мол, такая, и вернется ли, и что это за хрен моржовый к ней подвалил. – Да это ж Натаха! А чувак – охранник! У нее папашка знаешь кто?

Бэзил решительно не знал, кто у Натахи папашка, а тот, другой, но точно такой же, как он сам, объяснял как-то путано, и из его объяснений было понятно только, что Натахин папашка крутой перец.

– Она в Лондоне лямку тянет, – пританцовывая на месте и прихлебывая из банки «натуральный солод», орал на ухо Бэзилу случайный знакомец. Орал он изо всех сил, а Бэзил все равно слышал через слово, так гремела музыка. – Учится, типа того! Сечешь? Ее папашка только так отпускает, потусоваться малек, а потом все, кранты. Этот кекс приходит и забирает ее. Подвалить-то к ней можно, а дальше – кирдык!

Бэзил Gotten кивал, тоже пританцовывал и опять кивал, и что-то так погано ему сделалось, просто сил никаких не стало.

В клуб они потащились после того, как сделали всю предварительную работу и заказчик сказал им, чтобы завтра они были на месте, потому как именно завтра и начнется «игра». Уже тогда они были до полусмерти напуганы, потому что поняли, что влезли в какое-то совсем уж темное дело, но храбрились и несколько раз повторили друг другу, что отказываться ни за что не будут – у них-то игра как раз уже пошла!..

Завтрашний день обещал быть хлопотным во всех отношениях, и на сон грядущий они решили непременно тусануться. Питерские друганы – виртуальные, из сети, – подсказали, в какую сторону надо двигаться, чтобы получить максимум удовольствий, как раз в этот клуб. В клубе они подвыпили и расслабились, и мир вокруг немного подобрел, а потом они и девчонку ту приметили, у стойки – ах как хороша, как свежа, как нетронута! В нетронутости Бэзил и Алекс разбирались отлично! И еще отличалась она чем-то от остальных, не только тем, что была красива, но и еще какой-то… интеллигентностью, что ли!..

Бэзил даже на ходу ее приревновал к Алексу, еще ведь неизвестно, кого она предпочтет на эту ночь, да и городок незнакомый, этот самый Питер, куда ее вести-то?! В Москве у него «берлога», отдельная «хата», и там все устроено для того, чтобы приводить подружек, а здесь заказчик загнал их в какую-то жуткую квартиру, где то ли уже шел ремонт, то ли еще только должен был начаться.

Она вроде бы была благосклонна к обоим, а Бэзила слушала даже больше – должно быть, потому, что тот больше говорил. Алекс напускал на себя загадочность и то и дело выдавал всякие туманные фразы, намекал на то, что он значительней, глубже болтливого Бэзила, который просто лох и курит на работе бамбук. А тот все думал, куда же он ее поведет, он в городке под названием Питер вообще ничего и никого не знает – не на матрас же в квартиру, где то ли шел, то ли должен начаться ремонт! В общем, старались они изо всех сил, и тут такой облом!.. Увели Натаху!

Мимо Бэзила валил нескончаемый поток людей, занятых своими делами, мамаши волокли детей, потные дядьки тащили чемоданы, старухи тянули какие-то узлы, и милиционер в синей рубахе с темными разводами под мышками за что-то отчитывал маленького усатого носильщика. Носильщик, кажется, почти не слушал, а, навалившись перетянутым пузом на высокую ручку тележки, качался туда-сюда.

Когда же Леха уже объявится?! Ой, то есть Алекс, Алекс!..

В зале ожидания, заполненном до отказа, были какие-то палатки с едой, а Бэзилу хотелось есть, ему всегда хотелось есть после «возлияний». В желудке было как-то противно, пусто и в то же время тягостно, и ему казалось, что сосиска в тесте с острым кетчупом очень бы его подкрепила. Он даже палатку присмотрел, там торговала симпатичная девчонка в зеленой кепочке. Конечно, не такая симпатичная, как Натаха из бара, но все же лучше остальных. Он дождется Алекса, сбагрит на него рюкзаки и подвалит к девчонке. Может, удастся приятно поговорить, и в голове, и в животе полегчает.

Пыльный телевизор с выпуклым доисторическим экраном беззвучно вещал что-то на стойке посреди зала ожидания, и Бэзил, окончательно соскучившийся ждать, обливаясь пивным потом, подволок рюкзаки поближе к ящику – все равно до поезда еще долго, надо же чем-то заняться!..

По телевизору показывали новости, и в углу было написано мелкими буквами: «Прямое включение из Санкт-Петербурга», и Бэзил подивился тому, что город, в который они пожаловали для того, чтобы обогатиться и закрепить за собой славу крутых хакеров, угодил в хронику!..

Показывали какую-то огромную церковь с куполом, а может, не церковь, а собор, улицу, забитую машинами, памятник с конем, круглый скверик, по периметру обтянутый полосатыми лентами.

Что-то там случилось, понял Бэзил, потому что у корреспондента с микрофоном был испуганно-восторженный вид.

– Ты куда делся-то?! – над ухом у него завопил Алекс Кузяев. – Я пришел, а тебя нету, я думал, ты того… тебя того…

– Чего? – взорвался Бэзил Пивных.

– Да ничего! – рявкнул Алекс. – Сам знаешь чего!

– Ничего я не знаю! А ты чего?! Очко заиграло, да?

– Да пошел ты!

– Сам пошел!..

Наверное, они навтыкали бы друг другу в зубы – «крутые программеры», которых решительно никто не мог принять за покладистых котят, – если бы не близость милиционера с кругами под мышками и не народ вокруг. Они понимали, что ни в коем случае не должны привлекать к себе внимание и лучше бы им убраться подобру-поздорову из города-героя Ленинграда, по случайности оказавшегося Санкт-Петербургом.

– Глянь! – Алекс схватил за руку Бэзила и повернул лицом к пыльному экрану. – Глянь, Васька, там… там…

Он показывал пальцем и разевал рот, как большая перепуганная рыба, и Бэзил повернулся и посмотрел.

Камера в телевизоре, где все еще была надпись «Прямое включение из Санкт-Петербурга», показывала толпу, собравшуюся возле каких-то машин, и ту самую церковь на заднем плане, и в толпе, очень близко, они оба вдруг увидели… начальницу.

Голубые глазищи прищурены, черные волосы развеваются, как у ведьмы.

Бэзил Gotten и Алекс Killer со страху подались оба в одну сторону, столкнулись задами и уставились друг на друга. Бэзил Gotten даже бейсболку с головы содрал. Без нее «крутому программеру» полегчало, голову обдал свежий ветерок, чуть-чуть охладил перегревшийся системный блок.

– А чего это там случилось? – запоздало спросил Алекс у Бэзила. – Убили, что ль, кого?

– Откуда я знаю?

– А… она там откуда?

– Да я не знаю! Что ты вяжешься ко мне!

– Да я не вяжусь, а только после того, как мы ей… – Он оглянулся по сторонам, понизил голос и продолжал: – А только после того, что мы сделали, она нас не простит.

– Да она не узнает! – не слишком уверенно возразил Бэзил. – Откуда ей узнать-то?

– А если там… убийство?

– Ну и чего? Мы при чем?

– А мы при том, что, может, из-за нас…

– Да ты че?! – зашипел напарник и тоже заоглядывался по сторонам. – С дуба рухнул?! Как из-за нас-то?! Нас там не было и нет, и все шито-крыто! Мы чего делали? С компом игрались, а больше ничего! Нет у нас законов, чтобы за комп сажали!

Они не обратили внимания, что спиной к ним стоит стильно одетый мужик и внимательно их слушает. Их шептания и оглядывания кончились тем, что к ним все-таки подвалил тот самый мент с разводами на рубахе и попросил предъявить «документики».

Бэзил Gotten и Алекс Killer «документики» предъявили, и мент долго и придирчиво их изучал.

– А в Питере где останавливались?

Бэзил на ходу сочинил, что у питерских друзей, и даже улицу назвал, на этой улице был тот самый клуб, где они вчера так неудачно тусанулись. Полтавская, вот как улица называлась!

Мент спросил, когда у них поезд, и на этот вопрос они тоже ответили правильно, отдал им паспорта и пожелал счастливого пути.

– Папаш, – залихватским голосом спросил мента Алекс, – а чего это у вас стряслось-то? Вон по телику показывают!

Мент обернулся на телик, устало вздохнул и сказал, что депутата пристрелили, да не просто депутата, а начальника других депутатов из партии «Россия Правая».

– Хоть бы эти выборы кто догадался отменить! – закончил пояснения папаша-милиционер, – а то ведь сейчас начнется беспредел и дележка, я вам точно говорю!

– А… за что его?

– Да кто ж знает, за что! Усиление по городу провели, в этом году двенадцатое, – сказал словоохотливый дядька, – а предыдущие одиннадцать так никто и не отменил. Вот и выходит, что по сравнению с первым января нас усилили в двенадцать раз! Во дурдом-то, а?

– Дурдом, – согласился Бэзил.

– Там еще какие-то шишки из Москвы, – пожаловался мент, – газетные или еще какие-то, ребята сказали. Да еще этот, Баширов!.. Замордуют нас теперь фээсбэшники и эмвэдэшники! Все говорят Петербург – криминальная столица, криминальная столица!.. А какая столица, когда понаедут всякие, а мы отвечай за их безопасность, да?!

– Тяжело, – посочувствовал Бэзил.

– Да уж, – согласился Алекс.

– Так что езжайте в свою Москву, ребятки, – добрым голосом сказал дядька, – не отсвечивайте! Не ровен час, в обезьянник загребут, с нашими усилениями!

И пошел, шаркая пыльными ботинками по грязному полу и зорко поглядывая по сторонам в поисках нарушений – видать, вспомнил про «усиление».

«Крутые программеры» смотрели ему вслед.

– Говорил я тебе, – прошептал Алекс.

– Да что ты мне говорил, – тоже шепотом огрызнулся Бэзил.

Дураком надо быть, чтобы не связать убийство депутата, начальницу и то, что они делали по заданию неведомого заказчика!..

Все ясно, все ясно, вон оно что!.. Замышлялось именно убийство, и в него оказалась замешана Любанова, а вместе с ней и они, Бэзил Gotten и Алекс Killer, попавшие, как кур в ощип, в эпицентр криминальных событий!..

Нет, нужно срочно рвать когти в Москву, сидеть там, не высовываться и делать морду кирпичом – ничего не знаем, ничего не понимаем, о чем идет речь, не соображаем.

Теперь самое главное вернуться в столицу раньше начальницы, чтобы она ни о чем не узнала!..

– Вась, – жалобно сказал рядом Леха, который все смотрел вслед менту, – выходит, что мы…

– Выходит, – перебил Бэзил мрачно, – а все тебя проперло – давай, давай, настоящее дело, настоящего бабла отвалят кучу! Дернул меня черт с тобой связаться!

– Да-а, со мной, а сам-то!.. Может, того… может, Константинову рассказать, а?

Наверное, это было неплохое предложение, Константинов из всех, кто работал в редакции газеты «Власть и Деньги», был самый добрый и никогда над ними не насмехался и не считал их покладистыми котятами! Но как же Бэзилу было согласиться, если именно на Константинова положила глаз красотка Марьяна и именно из-за него отказывалась выпить с ним рюмку чая в кафешке «Сапоги да гвозди»!

– Нет уж, – твердо сказал Бэзил. – Сами наворотили, сами и разберемся, не маленькие.

Они еще постояли, а потом печально поволоклись к перрону, ждать, когда подадут поезд.

– Петрович! Петрович, ты че?! Заснул, что ли?

– Я не заснул, – себе под нос злобно сказал Василий Артемьев и потряс хилое тельце мобильного телефона, как будто собирался вытрясти прямо оттуда чертову Мелиссу Синеокову. – Мне некогда.

– Петрович, тудыть твою за ногу!.. Там транспорт пришел, Шурка не знает, че с ним делать, то ли в отстойник отправлять, то ли… А ты вчера не распорядился!

– Я щас!.. Сказал же!..

– Петрович!

Он нажал кнопку «отбоя» и сунул телефон в нагрудный карман.

– Чего, чего?! Я не распорядился, потому что он еще вчера должен был прийти, этот самый транспорт!..

Он выскочил из «кабинета», который был отгорожен от цеха тоненькой фанерной стенкой, и помчался туда, куда его призывали, – транспорт не транспорт, черт его разберет!.. В цеху бухало, гудело и шумело, рабочий день в разгаре, все как всегда!

Должность его громко называлась «начальник металлургического производства», а сам себя он называл «в каждой бочке затычка». После того как в мучениях скончалась Советская власть, светлая ей память, из обычного инженера-«производственника» Василий, как и все ему подобные, как раз и переквалифицировался в эту самую затычку!

А как же иначе? Хочешь жить, умей вертеться!.. Собственники моментально разгонят всю богадельню, если богадельня перестанет приносить доход, вот и кумекаешь день и ночь, как бы деньжат побольше добыть для родного завода. Когда получается – хорошо, когда не получается – начинается! Бессонница, скверное настроение, рыбалка с другом Димкой, считай, не рыбалка, а сплошные возлияния под худосочную уху и продолжительный базар о жизни и бабах. Подолгу пить он не мог, начиналась мутота в голове и в желудке, сердцебиение, страх, что сейчас помрешь, и какая-то гадливость, отвращение к себе поднимались – на что тратится жизнь, зачем, почему?..

Потом ветер менялся, находились какие-то решения, и все опять шло хорошо – вон транспорт пришел, надо отгружать, а как теперь отгружать, если все накладные вчерашним днем закрыты! Давай разбирайся с накладными, Василий Петрович, и с транспортом разбирайся, а вечером совещание у директора – какие-то гаврики с Украины нагрянули, подавай им прокат!..

Небось будут просить, чтобы дешевле отдали, и их можно понять. В Подмосковье покупать никаких денег не хватит, только у них в Малороссии, видно, все производства стоят, рады хоть за какие деньги купить, тем более, говорят, американцы им подкидывают на «развитие».

Так что он толком не знал, кто он такой – то ли инженер-металлург, как в дипломе написано, то ли менеджер, то ли снабженец!

Василий Артемьев если и знал что-нибудь про себя совершенно точно, так это как раз то, что он решительно не предназначен для роли любовника знаменитости!..

Нет, может, и есть мужчины, которые для этой роли предназначены и хорошо ее играют, и их фотографии с подписями «Анастасия Волочкова с бойфрендом у бассейна» и «Ксения Собчак с бой-френдом на приеме» печатают в глянцевых журналах и продают по сто пятьдесят рублей в киосках возле метро.

Василию Артемьеву казалось, что покупать макулатуру по сто пятьдесят рублей так же глупо, как взять себе в любовницы эту самую знаменитость. Впрочем, и взять-то ее негде!.. Бойфренд, твою мать!..

Андрей Макаревич, которого Василий очень уважал, как-то пел про то, что «звезды не ездят в метро». Печально пел, потому что, по его выходило, что этим самым звездам негде добыть нормальную девушку и завести с ней нормальных детей, в метро-то они не ездят!.. А там, на небосклоне, у них все сплошные уроды. Василий в метро тоже не особенно ездил, хоть и не звезда, но с тех пор, как лет в двадцать купил свою первую машину, раздолбанную рыжую «копейку», пополам с другом Димкой купил, так и перестал в метро ездить.

С тех пор прошло пятнадцать лет, «копейку» сменила «четверка», потом «шестерка», а потом старенькая иномарочка неизвестной породы, которая ласточкой летала – по крайней мере, ему тогда так казалось. Потом были другие машины, которые он помнил и теперь, и вся жизнь практически так и измерялась – машинами.

В метро он не ездил, но нормальных девчонок вокруг было пруд пруди, и Василий Артемьев никогда никаких затруднений в этом вопросе не испытывал.

Поначалу были сокурсницы по станкостроительному институту – специальность «Машины и механизмы», – потом симпатяшки из заводоуправления, потом симпатяшки из бухгалтерии, потом лапочки из ОНТИ, отдела научно-технической информации, потом незамужние инженерши. Инженерши и те, что из ОНТИ, были образованные, умные, читали книжки и приглашали к себе ночевать не на первом свидании, а примерно на третьем, и очень этим гордились.

Как это ни странно, Василий Артемьев, то ли в силу природной чистоплотности, то ли оттого, что мать всегда говорила правильные слова об ответственности и чувстве долга, очень скоро от всего этого бабского внимания устал.

Ему надоело просыпаться поутру в чужих крохотных квартирах, на цыпочках пробираться в ванную, чтобы не разбудить родителей, спавших в соседней комнате, и младшую сестру, спавшую на балконе, принимать душ среди чужих, незнакомо пахнувших вещей, бесшумно обуваться и тихо-тихо притворять за собой дверь – чтобы никто не услышал. При этом он точно знал, что все слышат, что все обитатели квартиры осведомлены о том, что происходит за тонкой дверкой из ДСП, о том, что дочка «опять кого-то привела». Иногда его знакомили с родителями, и он знакомился, маялся, делал внимательное лицо, когда предполагаемый тесть рассказывал о том, какой он, тесть, был отличник на производстве, а предполагаемая теща, поглядывая въедливо и придирчиво, о том, какие у нее «на даче» плантации огурцов. Предполагаемая невеста смотрела в скатерть, как бы в смущении, хотя – Василий знал это совершенно точно – никакого смущения не испытывала. Или испытывала известное женское волнение, происходящее от того, что в дом пожаловал «жених».

Лет в тридцать он решил, что всю эту мороку пора как-то заканчивать. Пора «остепениться», «завести семью и жить нормальной жизнью», тем более все институтские приятели уже были взрослые дядьки, имели детей и жен, и не по первому разу. А Василий Артемьев все ходил в «женихах», все ночевал по чужим домам, изредка приводил к себе подружек, которые так же зорко, как и их мамочки, поглядывали по сторонам, оценивали, прикидывали. Почему-то ему было неприятно, когда девицы приходили к нему в квартиру, и он всячески старался от их визитов уклоняться, и не понять было, в чем дело. Но как-то не готов был он делить невесть с кем свою личную жизнь, свой диван, свою кухню, где все было именно так, как ему хотелось, – кофейная машина, маленький столик с диванчиком, телевизор на подставке, его собственный мир, который был ему важен и нужен гораздо больше, чем девицы.

Одна, помнится, уселась за его компьютер, влезла без разрешения и, когда он пришел из ванной, уже вовсю читала его почту. Ту он вытурил без разговоров, даже ради секса не оставил – еще не хватает!..

Так что «остепениться» у него не получалось, а когда получилось, то все вышло как-то безрадостно и вовсе не так, как ему хотелось.

То ли он был очень занят на работе и ему некогда было проводить время с семьей, то есть с только что появившейся женой, то ли старый черт вмешался и напакостил, непонятно.

Ему нравилось думать, что именно старый черт. Читал он когда-то у Толстого историю про старого черта и трех чертенят, которые пожаловали на землю, чтобы людям тут голову морочить, и она ему очень понравилась. Василий не помнил ни сути, ни морали, но помнил, что пакостили они как-то смешно, и так им и не удалось как следует озадачить людей!

Так или иначе, семейная жизнь у него не заладилась.

После девушек из цеха, девушек из бухгалтерии, девушек из ОНТИ и еще откуда-то ему хотелось… других отношений, и он выдумал, что в браке у него именно такие и будут. Чего-то особенного ему хотелось, красивого, как в кино, или… чистого, что ли, хоть и не любил он это слово, которое могло означать, что все предыдущее было «грязным», а это неправда!

Но он все выдумывал, выдумывал…

Ему хотелось, чтобы его встречали с работы поцелуем, а провожали кружкой горячего сладкого кофе, который он очень любил.

Ему хотелось в выходные поехать с ней за город, да хоть на рыбалку, и в полном душевном покое сидеть над чистым и тихим озером, слушать, как плещется рыба, смотреть на туман, поднимающийся от воды, и всласть молчать, потому что за неделю на работе он наговаривался до тошноты и волдырей на языке.

Ему хотелось по субботам валяться на диване и смотреть кино, любое, которое показывают по телевизору, и чтобы она пристроилась рядом и тоже смотрела и ничем его не раздражала.

Ему хотелось ходить с ней в гости, гордиться ею, смеяться над ней, целоваться с ней, воспитывать ее, и чтобы она воспитывала его – но как-нибудь так, чтобы его это тоже не раздражало.

Ему хотелось жить с ней одной жизнью, и он совершенно не учел того, что у нее есть собственная, и эта ее реальная жизнь сильно отличается от той, которую он придумал!

Кофе она не варила и не любила и его кофейную машину, которую он с такой гордостью приволок на ее кухню, спровадила под стол, потому что места было мало, и ставить некуда. У него на кухне места было еще меньше, но у него-то она стояла! Из-под стола машина куда-то быстро пропала, и так он потом ее и не добыл обратно, пришлось после развода новую покупать.

Целоваться она любила, но почему-то считала, что ее поцелуи – это награда и он еще должен ее заслужить. Из постели он моментально изгонялся, если приходил домой подвыпив или позже обычного, чего она терпеть не могла. В ее представлении о жизни женатый мужчина должен первым делом служить семье, а уж потом родине, в том смысле, что с работы нужно приходить вовремя, и если не приходишь, значит, сам виноват – не будет тебе ни ужина, ни любви, ни ласки.

С телевизором по субботам тоже ничего не вышло, по субботам была «дача», куда нужно непременно ехать помогать родителям. Эта самая «дача» сидела у него в печенках. Он городской человек, в пятом поколении городской, и никакие прелести вскапывания матушки-земли и бросания в нее мелкой пожухлой картошки не приводили его в восторг. Тем не менее нужно было ехать, вскапывать и бросать, иначе теща с тестем обижались до смерти.

Он пару раз привез подарки – и не угодил. То ли и вправду подарки были плохие, то ли у них совсем не совпадали вкусы, но его жена, внимательно изучив их, долго гундосила, что нечего тратить деньги на всякую ерунду и лучше бы он купил не то, а это, и что он больше бензина сжег, по магазинам мотаясь, чем удовольствия доставил.

И с рыбалкой, и с друзьями, и со всем остальным вышла незадача. Она ловко хозяйничала в квартире, все у нее блестело и сверкало, постель всегда была чистой, и рубашки он менял каждый день. Но за всю свою жизнь она, кажется, не прочитала ни одной книги и однажды сказала, что зря Наташа Ростова бросилась под поезд, могла бы еще жить и жить. Зачем Тургенев так плохо все придумал!

Сказала она это жене приятеля, которая окончила филологический факультет университета, и Василия, «счастливого мужа интеллектуалки», еще долго травили этой самой Наташей, которую придумал Тургенев!..

Почему-то она считала, что с той минуты, как в паспорте был поставлен штамп, Василий Артемьев полностью и целиком принадлежит ей, так же как его время, силы и деньги, и страшно удивилась, когда он вдруг, вскоре после свадьбы, сказал, что должен куда-то отвезти мать.

Подумав, жена устроила ему скандал с разбирательством и подробным разъяснением, что мать теперь не имеет к нему отношения, что теперь у него на первом месте должна быть жена, что только ее, жену, он и должен туда-сюда возить, а мать тут ни при чем!..

Он не был к этому готов. Он любил родителей, которые ничем и никогда его не обременяли и вообще были нормальными ребятами, и он не понимал, почему должен с боем вырываться на день рождения отца, почему должен отпрашиваться и объяснять, сколько денег он потратил на подарок!

Он протянул года полтора, наверное, а потом развелся, причем его намерение развестись ввергло жену в состояние шока. Она-то считала, что у них все хорошо, мечтала ребеночка родить, а тут такой удар!..

Он пережил, переболел и дал себе слово больше никогда и никому не морочить голову. Видимо, не создан он для счастливой семейной жизни, что ж тут поделаешь!

Опять началось все сначала, симпатяшки из бухгалтерии, лапочки из отдела кадров, и одна вдруг среди них попалась – экскурсовод из музея!.. Чужие квартиры, на цыпочках по коридору, в ванной незнакомо пахнущее полотенце, телефонные разговоры, нежные sms-записочки «Я от тибя балдею», утром, когда нужно уезжать, надутые губы и весь вид – сплошной укор.

И все это с каждым разом становилось все скучнее и скучнее, и вдруг подтвердилось давнее подозрение, что так теперь и будет до конца, и усилия ничем не вознаградятся, потому что и в постели, по большому счету, все одно и то же, и ничего нового придумать невозможно!..

Тут-то она и свалилась ему на голову, эта чертова знаменитость, эта Мелисса Синеокова, у которой не отвечает телефон, и он уже второй день мечется и не знает, куда деваться от тоски, злобы на себя, на нее и на весь мир!

Василий Артемьев, начальник металлургического производства, «в каждой бочке затычка», распорядился насчет отгрузки, подписал какие-то акты, наорал на сменного мастера, забежал в свой «кабинет», где было почти так же шумно, как и в цехе, и снова набрал ее номер.

Не отвечает! Не отвечает, чтоб ей пусто было!..

Ему бы время выждать, ему бы перестать ей звонить, ему бы делом заняться, которого было так много, что аппарат на столе, желтый конторский телефон советских времен, подпрыгивал от звона, так его распирали те, кому нужен сегодня Василий Артемьев, а он не мог ни на чем сосредоточиться!..

Куда она делась? Ну куда?!.

Сейчас он даже не мог вспомнить, из-за какой ерунды они поссорились, у него вообще была короткая память на эти дела, он запоминал только то, что было ему дорого, а остальное благополучно забывал.

В общем, поссорились, да так, что она улетела в Питер одна, чего никогда не случалось с тех пор, как в ее жизни появился он, Василий Артемьев.

В пылу ссоры он сказал, конечно, «скатертью дорога» и «счастливого пути», и хлопнул дверью, и уехал к себе, и в своей крохотной квартирке, от которой совершенно отвык, быстро и равнодушно напился – чтобы заснуть и спать до утра, ни о чем не думать и ни в чем не сомневаться.

Он спал, пока был пьян, проснулся часов в пять, совершенно трезвый, мрачный и несчастный. Провалявшись до семи, он принял ряд очень мужских решений, которые в общем и целом сводились к одному и тому же – звонить не буду, мириться тоже не буду, пусть сама звонит и мирится!..

Тут-то и обнаружилось, что его жизнь «со знаменитостью» коренным образом отличается от всех предыдущих его жизней! Раньше, приняв такие удобные решения, он им бы и следовал, и наплевать ему было бы, позвонит или не позвонит, помирится или нет.

Поду-умаешь! Найдется следующая лапуля из отдела сбыта, с которой он так же хорошо станет проводить время, как и с предыдущей, из управления делами!

Оказалось, что ему нужно только, чтобы его чертова «знаменитость» объявилась в его телефоне и в его жизни, чтобы все встало на свои места, чтобы перестало кровоточить, потому что кровоточило, да так, что прикоснуться страшно!

Оказалось, что ужас от того, что все может разладиться так легко, так просто, на счет раз, гораздо сильнее гордости, потому что на гордость ему в какой-то момент стало наплевать, а ужас он чувствовал все время.

Оказалось, что ему плохо в его квартире, которую он всегда так любил, где стоит его драгоценная кофейная машина и компьютер! Оказалось, что стены давят, давят прямо на череп, и еще на грудь, и от этого тяжело дышать и хочется подержаться за сердце, чтобы как-то помочь ему.

Утром, переменив свои похвальные и очень мужские решения, он поехал к Мелиссе.

Открыл дверь и понял, что ее нет, так и не прилетела, хотя собиралась вернуться тем же вечером! Когда она была дома, все менялось. От входной двери он чувствовал ее присутствие – запах духов, яблочной шарлотки, чистоты, как будто от свежевыглаженного белья, слышал мерное цоканье клавиш за дверью, где она строчила свои романы, и немыслимую музыку. Она любила тяжелый рок, и Василия Артемьева ее музыкальные пристрастия очень веселили.

Как был, в ботинках и куртке, он прошел в спальню, толкнул в сторону тяжелую дверь гардеробной и заглянул в угол. Ее любимой сумки с вензелями не было на обычном месте – точно, не вернулась!

И весь день пошел насмарку.

Он стал ей звонить примерно с середины дня и теперь не мог остановиться, все звонил и звонил.

Дура чертова, куда она могла деться?! Затесалась сниматься в кино? Присутствовать на открытии зоосада? Участвовать в благотворительном марафоне?! Учить чеченских детей русскому языку? Собирать на Невском деньги в фонд помощи деда Мазая и его зайцев?

Все это с ней вполне могло случиться, любой из вариантов он допускал как возможный.

Потому что она такая. Чокнутая.

Он уехал с работы около восьми часов – после встречи с «украинскими товарищами» начались возлияния, и он должен был присутствовать, хотя бы и без возлияний. Водителя у него не имелось, он всегда ездил за рулем сам, а до Москвы было не слишком близко. Когда воодушевившиеся и породнившиеся металлурги затянули песню, Артемьев решил, что, пожалуй, можно уехать, не возбуждая излишнего любопытства, почему он не пьет и куда это ему так срочно понадобилось, и сел в машину, и завел мотор, и свирепо посмотрел на Мелиссино место, справа.

На сиденье лежали ее темные очки, хотя он сто раз говорил ей, чтоб не оставляла очки на сиденье! Уже была история, когда она села на них и раздавила. На очки наплевать, а порезы они потом долго лечили и страшно веселились, что теперь должны практиковать тантрический секс, ибо человеческий им недоступен по причине того, что до задницы невозможно дотронуться, и что она, как Владимир Ильич Ленин, будет работать, стоя за конторкой!

Вот такая у них была замечательная жизнь, и все разладилось!..

Телефон зазвонил, и он схватил его, как мальчишка, чуть не уронил и почти заплакал от горя, когда оказалось, что звонит Лера Любанова.

– Лер, – рявкнул он, не поздоровавшись, – я еще на работе, так что говори быстрее!..

– Вася, она пропала, – растерянно сказала в трубке Любанова.

Он никогда не думал, что у нее может быть растерянный голос, даже представить себе не мог.

– Я ее встретила здесь, в Питере, в гостинице. У нее температура поднялась, она… в номере лежала. А потом я отошла на встречу, вернулась, а ее нет. Телефон остался, а ее нет!..

– Так, – сказал Василий Артемьев. – Хорошо. А сумка? Она взяла с собой сумку?

– Да нет же, Вася! И не выписалась, и на рецепшен ничего не сказала! Даже билет вот, на столе!

– А эти ее съемки?

– Звонила! – в отчаянии крикнула Лера. – Они сказали, что ее не ждут, что у них все перенеслось и она об этом знает!

– Так, – повторил Василий. – Хорошо. Я сейчас приеду.

– Как? – поразилась Лера. – Мы в Питере, а ты в Москве!

– Ну да, – сказал Василий. – Вот я из Москвы в Питер и приеду.

Лера Любанова не знала, куда деваться от бессилия и злобы. Никаких следов Мелиссы Синеоковой, ни единого!..

Полянский улетел тем самым рейсом, которым они должны были вернуться оба, а Лера дождалась Артемьева, который по-явился только ночью. Почему-то она была уверена, что, появившись, он немедленно во всем разберется, все расставит по своим местам, найдет Мелиссу и даже, может быть, того, кто стрелял в Садовникова, но ничего такого утешительного не случилось.

Артемьев, бледный до зелени, посидел с ней в лобби, выслушал все, что она рассказала, и приказал звонить в милицию, а сам отправился разговаривать с консьержкой.

Вернулся он очень быстро и очень сердитый.

– Они все поменялись, – злобно сказал он Лере. – Эти ее даже не видели! Те, которые видели, будут только через два дня. А у тебя?.. Ты звонила?..

– Васенька, да я сразу позвонила, как только она пропала, только ничего хорошего. Никаких действий они предпринимать не будут, пока родственники не напишут заявление, а заявление в милиции примут через три дня. – Она потерла уставшие от табачного дыма и электрического света глаза. – То есть, наверное, я бы смогла заставить их взять заявление, но я же не родственница!

Артемьев смотрел на нее.

Он тоже не был Мелиссе родственником, как это ни странно.

У него в паспорте не было написано, что он – муж, и первый раз в жизни он остро пожалел об этом. Какая-то у него была теория насчет того, что штампы и всякое такое прочее очень затрудняют жизнь мужчине и создают у женщины иллюзию, что она привязала его к себе навсегда. После развода он дал себе слово, что больше ни за что не будет «жениться», то есть ставить в паспорте штамп, одного вполне достаточно.

Дорого бы он дал сейчас, чтобы этот самый штамп откуда-нибудь появился – просто для его собственного спокойствия, просто для того, чтобы он мог время от времени заглянуть туда и прочитать, что он муж! Муж Мелиссы.

В отеле его все знали, потому что они часто вместе с Мелиссой наезжали в Санкт-Петербург по делам, и очень любили именно этот отель, и всегда в нем останавливались. Все сочувствовали ему, потому что Лера к его приезду уже подняла панику – знаменитая писательница пропала! – все готовы были помогать и быстренько сделали ему карточку-ключ от ее номера.

Но что карточка, когда ему была нужна Мелисса!

Они сидели и молчали, и Артемьев пил уже вторую чашку кофе, когда Лера, толкнув его плечом, сказала тихонько, что должна улететь в Москву.

– Я завтра, то есть уже сегодня, – она посмотрела на часы, и впрямь сегодня! – Я сегодня позвоню всем, кого смогу найти, из МВД, из прокуратуры. У меня приятель на Петровке работает, Игорь Никоненко. Майор, кажется. Может, он нам что-то посоветует! Но мне нужно лететь, потому что с меня какие-то деньги требуют, а я даже не знаю, какие именно.

– Конечно, – согласился Василий Артемьев. – Лети.

И они опять помолчали.

– Я думаю, она найдется, Вася. Господи, небось на какие-нибудь ночные съемки ее позвали, и она поехала! Новогодний огонек записывать! Она же никому не может отказать!

– Поехала и тебя не предупредила?

Да. Это маловероятно.

– И меня не предупредила! – продолжал Артемьев. – С ней такого не бывает, Лер! И потом, я ее приучил докладывать, где она и что с ней. Сто раз говорил – доехала, позвони! Долетела, позвони! Задерживаешься, позвони!

Он вдруг почти сорвался в крик, и Лера успокаивающе положила ладонь ему на рукав.

– А тут, видишь ли, поссорились мы! – Он стряхнул ее руку. – И не успокаивай ты меня, я не маленький! Мы поссорились, и она мне не позвонила! Я домой приехал, а ее уже нет! Я думал, она без меня не полетит!

– У нее же расписание, Вася. Как она могла не полететь?!

– Да не знаю я, как она могла! Не полететь не могла, а пропасть могла, да?!

Он изо всех сил заставлял себя думать, что с ней ничего не случилось, хотя знал совершенно точно – случилось.

Любанова тоже знает это, поэтому и говорит всякие невероятные вещи про новогодний огонек и ночные съемки! Он точно знал расписание, и в нем не было никаких огоньков!

– Если она до завтра не найдется, я вернусь в Питер, – сказала Лера. – Слышишь, Вась?

– Слышу.

– Но сегодня мне нужно быть в Москве. Будем какие-нибудь силы подключать. Я тебе оставлю телефон приемной губернатора Санкт-Петербурга, ее помощника зовут… – и она продиктовала, как зовут помощника. – Сейчас еще ночь, я звонить не стану, а утром позвоню и предупрежу, что тебе может понадобиться помощь. Слышишь?

– Слышу.

Какая помощь может понадобиться ему от помощника губернатора? Помощник поднимет по тревоге все военные гарнизоны, и они проверят каждый дом, каждый угол, каждую подворотню и каждую машину?!

Машину, подумал Артемьев. Она уехала на машине.

– Лера, – спросил он, – а ты видела машину, на которой она уехала?

– Нет, – сказала она быстро. – Не видела. Я вообще не видела, что она уехала, это мне Боголюбов сказал, с которым я обедала. Он сказал, что я вру неубедительно, потому что моя больная подруга уехала, а я все говорила, что должна к ней подняться!

– Значит, твой Боголюбов видел машину?

– Наверное… да.

– Мне нужно с ним поговорить.

– Прямо сейчас?

Он свирепо посмотрел на нее, и она послушно достала телефон из нагрудного кармана пиджака. Почему-то Лера часто носила телефон в нагрудном кармане так, что свешивалась маленькая хрустальная обезьянка, прицепленная к аппарату.

Она достала телефон, и обезьянка нестерпимо сверкнула под ярким электрическим светом.

Три часа утра. Вряд ли в это время Андрей Боголюбов станет с ней разговаривать, а если и станет, то наверняка решит, что она ненормальная! Он и так с ней… не особенно уважителен.

– Але. Але. Говорите!

– Алло? – растерянно повторила Лера, которая никогда и ни от чего не терялась.

– Какого хрена вы мне звоните среди ночи?! Утра не могли дождаться?!

– Прошу прощения, Андрей, моя подруга, ну, которая была больна…

– Дай мне трубку, – проскрипел Василий Артемьев.

– Чего подруга?! Вы знаете, который час?!

Лера отдала трубку Артемьеву и покачала головой – ничего он от Боголюбова не добьется!

– Слушай, друг, – сказал Василий в телефон, – ты извини, что среди ночи, но время не ждет. У меня жена пропала, и, говорят, ты видел, как она в машину садилась. – Он немного послушал и стал делать Лере знаки, чтобы та дала ему чем и на чем записать. Лера достала из сумочки блокнотик и ручку. – Так. Так. Я понял. А номер нет, конечно?.. Ну, понятно. Давай. Спасибо тебе, друг.

Он вернул Лере телефон с качающейся хрустальной обезьянкой и сказал задумчиво:

– Он говорит, старенький «жук» или что-то в этом роде, маленькая машинка. Водитель был в бейсболке. Номер он, конечно, не запомнил, но питерский.

– И что это значит?

Василий пожал плечами.

– Ну, хотя бы то, что ее увез кто-то местный, а не из Москвы! – Слово «увез» далось ему с трудом, никак не хотело выговариваться. – А где она была, когда этого депутата застрелили?

Лера кивнула на окно, за которым начинало синеть и небо как будто поднималось, делалось прозрачней.

– Вон там. В сквере, на лавочке. Она вышла, потому что у нее голова болела, и она сказала, что целый день сидит безвылазно и у нее уже сил нет.

Артемьев помолчал.

– Лер, а она… никак не может быть с ним связана, с трупом? Как его фамилия? Корзинкин?

– Садовников, – поправила Лера. – Да нет, не может, Вася. Как она может быть с ним связана? Она в политике не работала никогда, если только на каком-нибудь приеме познакомилась…

– На каком-нибудь приеме она одна не бывает, а если бывает, то мне потом все рассказывает, – сказал Артемьев мрачно. – Про Садовникова она точно никогда не рассказывала.

– Ну вот видишь…

– Да ничего я не вижу!..

Она уехала к первому рейсу, около шести часов, а Артемьев, помаявшись по отелю, который поутру зажил обычной веселой и деятельной жизнью, поднялся в Мелиссин номер.

Он понятия не имел, как станет ее искать, но все же понимал, что любые поиски придется отложить хотя бы часов до девяти, когда начнут работать «организации». Какие именно «организации» должны начать работать, он тоже осознавал не слишком отчетливо.

В номере, где с ночи оставались задернутыми плотные шторы, он первым делом распахнул их, раздвинул в разные стороны, потому что мрак в душе и еще в комнате был невыносим. За окном оказался круглый скверик со скамейками, так хорошо и давно знакомый, и золотой купол Исаакия сиял в чистом голубом небе, и деревья зеленели победительно – жизнь продолжается, что бы там ни случилось!

Василий Артемьев посмотрел на постель, расстеленную горничной «на ночь» – с откинутым одеялом, взбитыми подушками и напечатанным на карточке предложением «континентального завтрака». Он никогда не мог взять в толк, что такое этот континентальный завтрак, и Мелисса ему непонятно объясняла, что он чем-то отличается от английского, а в отелях бывают только континентальные и английские!..

На столике лежал ее телефон, который она, конечно же, позабыла, и в отчаянии и безнадежности Василий сел на белую постель и посмотрел ее «вызовы».

Нет, вчера она ему не звонила. Они поссорились, и она ему не звонила.

Зачем они поссорились?..

Ее любимая сумка с вензелями стояла на полке, и, отложив телефон, Василий заглянул в сумку. Джинсы, водолазка, белье, туфли в пакете, острый каблук прорвал дырку. Зарядник для телефона и запасные очки в замшевом футлярчике – и ничего, что могло бы помочь ему в поисках.

Он вытряхнул все из сумки, разложил на постели, потом замычал сквозь зубы, сгреб все в один огромный ком и затолкал обратно.

Мучительное, как зубная боль, чувство скрутило мозг.

Здесь ее вещи, ее штучки, ее туфли и зубная щетка в ванной, все выглядело так, как будто она никуда не исчезала, – не было только ее самой, и оказалось, что это почти невозможно терпеть.

Невозможно, невозможно!..

Да ладно, сказал он себе. Что ты киснешь! Все будет хорошо, просто потому, что не может быть иначе. Я приказал себе, чтобы все было хорошо, значит, именно так и будет.

Он подошел к окну, вытащил из белой вазы черную виноградину и съел. Виноградина вязла в зубах, как поролон.

Почему нужно ждать три дня, чтобы зарегистрировать пропажу человека?! Почему нельзя начать искать немедленно, прямо сейчас, всех поднять по тревоге, всем раздать описание примет?! Слово-то какое – приметы, как из протокола!

Артемьев еще послонялся по маленькому номеру, потом умылся очень холодной водой и лег с той стороны, где не было откинуто одеяло, чтобы не ложиться на Мелиссино место. Лег и покосился на ее подушку.

Где ты, черт тебя побери?! Где ты можешь быть?! Что случилось с тобой в ту минуту, когда ты вышла из отеля?! Зачем ты вообще из него вышла?! У тебя поднялась температура, вот и лежала бы себе спокойно, нет, понесло тебя куда-то! Почему с тобой вечно что-то случается, стоит только мне отвернуться?!

Он то ли спал, то ли не спал, замерзал от того, что беспокойство ледяной глыбой лежало рядом с ним, как раз на Мелиссином месте, и он даже во сне все время обжигался об него.

Часов в девять, совершенно разбитый, он принял душ, вытерся Мелиссиным полотенцем, поправил на кровати смятое одеяло и вдруг в нише прикроватной тумбочки обнаружил старую-престарую записную книжку в растрепанном переплете, из которой во все стороны вылезали листы с желтыми краями.

Артемьев вытащил пухлую книжку, расстегнул ремешок, которым она была застегнута, и перелистал.

Черт его знает, что это такое было, дневник не дневник!.. Даты стояли какие-то странные, непонятные – десять лет назад, вот как давно Мелисса начала в нем писать! Почерк у нее тогда был совсем другой – тоненький, неуверенный, как будто она долго раздумывала над каждым словом и выводила его с трудом.

На первой странице после записи «Людмила Голубкова, общий отдел Министерства иностранных дел, ведущий специалист, телефон 2-12-21» было начертано: «Ты проклянешь в мученьях невозможных всю жизнь за то, что некого любить!»

И подпись: «А. Блок».

Артемьев усмехнулся тихонько.

Он не знал, какой девчонкой была его чертова знаменитость всего десять лет назад! Он повстречал ее, уже когда она стала знаменитостью, и эта строчка из Блока многое ему о ней рассказала.

На второе февраля десять лет назад была назначена встреча в 714-м кабинете с некоей Верой Николаевной из отдела кадров, а на четвертое с неким «Вяч. Мих.», должно быть Вячеславом Михайловичем, неизвестно из какого отдела.

Артемьев перевернул страницу на блестящих пружинках. Больше «деловых» записей в ежедневнике не было, появились обрывочные, начатые и брошенные, без дат. Тогдашняя Людмила Голубкова записывала какие-то впечатления о своей тогдашней жизни.

Можно это читать или нельзя? Предназначено это для кого-то, кроме нее, или не предназначено?

Он секунду подумал, разом отмахнул все страницы и нашел последнюю запись. Он долго отводил от нее глаза, как провинившаяся собака отводит взгляд от разорванного коврика, который хозяин сует ей под нос, а потом быстро прочитал – словно в холодную воду кинулся.

«Васька не звонит. Жду-жду, а он все не звонит. Может, он решил меня бросить? Я этого не переживу. Ей-богу, пойду и утоплюсь. Что я буду без него делать?! Мы вчера поссорились, я в Питер улетаю, а он не звонит! Вот если он еще через пятнадцать минут не позвонит, я ему сама позвоню!»

Василий Артемьев перевел дух.

Все нормально, сказал он себе. Вот теперь все хорошо.

Ничего хорошего не случилось, больше того, ничего не изменилось по сравнению с тем, что было пятнадцать или пять минут назад, но жизнь после прочтения этой короткой записи в древнем ежедневнике стала совсем другой.

Она думала о нем, переживала и собиралась звонить. Все в порядке. Она не сбежала с толстым командировочным немцем или дюжим длинноволосым финном, чтобы отомстить ему. Она по-прежнему с ним.

Хорошо бы еще выяснить, где именно.

Он перелистал ежедневник, наскоро соображая, все-таки прилично или неприлично его читать и поможет ли это чтение ее найти, когда взгляд вдруг зацепился за редкое имя – Герман, – старательно написанное неуверенным детским почерком Милы Голубковой десятилетней давности.

Зацепившись, он начал читать и уже не мог остановиться.

Любанова просмотрела договор, сдвинула брови и начала сначала. Не было никакой необходимости читать заново – она все отлично поняла и с первого раза, но глазам своим не поверила.

Боголюбов курил в кресле напротив, осыпал себя пеплом и стряхивал его пятерней, на костюме оставались серые следы, как будто от пыли.

– Да, а что это за псих мне ночью звонил? – вдруг спросил он и перестал возить пятерней по костюму. – К тому же с вашего телефона!

Лера на секунду подняла на него глаза и опять уставилась в договор.

– Не псих. Он муж Мелиссы Синеоковой, которая пропала.

– А она все-таки пропала? – весело удивился Боголюбов. – Я бы на ее месте тоже пропал ненадолго. А то небось со всех сторон одолевают – тут подруги, тут муж, тут поклонники! Поди с ними со всеми справься! Только и остается, что пропасть ненадолго.

– Вы не знаете ничего, – процедила Лера, – и не говорите!

– Да чего я не знаю, голубчик мой! Все я знаю! Подхватил ее под ручку какой-нибудь питерский корсар да и увлек в глубины! А вы сразу панику поднимать! Вы же тоже девушка, должны понимать, что ничто романтическое вам не чуждо.

– Нам – это кому?

– Вам – это вашему полу, неустойчивому во всех отношениях! У вас же центр тяжести смещен, вот и качает вас из стороны в сторону!

– Послушайте, – сказала Лера и перевернула страницу договора. Зря перевернула, потому что злилась так, что не поняла ни слова из того, что было на этой странице написано. – Это у вас центр тяжести смещен! И вероятнее всего, в голове. Зачем вы ерунду говорите?..

– У меня как раз не смещен, я-то среди ночи добрым людям не звоню! Или вы чего… на самом деле в переживания ударились?

– Когда вы подписали договор с Садовниковым?

– Да там же написано, голубчик! На первой странице, во-он, от какого там числа?

Лера посмотрела, от какого числа.

Она делала умное лицо, задавала вопросы и листала договор оттого, что решительно не знала, как прояснить ситуацию, которая с каждой секундой выглядела все более запутанной.

Значит, Садовников не собирался вести свою предвыборную кампанию через газету «Власть и Деньги». Он уже подписал договор с газетой «БизнесЪ». Значит, Сосницкий, который, по идее, должен был поддерживать Садовникова и «Россию Правую», об этом не знал?! Но как это возможно?!

И это только первый, самый прозрачный пласт ледяной глыбы.

Дальше становилось только темнее, тяжелее и глуше.

Кто убил лидера правых? Зачем?! Как это может быть связано с Башировым, который почему-то оказался практически на месте преступления?! Откуда Боголюбов узнал о том, что Лера встречается с Садовниковым именно в это время и в этом месте?! Как выбить из него правду?!

– Господин Боголюбов…

– Андрей, Андрей!.. Что вы, право слово, что за церемонии, мы же свои люди!

– Господин Боголюбов, откуда вы узнали, где и когда я встречаюсь с Садовниковым?

– От Садовникова, откуда, откуда!.. Я уже говорил вам, почему вы не верите! – буркнул Боголюбов. – Он ко мне заезжал, что-то темнил относительно Сосницкого, вроде у них там какие-то свои дела, и сказал заодно, что будет в Питере с вами встречаться, голову вам морочить!

Лера подняла глаза, хотя смотреть на Боголюбова ей не хотелось – очень уж раздражал, и она была уверена, что на лице у нее все написано и он легко это прочтет.

– У Садовникова дела с Сосницким?

– Ну да. А что такое? Вадим Петрович «Россию Правую» очень щедро финансировал, вам это должно быть хорошо известно, вы же у нас… девушка Сосницкого!

– Послушайте, господин Боголюбов! Вы не понимаете или притворяетесь? Если у Садовникова были дела с Сосницким, значит, он обводил вокруг пальца Баширова?

Боголюбов немного подумал.

– Почему?

– Да потому что Баширов и Сосницкий враги! Именно потому, что они враги, мы с вами конкуренты, а не соратники! За вас платит Баширов, а за меня Сосницкий!

– Это еще большой вопрос, кто за кого платит! Я Ахмету Салмановичу не только славу, но и денежки приношу, очень даже неплохие!

Лера Любанова чуть не завыла сквозь стиснутые зубы.

Сговорились они все, что ли, выводить ее из себя!

В Москве Константинов, до которого она наконец дозвонилась, говорил каким-то странным, растерянным тоном, постоянно переспрашивал и мямлил, и в конце концов Лера сердито спросила у него, не пьян ли он. Константинов тем же странным тоном сказал, что не пьян, как будто скрывал, что пьян, и обещал перезвонить.

– Что значит – перезвонишь?! – закричала Лера. – Ты что, с ума сошел?! У нас проблемы, а я тебя почти сутки ищу!..

Но оказалось, что она кричит в пустоту, Константинов из трубки исчез.

А теперь еще и Боголюбов!..

– Дело не в том, в убыток вы работаете или прибыль приносите, – сказала она очень медленно. Она знала, что для того, чтобы не сорваться в крик, нужно говорить очень медленно. – Дело в том, что Садовникова поддерживал Сосницкий, а договор Герман подписал с вами, то есть фактически с Башировым. Сие есть факт лжи и обмана с его стороны, или ваш патрон и мой патрон уже давно обо всем договорились, а мы с вами так ничего и не поняли?

Это была попытка некоего тактического хода, разведки боем – не бог весть какая разведоперация, конечно, но лучше, чем ничего. Если Боголюбов сейчас скажет, что сепаратный мир между Башировым и Сосницким для него факт давно известный и, так сказать, достоверно установленный, значит, все еще хуже, чем она могла предположить. Значит, «сдали» ее одну, Боголюбова и возглавляемый им «БизнесЪ» пожалели, оставили в «резерве главного командования».

– Здрасти, – сердито сказал Боголюбов. Не только сердито, но и вполне искренне. – Мой патрон и ваш патрон договориться не могут. Они враги, так сказать, патологические, от природы, никакие договоренности между ними невозможны!

– Вы так в этом уверены?

– Уверен, – буркнул Боголюбов. – Уверен!

Лера посмотрела внимательно:

– Значит, Садовников обманывал обоих – и Баширова, и Сосницкого? Собирался подписать договор с Сосницким, а подписал с Башировым? А Баширов ни сном ни духом, выходит?..

– Откуда я знаю, что там выходит? Вы договор прочитали? Прочитали! Ну и валите отсюда! У меня… у меня работа стоит.

– Пардон, – сказала Лера, – что у вас… стоит?

Ей нужно было хотя бы пять минут, чтобы понять, он и вправду не думал о том, что его сотрудничество с Садовниковым выглядит странно, или так искусно притворяется?!

– И без пошлых острот, без острот, пожалуйста! Я вообще не знаю, зачем показал вам договор, из чистого благородства только!

– А договор с Садовниковым за спиной у Баширова – это у вас из чистого альтруизма, что ли? Или из любви к искусству? Или у вас хобби – водить олигархов за нос?

– Я не вожу за нос олигархов!

– Да что вы говорите?! А непонятные договоренности с политиками из конкурирующего лагеря – это как называется?!

Боголюбов пошарил по столу, кинул в рот сигарету, пожевал и прикурил.

Нет, кажется, не притворяется. Кажется, ему на самом деле не приходило в голову, что Герман Садовников, действуя таким странным образом, подставляет под удар не только Леру, но и его самого.

Выходит, не было никаких прямых указаний от Баширова?! Или были?.. Как узнать?..

– Что вам нужно? – Он выдохнул дым и посмотрел на Леру внимательно. Кажется, впервые за это утро. – Нет, не подумайте, что я хоть на минуту усомнился… в правильности своей позиции, но…

– Но дело в том, что у вас нет никакой позиции, – договорила за него Лера. – Вы же человек подневольный, так же, как и я. Вам указание дали, вы его выполнили, правильно? Указание подписать договор с Садовниковым вы получили от Баширова?

Боголюбов все смотрел на нее, как будто прикидывал, что именно можно ей сказать.

– Да, – подтвердил он неохотно. – Конечно.

– И вам в голову не пришло, что это странно, ибо Садовникова всегда поддерживал Сосницкий, враг Баширова?

– Да пришло, пришло!.. – с досадой сказал Боголюбов, вышел из-за стола и стал ходить по кабинету, у Леры за спиной. Она делала над собой усилие, чтобы не оглядываться на него, не выворачивать шею. – Конечно, пришло. Но… вы же понимаете… как я мог прояснить этот вопрос? Даже если б я спросил у Ахмета Салмановича, вряд ли он бы мне ответил!

– Значит, неприятности не только у меня, но и у вас, – констатировала Лера с некоторым злорадством. – Как только фээсбэшники и журналисты докопаются до вот этого, – и она постучала красным ноготком по договору, – а они докопаются, у них сразу возникнут к вам вопросы. И к Баширову тоже, между прочим.

– Да идите вы к черту! Пугать она меня будет! Вы договор прочитали, который я вам показал по крайней душевной доброте? И давайте чешите отсюда, рабочий день в разгаре!

– Договор вы мне показали не по крайней душевной доброте, а потому, что после убийства Садовникова вы засомневались в том, что к этому делу вас никак невозможно притянуть! Вы знаете, что я заинтересованная сторона, больше того, я еще и обойденная сторона, и решили подстраховаться. Вы показали мне договор, чтобы я убедилась в том, что все именно так, как вы говорите, и могла бы дальше продолжать свои изыскания, которые выгородят меня и, возможно, выгородят вас! Я точно знаю, что я не убивала Садовникова, и вы, видимо, тоже точно знаете, что его не убивали.

– Дикость какая! Конечно, я его не убивал.

– Но дело в том, что ситуация гораздо сложнее, господин Боголюбов!..

– Ну вот, опять! Что за церемонии, право слово! Называйте меня просто Андрей. Можно Андрюша. Или Андрейка.

– Да перестаньте вы паясничать! – крикнула Лера.

Боголюбов остановился у нее за спиной, взялся руками за спинку ее кресла, так что она почувствовала его запах, – запах чужого, неприятного ей человека.

– Послушайте, – сказал он ей в самое ухо, и она сильно выпрямила спину, пытаясь хоть чуть-чуть отстраниться. – Чего вы добиваетесь?

– Того, чтобы вы осознали серьезность положения.

– Ну, я осознал. Дальше что?

– Устройте мне встречу с Башировым.

– Тю! Матушка! Куда вас понесло?

Лера сделала движение, вывернулась и поднялась со стула. Боголюбов почти висел у нее на плече, и это было невыносимо.

– Никуда меня не понесло. Но мы только что выяснили, что у вас тоже проблемы. У меня проблемы, и у вас тоже. Помогите мне, а я помогу вам.

– Каким образом вы мне поможете?

– Я должна спасти свое честное имя, – сказала Лера. – Заодно спасу и ваше. Это проще, потому что с вас, по крайней мере, никто не требует денег, которые вы якобы получили по подложному договору и без единого финансового документа.

– Свят, свят, свят. А с вас требуют?

Она оставила вопрос без ответа.

– Так что насчет встречи с Башировым?

– Да ладно вам, девушка! Или вы думаете, что я с ним вась-вась?

Лера терпеть не могла подобных выражений, просто ненавидела!..

– Я полагаю, что моя встреча с Башировым и в ваших интересах тоже.

Боголюбов вернулся за стол, кинул в рот еще одну сигарету, прикурил, посыпал себя пеплом и сказал, что подумает.

Лера поняла, что победила, встречу он ей организует. Теперь нужно точно ответить самой себе на вопрос, что именно она станет говорить олигарху.

Ей придется хорошенько подумать и посоветоваться с кем-нибудь. Лучше всего с Константиновым, который так странно разговаривал с ней сегодня утром!

Вспомнив про Константинова, Лера совершенно определенно почувствовала, как зачесалось у нее между лопаток, верный признак беспокойства. Она быстро попрощалась с Боголюбовым, который теперь задумчиво стряхивал пепел в пепельницу, все время промахивался, и бумаги у него на столе были серыми от мелких летучих хлопьев.

Лера посмотрела на хлопья, брезгливо сморщила нос и вышла из кабинета.

Некоторое время он сомневался, куда поехать, домой или сразу на работу, и решил все-таки, что должен заехать домой.

Константинов ненавидел таксистов, дежуривших возле вокзалов. Ненавидел хамство, навязчивое приставание, за которое все время хотелось дать в зубы, ненавидел «сто долларов в один конец», но его собственная машина осталась в гараже, а вызвать тачку из издательства было никак нельзя. Никто не должен знать, что он провел вчерашний день в Санкт-Петербурге, и уж тем более редакционный водитель.

Он вышел из здания, подреставрированного и разукрашенного к какому-то летию Москвы и нынче уже изрядно облезшего, нашел физиономию поприличней и сел в машину, которой физиономия управляла.

Сейчас он приедет домой, выпьет кофе, переоденется, ибо поездная нечистота всегда была ему в тягость, и поедет на работу.

Он не любил врать и понимал, что врать придется.

Любанова не должна знать, как ее заместитель провел вчерашний день, тем более в свете всех приключившихся событий.

Машинка ловко увернулась от ямы, подло вырытой посреди проезжей части, как бы специально для того, чтобы в нее с разгону сигали всякие невнимательные водители, надсадно рыкнула и вырулила к светофору перед Садовым. Время еще раннее, так что есть надежда, что до Сокола они доберутся быстро.

Итак, что мы имеем?..

Мы имеем внезапное убийство лидера партии «Россия Правая» в центре «криминальной столицы», совершенное на глазах у десятков людей обыкновенных и у нескольких людей необыкновенных, о которых сегодня упомянули в новостях.

Эти «необыкновенные» – знаменитая писательница Мелисса Синеокова, которая почему-то сидела в сквере на лавочке, как самый обыкновенный человек. Валерия Алексеевна Любанова, главный редактор газеты «Власть и Деньги», которая непосредственно перед стрельбой мирно пила с убиенным кофе. Главный редактор газеты «БизнесЪ», которого принесло именно в этот час и именно в то место, где совершилось убийство, и – внимание! – Ахмет Салманович Баширов, личность широко известная не только в оте-честве, но и за пределами его, по слухам, самый влиятельный человек в державе после Тимофея Ильича Кольцова или даже наравне с ним.

Константинов позвонил Полянскому, чтобы узнать, чем закончились переговоры. Вот это да!

Странно, что Сосницкий Вадим Петрович из Лондона не нагрянул на такую судьбоносную встречу! Стоило бы ему нагрянуть, хотя бы для того, чтобы своими глазами увидеть, как человек, которому он доверяет свои деньги и даже некоторым образом имидж, за милую душу сдает его самого конкурирующему олигарху. И при этом не испытывает ни раскаяния, ни угрызений совести, ничего такого, что помешало бы ему вкусно пить кофе, обращать внимание на хорошеньких женщин в баре и все такое. По крайней мере, Константинов именно так себе все и представлял. Он плохо знал Садовникова, видел всего несколько раз в жизни, но устойчивое недоверие к политикам подсказывало Константинову, что именно так все и было – Садовников продался Боголюбову и газете «БизнесЪ» легко и непринужденно: такие, как он, всегда продаются легко.

Если, конечно, им предлагают соответствующую цену.

Так что пристрелили его правильно, туда ему и дорога, но странностей очень уж много.

Днем, в центре города, да еще и на глазах у охраны!.. Причем не только у собственной охраны Садовникова, но еще и на глазах у охраны Баширова, а это гораздо серьезней!

Константинов усмехнулся с некоторым самодовольством, прищурился и посмотрел в окно. Не было ничего хорошего в том, о чем он думал, но все же ему нравилось, что он так ловко обвел всех вокруг пальца.

Никто не должен знать, что он ездил в Питер, – и никто не знает. Никто не должен знать, чем он там занимался, – и никто никогда не узнает, кроме единственного человека, ради которого он проделал все это!..

Никто не сможет его победить – и глупы те, кто думает, что его так легко взять за жабры. Он не дастся. Одного раза с него вполне достаточно.

Наверное, он начал задремывать. Машинка ехала быстро, пофыркивала, потряхивала содержимое, а этим содержимым как раз и был Константинов, и привиделось ему то, старое, что больше никогда не должно повториться.

Он студент, просто студент, и это ужасно. У него нет денег и связей, он не курит травку, не носит пиджаков с фамилиями знаменитых модельеров на подкладке, не подъезжает к зданию МГИМО на шикарной новой «девяточке», сверкающей вишневым лаком. Он поступил в вуз по «квоте».

Была «квота» на нацменьшинства и на военнослужащих. Константинов как раз и был военнослужащим, да еще и «афганцем»! Он попал в Афганистан под самый занавес, в восемьдесят шестом году, и в боевых действиях не участвовал, но военного горюшка хлебнул вволю. Он поступил в МГИМО не потому, что ему очень хотелось стать нашим посланником в Зимбабве и значительно сверкать очками, зубами и невиданными переливчатыми костюмами или участвовать в «перестройке и ускорении», а потому, что вуз был престижный и туда можно было попасть «за просто так».

Константинов попал и мучился потом пять лет – он оказался изгоем, а очень трудно быть изгоем, когда тебе двадцать два года и очень хочется, чтобы весь этот мир, огромный и прекрасный, пусть бы и не принадлежал тебе, но уж, по крайней мере, был бы на твоей стороне!

Весь мир ополчился против него.

У него были самые плохонькие джинсы, самые низкооплачиваемые родители и еще дурацкий портфель из кожзаменителя, купленный на малаховском рынке, вместо тех упоительно кожаных, в которых носили свои книжки все остальные! И ручка у него была за сорок пять копеек; они еще страшно пачкались, эти ручки, и пальцы у него вечно были покрыты фиолетовыми несмываемыми кляксами.

Однажды он кому-то из сокурсников сказал нечто нелицеприятное о «королеве курса» Брушевской, а именно, что ее прекрасное лицо отнюдь не «обезображено» интеллектом. Ей донесли. Она была не только дура, но еще и подлая и мстительная. Месть тоже была подлая и глупая, как сама Алиса.

Саша даже не сразу понял, кому и когда он перешел дорогу, но только вдруг на собрании курса Алиса Брушевская обвинила его в том, что он ее… изнасиловал.

Константинов сидел дурак дураком, ничего не понимал и только глупо улыбался, пока Брушевская, глядя в пол и покручивая, как бы в сильном волнении, бриллиантик на тонком аристократическом пальце, рассказывала, «как это было».

Рассказ был замечательный, с подробностями, со слезами, с детективной линией – Константинов заслушался даже, пока у него не потребовали объяснений. Когда потребовали, он опять до конца не понял, чего они от него хотят, не думают же на самом деле, что он изнасиловал дочку бывшего члена Политбюро, которую в институт привозил шофер на черной «Волге» с номерами «МОС»!

Он с ней, кажется, вообще не сказал ни одного слова, на семинарах она садилась далеко от него, у окна, с Димой Долговым, у которого отец служил в ООН, и, по слухам, Дима должен был сразу распределиться туда же, а это сулило большие перспективы будущей спутнице Диминой жизни. «В ООН» – тогда звучало точно так же, как на межпланетную космическую станцию.

Нет, нет, гораздо лучше станции!..

Саша Константинов, бывший воин-афганец, сын низкооплачиваемых инженерно-технических родителей, весьма средний студент, тяготящийся после армии своим вынужденным школьным положением, больше всего на свете любивший почитывать на диване Роберта Хайнлайна, захлебывать его крепким чаем и заедать черным хлебом с толстым куском любительской колбасы, вдруг оказался… уголовным преступником.

То есть на самом деле. То есть именно так оно и вышло. Без дураков.

Наверное, его посадили бы и расстреляли, тогда еще были расстрельные статьи, – да и без статей изнасилование дочки «члена»… шутка ли! – если бы не вмешался декан Александр Иванович.

Декану Александру Ивановичу не было никакого проку от студента Константинова. Одна морока, а проку никакого. Ни денег, ни славы этот студент не мог бы добавить декану, но почему-то тот студента пожалел. Или он просто оказался порядочным человеком?..

Декан Александр Иванович на своей собственной черной «Волге» приехал к дому родителей Константинова в Бибирево, долго вылезал из нее, а вылезши, так же долго оглядывался по сторонам, неспешно и с усмешечкой, как будто все увиденное его страшно забавляло.

Константинов смотрел на него с балкона. Тогда он все дни торчал на балконе, твердо решив, что выпрыгнет в ту же секунду, как только за ним придут из милиции. «Дело» раскручивалось, и прийти должны были уже вот-вот. В комнате, за стеклянной балконной дверью, пыльной от липового цвета, который летел от пахнущих медом и лугом деревьев, постоянно плакала мать. А когда не плакала, все звонила по знакомым, все искала кого-то, кто мог бы «помочь», все бестолково предлагала деньги, и все время разные суммы, очевидно, от отчаяния. Однажды предложила почему-то сто двадцать семь рублей и сорок копеек, или это все, что у них с отцом было?..

Александр Иванович, вдоволь наоглядывавшись и наусмехавшись, остановил какую-то бабуську, тащившую из гастронома пудовые сумки то ли с сахаром, то ли с мукой, и стал неслышно о чем-то ее выспрашивать. Константинов все смотрел, свесившись через перила и лениво прикидывая, прыгнуть ему уже или пока воздержаться.

Он даже представил себе, как летит, раскинув руки, лицом к земле, и в груди у него замирает и останавливается сердце, и он чувствует, как оно замирает, как ударяет в последний раз, и он знает, что больше оно уже не ударит, и нужно пережить еще только одно – удар об асфальт, после которого ему, Константинову, станет наплевать на милиционеров и на Алису Брушевскую!..

Должно быть, он думал об этом долго, потому что вдруг Александр Иванович оказался у него за спиной и бесцеремонно потянул его за майку.

Мать, похожая на суслика, вытянувшегося перед своей норкой в струну, маячила на заднем плане, прижимала руки к груди. Декан посмотрел на Константинова, фыркнул и осведомился строгим голосом, вправду ли его студент осуществил плотское познание Алисы Брушевской силой и без ее согласия.

Именно так он и выразился.

Константинов независимо пожал плечами, независимо поставил ногу в тапочке на проржавевшую балконную арматуру и независимо вскинул голову.

Александр Иванович сообщил, что из этих его телодвижений ничего не понял и просит студента отвечать по существу.

И тут с Сашей Константиновым, бывшим воином-афганцем, который два года проторчал в Джелалабаде, который умел, не пьянея, пить медицинский спирт, раз в год встречался с однополчанами на кургане близ Москвы-реки, специально далеко от людей, чтобы не пугать их пьяными слезами и песнями про «черный тюльпан», от которой рвались гитарные струны, вот с этим самым Сашей и случилась истерика.

Он заплакал, закричал, завыл и с ужасом понял, что видит себя, рыдающего и бьющегося об арматуру балкона, как будто сверху и сбоку, и видит мать, которая бежит, протискивается в узкую стеклянную дверь с кувшином в руке, и видит, как из этого кувшина на его дергающееся и орущее лицо льется вода. Видит, как сторонится декан Александр Иванович, переступает ногами в модных трехполосных кроссовках. Он был большой модник, носил всегда джинсы, кроссовки и шикарные клетчатые твидовые пиджаки, которые привозил с семинаров из Шотландии, и факультетские барышни по нему вздыхали, даром что декану было уже за пятьдесят!..

Потом Константинов перестал рыдать и биться, как-то моментально пришел в себя, вытер с лица воду и трезво посмотрел на мать и Александра Ивановича.

Декан, морща нос, осведомился, все ли со студентом в порядке, и повторил свой вопрос.

Саша сказал очень усталым голосом, что, разумеется, никого он не насиловал – сдалась она ему, эта Брушевская! – и даже не разговаривал с ней, и вообще, кажется, ни разу не подходил к ней ближе чем на пушечный выстрел.

И декан камня на камне не оставил от всех обвинений в его адрес.

В два счета он доказал папе-Брушевскому, что его студент никогда не был ни на какой даче и вообще не осведомлен о том, где эти дачи располагаются! Кроме того, на даче есть охрана, не та, которая сторожит самого папу, та подтвердит что хочешь, даже то, что на участке живет небольшой сиреневый венерианец, а та, которая сторожит въезд-выезд, а также забор. У этой охраны нет никакой информации о том, что вышеупомянутый студент хотя бы раз был приглашен на вышеупомянутую дачу и действительно туда приезжал. Кроме того, в тот самый день и час, когда Алиса Брушевская подверглась грязному насилию, студент Константинов выступал на соревнованиях по стендовой стрельбе, так сказать, защищал честь факультета, и кто угодно может это подтвердить, ибо все его там видели! Соревнования продолжались до вечера, а после соревнований Константинов с парочкой приятелей отмечал победу в кафе «Шоколадница», что напротив стадиона «Динамо», где их тоже все запомнили, так как они там очень нашумели. Но и это еще не все!.. В метро, куда они пытались ввалиться без жетонов и без студенческих, их остановил милицейский патруль, вызванный бдительной бабулькой-вахтершей, и они оставшиеся полночи проторчали в «обезьяннике», куда всех затолкали за нарушение общественного порядка.

То есть – смотрите, граждане, – этот самый предполагаемый насильник с шести часов утра, когда он уехал из своего, господи, прости, Бибирева, и до… ну да… до шести часов утра следующего дня все время был на глазах у целой кучи народу. Так что лучше бы вы, граждане, выбрали для своих экзерсисов кого-нибудь другого, кто в стендовой стрельбе не участвовал и в «обезьяннике» не сидел, к примеру.

Должно быть, папа-Брушевский, наслушавшись декана Александра Ивановича, понял, что дочкина забава зашла слишком далеко. И поддержать благородное дочкино начинание по подведению Саши Константинова под расстрельную статью будет сложно, очень сложно. Дело придется не просто фабриковать, а складывать от начала и до конца, а у папы и без дочки на тот момент было полно забот – перестройка и ускорение, объявленные генсеком, сам черт не разберет!..

Дело замяли.

Даже нет, не так.

Его смяли и выбросили в корзину, как использованный черновик от контрольной работы.

Декан Александр Иванович не стал слушать никаких благодарственных речей от константиновских родителей и даже сто двадцать семь рублей и сорок копеек решительно отверг.

Нельзя быть таким размазней. Что вы, ей-богу, юноша!.. Ну, растерялись в первый момент, а дальше-то что?.. Нужно защищаться, тем более вы ни в чем не виноваты! Впрочем, защищаться нужно, даже когда вы виноваты, это я вам точно говорю!

Все обошлось, но тогда первый раз в жизни Саша Константинов вдруг почувствовал, что любой человек может сделать с ним все, что угодно, просто потому, что он, Саша, никто, ноль без палочки или как там еще говорится!..

Он понял, что помощи ждать неоткуда, декан Александр Иванович – его неслыханная жизненная удача, ангел-хранитель, подмигнувший с правого плеча! Если бы не он, Сашу расстреляли бы в тесной комнатке с толстыми крашеными стенами, которые не пропускают звуков и с которых легко смыть кровь. Его расстреляли бы и отволокли тело, чтобы освободить место для следующего отправляющегося на тот свет, и деловитый лопоухий сержантик с подшитым воротничком и закатанными рукавами шваброй смыл бы с цинкового пола его, константиновскую, черную кровь!

Он понял, что всегда и везде должен надеяться только на себя, не подмигнет ему больше ангел-хранитель, он и так сделал для Саши больше положенного!

Саша решил, что в другой раз не дастся – никогда и никому.

Он быстро и успешно окончил МГИМО, стал бешено делать карьеру журналиста-международника, никому не доверяя и ни с кем и ничем не делясь.

С тех пор и навсегда он усвоил, что правила существуют только для бесправных. Те, у кого есть права, никаких правил могут не соблюдать.

Те устанавливают свои правила. С некоторых пор Саша Константинов стал устанавливать собственные правила и совершать собственное правосудие.

Он проснулся на заднем сиденье чужой машины, тяжело дыша. Лоб был мокрый и ладони липкие.

Как же это вышло, что он заснул, да еще вспоминая то, давнее и неприятное? Теперь весь день будет думаться об одном и том же, и ни на чем сосредоточиться он как следует не сможет!

Телефон трясся в нагрудном кармане, он выхватил его липкими пальцами, увидел, что звонит Любанова, и не стал отвечать.

Может, в редакции и считается, что он собственность главной, но он, Александр Константинов, так не считает. Валерия Алексеевна вполне может обойтись без него какое-то время.

Он добрался до дому, расплатился и вышел из такси.

То, что в доме у него кто-то есть, он понял сразу. Форточка на кухне была чуть приоткрыта, посверкивала на солнце. Уезжая, он сдал квартиру на охрану, и никого не должно в ней быть, даже родители, у которых есть запасной ключ, не могли просто так зайти в квартиру сына!

Машина у него за спиной разворачивалась, расплескивая лужи, и он поймал себя на мысли, что хочет остановить ее, прыгнуть в салон и уехать от греха подальше, на работу, туда, к Валерии Алексеевне, про которую он только что думал, что она вполне может без него обойтись!

Оказалось, что он обойтись без нее совсем не может.

Константинова остановило то, что ему стало… неудобно. А водитель? Что про него подумает водитель?!

Выращенный в благополучнейшей инженерно-технической семье, где мама почитывала на ночь Лескова, а отец по выходным шкурил самодельный автомобильный прицеп, на котором предполагалось выезжать с семьей в долгие путешествия, Константинов очень часто делал или не делал что-то из-за того, что ему было «неудобно».

Взглядом исподлобья он проводил потрюхавшую мимо него машину и вновь посмотрел вверх. Форточка определенно была открыта.

Он моментально вспомнил события последних дней, все сопоставил и перепугался.

Перепуганный креативный директор издательского дома «Власть и Деньги» остался один посреди сталинского двора, засаженного чахлыми липами, с круглой клумбой, разрытой автомобильными колесами посередине.

Можно ничего не делать. Можно выйти на проспект, остановить какую-нибудь другую машину, перед водителем которой не будет неудобно, и уехать в редакцию, а оттуда позвонить в милицию. Сказать, что у него дома воры. Приедут менты и во всем разберутся. Сами, без него.

Скорее всего, он так бы и сделал – не геройствовать же на пустом месте, в самом-то деле! – если бы не… Если бы не все те же события последних дней, о которых он вспомнил с таким детским потным испугом.

Если он уедет в редакцию и станет оттуда звонить, все узнают то, о чем знать не должны.

Значит, он не уедет.

Он поднимется в квартиру, даже если это обернется для него бедой. В конце концов, он уже давно не тот беспомощный студент-третьекурсник, спасать которого пришлось декану Александру Ивановичу!..

Должно быть, это было самым глупым решением в жизни Константинова, и ему даже показалось, что в голове у него как будто развернулся плакат с надписью «Глупое решение!», но он пошел наверх.

Он не стал вызывать лифт, чтобы не приехать слишком быстро. Он шел, считая ступеньки, шел медленно, смотрел на сверкающие носы своих начищенных ботинок и с ужасом думал, что отступать ему некуда.

Он сам решил… идти. Теперь убежать – значит струсить, а он не должен трусить, даже перед самим собой. Особенно перед самим собой!..

Он же… воевал когда-то. То есть не воевал, но видел войну своими глазами и так близко, как не должен видеть ее ни один нормальный человек.

Широкая лестница сталинского дома пологой волной возносила его все выше и выше. Константинов шел все медленней и медленней. Шестой этаж. Не слишком высоко и не слишком низко.

На просторной площадке было светло и как-то очень торжественно, как на выпускной школьной линейке. Константинов долго не мог понять, почему, а потом понял – окна помыли, и солнечный свет оказался легким и радостным, каким-то воздушным. Далеко внизу, как из бочки, глухо лаяла собака, и он пожалел, что у него нет собаки.

Так. Он готов ко всему. Нужно собраться с духом, и все.

Решительным движением Константинов вставил ключ в замок, повернул его и вошел.

В квадратной просторной прихожей тоже было солнечно и тихо, и торжественно, как на площадке, но все же что-то изменилось, и он сразу это почувствовал.

Его портфель, который он поставил у стены, исчез.

Он поискал глазами – нет портфеля! А должен быть, он всегда ставил его на одно и то же место! Если бы Саша мог, он испугался бы еще больше, но у него уже не было сил пугаться. Что бы там ни происходило, кто бы там ни был, в его доме, он сейчас все узнает.

Пан или пропал!..

Очень тихо и осторожно Константинов двинулся внутрь своего дома, который вдруг стал для него враждебен, и не просто враждебен, а как-то подло враждебен, потому что он все еще продолжал прикидываться его домом. Он вошел в коридор и увидел тень, которая плотным пятном лежала на белой стене.

У него в квартире все стены были белыми – угораздило его когда-то сделать «евроремонт», а переделывать «евро» на нормальный у него не было ни времени, ни сил.

Константинов увидел тень и замер, а тень, наоборот, зашевелилась и задвигалась – она же не видела Константинова! Он почему-то удивился, что тень двигается беззвучно, он ожидал грохота, подобного тому, какой бывает в кино, когда в спальне красотки орудует маньяк, но беззвучная действительность оказалась страшнее.

В ванной у него швабра. Как войдешь, сразу справа. Швабра и ведро. Ведро вряд ли ему пригодится, а вот швабра очень даже может. Фактор внезапности это называется. Если неожиданно шарахнуть по голове, хоть бы и шваброй, вполне можно оглушить. Ну, если уж не оглушить, значит, вывести из строя хоть на какое-то время. Нужно только как-то изловчиться и открыть дверь в ванную раньше, чем непрошеные гости его засекут.

Если засекут, все будет плохо. Все будет просто ужасно.

В тот же миг его креативное воображение нарисовало ему картинку, очень отчетливую – как его будут хоронить, как Любанова будет стараться держать себя в руках, как заплачет Марьяна, секретарь редакции, как что-нибудь трогательное скажет Андрей Борисыч, а бандерлоги по причине траура напялят галстуки и заскучают.

Картинка была настолько отчетливая и красочная, что Константинову стало совсем худо. Ну да, он трус и знает об этом. Он никогда не умел защищаться и, если бы не декан Александр Иванович, так и не научился бы! Он умеет… А впрочем, сейчас-то какая разница, что именно он умеет!..

Тень опять шевельнулась и поползла, и, зажмурившись, Константинов нырнул в ванную, схватил швабру – ведро упало и загрохотало по плитке, а он сильно ударился плечом о косяк, так сильно, что слезы потекли из глаз и правая рука, та самая, в которой у него был «фактор внезапности» под названием «швабра», повисла, как плеть.

Фактор внезапности внезапно утратил внезапность!

Тень уже не ползла, она стремительно приближалась, Константинов обнаружил это, вывалившись из ванной.

Тень уже почти закрыла чистый и торжественный школьно-актовый солнечный свет, и тогда он кинулся головой вперед, размахнулся, чтобы ударить, и…

– …и чего теперь?

– А ничего! А то, что я тебе говорил: бабло за просто так нам никто не отмуслякает, а ты – поедем, поедем, блин! Вот и поехали!..

– Да что ты расперделся-то! Ща придем потихонечку, кофейку хлопнем, побазарим с кем-нибудь! Может, чего и узнаем…

– Да с кем ты побазаришь, когда во всех новостях нашу мамку показывают и говорят, что она там была!

«Мамкой» крутые программеры время от времени называли Леру Любанову – когда очень боялись или когда требовалась ее помощь. Леру «мамкой», а Константинова «папкой», хотя, в отличие от Любановой, он был не самый большой начальник, были и покрупнее.

– А если узнает кто?.. Ну вот хоть кто узнает, что нас тоже туда носило, и че тогда?! – Бэзил Gotten Пивных даже по сторонам зыркнул – не слышит ли кто.

Никто не слышал, потому что на стоянке за невысокими елочками и непонятными тумбочками с навесными речными цепями, крашенными черной краской, они были одни. Только бы охрана не догадалась, о чем они шушукаются, не вышла бы посмотреть!

– Да кто узнает?! Как?!

– А хрена лысого знает как! Стуканет кто-нибудь, чтобы нас того… чтобы нас… того…

Алекс Killer Кузяев посмотрел подозрительно, даже перестал независимо крутить на пальце ключи от «восьмерки».

– Да кто стуканет-то, Васька?! И кому?

– Да тот, кто нас в этот, блин, город на Неве приволок! Вот он и стуканет, что мы с тобой… из-за нас с тобой…

– Тихо ты! Чего орешь на весь паркинг?!

– Да че паркинг! Скоро на всю редакцию заорут, что мы с тобой!..

– А че мы-то? У нас за компы не сажают, нету такой статьи, сам мне говорил!

– Да я говорил, чего в журнале прочитал! Там так написано было – не сажают, а на самом деле хрен его знает, может, и сажают! А если заказчик стуканет, и нас… того?..

– Да чего – того?!

– Пришьют нас, и все дела! Чтобы не мешали, блин!

Killer Кузяев каким-то странным, неловким движением уронил в лужу ключи от своей машины и нагнулся, чтобы поднять. Поднял и потряс в воздухе. С ключей капала грязная вода. Killer вытер их о штаны и сунул в карман.

– Ты че, заболел, сын мой?! Кому мы нужны?!

– А тому, – зашептал Бэзил Пивных в самое ухо Алексу, – кто все это затеял. Кто тебя в сетке нашел и кучу бабла за услуги предложил! Кто нас в ту квартиру поселил и кто задание давал! Откуда он знал, что ты с голосами работаешь?! Ты кому говорил?

Алекс подумал. Он совсем не чувствовал себя виноватым, но беспокойство Бэзила передалось и ему.

– Ну… тебе говорил. Юрику говорил, который мне тогда кучу прогов специальных напер. Еще Сашку говорил, который сисадмин[1] у этих…

Бэзил в одну секунду позеленел и даже с лица спал немного.

– А по радио ты не объявлял, для чего тебе все эти проги и все такое?! Придурок, блин, урод! Пол-Москвы в курсе, а он у меня еще спрашивает! Какого-то кекса крутого урыли и нас к этому делу приспособили, а он меня еще спрашивает!

– Как нас приспособили?!

– А ты не знаешь как! Мамку кто дурил?!

– Ну… мы дурили, ну и чего?

– А мамка в это время в том самом городке обреталась, где кекса завалили и где мы с тобой… художественно выступили! Сдадут нас за милую душу, и все – поливайте фикусы и высылайте деньги! Мамку-то мы подставили? Подставили! Кекса в Питере ухлопали? Ухлопали! Это называется – политическое дело, вот как это называется! Теперь будут крайнего искать, а чего искать, когда мы – вот они, самые что ни на есть крайние!

– Да мы ни при чем, Васька!

– Да мы-то как раз и при чем, Леха! Может, этот кекс мамкин самый разлюбезный друг был, или, наоборот, самый заклятый враг! А мы во все это по самые помидоры вляпались! – Бэзил перевел дыхание и утер сухой лоб. – Мы же ничего не знаем! Зачем нас в Питер гоняли, зачем ты голосовую прогу писал?! Не просто так же! – Он подумал, сморщился и добавил жалобно: – И главное, бабла не дали ни копья! Ну что за ботва, прикинь!

Алекс Killer Кузяев молчал.

Конечно, он крутой и всякое такое, и он сам отлично знает, что за баловство с компьютером в этой стране в тюрьму не сажают, это тебе не Америка, обетованная земля всех крутых «хакеров и программеров», но… Васька волнуется, а в последний раз он волновался, когда на третьем курсе физрук, скотина, хотел ему в семестре пару влепить за то, что Васька высосал на физре пузырь дешевого портвейна и ушел в отруб! С той поры он, кажется, больше ни разу не волновался.

Собственно, притянуть их ни за что нельзя, и того кекса они в глаза не видали, но то, что вся эта история мутна и дурно попахивает, – это точно. Это к гадалке не ходи!..

Может, отпуск взять?.. Ну… пока все не рассосется. Уехать на Волгу, в Саратов, и там рыбешку половить да в местном баре девчонок поснимать? А что? Неплохая идея!

Сию неплохую идею он моментально изложил Бэзилу и получил в ответ черную неблагодарность.

Бэзил, вместо того чтобы возликовать, сообщил Алексу, что тот «чукча нерусская» и что они должны не в отпуск ехать, а как-то себя… «обезопасить».

Как именно, Бэзил не знал.

– Пошли к Константинову, а? – жалобно попросил он Алекса. – Ну пошли! Мы ему все расскажем. А он что-нибудь придумает!

– Ты чего? Заболел? Константинов первый мамкин прихехешник! Он сразу к ней ломанется, и все, будь здоров! Нельзя нам к нему идти!

– Тогда, может, в ментуру?

– Сдурел совсем! Какая тебе ментура?! Вот менты-то уж точно решат, что кекса мы завалили!

И они замолчали и уставились в разные стороны. Какая-то птичка присела на ветку, отряхнула капли вчерашнего дождя, покопалась у себя под мышкой, под крылом, встопорщилась и была такова.

Бэзил Gotten птахе позавидовал. Вот уж воистину не знает она ни заботы, ни труда, чирик – и нету ее, улетела! Куда бы Бэзилу улететь, да так, чтобы никто его не нашел?!

Поднялся и опустился шлагбаум – какая-то машина заехала на асфальтовый пятачок, который в редакции шикарно называли «паркинг». Как все «паркинги» в центре Москвы, был он крошечный и неудобный, машины стояли в один ряд, кроме того, ровно три четверти мест было «абонировано» начальством, а из оставшихся два были «гостевыми». Поставить машину на «паркинг» считалось в коллективе большой удачей. Из машины вышла секретарша Марьяна, покопалась в салоне, выставив на обозрение идеальную попку, обтянутую идеальной черной юбкой, переступила ногами.

Бэзил Gotten вздохнул печально.

…нет, ну почему – как клевая девчонка, так всегда мимо кассы, а?! Нет, ну вот почему в мире такая несправедливость наблюдается?!

Марьяна обошла свою машину, открыла и закрыла багажник – зрелище еще печальнее, потому что открылся превосходный обзор Марьяниной задницы, – и канула за елочки. Там пролегал короткий путь к редакционному крылечку, знаменитому на всю Москву дверной ручкой. Ручка была бронзовая, в виде человеческой руки, показывающей фигу. Что именно хотел сказать дизайнер, присобачивший такую ручку на дверь солидного и процветающего издания, так и осталось загадкой, но крутым хакерам она очень нравилась. Время от времени они сообщали друг другу, что «вот было бы круто, если бы вместо руки был пенис»!

– Значит, так, – неожиданно басом сказал рядом Алекс Killer, – будем выжидать. Нет, а чего такого-то?! Нет нас и не было ни в каком Питере! И никто не докажет, что ту голосовую программу я писал! Да мы и не знаем, пошла она в дело или не пошла!

– Да сто пудов пошла, как же она не пошла, когда нас специально под это дело в Питер…

– Этого мы не знаем, – перебил его Алекс. – И вообще сидим тише воды ниже травы, пятаки не высовываем!..

– А если мамку посадят?

– Да мамка сама разберется, она тертая! Самое главное, чтобы нас не припекли, а на остальное… – и Алекс, не будучи покладистым котенком и мышонком, развесисто сформулировал, что именно нужно сделать «с остальным».

Бэзил Gotten ни в чем не был согласен со своим напарником, но решил не спорить – место было уж больно неподходящее. Еще какая-то машина остановилась недалеко от стоянки, и Бэзил все время на нее косился.

Ну и ладно. Если Алекс козел, так пусть и дальше козлит, а Бэзил еще подумает, как он может себя «обезопасить». В конце концов, он и сам может пойти и сдаться, Алекс для этого ему вовсе не нужен.

Совершенно упавшие духом, но старающиеся бодриться, они побрели к редакционному крылечку, и даже фига их не вдохновила, и ни один из них и не вспомнил о том, что «было бы клево, если б вместо нее был пенис».

Некоторое время перед входом в редакцию ничего не происходило, а потом открылась дверь той самой машины, которая остановилась недалеко от стоянки. Дверь открылась, и из нее вышел человек.

Самый обыкновенный человек в костюме и с портфелем – таких костюмов и портфелей в редакции было великое множество.

Помахивая портфелем, человек дошел до «восьмерки» Алекса Killer Кузяева, быстро оглянулся по сторонам и вставил в замок блестящую штучку.

Некоторое время она не хотела поворачиваться, скрежетала и за что-то цеплялась. Насвистывая сквозь зубы, человек продолжал свои попытки. Железка вдруг вгрызлась поглубже, провернулась, и дверь как будто ослабла. Не торопясь, человек убрал свою железку в карман, поставил портфель на мокрый асфальт, еще раз оглянулся и открыл дверь. Машинное нутро, как перегаром, дохнуло на него застарелой сигаретной вонью, запахом прокисшей еды, должно быть, еще юношеским потом от какого-то барахла, кучей сваленного.

Человек поморщился. Лезть в машину было неприятно, как ночевать в кибитке монгольского кочевника.

Впрочем, он все сделает быстро. С некоторым усилием откинув переднее кресло, благословляя всех инженеров-механиков, сконструировавших такую прекрасную машину с таким прекрасным передним креслом, он покопался в куче барахла, сваленного на заднем сиденье.

Там не было того, что он искал. Человек несколько секунд подумал. Он никуда не спешил, и это было странно, ибо занимался он делом совершенно противоправным – обыскивал чужую машину.

Внимательным взглядом он окинул салон, слегка поморщился, когда глазами наткнулся на смятые бумажные пакеты, и одним пальцем поддел крышку «бардачка». Оттуда лавиной хлынул всякий мусор, конфетные фантики, скомканные бумаги, а напоследок съехали компакт-диски в прозрачных пластмассовых коробках и вообще без коробок. Человек нагнулся и стал перебирать их. Некоторые он отбрасывал сразу, а другие внимательно изучал.

На одном из дисков жирным черным маркером было коряво написано: «С-бург, заказ, май». Человек усмехнулся, интуиция его не подвела, аккуратно спрятал диск во внутренний карман пиджака, захлопнул дверь, даже подергал ее, проверяя, закрылась ли, поднял с асфальта свой портфель и зашагал по своим делам.

От тишины можно было сойти с ума.

Мелисса Синеокова сидела на кровати и думала так: как бы мне не сойти с ума.

Что я буду делать, если вдруг здесь я рехнусь? Или умру? Вот что мне делать, если я тут умру?

Тишина была убийственной. Она тоненько звенела в ушах, дрожала внутри головы, и первый раз в жизни Мелисса Синеокова поняла, что такое слуховые галлюцинации, когда звук рождается внутри черепа и мозг понимает, что этого звука нет, а уши слышат лавину, грохот, обвал!

Которых нет.

Нет. Нет. Нет.

Вначале она пыталась говорить вслух сама с собой, но это оказалось еще хуже, потому что жалобные, хриплые звуки, которые издавало ее горло, увязали в тишине, пропадали в ней. И еще становилось очень жалко себя, несчастную, оказавшуюся «на грани безумия», как она сама иногда писала в своих детективах.

– Ты не бойся, – шептала она себе, и от шепота, тишины и темноты слезы наворачивались на глаза, начинали потихоньку капать, стекать, а уж потом литься ручьем. Слезы попадали на губы и катились с подбородка, попадали на руки. Мелиссе они казались очень горячими. Ей даже странно было, что слезы такие горячие, как кипяток.

– Ты не бойся, – шептала она и гладила себя по коленке, – мы что-нибудь придумаем!..

«Мы» – это как бы та Мелисса, которая снаружи, подбадривала ту Мелиссу, которая внутри.

«Мы» – в этом была надежда, которая вдруг вспыхивала очень ярко, прогорала, как спичка, и все вокруг снова погружалось во мрак.

Чирк, вспышка, жаркий и живой огонь, – меня будут искать и найдут! Меня увезли от гостиницы среди бела дня, меня все видели, а у нашего издательства есть служба безопасности, которая меня выручит!

Огонь слабеет, умирает, гаснет – я останусь тут навсегда! Он же ненормальный, тот тип, что меня похитил! Господи, он совершенно ненормальный, и хуже всего, что он так ни разу и не появился. Он приволок меня сюда и исчез, и с тех пор ни разу не появлялся!

И снова вспышка, и снова как будто озарение – Васька не даст мне пропасть, и Лера не даст, они уже наверняка знают, сколько времени прошло, день, час, неделя!.. Это я сижу тут в темноте и ничего не знаю, а они наверняка меня уже ищут и обязательно найдут! Лера – и чтобы не нашла?! Такого не может быть, просто не может быть, и все тут!

И снова умирание, чернота – она никогда, никогда отсюда не выберется! Она не помнит даже, сколько они ехали, может, день или два! И не знает, сколько времени она здесь сидит.

Часов не было. Васька подарил ей в прошлом году очень дорогие, и она «жалела их носить». Он ругался и подкладывал часы ей на столик перед зеркалом, и она надевала, но все время помнила о них, поднимала манжету, проверяла, на месте ли, и заодно смотрела время, как пятиклассник, который никак не может дождаться, когда кончится ненавистное природоведение!

Очухавшись от беспамятства, Мелисса некоторое время не могла понять, где она и что с ней, и вдруг подумала, что умерла и ее похоронили заживо, как Николая Васильевича Гоголя, согласно известной легенде.

И тогда, зажмурившись в абсолютном мраке, чувствуя, что темень давит ей на глаза, на переносицу, на череп, она вскочила – сильно закружилась голова, так что пришлось взяться за нее двумя руками. Но это простое движение убедило ее, что она не в могиле, что она жива!

Мелисса долго сидела, держась за голову, а потом попробовала встать.

Руки и ноги целы, точно целы, и даже слушаются, вот только в голове звон и во рту сухо. Сухо и как-то очень неудобно. Неудобно от того, что язык разбух и не умещался на своем привычном месте, цеплялся за зубы, и хотелось откусить от него хоть часть, чтобы он стал немного поменьше.

Тут Мелисса поняла, что непременно умрет от жажды. Сухо было не только во рту, но и в глотке, и, кажется, в желудке тоже сухо. Так сухо, что стенки прилипли друг к другу, и только большой глоток воды спасет ее, разлепит ссохшиеся внутренности. Чем больше она думала о воде, тем невыносимей хотелось пить, и язык разбухал все больше, и она вдруг задышала ртом – от страха, что задохнется, ее разбухший язык не пропустит в легкие ни глотка воздуха.

Темнота была абсолютной, как бывает, наверное, в могиле, и никто из живых не должен видеть такую темень, ибо она предназначена только для мертвых!..

Вот тогда Мелисса заплакала в первый раз, и эти слезы вдруг помогли ей. Слезы вымыли сухость изо рта и горла, стекли в слипшийся желудок, и язык уменьшился в размерах, и она стала длинно и глубоко дышать носом, стараясь надышаться впрок и понимая, что это невозможно.

Потом она нашла воду. В полной темноте она шарила руками и нашарила что-то плоское и с острыми углами, кажется, грубо сколоченный стол, или, может, козлы, которыми пользуются деревенские плотники, когда рубанком сгоняют душистую завитую стружку к краю длинной и звонкой сосновой доски.

Как бы ей хотелось сию же секунду стать деревенским плотником, чтобы в просторном сарае, где пахнет сеном и деревом, стояли самодельные козлы, а вдоль стены были навалены смолистые доски, а она водила бы рубанком по желтой древесине, щурилась на утреннее солнце, которое вваливается в распахнутые щелястые двери, слушала, как под крышей, попискивая, возится какая-то птаха!

Она шарила руками. Кажется, там было очень пыльно, и в палец, почти под ноготь, воткнулась щепка. Дальше – она нащупала, наваливаясь на доски животом, – была стена, тоже деревянная. В этот момент что-то свалилось на пол, глухо стукнулось и покатилось, Мелисса слышала, как оно катилось и, похоже, булькало.

Это бульканье заставило ее сглотнуть слюну, которой не было во рту, только язык, как ржавая терка, прошелся по изнемогшему нёбу. Она повернулась на звук, вытягивая шею и едва дыша. В полной темноте она проворно опустилась на колени и поползла в ту сторону, куда укатилось то, что так волшебно булькало. Так волшебно и так похоже на воду. Лбом она стукнулась обо что-то непонятное, повернула и снова зашарила руками, и нашарила!

В пластмассовой бутылке была вода, примерно половина емкости, и Мелисса жадно выпила ее всю до капельки, и потом еще высосала остатки, и, тяжело дыша, утерла рот.

Какое-то время она еще проживет. Не умрет от жажды. Не задохнется от распухшего языка.

Сидя на полу посреди тьмы, она снова заревела, и ревела долго, в голос. Проревевшись, она крепко вытерла лицо ладонями, доползла до кровати – она точно знала, что это кровать, потому что слышала, как тряслась холодная пружинистая сетка под волглым матрасом, уселась и стала думать.

У нее долго это не получалось – думать, – и приходилось все время возвращаться из мрака. Усилием воли возвращаться.

«Значит, так.

Меня похитили. Прямо от гостиницы, среди бела дня. Как в кино. Какой-то человек позвонил и сказал, что меня ждут на съемках в павильоне на улице Чапыгина и сейчас за мной приедет машина. Потом тот же голос позвонил и сказал, что машина приехала».

Тут начиналось ужасное, и Мелисса еще немного поплакала, чтобы дать себе отдохнуть.

Она села в эту машину, маленькую и страшненькую, совершенно ни о чем не раздумывая, потому что звонивший ей человек говорил все «правильно» – он правильно назвал передачу, в которой ей предстояло сниматься, правильно назвал улицу, где должны были проходить съемки, – сто раз Васька возил ее на Чаплыгина, – и вообще говорил какие-то правильные слова и называл ее Людмилой, а не Мелиссой. Так ее называли только «свои».

И машинка, маленькая и страшненькая, не показалась ей странной, подумаешь! На каких только машинах ее не возили!

Однажды на склад, где она должна была подписывать книги для Тамбовской областной библиотеки, ее вез грузовой «москвичок», именуемый в народе «каблук». Невразумительный мужичонка рулил «каблуком» словно из последних сил, а может, ей так казалось, потому что мотор все время глох, и мужичонка, отчаянно жуя «беломорину», наваливался на руль, суетился, дергал «подсос» и все время повторял:

– Да что ж ты, милай!.. Ну, давай, давай, милай!..

Как будто машина была лошадью.

Кроме того, Леша Денисов из рекламного отдела, улыбаясь извиняющейся улыбкой, подложил ей под ноги несколько запечатанных пачек с книгами, которые нужно было «захватить» на склад, откуда завтра пойдет «транспорт». К груди будущая знаменитая писательница прижимала объемистый портфель, в котором утром привезла редактору Ольге Вячеславовне рукопись.

– Мила, – Ольга Вячеславовна улыбнулась, взглянув на папку, которую Мелисса гордо водрузила перед ней: принимай, мол, работу! – Вы можете не распечатывать текст и не возить такие тяжести. Зачем? Я сама распечатаю.

– А разве… так можно? – пробормотала Мелисса растерянно. Редакторша представлялась ей существом высшей касты, небожительницей, олимпийской богиней, которая не должна утруждать себя распечатыванием ее рукописи!..

– Ну конечно, можно! – уверила Ольга Вячеславовна, и Мелиссе показалось, что она с трудом удерживает смех. – Я давно хотела вам сказать, но все время забываю!

Таким образом на склад они прибыли через несколько часов мучений – машина глохла, мужичонка ее заводил, портфель съезжал с коленей, ноги, задранные сверх всяких приличий и представлений о здравом смысле, затекли и казались чужими. Кроме того, печка в «каблуке» наяривала так, что Мелисса поминутно утирала мокрый лоб, а на сиденье под ней, должно быть, натекла небольшая лужа.

Зато со склада ее забрал «Мерседес» генерального директора, и она почувствовала себя пастушкой, внезапно вознесшейся прямиком в принцессы.

Итак, машина нисколько ее не удивила, и она не запомнила ни номера, ни марки, только бейсболку, в которой был водитель. Что-то в этой бейсболке показалось ей знакомым, и все тянуло заглянуть под козырек, в лицо тому, кто за ней приехал, но он как-то ловко уворачивался, да и времени у нее особенно не было.

Они еще не выехали с Вознесенского проспекта, когда он… когда он…

Как только она вспоминала о том, что случилось, ее начинало тошнить, до сухих спазмов, до слез, которые катились и падали крупными каплями, пока желудок выворачивался наизнанку.

– Тихо, тихо, – говорила она себе между спазмами и зажимала рот липкой ладонью, – тихо, тихо…

Но ничего не помогало!..

Как будто снова отвратительная струя ударяла ей в лицо, и она, еще на какую-то долю секунды успев удивиться, начинала умирать. Сознание меркло, и в горло как будто заливали жидкую резину, от которой невозможно было дышать, и она текла в желудок и скоро заполнила его, и ее стало рвать, и… дальше она ничего не помнила.

Очнулась она уже здесь, в полном мраке, и у нее не было часов, и она даже не могла определить, сколько времени провалялась в этой могиле!..

Нельзя отчаиваться. Никогда. Из любого безвыходного положения всегда найдется, по крайней мере, два выхода.

Так всегда говорил Василий Артемьев, и он, Василий, уж точно не одобрил бы ее рыданий.

Впрочем, так же точно он не одобрил бы ее беспечности, когда она села в машину к чужому человеку, не удосужившись ничего проверить!.. И ее героизма, когда она решила непременно ехать на съемки, несмотря на температуру. И уж точно ей попадет за то, что она вообще потащилась в Петербург без него. И еще за то, что не позвонила, и еще за то, что потерялась!..

Думать о том, как Васька будет ее ругать, как станет буйствовать, как покраснеет, когда начнет орать, было так хорошо, так надежно и ободряюще, что она начинала изо всех сил прислушиваться и вглядываться в темноту, почти уверенная в том, что дверь сейчас распахнется – знать бы, где тут дверь! – и он появится на пороге, очень сердитый и встревоженный.

Дверь не распахивалась – а может, ее и вовсе нет, этой двери, и Мелиссу замуровали навечно! – и никто не появлялся на пороге.

Убийственная тишина раздирала мозг, обвалы и лавины грохотали в ушах, и она даже петь пыталась, чтобы не сойти с ума, а потом решила, что должна «действовать».

Как именно «действовать», Мелисса не знала, но недаром она писала детективы! В детективах герой или даже героиня рано или поздно обязательно начинали «действовать» и «действовали» иногда самым идиотским образом, и авторша ничего не могла с ними поделать! Ну ничего!.. Они не слушались, и все тут!..

Мелисса Синеокова сползла со своей трясучей металлической сетки, зажмурилась, постояла так, а потом открыла глаза, все еще надеясь, что кошмар исчезнет, и она откроет их в гостиничном номере с видом на Исаакий, и окажется, что у нее просто поднялась температура и все это было горячечным бредом, только и всего.

Она открыла глаза в той же самой темноте, завыла сквозь стиснутые зубы и стукнула себя кулаком по бедру.

– Перестань, – прошипела та Мелисса, которая снаружи, той, которая внутри, – перестань сейчас же, истеричка, тряпка! Сама влезла в неприятности, так давай вылезай, что ты стоишь как дура!..

И она медленно двинулась вперед, осторожно переставляя ноги и вытянув вперед напряженные руки.

Помещение показалось ей довольно большим и… абсолютно пустым. Тот самый стол, или козлы, на которых она нашла бутылку с водой, и металлическая кровать с трясущейся сеткой, а больше ничего и не было. Стены были влажными и холодными, на ощупь не слишком понятно, деревянные или нет, но холодная влажность наводила на мысль о настоящей тюрьме или о каком-то мрачном подземелье, в которое ее заточили.

И темнота, темнота!.. Не может быть такой темноты… на поверхности. Обязательно найдется щель, сквозь которую просочится хоть один маленький слабый лучик, но здесь не было лучика, ни одного!

Может, она в подземном бункере?.. Глубоко под землей, на многие сотни метров простирается подземный город, где ведутся страшные научные эксперименты, бесчеловечные настолько, что все их участники давно изгнаны из общества. Для этих экспериментов постоянно нужна свежая кровь и плоть, и людей воруют прямо с улиц, воруют и привозят сюда, на перевалочную станцию. Сейчас в полу зажгутся тысячи ламп, раздвинутся невидимые раньше двери, и безмолвные, безучастные роботы в серых скафандрах появятся прямо из стен. Холодными негнущимися руками они подхватят Мелиссу и поволокут ее на бойню, где из нее выкачают всю живую кровь и вместо крови закачают синюю жидкость, и на спине у нее вырастет гребень, а на груди чешуя!..

– Не хочу, не хочу, не хочу, – зашептала авторша детективных романов, – не хочу, не надо!..

Василий Артемьев очень сердился на Мелиссу, когда она, начитавшись соответствующих газет и насмотревшись «Журналистского расследования» по телевизору, начинала рассказывать ему нечто подобное, к примеру, о подпольной лаборатории, где у детей изымают органы для богатых заморских старичков, умирающих от скверных болезней.

– Ты же образованная тетка! – гремел Василий. – Что ты несешь ахинею?! Ты хоть представляешь себе, сколько показателей должно совпасть, чтобы орган одного человека подошел другому?! Ты хоть представляешь себе, какого масштаба должна быть твоя лаборатория, чтобы в ней все это можно было производить?! Это ни фига не лаборатория, это целый научный институт! Ты когда-нибудь слышала о подпольных научных институтах?! Нет, вот о подпольных научных центрах мирового масштаба ты слышала когда-нибудь? В какое-нибудь обозримое время, после Нюрнбергского процесса, на котором за такие штуки судили фашистских врачей!

– Да, но вот же сюжет, – оправдывалась Мелисса.

– У тебя в романе тоже сюжет! – не унимался воинствующий материалист Василий. – И твой роман не имеет никакого отношения к жизни, как и этот, блин, сюжет!..

Сейчас, в темноте и тишине подземелья, Васькино неприятие «страшных историй» как будто поддержало Мелиссу. Безмолвные тени в скафандрах отступили.

Нет, вряд ли здесь подземная лаборатория по превращению людей в «чужих».

Скорее всего, ее похитили в расчете на выкуп, а это означает, что Васька вскоре узнает обо всем. И служба безопасности издательства узнает, и редакторша Ольга Вячеславовна, и – самое главное! – Лера Любанова, которая поднимет на ноги всю Москву и весь Санкт-Петербург, а также их окрестности!

Убивать ее нет никакого резона – если ее на самом деле похитили для того, чтобы получить деньги! За нее, мертвую, никто никаких денег не даст, это же очевидно!

Это было совсем не так уж очевидно, но иначе Мелисса не могла себе позволить думать.

Потом ее потянуло в сон, так неудержимо, что она едва доползла до своего трясущегося матраса. В ушах тишина не просто грохотала, она рвала барабанные перепонки, как во время тяжелого артобстрела, отдавалась в виски и в затылок, и Мелисса, со стоном повалившись на кровать, обеими руками зажала уши. Ей показалось, что из ушей течет кровь, что перепонки все-таки лопнули, и больше она уже ничего не помнила.

Человек с горящей свечой в руке проворно спустился откуда-то сверху, приблизился к кровати, и желтый, ровный, немигающий свет свечи залил бледное и отекшее Мелиссино лицо. Он некоторое время просто смотрел, а потом засмеялся от удовольствия.

И у нее в подсознании остался тоненький и слабый звук, как будто где-то далеко и высоко над ней кто-то тихонько смеялся.

Она и вправду смеялась.

Он не поверил своим глазам. По шее тек пот, скатывался за рубашку.

– Саша, – выговорила она сквозь смех, – ты хотел наподдать мне… шваброй?!

– Как ты сюда попала?.. – спросил Константинов, очень старательно шевеля губами.

– А что такое?! Мне сюда больше нельзя?..

Очень глупо, но он забыл.

Во всей чертовщине последних дней, в этой идиотской игре в шпионов, в этой пакости, которой ему пришлось заниматься, он совершенно позабыл о… Тамиле.

Ну, конечно. У нее были ключи от его квартиры, и, уезжая, он назвал ей то самое «кодовое слово», будь оно трижды неладно, и вообще она часто приезжала сюда в его отсутствие!

– Что с тобой, Саша?..

Сверху он посмотрел на нее, ничего не сказал и стал снимать ботинки. Снимать ему было очень неудобно, и некоторое время он не мог сообразить почему.

А потому, черт возьми, что в правой руке у него все еще была зажата швабра!

В одном ботинке он зашел в ванную и аккуратно прислонил швабру к стене.

– Дай мне чего-нибудь поесть. Или попить.

– А может, и поесть, и попить?

– Можно и так, – согласился Константинов. Он вышел из ванной и стащил второй ботинок. Подхватил за лямку рюкзак и поволок его по коридору в сторону спальни. Рюкзак ехал и время от времени подпрыгивал, когда Константинов его поддергивал.

– Что с тобой, Саша? У нас… все в порядке?

Ничего у них не было в порядке, и сейчас он осознавал это особенно остро. Что может быть в порядке после того, что произошло в Питере?!

– Саша?

– Кофе свари мне.

Она постояла на пороге спальни, внимательно на него глядя, потом повернулась и ушла, очень красивая, странно красивая, настолько, что, глядя на нее, Константинов время от времени ужасался – женщина не может быть такой прекрасной.

Высокая, длинноногая, смуглая, «мулатка, просто прохожая», Ясмин Ле Бон, собственной персоной материализовавшаяся в его жизни, в его квартире и в его спальне!..

Угораздило меня с ней связаться! Зачем, зачем?! Мало ли других женщин, менее красивых, менее смуглых и менее опасных?!

Беда приключилась с ним довольно давно, года два назад, когда он в первый раз увидел ее в редакции «Власть и Деньги». Была какая-то очередная летучка, Лера ее собирала. Константинов пришел, плюхнулся в кресло, и ногу на ногу пристроил совершенно по-американски, и откинул назад буйные кудри, которые поминутно падали на глаза. Он не знал, в чем тут дело, но кудри, падающие на глаза, почему-то неизменно приводили в восторг всех барышень юного, не слишком молодого и вовсе предпенсионного возраста.

Ну вот, пришел он на летучку, уселся, откинул кудри и вдруг столкнулся взглядом с совершенно незнакомой девицей.

Девица смотрела на него насмешливо и словно даже с сочувствием к тому, что он такой болван – ногу шикарно пристраивает и кудри закидывает, один в один поэт Владимир Ленский! Совершенно неожиданно для себя Александр Константинов отчаянно покраснел, и нога у него почему-то поехала, упала и стукнулась о пол.

– Тамила Гудкова, – представила Лера Любанова, загадочно усмехаясь, то ли насчет ноги, то ли еще на какой-то счет. – Наш новый редактор женской рубрики. Еще не знаю, как она будет называться, но с этого дня Тамила работает у нас.

И началась для Саши Константинова мука мученическая и казнь египетская, ежедневная и ежечасная.

После истории с «изнасилованием» Алисы Брушевской, от которой его спас декан Александр Иванович, Константинов женщин остерегался. То есть не то чтобы остерегался, но словно все время ждал от них какой-нибудь подлости, которую рано или поздно они совершат, непременно, непременно!.. Особенно, полагал Константинов, на такие подлости способны исключительно красивые, богатые и успешные женщины, ибо Алиса Брушевская была как раз такой. Он никогда с ними не связывался. У него были в основном тихие матери-одиночки, преданно смотревшие в глаза, готовые варить борщи и по утрам подавать пахнущие утюгом и уличной свежестью сорочки. Ни на одной из них он не собирался жениться и только в подпитии говорил приятелям, что «раз не дано, значит, не дано, и не надо отравлять жизнь другим», и именно в этом, приятельском кругу, слыл записным красавцем и ловеласом.

Так продолжалось до того самого дня, когда на совещании он увидел свою «мулатку, просто прохожую», и жизнь перевернулась.

Никогда он в такое не верил, и не поверил бы никогда, не случись оно с ним самим. Трогательные love story казались ему пошлыми выдумками, в книгах он такие места пропускал, не читая, а кассету с кинофильмом «Осень в Нью-Йорке», которую ему подарила тогдашняя подруга жизни, досмотрел ровно до того места, где стало понятно, к чему склоняется все дело. На этом месте он зевнул, лязгнул челюстями, кассету засунул в мусорное ведро и отправился спать, перебирая в голове завтрашние дела.

«Мулатка, просто прохожая», казавшаяся ему воплощением божества в женском обличье, все изменила.

Константинов в нее влюбился, кажется, с первой минуты знакомства, как будто заболел. Он и переживал влюбленность, как болезнь, – у него горела голова, ныло сердце, он не мог за компьютером сидеть, если не видел ее рядом!.. Его тогда чуть с работы не поперли, потому что креативный директор вдруг утратил всю свою креативность и только тупо смотрел в монитор, на котором извивались и складывались разнообразные фигурки – цветные спирали и кольца. Но ему стало наплевать на карьеру. Если бы его уволили, он вряд ли бы это заметил.

– Что с тобой? – спрашивала озабоченная Любанова. – Тебе лечиться надо, Саня! Смотри вон, вся рожа желтая! Ты не запил, часом?

С Любановой у него были дружеские отношения, в любую минуту готовые перерасти в романтические, – так невзрачный кактус раз в году распускается одним волшебным цветком. Так ему и представлялись эти самые возможные романтические отношения с Лерой – кактус, а на нем цветок.

Они бы и переросли, если бы не… новый редактор рубрики «Business-леди»!

У него и вправду стала «рожа желтая», и, разговаривая с начальством, он все время морщился, как от сильной зубной боли, если не мог перевести разговор на Гудкову и ее отдел, а это не всегда удавалось, ибо в редакции «Власть и Деньги» существовала тьма отделов и десяток подразделений, и «Business-леди» не была среди них самой главной.

Какое-то время Константинов был просто влюблен, как олух из романа «Цветок в пустыне» или кинофильма «Осень в Нью-Йорке».

Тамила Гудкова почему-то принимала его ухаживания, которые и ухаживаниями-то нельзя было назвать и над которыми потешалась вся редакция, – он носил ей глупые букеты, купленные возле метро, и маялся на лестнице, выжидая, когда она пойдет обедать, чтобы пойти с ней, и еще раза два пригласил ее в кино, и она пошла!..

Потом он понял, что больше не влюблен.

Они разговаривали долгие разговоры и все никак не могли расстаться, часами просиживая в машине возле ее дома, куда он привозил Тамилу после кино. Они разговаривали долгие разговоры по телефону, а звонил он примерно раз по пятнадцать в день. Они разговаривали в кафе, разговаривали под липами на Чистопрудном бульваре, разговаривали на выставке модного художника, куда его отвела она.

Результатом всех разговоров явилось то, что Константинов совершенно отчетливо осознал, что… любит, а любовь гораздо хуже, чем влюбленность, гораздо опаснее!..

Тамила Гудкова приобрела над ним неслыханную власть. Будучи человеком творческим, эту самую власть он представлял себе как минное поле, которое нужно пройти, ни разу не оступившись, а карта у нее, у него нет карты. Он не может ни оступиться, ни оторваться, ни отстать, ни уйти вперед – просто потому, что идти нужно только за ней, след в след, иначе смерть и кровавые обрывки плоти, только что бывшие человеческим существом, то есть Константиновым.

Странное дело, но она почему-то его не прогоняла.

Он только очень злился, когда она говорила нараспев:

– Сашка, я очень тебя люблю!..

Уж он-то, Александр Константинов, совершенно точно знал, что нельзя любить «очень»! Ну никак нельзя!..

Или любить, или не любить, какое там «очень»!.. Разве может быть «очень», когда даже представить себе невозможно, что существует какая-то жизнь, в которой нет… ее. Ну, вот хотя бы просто теоретически представить себе такую жизнь он никак не мог.

Что это за «очень», если он долго силился понять, что именно он делал, когда рядом не было ее, «мулатки, просто прохожей», как он жил, зачем и для кого он жил?! Какое такое «очень», когда просто мысль о том, что ей может быть плохо, больно или страшно, приводила его в неистовство?!

Она прибежала к нему, когда ей стало больно и страшно, и Константинов готов был сию же минуту улететь на Альдебаран, основать там колонию и наконец начать-таки выращивать яблони, если бы это понадобилось Тамиле Гудковой!

Куда там «Цветку в пустыне» и «Осени в Нью-Йорке»!

Константинов повздыхал, стянул рубаху, совершенно мокрую на спине, зашвырнул ее в корзину для белья, ногой поддал рюкзак куда-то в сторону гардероба и отправился в душ.

Когда он вышел на кухню, Тамила сидела за столом, курила и качала ногой. Завидев голого Константинова, она вскочила, подбежала и сильно к нему прижалась.

Он ничего не мог с собой поделать, но в ее любовь он верил… не очень.

Очень, не очень – глупые, ненужные слова!..

Или есть, или нет, какое там «не очень»!

В ее любовь Константинов не верил. То есть он заставлял себя верить, потому что без веры все утрачивало смысл, и все-таки не верил.

Она обнимала его изо всех сил, так что руками он чувствовал ее ребрышки наперечет, как у ребенка или воробья, хоть он и не знал хорошенько, есть ли у воробья ребра.

– Почему ты мне не позвонил?

– А должен был?

– Ну конечно! Я так волновалась! Я позвонила твоей маме.

– Зачем?

– Ну, чтобы узнать, может, ты ей звонил!

– И что?

– Ты и ей не звонил, – сказала она с укором и немного откинулась у него в руках, чтобы посмотреть в лицо. Он тоже посмотрел ей в лицо.

Шоколадные глаза, плавленое золото пополам с темным шоколадом. Шоколадные щеки, бархатные, если провести ладонью. Темные губы, как будто она только и делала, что ела вишни, спелые испанские вишни из большой деревянной миски. Темные волосы, шелковые, если провести ладонью.

Ужас. Кошмар. Катастрофа.

Константинов поцеловал все поочередно. Щеки, губы, волосы, глаза. И опять поцеловал, и потом еще раз, и потом уже не мог остановиться, и не стал останавливаться, и то, что он пришел из ванной голым, значительно все упрощало, хоть он и не собирался, и не был настроен, и в такси ему приснился давний и стыдный сон, и в Петербурге случилось что-то совсем непонятное, и Любанова несколько раз звонила, а он так ни разу и не ответил ей, и все это вместе требовало ясной головы и немедленного включения себя в розетку.

Ну и что? Какое это имеет значение?!

Почти ничего не имеет значения, когда рядом его мулатка, по которой он так соскучился за полтора дня, о которой мечтал, засыпая в поезде, и просыпался, плохо соображая, где он, что с ним и почему ее нет рядом!

Торжественный солнечный свет, как в актовом школьном зале, заливал кухню, и было очень тихо в старом сталинском доме с толстыми глухими стенами, и только свое дыхание слышал Константинов, свое и мулатки, которая по непонятной причине в данный момент принадлежала лично ему, только ему и больше никому.

Они спали вместе уже больше года, и, словно попавший в зависимость, Константинов с каждым разом хотел ее все больше и больше. Теперь он совершенно точно знал, что привычка, убивающая влечение, – вранье.

Нет никакой привычки.

Он ничего не знал о женщине, которая оказалась рядом с ним, в самый первый раз. Не знал, и от незнания, торопливости, горячки все время путался, ошибался, пыжился и старался. Теперь, спустя время, кое-что он уже знал о ней, но все еще так мало, мало!.. Это знание как будто давало ему шанс все «сделать правильно» – так, чтобы дыхание останавливалось!.. Оно и останавливалось.

А когда возобновлялось, он успокаивался и получал короткую передышку, иногда всего на несколько часов, до вечера, чтобы вечерам опять все началось сначала!..

Кухонный стол, прочный, солидный, деревянный кухонный стол, поехал по плитке пола и остановился, упершись в плиту, когда Константинов пристроил на него свою мулатку, и что-то задребезжало в недрах этой самой плиты, когда он стал двигаться, и, кажется, что-то откуда-то упало, но ему было наплевать на все. Он видел перед собой, очень близко, кожу, как будто чуть побледневшую под шоколадной смуглостью, и губы цвета спелой испанской вишни и понимал только одно – она принадлежит ему.

Вот сейчас, вот в это мгновение, в этой точке времени и пространства, на кухне, залитой майским солнцем. Она моя, моя, моя, я захватил и поработил ее, я ее единственный слуга и хозяин, и каждое движение приближает меня к победе над миром. Только я, только она, только сейчас, сейчас, сейчас!.. Все исчезнет и перевернется, и останемся только я и она, и еще этот свет, которого так много, и больше – нельзя, нельзя, нельзя!..

И в этот момент все рухнуло и обвалилось.

Какое-то время грохотало, рвалось и сыпалось, а потом Константинов вдруг начал осознавать себя – среди собственной кухни, странно видоизменившейся за несколько секунд, и со своей мулаткой, которая улыбалась ему в лицо.

– Что ты со мной делаешь! – выговорил он, мрачно глядя ей в глаза.

– Я с тобой ничего не делаю, – она засмеялась довольным и очень женским смехом. – Это ты со мной все время что-то делаешь, да еще во всяких неподходящих местах!

– Места все подходящие! – возразил Константинов, потянул и поднял ее со стола. – А… Ты же во что-то была одета? Или нет?

– Была! – призналась мулатка, полезла на плиту и сняла с нее халатик с кистями и шелковыми шнурками. Нацепила и завязала шнурки. – Вот именно в это я и была одета, только ты, как обычно, ничего не заметил!

– Мне некогда было, – признался Константинов, – я давно тебя не видел. Тридцать шесть часов.

– Ты бы штаны надел, – посоветовала Тамила Гудкова, редактор женской рубрики, – а то вдруг я начну к тебе приставать!

– Валяй, – разрешил Константинов, но послушно отправился искать штаны.

Она никогда к нему не «приставала». Секс всегда начинался с него, он атаковал решительно и быстро, и иногда ему казалось, что она соглашается только потому, что не успевает отказать или из чистого любопытства – что-то он выкинет на этот раз!

Думая такие думы, Константинов чувствовал себя отвратительно.

– Саша! Кофе!

– Он давно холодный, – пробормотал сам себе под нос, застегивая джинсы.

– Я уже сварила новый!

Он вышел на кухню – попытка номер два! – с деловым видом посмотрел по сторонам, обнаружил беспорядок, свидетельствовавший о его недавнем безумии, нахмурился и отодвинул от плиты тяжелый итальянский деревянный стол. Поднял с плитки плетенку для хлеба, некоторое время раздумывал, что именно с ней сделать, и зачем-то положил в раковину. Тамила достала ее из раковины, сунула на место и поставила на стол кружку с кофе.

– Омлет или яичницу?

Константинов подумал.

– Яичницу. С чем-нибудь. С сосиской, или что там у нас есть?

– У вас ничего нет, – язвительно сообщила Тамила. – Но я привезла грудинку.

В халатике с кистями и шелковыми шнурками она возилась у плиты и засмеялась, когда лопаточка вдруг выпала у нее из руки.

– Домовой толкается, – сообщила она Константинову, – значит, сегодня будут хлопоты.

В том, что она говорила и делала, была какая-то уютная и мирная обыденность, счастье повседневности, как в детстве, когда его, маленького, сдавали бабушке и каждый день повторялось одно и то же.

С утра они шли гулять на бульвар, и бабушка несла бумажный пакет, в котором у нее была черствая булка. На бульваре они кормили толстых голубей, крошили булку на лавочку и на ровный, утоптанный снег. Голуби слетались, хлопали крыльями, ворковали, совались, чтобы ухватить кусок побольше, и Константинову это очень нравилось. Потом на саночках они ехали на горку, и он, пыхтя, затаскивал санки наверх, а затем съезжал по ледяной дорожке туда, где стояла бабушка. Когда он ехал, она всегда махала ему рукой и делала большие глаза – как бы ужасалась, что он едет так быстро. Накатавшись, они заходили в булочную на углу, и бабушка покупала батон за двадцать две копейки и калач, который Константинов очень любил. С калачом и батоном, замерзшие, накатавшиеся, они шли домой и жарили котлеты. Почему-то всегда котлеты, или, может, он просто так запомнил?.. Котлеты были ровные, кругленькие, масло на сковородке шипело, и брызгалось, и стреляло, и пахло упоительно, а к чаю был калач с маслом и вареньем, и ничего вкуснее невозможно было придумать! После обеда бабушка укладывалась полежать – всегда с одной и той же газетой под названием «Комсомольская правда», а он, сытый и нагулявшийся, приваливался к ней под бок. Он никогда не засыпал – он же взрослый, не станет же он спать после обеда! – но все-таки иногда задремывал, слушая, как шуршат страницы и бабушка что-то время от времени ворчит себе под нос.

Тамила Гудкова, мулатка, красавица и вообще деловая женщина, иногда вдруг вызывала в нем те же самые чувства – как будто бабушка читает, а он мирно посапывает рядом, и так будет всегда, – и от этого становилось немного страшно.

– Тебе с хлебом?..

– Что?

Она закатила глаза:

– Яичницу! С хлебом?

– Ну, давай с хлебом!

Она поставила перед ним тарелку, проворно налила кофе, достала из холодильника молоко – он следил за ней глазами, – закурила и уселась напротив.

– Ешь, остынет.

– Почему ты не спрашиваешь у меня про Питер?

– Как же я могу спросить у тебя про Питер, если ты сначала хочешь стукнуть меня шваброй, а потом занимаешься со мной любовью на кухонном столе?..

Константинов поморщился. Он был ханжой и не любил, когда она вслух говорила про… ну, про всякие такие штучки вроде кухонного стола!

– Ну, спроси уж, что ли!

– И… что там было? В Питере?

Она смотрела в окно, курила, и было совершенно ясно – волнуется. Все очарование сегодняшнего утра, с торжественным солнечным светом, неожиданным страхом, а потом неистовой любовью, вдруг испарилось, как будто улетучилось в форточку.

– Там пристрелили депутата Садовникова, с которым встречалась Любанова.

Тамила посмотрела на него. Он ел яичницу, энергично работал челюстями.

– Ну… а к нам это какое отношение имеет?

– А что? Не имеет?

– Саша, не заводись.

– Я не завожусь. Но я работаю на Любанову черт знает сколько лет, и у нее проблемы. У нее проблемы в Лондоне, проблемы в Москве, а теперь еще и в Питере.

Она помолчала.

– Скажи мне, ты… встречался с ним?

Константинов кивнул, не отрываясь от яичницы.

– Все… в порядке?

Он опять кивнул.

– Саша! Ну, расскажи мне!..

Ему не хотелось рассказывать, и он знал, что все равно расскажет. «Мулатка, просто прохожая» не только имела над ним необыкновенную власть, непостижимым образом она еще стала частью его жизни, и он иногда не понимал, где кончается ее жизнь и начинается его собственная!..

– Ты заплатил деньги?

Молчание, вздохи и ритмичное чавканье.

– Саша!

– М-м?

Она вскочила, прошлась по кухне, и следом за ней по кухне прошелся запах ее духов, такой знакомый и такой тревожный.

– Ты… что-нибудь узнал?

– Узнал.

Она кинулась к нему, присела и вцепилась длиннющими когтями в его джинсовое бедро.

– Что ты узнал? Ну хватит уже, ну сколько ты будешь надо мной издеваться?!

Константинов доел яичницу, одним глотком допил кофе, поднялся и отошел к плите так, что она осталась сидеть на корточках подле его стула.

– Я никому ничего не платил, – сказал Константинов, старательно следя за тем, чтобы это прозвучало как можно более решительно. – Прости.

Тамила Гудкова ахнула и, кажется, хотела закрыть лицо руками, но не стала, сдержалась в последний момент. Шоколадные глаза заволокло слезами, и нежное горло сильно задвигалось. Она была очень гордой и не желала плакать.

Константинов не мог этого видеть.

Он бросил кофейник, присел рядом с ней и обнял.

Десять минут назад, когда он обнимал ее, она была живая, теплая, вся состоящая из любви к нему и радости жизни. Сейчас она казалась сделанной из папье-маше, сухой и ненастоящей.

– Послушай, – заговорил Константинов. – Это было ясно с самого начала. Никто ничего мне бы не рассказал. У меня забрали бы деньги, и этим все кончилось бы, понимаешь? Я не хотел тебя расстраивать, но это так и есть!

– Расстраивать? – переспросила Тамила и сбоку посмотрела на него. Он вдруг не узнал ее, так сильно она изменилась. – Ты не хотел меня… расстраивать?!

– Нам предложили информацию, – сказал Константинов, – и объявили, что она продается. Если хотим, мы можем ее купить.

– Не нам, а мне, – сказала она с усилием, – именно мне!.. А ты… ты все испортил!

– Я ничего не портил! Я совершенно уверен, что человек, который ее нам предложил, просто откуда-то узнал, что… что ты… что у тебя…

Она вдруг поднялась так резко, что Константинов, не успевший убрать руку, сильно стукнулся локтем о столешницу.

– Он узнал, что ты готова заплатить любые деньги за эти сведения. Но я тебе голову даю на отсечение, что никаких сведений у него нет и не было!

– Откуда ты знаешь?! – Она все-таки заплакала, даже гордость ее не спасла, но плакала всего одну секунду. Слезы пролились, сверкнули, и она быстро вытерла лицо первым, что подвернулось ей под руку. – Я тебя просила, я тебе… доверилась, а ты!..

– Тамила, – жестко сказал Константинов. – В то самое время, когда я шатался по Питеру, там застрелили лидера «России Правой», который на будущих выборах должен был сотрудничать с нашей газетой. Любанова еще до отъезда на переговоры заподозрила неладное, потому что Сосницкий вел себя как-то странно…

– Что мне за дело до Сосницкого и какого-то там лидера? – спросила она с презрением. – Я просила тебя помочь, а ты…

– А я не верю в такие совпадения! – Константинов долил в кружку остывшего кофе, насыпал сахару и помешал. – Все дело в том, что кому-то было нужно, чтобы я оказался в Питере в это время!

– Ты-ы?! Ты-то тут при чем?!

– При том, что неизвестно, кто застрелил Садовникова! – крикнул Константинов. – И этот человек, с которым я встречался, он очень странный, знаешь!.. Когда я ему сказал, что не будет никаких денег, если я сразу ничего не узнаю, он просто ответил: «Ну и пожалуйста!» – повернулся и ушел! Ну ты же взрослая девочка, ты же понимаешь, что так дела не делаются! Если он на самом деле собирался продать мне информацию и получить за нее деньги, значит, он должен был проявить хотя бы какой-то интерес! А он не проявил никакого!

– Да зачем ему проявлять, если это важно мне?! Мне, а не ему?!

– Ему важно было зачем-то выманить в Питер меня, – сказал Константинов. Эта мысль, не дававшая ему покоя со вчерашнего дня, сейчас высказанная, показалась совершенно логичной. – У него нет никаких сведений о…

Тамила собрала волосы в длинный блестящий хвост и зачем-то тут же распустила его.

– Но этого не может быть, – сказала она с отчаянием. – Как же ты не понимаешь, Саша! Если бы этот твой «кто-то» хотел выманить тебя, он бы тебе и назначал встречу! А он прислал письмо мне, а не тебе! Я попросила тебя помочь, и вот что из этого вышло! Господи, лучше бы не просила!..

Константинов думал и об этом. Ночь в поезде была длинной и не слишком веселой. И спать он совсем не мог.

– А если ему было все равно, кого выманивать?

– Как?!

– Ну вот так. Кого-нибудь. Тебя или меня, какая разница! Или Левушку Торца! Я тебе еще раз повторяю – заварилась какая-то каша, и заварилась она вокруг Любановой и нашей газеты. У Любановой была встреча с Садовниковым, который наш давний клиент. Садовникова убивают. В это время в Петербурге тайно и без какой-либо объяснимой причины нахожусь я. Или ты. На кого первым делом падает подозрение?

– В чем?!

– В убийстве, – холодно сказал Константинов. – Произошло убийство лидера правых, а в это время сотрудники редакции болтаются неподалеку от места преступления. Причем главный редактор понятия не имеет о том, что они там болтаются, и уверена, что они в Москве.

– Кто они?! – тоже закричала Тамила Гудкова. – Я ничего не понимаю, Саша! Кто – они?!

– Да вот именно, что неважно кто. Ты, я или Левушка Торц! Я просто пытаюсь втолковать тебе, что нас подставили, потому что наверняка окажется, что меня кто-нибудь в Питере видел, или сфотографировал, или на камеру снял, и следствие моментально станет располагать таким удобным подозреваемым!

Тамила снова собрала в хвост свои мулатские волосы.

– Саша, этого не может быть. Какой-то человек захотел продать мне информацию и назначил за нее цену. Еще он назначил место, где именно он ее продаст, – в Санкт-Петербурге. То, что в это же самое время там кого-то убили, просто совпадение, Саша! Мало ли кого и когда… убивают в больших городах, да еще на почве политики!

Константинов подошел и обнял ее, и она оказалась уже немножко больше похожей на живую, чем на сделанную из папье-маше.

– Не может это быть совпадением. Тот человек, с которым я встречался, был совершенно не похож на продавца информации, понимаешь? Он чуть ли не в носу ковырял, когда я ему сказал, что никаких денег платить не стану! А пришел-то он якобы как раз для того, чтобы взять с меня денег, да побольше! Он просто встал и ушел.

– И ты его отпустил?!

Константинов кивнул, чувствуя, что краснеет.

– Он просто встал и ушел, а ты его отпустил?! И даже не попытался выяснить, что… что за сведения он предлагал?!

Константинов совсем уж покраснел и сказал:

– Я попросил его сказать, что за информацией он располагает, а деньги он получит потом, а он хмыкнул и ушел.

– Ты знал, как это для меня важно, и все-таки ничего… не… сделал?!

– А что я мог сделать? Бежать за ним, поймать и пытать?!

Тамила смотрела на него так, как будто он только что признался в том, что продал фашистам партизанский отряд, скрывавшийся в брянских лесах. С брезгливостью и недоумением смотрела она.

Отправляясь в Питер, он клялся ей, что сможет защитить ее от чего угодно, а теперь признается в том, что не только не защитил, но даже и попытки такой не сделал, хотя она доверила ему… тайну.

А это дорогого стоит.

– Прости, – сказал Константинов, ненавидя себя. – Прости меня, если я что-то сделал не так. Я должен поехать на работу.

Она кивнула, как на совещании.

– Тамил, – Константинов обошел ее так, чтобы заглянуть в лицо, и присел, и заглянул, но она отвернулась. – Не делай скоропалительных выводов! Я ни о чем тебя не прошу, ты просто подумай. Подумай, и все. Не было никакой информации, и никто не собирался ее продавать. Нас просто подставили. Вполне возможно, что Любанова уже знает, что я был в Питере, и мне придется как-то с ней объясняться.

– Несчастный.

– Да дело не в том, что я несчастный! Просто это совсем другая история.

Тамила Гудкова ушла в коридор и оттуда сказала как-то так, что Константинов всерьез перепугался:

– Мне наплевать на все истории, Саша. Просто я думала, что ты мне поможешь, а тебе на меня плевать. Всем на меня плевать. Тебе есть дело только до твоей Любановой и до того, что именно она о тебе подумает!

– Тамила!

Она помолчала.

– Давай собираться. Мне тоже нужно на работу, не тебе одному.

– Тамила!

Она появилась на пороге кухни.

– Я не хочу с тобой разговаривать, – сказала печально. – Мне противно.

– Очень противно, – подтвердил Баширов в трубку, – но все равно придется, ты же понимаешь!

Он немного послушал то, что говорил ему низкий, с оттяжкой в хрип, воландовский голос в телефоне, и ответил:

– Да нет, Тимофей Ильич. Тут дело такое, что и тебе, и мне придется. Да и не только нам, грешным. Небось премьер тоже подтянется. Ну и все, кто помельче, тоже.

Ахмет Баширов и Тимофей Кольцов обсуждали по телефону будущее публичное действо – похороны лидера «России Правой» Германа Садовникова, застреленного в Петербурге «на глазах у общественности и сотрудников органов правопорядка», как это формулировалось в новостях.

Как правило, Тимофей Ильич и Ахмет Салманович разговаривали от силы два раза в год – на экономическом форуме в Давосе и еще на совещании президента с элитой российского бизнеса. Сегодняшний телефонный разговор был, прямо скажем, явлением беспрецедентным.

И Тимофей Ильич, и Ахмет Салманович, собственно, и составляли большую часть этой самой «элиты». Был еще третий, со сложнопроизносимой фамилией Белоключевский, но… понесло его играть в политику, на выборы его потянуло, «прозрачности бизнеса» ему захотелось, зато делиться не хотелось вовсе, а пришедшие к власти недокормленные и лихие люди непременно хотели, чтоб поделился, да и выхода у них никакого не было!..

Ахмет Баширов по этому поводу все время вспоминал одну восточную мудрость, которая как нельзя лучше подходила к ситуации, – кто пошел в лес за малиной и опоздал, у того есть только один выход: кого встретишь с полным лукошком, у того и отсыпь.

Посему третий представитель «элиты российского бизнеса» отсидел свое, «положенное по закону», вышел, сжалились над ним те самые лихие оборванцы, что сожрали его нефтяной бизнес, и больше ни в какие игры не играл. Жил тихо, скромно, пересчитывал припрятанные от экспроприации миллиончики, растил детей и о себе никому не напоминал.

Да, и четвертый был, а как же!..

Четвертого звали Вадим Сосницкий, он который год отсиживался в Лондоне и время от времени оттуда поражал всех какими-нибудь экстравагантными выходками.

То вдруг профинансирует выборы в каком-нибудь совсем уж невозможном месте, а потом фотографируется для прессы со свежеизбранным президентом, и подпись под фотографией гласит: «Русский с туркменом братья навек!»

То нагрянет – инкогнито, с подложным паспортом, – в тихую странишку посреди Европы и там тоже фотографируется и дает интервью. Титры под интервью соответствующие: «И. Сусанин, бизнесмен».

Почему «И. Сусанин», когда все от самого древнего старика до самого розового младенца знают, что это «В. Сосницкий»?.. Ах да!.. Потому что инкогнито и по подложному паспорту, конечно, конечно!..

Баширов, завидев «И. Сусанина» в телевизоре, всегда прибавлял звук – что-то он удумал на сей раз? Фальшивую чалму, накладную бороду – и в арабские поселения?! Или атомный ледоход, пару подводных лодок – и выборы в Антарктиде?!

Шутом гороховым лондонского сидельца Баширов не почитал, но понимал, что тому невыносимо скучно, так скучно, как будто вся вселенская скука разлеглась на пятистах акрах его лондонского поместья.

Мне скучно, бес! Что делать, Фауст?..

Пятьсот акров английской лужайки, конечно, лучше Матросской Тишины, куда с размаху угодил заигравшийся в политику Белоключевский, но выключенность из жизни, невозможность управлять, принимать решения, идти ва-банк, выигрывать и проигрывать так, чтобы от всего этого кипела кровь и звенело в ушах, что в узилище, что на Британских островах была совершенно одинаковой.

Разгадать, во что играет «И. Сусанин» – В. Сосницкий, Баширов иногда не мог, но точно знал – тот играет всегда. Иногда даже не на интерес, а просто чтобы развлечь себя посреди вселенской скуки. Поэтому Ахмет был совершенно уверен, что смерть Садовникова – дело рук лондонского шутника и имеет прямое отношение к грядущим выборам.

Полдня соответствующие службы Кольцова и Баширова организовывали их телефонные переговоры, и это оказалось делом очень трудным, почти невозможным! Кто должен первым звонить? Кто должен первым взять трубку? Кто должен взять на себя инициативу в разговоре?

Ахмет Салманович, будучи человеком восточным, а потому терпеливым и наблюдательным, ждал довольно долго, а потом принял решение. Конечно, у него был мобильный номер Кольцова, самый-самый личный, самый секретный, самый защищенный от «прослушки», и вообще невесть какой.

Поэтому он взял и позвонил. Просто так.

И Кольцов ему ответил.

Они поговорили недолго – о почившем лидере думской фракции, о Сосницком – и как раз дошли до похорон, решив, что на похоронах они должны быть оба.

Когда и эта тема была исчерпана, Баширов задал главный вопрос, из-за которого затевались все китайские церемонии со звонком:

– Меня Садовников, покойный, с толку совсем сбил. Ты не слышал, Тимофей Ильич, может, поссорились они? Сосницкий и Садовников?

– Ахмет Салманович, я с правыми… не очень, – сказал Кольцов. – Что там у них делается, какая у них оппозиция, этого я ничего не знаю и знать не хочу. Насколько я понимаю, ты с ними тоже не… дружишь. Или… задружился?

Баширов помедлил.

– Нет, Тимофей Ильич. Садовников попросил у меня поддержки на выборах, и я ее пообещал. Боголюбов подключился и подписал с ними контракт на предвыборную поддержку. Он же баллотироваться хотел, недоумок малолетний! – Последнюю фразу он выговорил с сильным акцентом, как будто не по-русски, что всегда свидетельствовало о том, что Баширов откровенен до предела. Как правило, говорил он грамотно, без малейшего акцента, «по-университетски», как это называли журналисты.

– Ты пообещал ему поддержку? – осведомился Кольцов безмятежно. То, о чем говорил Баширов, было строго секретно, и Тимофей Ильич моментально это понял.

Он понял и не подал виду, и прикурил сигарету, так, чтобы собеседник не услышал. Он волновался и не хотел, чтобы Баширов об этом знал. Его предчувствие охотника, которое никогда его не подводило, говорило о том, что сейчас будет сказано нечто очень важное. И то, что только еще будет сказано, стоит его волнения и его сигареты, как Париж стоит мессы!..

– Я пообещал ему поддержку, – согласился Баширов, еще помолчал и вдруг спросил: – Ты там один, Тимофей Ильич?

– Зачем спрашиваешь, Ахмет Салманович, дорогой?!

– Я пообещал поддержку для того, чтобы контролировать его предвыборную кампанию. Чтобы он с разгону да от резвости великой лишнего не наговорил, понимаешь? Он ведь не так чтобы ума палата.

– Понимаю, – согласился Кольцов. – Он когда-то в вице-премьерах ходил, Садовников-то. Наговорить мог много.

– Вполне мог, Тимофей Ильич. Вот меня и попросили его… ну, придержать немного. А для того чтобы придерживать, нужно, чтобы он с моей руки ел.

– А он ел с руки Сосницкого, – договорил Кольцов.

– Ел, ел, Тимофей Ильич, еще как ел! И семью кормил со чадами и домочадцами!..

– Ну, это все нам известно.

– Да и нам известно! Только неизвестно, кто и зачем застрелил его средь бела дня, – акцент опять сильно прорезался в речи Баширова, и, не понижая голоса, ровно и монотонно, он выругался так, что Кольцов у своей трубки хмыкнул и уронил сигаретный пепел на любимый английский пиджак.

– За что ты его кроешь так, Ахмет Салманович?!

– За то, что идиот, – кратко сформулировал Баширов. – Политик, мать твою так и эдак! Лидер фракции, мать его эдак и так!..

Кольцов не выдержал и засмеялся тихонько.

– Ты дорасскажи мне, в чем дело, Ахмет! Может, я смогу быть тебе полезен.

– Так затем и звоню, Тимофей Ильич. Помоги, и я в долгу не останусь.

– Ты свои восточные штучки брось, – сказал Кольцов, становясь серьезным. – Мне они ни к чему не сдались! Я простой парень, токарем на заводе начинал!.. А нас с тобой в державе двое всего осталось. Белоключевский не в счет, а Сосницкий…

– Далеко, – подсказал Баширов.

– Вот именно.

– Мне нужно найти заказчика, – ровно и отчетливо, как только что матерился, сказал Баширов. – В самый короткий срок.

Тимофей Ильич не понял. То есть совершенно ничего не понял. И даже некоторым образом растерялся, если только танк может растеряться перед препятствием.

Танком был Тимофей Ильич, а препятствием то, что только что сказал Баширов.

– А… за каким хреном он тебе сдался, Ахмет?! Какая разница, кто его завалил?! Кто ты и кто он?! Ты царь, а он холуй мелкий!

– Я ведь ему поддержку пообещал не для того, чтобы в президенты его двигать, Тимофей!

– Да я понял! Чтобы его выдвижение контролировать!

– Меня попросили контролировать его выдвижение, – совсем тихо, почти по слогам проговорил Баширов, налегая на слово «попросили». – Я-то сам не рвался.

Тимофей Ильич Кольцов в своем кабинете в офисе холдинга «Судостроительная компания «Янтарь» сильно выпрямился в кресле, хотя всегда сидел развалясь, и даже из стороны в сторону крутиться перестал.

– Попросили, – повторил он.

– Вот именно.

– На Ильинке попросили, Ахмет Салманович? В администрации президента?

– В самый корень смотришь, Тимофей Ильич, – усмехнулся Баширов. – Да еще так… настойчиво попросили. У меня фамилия для русского слуха неподходящая, ты же знаешь. Противоречивая фамилия у меня! То ли дело у тебя – Кольцов!.. Почти что Иванов или Сидоров!

– При чем здесь твоя фамилия, Ахмет?

– А при том, что с такой фамилией заснешь дома, а проснешься в Матросской Тишине. За пособничество терроризму, например. С такой фамилией доказать, что не пособник, – трудно. Особенно мне, я же богатый человек! Мне и намекнули. Довольно прозрачно. Я беру Садовникова и все его проблемы на себя, и меня никто не трогает, и я никого не трогаю. А его, собаку, застрелили! Да еще у меня под носом!

Кольцов был ошарашен и очень старался не показать виду, что так ошарашен.

– Кому интересен Садовников? Зачем его тебе подсунули?!

– Да ты встал сегодня не с той ноги, что ли? – упрекнул Баширов. Он понимал смятение Тимофея Ильича, чувствовал за собой преимущество и резвился немного. – Садовников – оппозиция, понимаешь?

– Стоп, – перебил Кольцов, потянулся и вытряхнул из пачки еще одну сигарету. – Прости, Ахмет Салманович, я спал мало, правда. Дальше не надо, все понятно.

– Ну так.

Кольцов быстро думал.

Садовников лидер оппозиции. Причем не настоящий, а якобы лидер якобы оппозиции. От него требуется только одно – пойти на выборы и проиграть. Он проиграет в любом случае, правых и демократов в России отродясь не жаловали. Садовников как реальный претендент на президентское кресло – фарс, комедия! Однако есть западные наблюдатели, западные инвестиции и главы «восьмерок» и всех прочих государств, от которых зависят кредиты, вложения в убыточные отрасли и вообще статус державы как «великой страны». Их всех необходимо убедить в том, что выборы «правильные», демократические!

Кандидатов много – вот они!.. Оппозиция есть – вот она!.. Предвыборная гонка существует – а вот вам и гонка!..

На любую роль нужен актер, исполнитель, и им стал Садовников. Вполне возможно, и даже скорее всего, он и не подозревал о том, что сильные, по-настоящему сильные мира сего выбрали его из множества других балаганных шутов именно для однократного исполнения роли. Вполне возможно, сам Садовников был уверен, что пришел его звездный час.

Впрочем, сейчас уже совершенно неважно, в чем он был уверен!

На Ильинке Баширова настойчиво «попросили» лидера правых поддержать. Устроить ему шумную предвыборную кампанию, которая была бы похожа на настоящую. Следовало не только устроить кампанию, но еще и ловко проиграть ее, если бы, паче чаяния, покойный стал бы набирать голоса. При этом необходимо было его контролировать, ибо сам себя он контролировал плоховато – все тянуло его разоблачать, греметь, и все не к месту.

После смерти Садовникова балаганчик развалился и шарманка сломалась.

У «сильных», у тех, кто на самом деле стоит у самого трона и от его подножия ястребиным взором озирает державу, чтобы – боже сохрани! – какая-нибудь опасность не замаячила на горизонте, не стало исполнителя на роль «оппозиционера». Спектакль под названием «демократические выборы», спектакль, на котором ожидался аншлаг, и все билеты были проданы заранее и роли распределены, оказался на грани срыва! Некому теперь изображать «кандидата номер два», а когда есть лишь «кандидат номер один», где же демократия, дамы и господа?

Нет никакой демократии, выходит дело! Ибо остальные кандидаты – учительница младших классов из Крыжополя, лидер движения «Кедры и ели России», а также отставной майор Прокопчук, основавший партию «Щит, меч, закон, правопорядок и я», – не в счет!

Все ясно, ясно как день!.. Баширова взяли в оборот, потому что он живет в стране и его легко контролировать, по крайней мере, от подножия трона. Сосницкого, томящегося в Лондоне, контролировать труднее, и его решили вывести из игры, хотя именно он традиционно поддерживал «правых» и предоставлял им платформу.

Все устроилось очень хорошо и удобно, а смерть Садовникова разрушила все планы не только Баширова, но тех самых «сильных мира сего», которым нужен был «оппозиционер»!

– А я, грешным делом, – признался Тимофей Ильич, – думал, что кто-то из твоих людей его завалил!

– Помилуй бог, – сказал Баширов. – Я такими делами вообще никогда не баловался.

– Ну, это мы замнем для ясности, Ахмет Салманович.

– Замнем. Но Садовникова я должен был беречь и на руках носить, понимаешь?! А его какая-то сука на тот свет отправила!

– Незадача.

– Вот именно. И мне теперь нужно ту суку найти, Тимофей Ильич. Чтобы было кого предъявить, если с меня спрашивать станут, не я ли, мол, его сам туда отправил!

– Нужно найти, – согласился Кольцов.

– Подключи свои каналы, – попросил Баширов, – мы ведь с тобой разными дорогами ходим! Может, ты скорее дойдешь.

– Добро, – согласился Кольцов. – Ну, про твою службу безопасности я не спрашиваю.

– И не надо спрашивать, – перебил его Баширов. – Они землю роют.

– Ты проверь, нет ли у тебя засланного казачка, – посоветовал Кольцов. – Мало ли кто мечтает тебя свалить!..

– Это все делается уже, Тимофей Ильич.

– И правильно ли я понял, что о твоих разговорах на Ильинке никто не знает, кроме тебя и того, с кем ты говорил?

– Ты знаешь, – усмехнулся Баширов. – А больше некому. Кому же?..

– Добро, – повторил Кольцов. – Хорошо. Только держи меня в курсе.

– Конечно. Вот прямо сейчас и начну. Просится ко мне на прием редакторша газеты «Власть и Деньги», в которой до недавнего времени Садовников пасся. Некая… – он потянулся вперед и посмотрел в бумаги, – некая Валерия Алексеевна Любанова. Зачем я ей понадобился, не знаю, но меня просил ее принять Боголюбов. Говорит, что у нее ко мне дело какое-то.

– Какое у нее может быть к тебе дело?!

– Я не стал бы ее принимать, Тимофей Ильич, но она была в гостинице, возле которой Садовникова застрелили. Я был, и она была. Она как раз с Садовниковым разговаривала.

– О чем?

– Выясняем. Еще не выяснили.

Кольцов подумал:

– Ну, вот сам и выяснишь. Заодно, может, узнаешь, вдруг у нее какие мотивы были, влюблена там или что…

– Попробую.

– А ты что там делал, в гостинице-то? Вот я все думал: остальные-то ладно, а ты туда как попал?! Что тебя понесло-то?!

– Служба безопасности доложила, что Садовников с газетой Сосницкого встречается. Я поехал посмотреть.

– Сам?!

Баширов вдруг рассердился:

– А кто за меня поедет, Тимофей?! Ты, что ли?! О том, что мне Садовников нужен, как брат родной, никто не знал и знать не должен был! Кого я мог туда отправить?!

– Да, – согласился Кольцов. – Это верно. Извини.

Они помолчали. Все было сказано, и то, что один из них вдруг попросил помощи другого, да еще был так предельно откровенен, моментально и, должно быть, навсегда изменило их отношение друг к другу.

Они были двумя хищниками, каждый из которых охотился на своей территории. Никогда ни один из них не нарушал границ этой территории, лишь с настороженным любопытством поглядывал, что там, за границей, поделывает другой. Впервые они вышли на охоту вдвоем, и осознавать это было непривычно и странно. Наверное, так осознавал бы себя гладиатор, вышедший на бой со львом и неожиданно обнаруживший подле себя человека с револьвером.

У льва не осталось никаких шансов. Сегодня мы едины, и мы победим.

И это очень странно.

И еще они не знали, кто первый должен попрощаться. Вот не знали, и все тут. Ни один, ни другой понятия не имели, как следует вести себя с равноценным… союзником. С противником понятнее и проще, а вот с союзником как?!

– Я завтра тебе позвоню, – сказал Кольцов наконец.

– Хорошо.

– Ну, тогда пока.

– До свидания, Тимофей Ильич.

Баширов нажал кнопку отбоя на мобильном телефоне, встал из-за стола. Прошелся по кабинету, размерами напоминавшему зал заседаний во французском Дворце правосудия. Он любил большие помещения.

Некоторое время он смотрел в окно, потом налил себе виски – ровно полглотка – в огромный, очень тяжелый круглый стакан. Глотнул и со стаканом вернулся к столу. Ему нравился запах виски, и нравилось нюхать стакан, даже когда в нем больше ничего не оставалось.

Он нажал кнопку, подержал и отпустил. Вошел секретарь, пожилой, элегантный, полжизни проработавший в общем отделе ЦК КПСС. Баширов очень уважал профессионализм и ценил людей, которые умеют делать свое дело.

– На завтра на середину дня редакторшу «Власть и Деньги», – тихо и монотонно сказал Баширов. – Сюда не приглашайте, закажите где-нибудь столик. Свяжитесь с ней и предупредите.

Секретарь не сказал ни слова, кажется, даже не кивнул, но каким-то непостижимым образом дал понять, что все будет исполнено в точности.

– Завтра к десяти утра полное досье на нее. Привезти в Мытищи, я там буду на заводе.

– Горячев просил доложить, что отчет у него готов, Ахмет Салманович.

Горячев был начальником службы безопасности.

– Мне не нужны его отчеты, – возразил Баширов и слегка улыбнулся, смягчая жесткость тона. – Когда будут результаты, тогда пусть доложит. Спасибо, Марк Андреевич!

Секретарь опять не сделал ни одного движения, но все же каким-то образом выразил свои положительные эмоции и исчез.

Баширов вернулся к делам.

…кто и зачем застрелил Германа Садовникова?..

Кто и зачем?.. Зачем?..

– Затем, что было темно, а стало светло, – сама себе сказала Мелисса Синеокова.

Горло болело, как будто, пока она спала странным, каменным, неживым сном, кто-кто сунул туда руку и драл наждачной бумагой.

Она часто глотала, но слюны не было, только наждачная сухость.

За время ее сна стало хуже не только в горле, стало хуже и в ее тюрьме.

Здесь кто-то был, поняла она, когда ей наконец удалось разлепить глаза и немного унять тошноту. И этот кто-то спустился сверху.

Поначалу она не могла понять, почему стало светло. В голове гудел и булькал раскаленный чугун, рот ссохся, и казалось, что вот-вот внутри его полопается кожа и потечет кровь. Она не могла разлепить веки, просто не могла, и все тут, как будто забыла, что нужно делать, чтобы открыть глаза, а потом разлепила.

Ресницы оказались как будто смазаны чем-то, а потом выяснилось, что на самом деле смазаны. Крупицы этой засохшей смазки остались у нее на пальцах, когда она потерла глаза. Белые, как кристаллики. Губы в высохшей пленке тоже были чем-то вымазаны, и, поняв это, она испугалась так, как еще не боялась никогда в жизни.

Все предыдущее не шло ни в какое сравнение с тем, что здесь, в ее темнице, был кто-то. Он был рядом с ней, когда она спала, он прикасался к ней и даже мазал ей чем-то лицо! И не просто лицо, а глаза и губы!..

Ужас, первобытный, дикий, животный, вдруг захлестнул ее.

Воя, она бросилась на стену, пытаясь проломить ее, дать выход ужасу, который затапливал ее, но то была крепкая стена, гладкая и без всяких изъянов, и она даже не шевельнулась, когда Мелисса на нее навалилась. Она не дрогнула, и Мелисса кинулась к другой стене – у спинки кровати.

Она кинулась и стала биться о стену головой. Она не знала, что это так больно – биться головой о стену, – и именно боль немного ее отрезвила.

И только тут она стала соображать и поняла, почему в темнице стало светло.

На грубо сколоченных козлах, где она нашла бутылку с водой, горели свечи. Много свечей разной высоты и формы, маленьких и больших, горевших ровным и сильным пламенем и слегка теплившихся.

Не сразу до нее дошло, что горящие свечи могут означать только одно – тот человек был здесь совсем недавно!..

Он был здесь, ходил, расставлял и зажигал свечи, прикасался к ней, трогал ее, а она даже не проснулась!

Господи, помоги мне!.. Господи, спаси и помилуй меня, грешную!..

Василий Артемьев как-то сказал ей, что, когда просишь господа «спасти и помиловать», всегда нужно прибавлять – «грешную». Иначе не спасет и не помилует, так ему когда-то объяснил деревенский батюшка в той деревне, где восьмилетний Василий Артемьев проводил лето и пас овец.

Однажды с ясного неба вдруг скатилась гроза. Внезапно все почернело, закружилось, деревья зашелестели тревожно и угрожающе, а восьмилетний Василий как раз в лес пошел, за малиной. У него был круглый туесок, резиновые сапоги – от гадюк – и палка, чтобы время от времени сбивать ею мухоморы, просто для забавы.

А тут вдруг такое дело – грозища, да еще страшная какая!..

Он зашел недалеко, малинник начинался прямо за деревней, а дедов дом стоял почти у опушки. Василий не боялся леса и очень любил малину с молоком, а дед всегда говорил, что если кто чего любит, тот, значит, должен пойти и это заработать. Потому что просто так, на блюдечке, никто не поднесет.

Ветер налегал все сильнее, ветви орешника трещали и пригибались к самой земле, чуть ли не валились друг на друга, и небо над головой у Василия сделалось совершенно темным, словно ночным, и тогда он стал повторять:

– Господи, спаси и помилуй меня, господи, спаси и помилуй!..

Сначала он шел по дороге, а потом побежал, придерживая рукой наполовину набранный туесок. Дождь все не начинался, грохотало всухую, и это было особенно жутко.

И так Василий Артемьев со своим туеском добежал до часовенки, которая стояла на самом краю деревни. Часовенка была крохотная, вдвоем едва поместишься, и рассказывали, что когда-то отступающая армия Кутузова служила здесь молебен Владимирской Божьей Матери, и в том месте, где стояла икона, заложили часовенку и назвали Владимирской.

Еще рассказывали, что уже после войны 12-го года какая-то деревенская девка взяла да сдуру влюбилась в попа! Поп был молодой, образованный и жил в Белой Церкви, в поместье графа Хатькова, известного на всю округу богача и просветителя. Граф Хатьков свято верил в медицину, и две трети всех больниц, до сей поры существовавших в области, построил именно он, с благословения того самого попа, с которым, говорят, был дружен. Поп, разумеется, был женат и про деревенскую девку знать ничего не знал, только время от времени приезжал в деревню, служил перед Владимирской молебен. А та дурища взяла да от любви и повесилась, прямо перед часовней, во-он на том дубе. Говорят, нижнюю ветку потом спилили, после того, как ее сняли, холодную уже. А поп так от этого случая расстроился, что больше в деревню никогда не приезжал, а граф Хатьков распорядился часовню со всех сторон засадить деревьями, да такими, «чтоб росли с превеликим усердием» и скрыли ужасное место от глаз.

С тех пор часовня вся заросла кустарником да деревьями, и деревенские боялись туда ходить, тем более Владимирскую Божью Матерь когда-то сожгли чоновцы, приезжавшие для того, чтоб коллективизировать здешний народец. Народец коллективизировали, скотину всю изъяли, вещички, у кого были поприличней и почище, забрали тоже, нескольких девок оставили беременными, а мужиков, которые покрепче были, расстреляли прямо у стены часовни, да там и закопали, не велев хоронить как положено.

Новый поп, тот, что объявился в приходе уже после того, как советская власть на убыль пошла, часовню подновил, подкрасил, икону привез взамен той, что сожгли, заупокойную службу отслужил по тем, которых когда-то просто так в ямину побросали.

Но часовню все равно все боялись и обходили.

Маленький Василий Артемьев, приезжавший только на лето, грозы боялся больше, чем часовни, поэтому и залетел с разгону на крылечко, под навес. Дождь уже начинался, падали крупные, гулкие, тяжелые капли, а Василий все бормотал:

– Господи, спаси, сохрани и помилуй меня!..

Он и не услышал, как отворилась скрипучая дверка и на крылечке рядом с ним оказался высокий бородач в длинном черном платье. Подол у платья был смешно подоткнут, и из-под него торчали джинсы, из ворота выглядывала тельняшка.

– Здорово, – сказал бородач и пожал Василию руку. Рука была холодная и мокрая – с перепугу.

– Ты не бойся, – сказал бородач и заглянул к нему в туесок. – Это все не страшно. А что у Господа защиты просишь, это ты молодец, это правильно. Кто нас еще защитит, если не отец наш небесный!

Подкованный в первом классе Василий сообщил бородачу, что бога нет, и тот вдруг захохотал добрым, веселым смехом.

– Нету, а защитить просишь! Это как понимать?

Василий не знал, как это следует понимать.

– Эх ты! – сказал бородач, выплеснул в кусты бузины ведро, оправил свое платье и раскатал рукава. В часовенке было влажно и чисто, оказывается, бородач мыл там пол.

Совершенно успокоившийся Василий угостил его малиной, и они долго сидели в сумерках на крыльце, ели малину и слушали, как в деревьях шумит дождь и гроза уходит.

– Ну вот так, – сказал бородач напоследок. – Ты еще пока маленький, а когда вырастешь и будешь у Господа защиты просить, всегда прибавляй, что ты грешный. Все мы грешны, потому что люди, а не ангелы, ничего в этом такого нет. Но Господь должен знать, что ты это понимаешь.

Так Василий Артемьев и научил Мелиссу – когда просишь у Господа защиты, скажи ему, что ты понимаешь, что не ангел с крыльями, а просто человек, и, следовательно, грешишь. И тогда Он тебя услышит.

Сейчас она изо всех сил просила защиты, и говорила Ему, что она просто человек, не ангел с крыльями, и потому особенно нуждается в Его защите!..

Свечи на грубо сколоченных козлах горели и потрескивали – в тишине их треск казался особенно зловещим.

Пересилив себя, не переставая молиться и думать о Василии – странно, но для нее это было как будто одно и то же, – она заставила себя подойти к козлам и посмотреть.

Свечей было много, два десятка, а то и больше, и несколько восковых, церковных. Поняв это, Мелисса затряслась, как в ознобе, и даже отошла ненадолго, чтобы успокоиться.

Ее враг был здесь, зажигал свечи, он принес даже несколько церковных!.. Господи, спаси, сохрани и помилуй меня, грешную!

С церковных свечей капал воск, длинные капли, похожие на слезы, и она вдруг поняла, чем у нее были замазаны губы и глаза – воском. Пальцы, которыми она терла веки, были чуть маслянистые и пахли церковью.

Какая-то картинка, бумажный квадратик, была прислонена к самой длинной и толстой свече, у серой стены. Мелисса нагнулась, чтобы посмотреть, и…

Это была ее собственная фотография.

Она закрыла глаза, постояла и снова открыла.

Рот затопило невесть откуда взявшейся кислой слюной. Ее было так много, что Мелисса еле успевала глотать и, держась рукой за влажную сырость стены, стала отступать, отступать в угол, и там, в углу, ее вырвало.

Она долго дышала открытым ртом, заставляя себя не оглядываться и не смотреть туда.

Тошнота все не проходила, желудок содрогался и корчился, и Мелисса держалась за живот обеими руками, уговаривая себя не трястись, чтобы рвота не затопила ее совсем.

А потом оглянулась.

Это был какой-то дьявольский алтарь, вот что это такое было. И она поняла это сразу. Именно поэтому там горели свечи, и именно поэтому там была ее фотография, прислоненная к самой толстой и высокой церковной свече.

Это специально оборудованное место для жертвоприношений, а жертва я. Как жертвенное животное, меня опоили чем-то ужасным, таким, от чего я заснула так, как будто умерла.

Лучше бы я умерла на самом деле!..

Прижимаясь спиной к стене, ведя по ней ладонями, она двинулась в обратную сторону, к «алтарю», на котором все горели свечи, и вдруг одна догорела, затрещала, упала и покатилась.

Мелисса зажмурилась.

Когда свечи догорят, он придет, почему-то решила она. Он придет, чтобы совершить надо мной что-то ужасное, такое, что даже представить себе невозможно.

Никто не похищал ее из-за денег. Ее похитил какой-то ненормальный, и с его извращенным сознанием Мелиссе теперь предстоит бороться.

Господи, спаси, сохрани и помилуй меня, грешную!..

Тяжесть в голове проходила. Должно быть, от страха, отчаяния и адреналина действие препарата, который тот подмешал в воду, закончилось.

– Мне нужно выбираться отсюда, – вслух сказала себе Мелисса. – Иначе я тут пропаду, чего доброго. Где здесь выход? Ведь если он сюда вошел, значит, выход есть! Где он?..

Ведя ладонями по стене, она пошла направо от грубо сколоченных козел, на которых горели свечи. Стена была абсолютно гладкой, и было совершенно ясно, что в ней нет никаких отверстий. Она была гладкой, заштукатуренной, и когда Мелисса постучала по ней, звук получился глухой, как в вату. Должно быть, стена была еще и очень толстой.

Но ведь выход должен быть!..

Она примерилась и снова стукнулась головой о стену, виском, так, чтобы стало больнее, охнула, потому что череп словно просверлило, и только тут сообразила посмотреть наверх.

В потолке был лаз.

Деревянная крышка, как ремнями, перехваченная железной сбруей.

До потолка высоко. Не достать. Закинув голову, она потянулась и не достала.

Тихо, тихо, приказала она себе. Без паники.

Лаз есть, и это уже хорошо. Значит, я не в темнице доктора Зло из кинофильма про Джеймса Бонда. Или из какого-то другого кинофильма.

Если мне не достать, как же спускался тот, кто соорудил… алтарь? Прыгал? Это маловероятно, у него были свечи и все такое. Как он тогда спускался? Хотя… на поверхности у него вполне могла быть лестница и, скорее всего, есть. Он открывал лаз, спускал лестницу и осторожно слезал по ней, стараясь не упасть.

Мелисса быстро и крепко зажмурилась, чтобы не представлять себе, как именно он спускался вниз, а она спала!.. Она ничего не чувствовала, не слышала, а он мазал ей глаза и губы свечным церковным воском и ставил ее фотографию на алтарь!

У меня нет лестницы. Но у меня есть кровать! А на ней есть металлическая сетка!

В мгновение ока она подскочила к кровати, навалилась на спинку и стала толкать. Кровать ехала неохотно, скребла по цементному полу, стонала и скрипела, но Мелисса подтащила ее под лаз, взобралась и двумя руками надавила на доски.

Господи, спаси, сохрани и помилуй меня, грешную!..

Люк был хлипкий и, похоже, трухлявый, потому что за шиворот ей сразу посыпался какой-то мусор, и Мелисса, как испуганная кошка, присела, пережидая, когда он перестанет сыпаться.

А что, если тот наверху?.. Если он услышит, как она скребется, и все поймет?! Тогда он придет и убьет ее!

Впрочем, если убьет, это не самое страшное. Страшно, если станет делать с ней что-то такое, для чего ему и нужен его дьявольский алтарь!

Труха все продолжала сыпаться, бесшумно слетать на пол. Мелисса следила за ней глазами.

«Он все равно меня убьет – сейчас или потом. Он убьет меня, и я даже не сумею сказать Ваське, как я его люблю и как пусто жила без него. Мы поссорились, и теперь он думает, что я вздорная баба и больше не люблю его, и я не могу умереть, пока не скажу ему о том, что самое лучшее в моей жизни, самое надежное, верное, славное, все самое дорогое, кроме моих книг, пришло ко мне вместе с ним. До него был только Герман и ужас, который он сделал со мной. Там тоже была ловушка, там меня тоже пытали. Там не было алтаря, но пытка была самая настоящая, и после той пытки я больше не могла жить! Я стала жить, когда появился Василий и объяснил мне, что все хорошо! Что есть я, он и что любовь – это что-то очень похожее на воскресенье в мамином доме, где пахнет плюшками, чистыми полами и крепким чаем, где ничего не страшно, где есть кому рассказать обо всем!.. Где не надо бояться выглядеть «не так», «делать лицо» и «держать спину». Где можно валяться и дрыгать ногами, от радости или от горя, и тебя все поймут, простят и погладят по голове. Где самая вкусная еда и самая удобная постель, где крепостные стены отгораживают тебя от зловещего и сложного мира и добрые стражники никогда не допустят к тебе врагов или плохих людей. Я должна сказать ему, что люблю его так, а для этого мне нужно выбраться отсюда. Чего бы мне это ни стоило!»

Может, даже и хорошо, что он услышит. Может быть, мне удастся ударить его, оглушить на время, и у меня будет шанс. Пусть только один.

Господи, спаси, сохрани и помилуй меня, грешную!..

Мелисса распрямилась и изо всех сил ударила в доски. Они подпрыгнули, посыпалась труха, что-то задребезжало железным дребезгом.

Если с той стороны люк закрыт на металлическую щеколду, мне не справиться.

Мелисса Синеокова писала романы и потому обладала отлично развитым воображением. Она моментально представила себе эту щеколду, заржавевшую, прочную, глухо сидящую в пазах.

Нет, нет, нет!..

Она ударила еще раз, зажмурилась, потому что труха сыпалась теперь не переставая и попадала в глаза, и стала молотить изо всех сил.

Раз, раз и еще, еще, еще!..

Кажется, она в кровь разбила кулак и успела мельком подумать, что теперь вся работа встанет, потому что печатать с разбитой рукой невозможно!

В прошлом году они с Васькой катались в Австрии на лыжах. Там, в Австрии, была сказочная деревушка, как с рождественской открытки, маленькая, заснеженная, пряничная. Хозяин отеля, пузатый и громогласный, в клетчатом фартуке, варил по вечерам глинтвейн и разливал его в большие кружки. Накатавшись до дрожи в ногах, они сидели у камина, пили глинтвейн и смотрели на огонь, и не было в жизни Мелиссы Синеоковой ничего лучше, чем сидеть рядом с Васькой, привалившись плечом к знакомо пахнущему свитеру, попивать глинтвейн и слушать, как в бильярдной стучат шары и что-то кричат немцы, такие же пузатые и громогласные, как хозяин. Иногда она засыпала в кресле, и Васька ее потом дразнил, говорил, что она храпит. Почему-то это называлось «кошкин храп», и она не могла понять, почему кошкин! Он никогда не называл ее кошкой! На горе она однажды упала, вывихнула запястье и долго скрывала это от издателя, который пришел бы в ужас от того, что она опять задержит рукопись!..

Ничего! Ничего!.. Ей бы только выбраться, и она больше никогда, никогда не станет задерживать рукописи, будет всегда сдавать точно в срок, нет, даже раньше срока!..

Люк грохотал в пазах, лязгала щеколда с той стороны, и ничего не менялось. Он не сдвинулся ни на один сантиметр.

Его нужно чем-то поддеть, поняла Мелисса. Поддеть, просунуть в щель какую-нибудь железку и попытаться отодвинуть щеколду. Но у нее не было железки!..

– Черт тебя побери!.. – закричала она. – Чтобы ты сдох, сволочь!..

Еще одна свеча догорела и погасла, и она подумала, что, когда все догорят, он придет за ней. Он знает, что свечи будут гореть долго, и поэтому не приходит, а потом придет! Придет и сделает все самое страшное, что только могло представить себе писательское Мелиссино воображение!

Она снова стала колотить, и вдруг какой-то звук, почти неуловимый в грохоте, привлек ее внимание. Она насторожилась, как овчарка, и перестала колотить.

После грохота тишина показалась ей убийственной, но в этой тишине явственно слышались шаги. Там, наверху, кто-то шел.

Он шел и приближался к ее люку.

Все. Она не успела.

Свечи еще не догорели, а он пришел.

Он пришел и сейчас будет убивать ее.

Мелисса соскочила с кровати – матрас задребезжал и затрясся, – подбежала к алтарю и, обжигаясь над пламенем низких свечей, выхватила ту самую, длинную. Фотография свалилась, и неизвестно зачем Мелисса сунула ее в карман джинсов.

Просто так она не дастся. Может, хоть обожжет, ослепит или, если повезет, сумеет ткнуть ему в глаз или в ухо, и… Господи, помоги мне!..

Шаги, шаркающие, похожие на старческие, были теперь над самой головой. Еще ей показалось, что она слышит бормотание, невнятное и тоже как будто старческое.

На цыпочках, стараясь не дышать, она подошла к кровати, держа горящую свечу в руке. И оглянулась. На столе осталось всего несколько огней, остальные догорели – должно быть, она долго лупила в потолок!.. По углам извивались тени, наползали на середину склепа.

Скоро все кончится, сказала она себе.

Так или иначе, но кончится.

Шаги затихли, и некоторое время не было слышно ничего, лишь потрескивание церковной свечи у нее в руке, а потом вдруг люк распахнулся.

Мелисса присела и сжалась, стискивая свечу.

Сейчас. Как только он начнет спускаться. Огонь в лицо и…

И…

Из лаза никто не спускался. Там было темно, еще темнее, чем в ее темнице, и ни звука.

Но кто-то же ходил там! Ходил, и бормотал, и открыл лаз!..

Мелисса прислушивалась изо всех сил. Пот тек по спине, а на пальцы капал воск, словно свеча плакала у нее в руке.

Вдруг наверху вновь послышались шаги, шаркающие, неуверенные, но они не приближались, а удалялись от лаза.

– …сколько раз говорила, – послышался голос, – и говорила, и говорила Петруше! Только он не слушает меня, вот так-то, Олечка! Я ведь и тебе говорила, чтобы ты не выходила за него, а ты пошла! И пошла, и пошла, и что теперь получается? Мать во всем виновата? Да? А ведь Коля к тебе ходил, ходил, я знаю!..

Мелисса Синеокова перевела дух. Горячий воск попадал в ранки, жег руки.

Олечка?! Коля?! Петруше говорила?! Выходит, он там не один, там целая… компания?!

Шаги все удалялись, и бормотание с ними.

– А чего же? Детишки, они и есть детишки, озоруют, а я разве зверь?! Разве я стану в подвале их запирать? Петруша запрет, а я выпущу. Вчера запер, я и вчера выпустила!.. Ох, грехи наши тяжкие, где же это он запропастился, давно пора со станции быть!

Наверху заскрипело что-то, как будто кровать, и все затихло.

Мелисса дунула на свечу, сунула ее в нагрудный карман джинсовой куртки, поставила ногу на край кровати, так, чтобы можно было опереться, и осторожно распрямилась. Голова у нее оказалась снаружи, и воздух, чистый и свежий, вдруг ударил в мозг так, что она покачнулась и схватилась за край лаза.

Деревянная крышка была откинута, и в комнате темно, только луна лежала косыми полосами на грязном щелястом полу. Длинная, как баклажан, тень от Мелиссиной головы доставала до противоположной стены, на которой висели какие-то цветные бумажки, похожие на фотографии из журналов.

Никого не было.

Мелисса задышала чаще, и голова прошла и стала соображать.

Нужно вылезти.

Вот только как? Она была высокой и, мягко говоря, не слишком худой, кроме того, подтягиваться отродясь не умела, за что всегда получала двойки по физкультуре. Пятерки она получала только зимой, когда нужно было на время кататься на лыжах. Вот кататься на лыжах она могла и тогда не получала двоек.

Она вытащила локти, уперлась ими в пол с двух сторон от лаза и стала тащить себя вверх и поняла, что – нет, не вытащит. Нужно подпрыгивать и цепляться за доски, но это было почти невозможно, потому что ноги ехали по краю сетчатой кровати, да к тому же она обессилела от страха и отчаяния.

Она прыгнула, стараясь повиснуть на локтях, и не смогла. Руки скрутило острой болью, и она закрыла глаза.

Козлы!.. Алтарь со свечами! Он гораздо выше кровати, он даже выше, чем обыкновенный стол!..

Но для того чтобы подтащить козлы, придется нырнуть вниз, в пропасть, в подземелье, и оттащить кровать!..

Быстрее, быстрее! Кровь застучала в висках.

Со всего размаху Мелисса прыгнула вниз, навалилась на кровать и отодвинула ее. Подбежала к козлам, смела с них все свечи, которые упали и раскатились по полу, и поволокла козлы на середину. Они были очень тяжелые, гораздо тяжелее кровати, а у нее совсем не осталось сил!

Она волокла, толкала, тянула, скулила и выла, и дотащила!..

Сдирая кожу на ладонях, она уцепилась за них, взобралась, подпрыгнула, подтянулась и оказалась наверху.

У меня получилось!.. Господи, спасибо тебе, у меня получилось!..

Где-то в отдалении опять послышался шорох, и невидимый голос проскрипел:

– А вы не озоруйте больше! Витя, Маша!.. Вот я все отцу скажу, он вас обратно в подвал посадит! Витя? Это ты? А?

Мелисса затаила дыхание.

– Да где вас всех нелегкая носит! Завтракать пора, а Петруша на службу уехал! Где это видано, чтобы по выходным служба, да еще праздник сегодня, День красной революции!

Этот бестелесный голос, в темноте и тишине глубокой ночи говоривший, что завтракать пора, наводил такой ужас, что Мелиссу продрал озноб.

Она все еще стояла, не в силах шевельнуться, когда вдруг темноту за маленькими, давно не мытыми окнами прорезал свет фар. Самый обыкновенный свет самых обыкновенных автомобильных фар, такой привычный и такой веселый, как будто жизнь все еще продолжалась!.. Машины продолжали ездить, фары продолжали светить, и мир не сошел с ума!..

И тут она поняла, что это вернулся тот, кто посадил ее в подземелье.

Он приехал, чтобы убить ее. Он приехал на машине, и свет его фар она видит сейчас на улице в маленьких немытых стеклах!

Ужас придал ей сил.

Она проворно наклонила и бесшумно опустила люк в пазы, и задвинула щеколду, которая тяжело брякнула, и от этого бряка волосы зашевелились у нее на голове.

– Петруша! – позвал голос и вдруг стал плаксивым: – Петруша, не сердись, это они сами, я их не выпускала! Сами, сами выскочили, стервецы! А я не виновата. Не виновата, Петруша! А будешь драться, я Оленьке скажу! Все-о скажу! Дети, дети, завтракать пора!

Свет бил теперь почти в окна, и Мелисса поняла, что должна уходить с другой стороны. Споткнувшись о лестницу, которая и впрямь оказалась снаружи, она побежала в ту комнату, откуда доносился ужасный голос.

Там тоже была луна, а больше никакого света, и вдоль стены стояла кровать, точно такая же, как та, внизу, и на ней кто-то копошился – темный силуэт, почти бестелесный и от этого еще более зловещий.

– Оленька, – проскрипело с кровати, – он меня обижает! Грозится в подвал посадить! Он в подвале детей наказывает, а разве я зверь! Он посадит, а я выпущу. Он посадит, а я выпущу! Оленька, разве можно детей в подвале держать, особенно в День красной революции?

В дверь нельзя, и Мелисса не знает, где дверь.

Окно! Это окно на другую сторону, и она успеет вылезти, пока тот не зашел в дом. Она успеет.

Мелисса кинулась к окну, отодрала хлипкий шпингалет, распахнула створки.

– Что это вы, Петруша?! Не май месяц на дворе, я уж голландку собиралась затопить! Вот моя мать, она у балерины Истоминой служила, так они всегда голландку топили, когда холодно было, а вы все экономите, все гроши ваши жалеете!

Свет фар погас, желтые прямоугольники света пропали.

Стараясь не шуметь, она проворно вылезла в окно, повернулась и тихо притворила створки.

Вокруг не было ни души.

Ни проблеска света, ни звука, ничего.

Впереди росли кусты, а за ними обветшалый штакетник, и Мелисса, перебирая руками и прислушиваясь, нашла дырку, раздвинула гнилые штакетины, пролезла и оказалась на дороге, залитой синим лунным светом.

Луны было очень много, глазам и изнемогшему мозгу показалось, что полнеба занято луной, и Мелисса решила, что увидеть ее под таким ярким, почти непристойным светом будет очень легко. По дороге идти нельзя.

Она пробежала немного, остановилась, задыхаясь, и вдруг увидела шоссе.

Оно было очень близко – рукой подать. Самое обыкновенное шоссе. Горели фонари, приглушая свет оглашенной луны, и машины шли довольно плотно.

На этом самом шоссе было большое движение!..

Только бы добраться туда, туда, где люди, где идут машины, где сияет электрический свет, и, спотыкаясь и падая, и поднимаясь снова, она побежала к этому спасительному шоссе и тут сообразила, что туда нельзя!

Нельзя ни за что на свете!..

Как только тот обнаружит, что она исчезла, он кинется ее догонять, искать и непременно решит, что она сдуру бросилась на шоссе, а там никто не спасет, не поможет! Кто остановится, если грязная, бредущая по обочине женщина станет голосовать?! Никто и никогда, особенно по нынешним временам.

Там спасительный свет и идут машины, но туда нельзя ни за что!..

Мелисса Синеокова остановилась, секунду постояла на пустынной проселочной дороге, залитой лунным светом, и бросилась в лес, который черной громадой подступал прямо к обочине.

Она бросилась в лес, затрещали ветки, и Мелисса вновь остановилась, чтобы глаза привыкли к темноте.

Врешь, не возьмешь, думала она ожесточенно… Я победительница. Я спаслась, а вы оставайтесь в вашем склепе с сумасшедшими старухами и пружинными кроватями! А мне надо домой. Мне надо к Ваське – сказать ему про мою любовь!..

Она пробиралась уже довольно долго и отошла далеко, когда тишину ночи, нарушаемую только отдаленным шумом шедших по шоссе машин, вдруг пронзил вой.

Это был нечеловеческий, почти звериный вой, и до нее дошло, что тот обнаружил, что склеп пуст и пленница пропала. Звук был не очень громкий, и Мелисса поняла, что ушла уже довольно далеко от избы с привидениями.

– Так тебе и надо, сволочь, – прошептала Мелисса и вытерла пот со лба. – Так тебе и надо!..

Уже стало светать, когда она вдруг дошла до заправки.

Внизу было еще темно, но небо уже поднималось, и чувствовалось, что ночь перевалила за середину и скоро грянет спасительное завтра.

На заправке горел свет и не было ни одной машины.

Мелисса выбралась из леса, осмотрелась – на шоссе тоже никого не было, кинулась и перебежала асфальтовое пространство.

Толстая девушка в теплой кофте дремала за стеклом и вытаращила глаза, когда Мелисса постучала. Вытаращила глаза и нажала кнопку на переговорном устройстве.

– Извините, пожалуйста, – сказала Мелисса Синеокова. – У меня машина сломалась. Там, – и она махнула рукой вдоль пустого шоссе. – Можно мне позвонить?

– А чего, своего телефона нету, что ли? – вопросил динамик голосом толстой девушки и зевнул.

– Забыла. – Мелиссу вдруг сильно затрясло, и она стиснула руки в карманах измазанной джинсовой куртки.

Толстая девушка по ту сторону жизни пожала плечами в нерешительности.

– Я вам заплачу, – вдруг сообразила Мелисса. – У меня же деньги есть!

Она полезла во внутренний карман и достала сто долларов, которые всегда припрятывал туда Васька – на всякий случай.

– Знаю я тебя, – говорил он. – Кошелек потеряешь и будешь милостыню просить! Видишь? Вот деньги! Я их тебе кладу во внутренний карман. Поняла?

Она всегда смеялась и отмахивалась.

– Да не надо мне ваших денег, – сказал динамик неуверенно. – Звоните!..

Окошко открылось, и в него просунулась нагретая телефонная трубка.

– Спасибо! – закричала Мелисса. – Я сейчас, я быстренько!..

Ошибаясь и не попадая разбитыми пальцами в кнопки, она набрала номер.

Пока телефон раздумывал, соединить или нет, она ждала, и эти несколько секунд были самыми длинными за всю жизнь Мелиссы Синеоковой, знаменитой писательницы.

Телефон сжалился над ней, и длинный гудок ударил ей в ухо, и она закрыла глаза. Он не успел загудеть во второй раз, когда трубку сняли.

– Да.

– Это я, – сказала Мелисса. – Я жива. Все в порядке. Ты только теперь быстрее приезжай, пожалуйста.

Тут она сообразила, что понятия не имеет, куда нужно приезжать, и наклонилась к окошку.

– Девушка, милая, – жалобно спросила она, – вы мне только еще скажите, где я нахожусь?..

– В заднице, одним словом, – договорила Любанова. – И пусть заткнутся все, кто думает, что у нас все распрекрасно-хорошо!

– Да никто так и не думает, – пробормотал Константинов.

Он примчался пять минут назад и теперь изображал очень деловой вид. Лере не удалось с ним перекинуться ни словом, и вопросов у нее было очень много, и все – без ответа.

Она видела, что креативный директор чем-то очень встревожен, но расспрашивать наскоро и прилюдно не желала. Кроме того, он должен понять, что она очень на него сердита. Так сердита, что даже заговаривать с ним не желает!

– У кого какие соображения?

Соображений не последовало, зато в кармане у Константинова очень некстати зазвонил телефон.

Не ответить Константинов не мог. Он был «продвинутый», и все звонки в мозгах его телефона были поделены на «группы» и в зависимости от «группы» издавали разные звуки.

Романтическая мелодия из «Бандитского Петербурга» свидетельствовала о том, что на проводе «семья». «Семью» он не мог оставить без внимания.

– Да, мам!

Лера Любанова проводила его мрачным, словно угольным взглядом. Лере Любановой решительно не нравилось все то, что креативный директор проделывал в последнее время.

– Мам, говори быстрее, я на совещании.

– Ну, тогда перезвони, когда сможешь.

Этого Константинов терпеть не мог! Вот теперь он должен думать, зачем она звонила и не случилось ли чего, а потом, не дай бог, он забудет перезвонить, мать обидится, он рассердится и так далее.

– Мама, быстро говори, чего хотела!

– Ну ты же занят!

– Мама, я уже вышел в коридор. Специально. Говори. Что?

– Саша, у Леночки закончилось Фемара. Я просто тебе напоминаю. Купи и завези нам, если можно, сегодня. Понял?

Константинов понял. Про лекарство он и в самом деле забыл, а не должен бы забывать.

Несколько лет назад случилось несчастье. У сестры вдруг обнаружилась «онкология», и это слово, почему-то казавшееся Константинову похожим на свернувшуюся холодными пыльными кольцами очковую змею, стиснуло семью со всех сторон. Мать в один день изменилась необратимо, непоправимо, окончательно, и вдруг оказалось, что отец уже не отец, а пожилой дедок, шаркающий по лестнице подошвами старомодных ботинок, и Константинов решил, что Ленка непременно умрет, и тогда – все.

Что «все», он не знал, но знал, что – «все», точка.

Присутствие духа сохранила только сама сестра:

– Рак груди – излечимая болезнь, – твердила она с попугайской уверенностью, и никто не смел ей перечить, и все делали вид, что верят, и бодрились.

А потом она нашла препарат с названием, больше похожим на название духов – Фемара. Врач в больнице сказал, что хороший препарат, снижает риск рецидивов, и улучшает, и поддерживает на сколько-то процентов больше. Вот в препарат родственники уверовали гораздо сильнее, чем в Ленкины заверения, что все обойдется.

И препарат не подвел! После операции прошло уже… лет пять прошло, и все – тьфу, тьфу, тьфу! – в порядке. Ничего, обошлось, и Константинов и его семья свято верили в то, что обошлось именно потому, что Леночка регулярно принимала эту самую Фемару.

Ее покупка была делом не только первоочередным, но еще и «семейным».

Константинов сказал матери, что непременно сегодня купит и привезет, и вернулся в кабинет главного редактора, где Любанова, злая как пантера, сверкала голубыми грозными очами.

Лев Валерьянович Торц излагал свои соображения относительно подложного договора, который он так неосмотрительно подписал, но… и он особенно подчеркнул это «но» загустевшим голосом, не по своей вине и даже не своему недосмотру, а исключительно в силу обстоятельств, которые оказались «выше его понимания».

Константинов хотел было вставить, что все до одного обстоятельства находятся выше понимания Льва Валерьяновича, но остановился. Усложнять и без того сложную обстановку не входило в его планы.

Заверив собравшихся, что он решительно, решительно ни при чем, Лев Валерьянович приступил к следующему пункту своего короткого, но емкого доклада. Первый пункт проходил под кратким названием «Что делать?», а второй пошел под названием «Кто виноват?».

Виноваты, по мнению Льва Валерьяновича, были «функционеры» из «России Правой», которые «недобросовестно» подошли к договору и таким образом запутали его, Льва Валерьяновича, и главного редактора, Валерию Алексеевну. Не следовало подписывать договор по устному указанию по телефону!.. Таким образом, нужно попросить ту сторону аннулировать договор как несостоятельный…

И, собственно, все.

– Понятно, – сказала Лера. – Спасибо тебе за идею, Лев Валерьянович.

Торц благожелательно покивал, как бы говоря – не стоит, не стоит, право! Все нормально!..

Черт его знает, вроде он не был дураком, этот Торц, отвечавший за финансы. По крайней мере непосредственно финансовые органы на него никогда не жаловались и за все время, что Лев Валерьянович ими руководил, со счетов «копейки не пропало», и это было правдой.

– А с телефонным звонком-то что?

– С каким звонком, Валерия Алексеевна?

– Ну с моим. С моим звонком тебе.

– А что такое?

– А то, что я тебе не звонила. Понимаешь ты меня?

Лев Валерьянович смотрел на нее странно. Как это может быть, что не звонила, было написано у него на лице, когда ты мне точно звонила, сам слышал, вот этим самым ухом!

И он засунул в ухо мизинец и слегка потряс им там, как бы прочищая слуховой проход.

– Да не лезь ты в уши! – вскипела Лера. – Я тебе не звонила, и точка!

– А может, ты… позабыла, Валерия Алексеевна? А?..

– Ничего я не позабыла, Лев Валерьянович! Я еще пока в своем уме. И вдребезги не напивалась, не надейся.

Торц широко развел руками, словно огорчаясь, что больше он уж точно ничем помочь не может, чем же тут поможешь?

– Роман? – резко отвернувшись от Торца, спросила Лера. – Соображения?

– Никаких.

– Саша?

Константинов не мог ее подвести. Ну, не мог, и все тут!.. Он спинным мозгом чувствовал ее состояние – осталась один на один с неведомым противником, и все отступили, никто ни при чем, она одна на арене, и непонятно, что будет дальше, и не превратится ли арена в площадку, куда на потеху публике выпускают голого слабого человека, и с другой стороны у клетки падает решетка, и, жмурясь от солнца и предстоящего удовольствия, на песок выбегает парочка голодных львов!

– Лер, у меня есть… мысли, – сказал креативный директор значительно, хотя никаких таких мыслей у него не было, кроме единственной – о Тамиле Гудковой. – Но, с твоего разрешения, я тебе их попозже изложу. Тет-а-тет, так сказать.

Лера пожала плечами. Поведение Константинова ее пугало – как будто он в одну секунду, подверженный законам неведомой телепортации, оказался по другую сторону баррикады, а она даже не могла взять в толк, из-за чего так вышло!

Больше спрашивать было не у кого, ибо на совещании присутствовали только эти четверо, и Лера задумчиво оглядела всех по очереди.

– И что будем делать? Финансовая служба «России Правой» требует вернуть деньги, которые они якобы заплатили нам в тот же день, когда Лев Валерьянович подписал договор. Мы никаких денег не получали. – Она вытянула шею, над плечом Константинова пристально посмотрела на Торца, спросила громко, как у глуховатой старушки: – Да, Лев Валерьянович?! Денег от «России Правой» мы точно не получали?!

– Нет, нет, – солидно и благожелательно сказал Торц. – Никаких денег! Ни счета-фактуры, ни платежек, ничего нет. И наш банк подтвердил, что ничего на наши счета не приходило!

– Тем не менее они мне названивают с одним вопросом – где деньги? Если не вернете, говорят, мы такой шум в прессе поднимем, что вам мало не покажется! Я отвечаю, что денег нам никто не переводил, у нас и документы соответствующие есть.

– А они что? – Это Константинов спросил.

– А они говорят, что лично Герман Садовников перевел нам эти деньги! Или контролировал их перевод, и то, что у нас нет документов, – это подлог!

Константинов постучал ручкой по зубам – была у него такая привычка. Тамила всегда ругалась.

– Лер, а если это просто… кидалово?

– Саша, я не люблю таких выражений!

– Да, прости. Если это просто… ну, игра такая!

– Какая игра?! – простонала Лера. – Кто в нее играет?!

– Садовников.

– Он помер! Застрелили его! Ты ничего про это не знаешь?!

– Я знаю. Но он мог затеять какую-нибудь аферу, именно денежную, и не довести ее до конца. По уважительной причине. Застрелили – причина весьма уважительная!

– Что вы, ей-богу, Александр!.. – пробормотал Левушка Торц.

– С одной стороны, «Россия Правая» и ее лидер решили кинуть нашу газету, так сказать, в идеологическом смысле, а с другой… в денежном тоже!

Лера подумала немного.

– Не знаю, как именно они собирались нас кинуть. Документов-то нет! Нету! А Боголюбов мне сообщил, что «Россия Правая» с нами ничего подписывать не собиралась и даже больше, уже подписала договор с ним на проведение предвыборной кампании их лидера, то есть Германа Садовникова. Получается, что Герман Ильич играл во все ворота, что ли?

– А Боголюбов не врет?

– Нет, Саша! – в сердцах сказала Лера. – Вот если бы ты на телефонные звонки отвечал, идиотских вопросов не задавал бы! Боголюбов в той же самой заднице, что и мы! Только мы, так сказать, несколько больше в нее углубились.

– Это точно.

– Боголюбов напуган, и именно поэтому он пообещал свести меня с Башировым.

– Пообещать не значит жениться, Лера! Давай правде в глаза смотреть! Вряд ли Баширов станет с тобой разговаривать. У вас… статусы разные и положение в пространстве.

– Баширов ждет меня послезавтра в три в ресторане «Лермонтов» на Тверском бульваре, – скучным голосом сообщила Лера Любанова. – Звонили из его секретариата. Просили не опаздывать и быть готовой к тому, что его охрана меня обыщет.

Константинов длинно присвистнул, Полянский приоткрыл рот, и Лев Валерьянович, как курица крыльями, всплеснул руками, очевидно выражая таким образом крайнее изумление. Он вообще большинство своих чувств выражал руками. На спокойном, белом, значительном лице, чем-то напоминавшем лицо Садовникова, ничего не отражалось.

– Быть такого не может.

– Тем не менее так и есть, Саша. И мне нужно понять, что именно я стану ему говорить!

– Ты у него спросишь: Ахмет… как вас там… Вагранович?..

– Баширов Ахмет Салманович, и не придуривайся ты, ради бога, Константинов!

– Ты у него спросишь: господин Баширов, не вы ли приказали замочить депутата и сами пришли посмотреть на процесс, скажем так, замачивания? А если вы и не замочили, то, может, знаете, кто это сделал?..

– Спасибо, – сказала Любанова. – Все свободны.

Константинов вдруг опомнился, сообразил, что наговорил лишнего, и сделал движение подсесть к ее столу, но она его остановила:

– Я сказала – все свободны. Всем спасибо.

– Лера, ты неправильно меня поняла.

– Я все правильно поняла. О своем решении в отношении данной конфликтной ситуации я сообщу, когда ситуация будет ликвидирована. Поэтому все по местам. Сейчас же!

Полянский встал и вышел, следом за ним величественно удалился Торц, а Константинов все медлил.

Лера встала и пошла к двери, выходящей «на крышу».

– Саша, я не могу с тобой разговаривать, – сказала она и взялась за ручку и потянула ее на себя. – Извини.

– Лер, но я…

Дверь в приемную ни с того ни с сего широко распахнулась, и в кабинет влетела Марьяна. От сквозняка внутренняя дверь открылась и сильно стукнула Любанову по спине.

Она покачнулась на тоненьких, высоченных каблуках, и Константинов подхватил ее. Она стряхнула его руку.

– Ты что? – заорала она на Марьяну. – Тоже спятила, как все тут?!

– Валерия Алексеевна, – пробормотала Марьяна, тараща прекрасные глаза. – Тут у меня… у меня… в приемной…

– Бомба? Или что?

– Нет, не бомба, но…

– Американский президент нагрянул?! Или кто?!

– У меня… тут… – и Марьяна протянула Лере компакт-диск, сверкнувший на солнце жестким металлическим блеском. Диск был надет Марьяне на палец.

– Поняла, – сказала Лера, посмотрев на палец. – Наш Бэзил Gotten сделал тебе предложение руки и сердца и вместо кольца подарил диск. Да?

Константинов усмехнулся.

Марьяна таращила глаза умоляюще.

– Нет, нет, Валерия Алексеевна! Я… уходила, а когда пришла, у меня на бумагах этот диск лежал. Я его не помню, это не мой, и написано тут, видите: «С-бург, заказ май». У меня такого не было никогда. Я думала, может, вы положили, может, там информация или графики…

– Какие еще графики, Марьяша? – спросила Лера и пристально посмотрела на диск. – Графики! «С-бург» – это, надо понимать, Санкт-Петербург?

– Скорее всего, – согласился Константинов.

– Я не знаю, – чуть не плача призналась Марьяна. – Я его вставила в дисковод, открыла, там сплошь какие-то файлы и с каким-то… странным расширением. Я такого не знаю. А один файл нормальный, я его открыла, а там…

– Там… – подсказала Лера, чувствуя неладное, – там что? Что там?

– Я… я вам лучше покажу.

Марьяна птицей порхнула за стол начальницы, чего раньше никогда не делала, и Лера вдруг подумала быстро, что понятия не имеет о том, что происходит в этом кабинете в ее отсутствие. По крайней мере, Марьяна села за стол так, как будто делала это много раз.

А может, и вправду сидела?..

Константинов подошел и стал у секретарши за плечом. Дисковод сожрал диск с приятным жужжанием, наверное, именно так плотоядное растение затягивает муху. Лера медлила, не подходила.

– Чертовщина какая-то, – сказал Константинов. – Правда, чертовщина!..

– Вот, Валерия Алексеевна! Вот! Слушайте.

– Алло, это булочная? – сказал компьютер голосом Валерии Алексеевны Любановой. – Если это булочная, взвесьте мне кило булок и кило огурцов! Ах, в вашей булочной нет огурцов?! Тогда идите на фиг!

– Что-о-о-о?! – протянула Лера, и глаза у нее стали круглые, как у сороки. – Какая булочная?! Какие огурцы?!

– Алло, – продолжал компьютер, – это администрация президента? Дайте мне этого вашего президента! Ах нету у вас президента?! Ну тогда дайте министра занюханного! Чего это он у вас в компах совсем не шарит, как ламак виснутый! – Голос Леры Любановой в компьютере, ее собственный голос, немного изменился, стал игривым, как всегда, когда она шутила. – Нарисуйте ему на коврике для мыши задницу покруче, может, он и научится в компах шариться! Сорри, но вы все давно устарели, и вам пора на помойку! Вы ведь даже программить не умеете, а Кобол, да будет вам известно, придумала попастая тетка, круто шарившая в этом деле и похожая на меня, Валерию Алексеевну Любанову! Так что хакер форева! Хакер форева навсегда!

– Вот, – сказала секретарша Марьяна беспомощно. – Вот это все, Валерия Алексеевна. Я не знаю, что это такое, откуда оно взялось, но я подумала…

Любанова была так ошарашена, что даже заговорить смогла не сразу. Она только с ужасом и недоверием смотрела на компьютер, как будто оттуда мог выползти тот, кто только что так отчетливо и ясно разговаривал ее собственным голосом.

– Наши программисты приехали? – ласково спросил Константинов у Марьяны. – Ты их сегодня видела?

– Н-нет, то есть да, да, видела! Я утром из машины выходила, а они на стоянке… разговаривали о чем-то.

– Разговаривали, – повторил Константинов, как будто матом выругался.

– Саша, что это такое?! – наконец произнесла Лера. – Кто это говорит? Это же не… я! Я ничего такого никогда… не говорила!

– Это голосовая программа, – сказал Константинов. – Цифровая подделка твоего голоса. Очень неплохая, между прочим. Виртуозно сделано. Пойду я, Лер, дойду до наших крутых хакеров. Если поймаю, ухи начисто пообрываю, клянусь, ей-богу!

– Ты думаешь… это они?!

– А ты думаешь, это кто? Про начальницу Любанову, которая похожа на крутую тетку? Кстати сказать, вот тебе и ответ на вопрос, кто звонил Левушке Торцу.

– Кто?! – крикнула Лера.

– Компьютер, – сказал Константинов.

И тут он понял, что это все всерьез.

Даже слишком всерьез. Должно быть, он поздновато спохватился, потому что к тому моменту, когда в нем взыграла осторожность пополам с милосердием, Мелисса уже тяжело дышала, висла на нем и пыталась расстегнуть его джинсы.

– Мила, – сказал Василий Артемьев довольно строго. – Что ты придумала?..

Она не ответила. Она только отступила, примерилась и снова взялась за дело. То есть за него, Василия Артемьева.

– Тебе нельзя, – пробормотал он, смущенный ее натиском. – Ты слышишь?.. Тебе нельзя! У тебя… стресс.

– У меня нет стресса.

– Ну, был. У тебя был стресс. Сильный. Ты… много пережила, и тебе нельзя. – Он сглотнул. Рот был сухой. – Тебе нужен отдых.

– Мне нужен ты, – сказала она. – А больше мне ничего не нужно.

Ну как он мог объяснить!..

Мелисса и не слушала. Она целовала его в шею, становилась на цыпочки, чтобы дотянуться повыше, а он ничем ей не помогал, стоял, прямой как палка, и даже руки по швам сложил, чтобы не трогать ее.

Нет, не так. Чтобы не дотронуться случайно.

Она засунула руки ему под майку и гладила спину, живот и грудь, и там, где проходили ее пальцы, оставался след, словно она проводила утюгом.

– Мила, перестань! Я не хочу.

– Зато я хочу.

С той самой минуты, когда Василий Артемьев примчался за ней на заправку на Кронштадтском шоссе, где она сидела в будке у толстой девушки-заправщицы и пила чай, у него в голове будто что-то сместилось.

Он стал с ней осторожен и нежен, как платная сиделка в больнице.

Он приносил ей ромашковый чай, бинтовал руки, мазал зеленкой ссадины и ни о чем не расспрашивал. Он бы вообще ни о чем так и не стал узнавать, если бы она сама ему не рассказала. Она рассказывала, а он слушал и молчал.

Он промолчал все время, что она говорила, сидя в их общей постели, широченной, как небольшое футбольное поле, натянув на голову одеяло. По-другому она не могла говорить о том, что с ней было.

О том, как она лежала в подвале, о том, как выпила какой-то отравленной воды, о том, как на алтаре из грубо сколоченных досок горели свечи, много свечей, а она не могла разлепить глаза и губы, потому что они были чем-то измазаны…

Тут она перевела дух и поплакала немного, и Артемьев принес ей воды со льдом. Она плакала в спальне, а он невозмутимо ушел на кухню, достал бутылку, тщательно отвинтил крышку, внимательно налил в стакан, стараясь не перелить. Чтобы хватило места для льда.

Затем он полез в холодильник – модерновый и очень умный холодильник ссыпал кубики льда в небольшой выдвижной ящик, и это было очень удобно, потому что Мелисса добавляла лед во все, что пила. Иногда даже в кофе добавляла. Зачерпнув горсть холодных, твердых и приятных на ощупь кубиков, Василий Артемьев тоже очень тщательно подумал о том, что надо бы добавить воды, чтобы холодильник наморозил еще немного. По одному он ссыпал кубики в воду, которая взрывалась тысячей мелких газированных фонтанчиков.

Василий немного посмотрел на фонтанчики.

Возвращаться в спальню ему не хотелось.

Он не мог слушать то, что она рассказывала. Не мог, и все тут.

Признаться в этом он тоже не мог.

Он стоял и смотрел в кипящую газом воду в стакане, потом закрыл глаза и постоял с закрытыми глазами.

Ничего не помогало.

Тогда он дернул кран, в раковину с шумом полилось из крана, и брызги полетели в разные стороны – он открыл слишком сильно.

Он закрыл кран и посмотрел на свой кулак, в котором был зажат оставшийся лед. Кулак был совершенно мокрым. Он высыпал лед себе за шиворот.

Холод как ожог охватил спину. Кубики быстро таяли, вода стекала за ремень джинсов, а он все повторял про себя монотонно: не могу, я не могу, не могу!..

Потом он взял стакан и вернулся к Мелиссе. Она выбралась из-под одеяла, жадно попила воды и продолжила свой рассказ.

Он слушал и знал, что должен дослушать до конца, что у него нет выхода, только дослушать!.. Потом он вытащил из-под одеяла ее забинтованную руку, подержал и поцеловал в то место, где не было бинта.

Она рассказывала, а он целовал.

Потом он заставил ее пойти в милицию и написать заявление. Одно заявление они оставили в Питерском райотделе, и там ей тоже пришлось все рассказать, но тогда его не было рядом, и подробностей он не знал.

Еще он не знал, что это произведет на него такое… разрушительное впечатление.

Василий Артемьев, будучи человеком взрослым, умным и сдержанным, был твердо уверен, что все проблемы, которые только возникают в жизни, вполне можно решить «цивилизованным путем». Примерно с пятого класса он перестал решать их «нецивилизованным», и дракам всегда предпочитал переговоры.

Теперь, в тридцать восемь лет, он вдруг с отчаянной ясностью понял, что убил бы того, кто держал Мелиссу в подвале и мазал ей глаза и губы воском.

Убил бы не задумываясь и не сожалея, и даже не пытаясь «решить эту проблему цивилизованным путем»!

Убил бы, даже зная, что рискует собственной свободой и еще тем, что потом, убив, остаток жизни придется жить, зная, что ты убил человека.

Ему было на это наплевать. Жажда убийства была так сильна, что он мог только улыбаться растерянной улыбкой и целовать Мелиссе руку.

Когда она закончила монолог, он принес ей успокоительное, чувствуя себя пуделем, который только носит поноску, а защитить не может. Не может, потому что он пудель, а не сторожевой пес!

Никогда в жизни Артемьев не чувствовал себя пуделем.

Она выпила и очень быстро заснула, привалившись щекой к его джинсовому бедру, а он сидел на кровати, гладил ее по голове, перебирал короткие, странно выстриженные пряди, которые так ему нравились, трогал сережку в маленьком распылавшемся ухе. Потом ушел на кухню и вылил в себя это самое успокоительное, мать его, прямо из флакона.

С той минуты он стал с ней нежен и осторожен, как заботливый дедушка с приболевшей внучкой.

Он укладывал ее спать, накрывал одеялом и по десять раз звонил, проверяя, дома ли она и все ли с ней в порядке.

И он ни разу не занимался с ней любовью, хотя прошло уже целых два дня!..

Она смотрела на него непонимающими глазами и вчера даже сказала ему о том, что с ней… все в порядке. Ее никто не насиловал, сказала она, и Артемьева чуть не вырвало.

Не мог он сказать ей, что чувствует себя уродом, недостойным ее, потому что он так и не смог ее защитить, потому что допустил все это, потому что она выбралась сама, а он даже не нашел ублюдка и не отомстил за нее!

Ее он тоже не нашел, и если бы не ее собственные мужество и сообразительность, неизвестно, чем все закончилось бы. Вернее, как раз хорошо известно, но об этом Артемьев тоже не мог думать.

Он теперь вообще ничего не мог!..

– Васька, – спросила Мелисса у самых его губ, – что случилось?.. Ты больше меня совсем не хочешь?..

– Нет, – сказал он грубо. – Не хочу. Иди спать, пожалуйста.

– А ты?

– А я покурю и приду. Только ты засыпай.

Она посмотрела ему в лицо. Он отводил глаза, и она не могла понять, что с ним происходит.

– Ты хочешь меня… обидеть? – помолчав, спросила она растерянно. – Или… что?

– Я не хочу тебя обижать. Но ты должна пойти и лечь спать.

– Без тебя? – уточнила Мелисса.

– Без меня, – сказал он безжалостно. – И я прошу тебя, не приставай ко мне пока!

– Почему?..

– Что почему?! – взъярившись, заорал он.

Он почти никогда на нее не орал, а тут вдруг заорал и моментально устыдился того, что орет, потому что ему сразу стало ее жалко, и непонятно, как жить дальше.

Она все пыталась заглянуть ему в лицо, а он все не давался.

– Что с тобой, Вася? Ну скажи мне, что с тобой такое? У тебя на работе неприятности?

– На какой еще работе?! Мила, я тебя прошу…

– Ты меня больше не любишь?

– Люблю. Я тебя люблю.

– А почему ты со мной… не спишь?

– Потому что тебе нужно… прийти в себя.

– Ну, это я уже слышала, – заявила Мелисса Синеокова, знаменитая писательница. Разодранной рукой в пятнах зеленки она взяла его за затылок, притянула к себе и поцеловала в губы.

Он сопротивлялся и вырывался, как девчонка-недотрога на первом свидании. Он даже головой замотал. Он даже собрался осторожно, но твердо отстранить ее от себя.

Но она не дала себя отстранить.

Она целовала его, сильно и нежно, и он стал растерянно отвечать, потому что не было в его жизни ничего лучше, чем поцелуи Мелиссы Синеоковой, и она опять длинно и сильно задышала, обняла его, прижимаясь к нему всем своим длинным и сильным телом, и он вдруг почувствовал ее ноги под тонким халатом и всю ее, живую, дышащую, всегда принадлежавшую ему, только ему одному!..

Когда они встретились, он сразу понял, что эта женщина, эта чертова знаменитость, может принадлежать только ему. Она родилась для того, чтобы принадлежать ему.

Для того, чтобы строчить свои детективы и принадлежать ему.

Он все еще пробовал сопротивляться – недотрога, твою мать!.. Пробовал и знал, что долго не продержится, и тут он внезапно позабыл, почему должен держаться и сопротивляться!

Мелисса перевела дыхание, очень серьезно посмотрела ему в лицо, снова обняла его и стала целовать, а он все стоял столбом, и в голове у него было тяжело, сумрачно и пусто.

Впрочем, тяжело было не только в голове.

Тяжелая и темная кровь, наполняясь тяжелым и темным огнем, медленно разлилась по всему телу, ударила в спину, в ноги и в сердце, которое заколотилось сильней и отчетливей и, кажется, выше, чем ему положено быть.

Мелисса обнимала и гладила его, и ее халатик – сшитый на заказ, очень элегантный, который нравился ему, как будто был бальным платьем, – распахнулся, и ее гладкие ноги прижимались к его джинсовым ногам, двигались по ним, и он совсем не мог этого вынести.

Он даже не обнимал ее – не «позволял себе», – и она взяла его руку и положила себе на грудь, и ладонью он почувствовал тяжесть и тепло ее груди, такое знакомое, такое вожделенное, много раз попробованное и от этого еще более желанное.

Раньше он не знал, что раз от раза любовь бывает все сильнее, только сильнее, как будто зависимость, в которую он втягивался, поглощала его все больше и больше.

С каждым разом он хотел ее все сильнее и сильнее, с ужасом думал, что с ним будет, если вдруг придется расставаться – жизнь, она ведь непонятная штука! Кто знает, что она там дальше еще придумает!

Кроме того, Артемьев был уверен, что он ей «не пара». Она знаменитость, ее по телевизору каждый день показывают, а он кто? Самый обыкновенный мужик, с зарплатой примерно раз в десять меньше, чем у нее, и с работой в городе Электростали! Да и на работе ничего феерического – никаких тебе именитых людей, все больше работяги!..

Он не предлагал ей руку и сердце, потому что был уверен, что это неправильно. Может, она и согласится по доброте душевной или потому, что в ее возрасте уже неплохо было бы выйти замуж, но он не мог так поступить с ней. Она заслуживала всего самого лучшего, принца на белом коне, короля Нидерландов, британского премьер-министра!.. Впрочем, кажется, у премьер-министра уже есть одна жена.

А он, Василий Артемьев, так подвел ее!..

Не защитил, не уберег, не спас! Как он может теперь заниматься с ней любовью, словно ничего не случилось?! Как?! Как?!

– Что – как, Васенька? – пробормотала Мелисса и открыла глаза. – Что ты говоришь?..

– Ничего, – выдавил он. Губы плохо слушались, и во рту опять стало сухо. – Тебе нельзя, понимаешь?.. Ты понимаешь меня или нет?..

Откуда ей было знать, что он чувствовал себя импотентом, если не в прямом смысле этого грозного слова, то уж в переносном точно!

– Я понимаю, что ты мне нужен, – сказала Мелисса. – Больше всего на свете. Только ты один, и больше никто! И я не пойду одна в постель, хватит уже, Васька!

Он наклонился и поцеловал ее грудь с левой стороны, где билось сердце, и, кажется, он глазами видел, как оно бьется.

Она замерла и затаила дыхание, и откинулась немного назад, чтобы ему было удобнее целовать, ее пальцы сошлись у него на затылке, и она изо всех сил прижала к себе его голову.

Он больше не мог сопротивляться, и вообще все его сопротивление вдруг показалось ему какой-то глупой комедией, и он стиснул ее, так что у нее что-то пискнуло внутри, и стал целовать куда придется, и сшитый на заказ любимый халатик вдруг стал ему мешать, словно она оказалась закованной в железные латы.

Он хотел ее сейчас, немедленно, прямо здесь, прямо на диване в столовой, где работал телевизор и валялись его газеты, где все еще не было штор, потому что у них не было то денег, то времени, чтобы купить их и повесить!

Он разорвал на ней ее железные латы, расшвырял по сторонам, и она выступила к нему из них, совершенная, гладкая, высоченная, такая, о которой он мог только мечтать.

– Мила, – пробормотал он с ожесточением. – Мила…

– Да, – сказала она. – Я здесь.

Он мял ее, тискал, трогал. Василий совершенно ее забыл за время своего горя, которое накрыло его, когда он потерял ее. Он забыл, что она такая сильная и страстная, что она загорается от первого его прикосновения, и горит ярко и долго, и догорает всегда раньше его, и загорается снова.

– Я больше не выпущу тебя из постели, – бормотал он, и губы у него кривились. – Никогда. Там твое место. Я буду заниматься с тобой любовью всю оставшуюся жизнь. Всю, поняла?

– И на работу не пойдешь? – вдруг спросила Мелисса, и он не понял, о чем она спросила.

На какую работу?.. Нет ничего, нет никакой работы, и мира за незашторенными окнами тоже нет, нет вообще ничего, кроме них двоих, и он только что добрался до нее, только что понял, как она ему нужна, по-настоящему нужна, а она говорит что-то загадочное!..

Но ему некогда было разгадывать загадки! Он знал только, что должен получить ее прямо сейчас и отделаться от того скверного, что случилось с ними в последнее время, а отделаться можно было только с ней, в ней, только вдвоем, один он не справится.

Он потащил ее на диван, где валялись его газеты, и бережно уложил и спихнул газеты на пол, и еще некоторое время смотрел на нее сверху, как она лежит, вытянувшись и крепко зажмурившись, такая красивая и такая необходимая ему, а потом он сорвал с себя одежду, лег рядом и замер, потому что прикосновение кожи к коже было острым и обжигающим, и нужно было успокоиться немного.

– Я люблю тебя, – сказала Мелисса Синеокова, не открывая глаз.

Наверное, он тоже должен был сказать ей что-нибудь в этом роде, например, что обожает ее страстным обожанием, но говорить он не мог. Он мог только трогать, гладить, узнавать по-новому, как будто он совершенно ее забыл, как будто не видел ее долгие годы, а вот теперь вернулся из дальних странствий и не может поверить, что она лежит рядом с ним, и принадлежит ему, и…

И…

– Ты делаешь мне больно.

– Прости.

Она вдруг засмеялась и немного подвинула его. Он был тяжелый, и двигать его было трудно.

– Держи себя в руках, – сказала она. – Ты меня порвешь в клочки.

– Я тебя порву, – согласился Артемьев, не слыша себя.

Потом они больше не разговаривали, только двигались, дышали и жили друг в друге, и на эти несколько минут, а может, столетий, остались на планете одни, совсем одни.

А может, это была и не планета, а нечто другое, потому что вокруг что-то со свистом летело, неслось и падало, осыпалось тысячей брызг, и они оба знали, что так не бывает и то, что это случилось с ними, – волшебный подарок, который дается не всем, а только избранным, таким, как они, оказавшимся на своем диване в центре Вселенной.

Когда времени совсем не осталось, он понял, что у нее закрыты глаза, зажмурены очень крепко, и он сказал:

– Открой глаза.

Наверное, она не слышала его, и напоследок он всмотрелся в ее лицо, искаженное гримасой страдания, и попросил еще раз:

– Открой глаза.

Ему нужно было видеть ее душу и заниматься любовью с ее душой, а не только с телом, и первый раз в жизни он понял, что душа есть, точно есть, он видит ее прямо перед собой!..

Она распахнула глаза, поймала взглядом его взгляд и больше уже не отпускала.

И он ее больше не отпустил.

Когда все закончилось и они лежали на берегу, выброшенные силой вселенского прибоя, сцепившись вялыми влажными пальцами, Артемьев подумал лениво, что все изменилось. Все изменилось неожиданно и навсегда и никогда уже не вернется обратно.

Он попал в зависимость, и эта зависимость или дарует ему неслыханную свободу, или убьет его. Оба варианта вполне возможны.

Мелисса шевельнулась, что-то зашуршало, и оказалось, что она лежит на газете. Выяснилось, что Артемьев успел скинуть с дивана не все газеты.

Мелисса вытянула длинную ногу, выгнула шею, увидала газету и как ни в чем не бывало пристроила ногу обратно. Артемьев вытащил из-под нее газету и бросил на пол.

Если бы это было возможно, он бы полюбил Мелиссу еще сильнее, за эту самую газету, на которую она как ни в чем не бывало положила ногу.

В ней все было настоящим, таким настоящим, каким только может быть, и это радовало и пугало его.

– Ну, – спросила самая настоящая Мелисса Синеокова и лениво укусила его за плечо, – что это были за танцы?

– Какие танцы? – перепугался Артемьев. – Где… были танцы?

– Ну, вот только что. Когда ты говорил, что больше меня не хочешь и вообще спать со мной никогда не будешь, а пойдешь и запишешься в монахи.

– Разве я так говорил? – усомнился Артемьев.

– Говорил, – подтвердила Мелисса.

– Быть такого не может.

– Мо-ожет! Так что за танцы?..

Он приподнялся на локте, придвинулся к ней еще ближе, хотя диван был широкий и с него трудно было свалиться. Но ему хотелось быть рядом с ней, как можно ближе. Так, чтобы невозможно было даже представить себе, что они смогут когда-нибудь не то что расстаться, а просто… разъединиться друг с другом.

– А почему танцы, а?

Его совершенно не интересовали танцы, и вообще он почти не слушал, что именно она говорит, но ему хотелось, чтобы она говорила, чтобы вечер еще продолжался, чтобы отступившее чувство вины, выглядывавшее из-за поворота, подольше к нему не возвращалось.

Оно вернется, он знал это точно.

– Анекдот, – объявила Мелисса и зевнула. – Приходит еврейская девушка к раввину и говорит: «Ребе, Исаак пригласил меня на танцы. Можно мне с ним пойти?» – «Не-ет, – отвечает раввин, – Тора танцы запрещает!» – «А погулять? Можно мне с ним пойти погулять?» – «Отчего же, – говорит раввин, – погулять можно, Тора это разрешает!» – «А если на прогулке Исаак захочет меня поцеловать? Можно это?» – «Можно, – соглашается раввин, – Тора это разрешает!» – «А если от поцелуя он так меня захочет, что овладеет мною?» – спрашивает девушка и краснеет. «И это можно, – отвечает раввин. – Тора это разрешает». Девушка еще больше краснеет и продолжает: «А если он станет овладевать мной и лежа, и сидя, и стоя…» – «Что-о? – в ужасе кричит раввин. – Стоя?! Стоя – это уже танцы, а Тора танцы запрещает!»

– Класс, – оценил Артемьев.

Мелисса повозилась немного, потерлась о него носом и спросила:

– А давай мы с тобой тоже будем и сидя, и стоя, и лежа! Нам ведь танцы никто не запрещает!

Артемьев засмеялся.

Все правильно. Все именно так, как и должно быть. Все может быть именно так и никогда не будет по-другому. Уж больше он, Василий Артемьев, этого не допустит.

– А помнишь, как мы в первый раз?..

– Лучше ты мне не напоминай!

– Ну почему же? По-моему, к тому моменту, когда я все-таки сообразила, что ты намереваешься затащить меня в постель, у тебя уже галлюцинации начались. От переизбытка гормонов в крови.

– Не было у меня никаких галлюцинаций, – оскорбился Василий Артемьев. – Это тебе показалось. И вообще, вовсе не я тащил тебя в постель.

– Как не ты?! – поразилась Мелисса. – А кто ж тогда?!

– Это ты меня тащила, – буркнул Артемьев.

– Ну да!

– Не «ну да», а да!

– Нет.

– Да.

– Содержательно, – оценила Мелисса, и они помолчали, припоминая.

Дело происходило в гостинице, где все было чужое – чужой обед, чужие люди, чужие шикарные постели. И они тогда были чужие. То есть почти чужие.

То есть уже было понятно, к чему все идет, но шло как-то не слишком быстро.

Медленно как-то шло.

Они целовались в его машине, когда он привозил ее домой, просто до одури и кругов в глазах. Мелисса, которая никогда ничего подобного не проделывала, была убеждена, что целоваться в машине неприлично и так делают только озабоченные подростки или какие-то совсем уж невменяемые взрослые.

Но было так хорошо целоваться с ним в тесноте и темноте автомобильного салона, пытаясь приспособиться, чтобы рычаг переключения передач не впивался в ребра и не задевал никаких важных и нужных органов, и это было очень сложно, почти невозможно.

Она распахивала на нем дубленку, пристраивала ладонь на сердце и целовалась так, как не целовалась никогда – не с кем было. От него всегда хорошо пахло, не слишком парфюмерно и не слишком «натурально», и ей нравился нагретый кашемир его водолазки и тоненький запах овчины от короткой дубленки. Он был настойчив, но без навязчивости, и очень хорошо держал себя в руках, и в какой-то момент ее стало это задевать.

Почему ничего не происходит, а? Он ничего не хочет? Или ничего не может? Или чего-то выжидает?

Потом, в той самой гостинице, выяснилось, что мужчина, который может держать себя в руках, – это взрыв, фейерверк, салют наций, который происходит, когда он отпускает себя на волю!

В гостиницу они притащились, потому что там проходил какой-то форум кинематографистов или что-то в этом роде, а Мелисса как раз и была «кинематографистом», по ее сценариям снимали какие-то фильмы. Очень благоразумно и очень в духе своих тогдашних отношений они забронировали два разных номера и честно собирались в них поселиться, но в первый же вечер, провожая Мелиссу, Артемьев поцеловал ее на пороге ее номера, и все случилось.

Все случилось и было так неожиданно хорошо для обоих – совершенно неопытной Мелиссы и излишне опытного Василия, – что показалось неправдой. Для того чтобы удостовериться, что все это на самом деле происходит с ними, они занимались любовью все время, что шел кинематографический форум, даже из номера не выходили, а потом быстро уехали, так, чтобы их никто не заметил, как нашкодившие детсадовцы.

Потом Мелисса развивала какую-то свою писательскую теорию о том, что, если уж им так повезло, что с первого раза все сложилось, да еще так хорошо сложилось, значит, вмешалась судьба, фата-моргана, и все такое, и «это я его привел на встречу к тебе», как поет Максим Леонидов!..

Артемьев в ее теории не вслушивался, ему просто было с ней хорошо, так хорошо, что он и думать забыл о том, что у него было какое-то «прошлое» и в том прошлом ему казалось, что все уже кончено и больше ничего хорошего не будет.

– О чем ты думаешь?

– О тебе.

– А что ты обо мне думаешь?

Артемьев заставил себя подняться и сесть, словно оставлял позади ее тепло, ее любовь и все хорошее, что было этим вечером.

– Мы должны найти того, кто тебя похитил, – сказал он совершенно трезвым голосом. – Он сделал это раз и сделает опять, я тебе точно говорю.

Она беспокойно завозилась – ей не хотелось слушать про похищение. И думать не хотелось.

– Больше того, – продолжал Артемьев, – я совершенно уверен, что это сделал кто-то из своих.

– Как?!

– Так.

– Почему?! И кто из своих мог это сделать?

– Я не знаю. Но та фотография, помнишь, которую ты оттуда прихватила, никогда нигде не публиковалась.

Мелисса тоже села и в тревоге уставилась на него.

– Это наш личный архив, – продолжал Артемьев, – я знаю точно, потому что это моя фотография. Это я тебя снимал.

– И… что?

– А то, что я отдаю эти фотографии только в твое издательство, и больше никуда. Следовательно, это кто-то из наших знакомых или кто-то из издательства.

– Этого не может быть.

– Может, – сказал Артемьев.

Константинов знал, что его ждут, но должен был заехать к матери – завезти Фемару для Леночки, да и вообще они сто лет не виделись, а он начинал сильно скучать, когда подолгу не видел родителей.

Сестра давно жила отдельно, у нее была семья – племянница, которую Константинов любил сильно, и зять, которого Константинов сильно не любил. Впрочем, он всегда знал, что Ленкин муж станет для него проблемой. Все ему казались недостойными уродами по сравнению с его красавицей и умницей сестрой, которой требовался особый уход, подход и заход.

Почему так повелось, что лекарство для сестры покупает именно он, теперь уже и не вспомнить, но именно оно словно объединяло брата и сестру, служило связующим звеном.

– Мам, это я, открывай!

Загремели замки, дверь распахнулась, мать, кругленькая и маленькая, смешно потянувшись, обняла его за шею.

Константинов вынул из кармана пакет:

– Мам, это Ленкина Фемара. Ну, как вы тут?..

– Да все нормально, а у тебя-то как? Что-то по телевизору все говорят про вашу газету и еще про то, что депутата какого-то застрелили.

– Да ну его, депутата, мам! – перебил Константинов. – Ты мне лучше скажи, как Ленка и вы с папой?

– Да что с нами будет, Саша, – и мать улыбнулась доброй улыбкой. – Что-то Милочка давно не звонила. Здорова она?

Милочкой мать называла его мулатку, Тамилу Гудкову.

– Здорова, все нормально, мам.

Он едва удержался, чтобы не начать переминаться с ноги на ногу, – он торопился, и мать не должна была это заметить.

– Ты скажи ей, чтобы позвонила, Сашенька. Мы без нее скучаем. Ты бы женился на ней, хорошая девочка, умница. И мне недавно сон приснился, что я коляску катаю, а там ребеночек. И бант красный, значит, девочка у нас. И как будто соседку встречаю, а она мне говорит – что это у вас, внучек, что ли? А я ей отвечаю – внучка у меня, внучка! А она будто бы мне и говорит, и еще таким голосом противным: а что-то мы и не видали невестку вашу и не знали, что она беременная, а я ей…

– Стоп, – вдруг сказал Константинов.

Странная мысль, до того странная, что даже дыхание перехватило, вдруг откуда ни возьмись возникла у него в голове. Она оказалась там, огляделась и твердо встала на ноги.

Да, пожалуй. Да, наверное, так и есть.

Соседка говорит противным голосом, что не видела беременную невестку…

Ах, черт возьми!..

– Мама, мне нужно ехать. Прямо сейчас.

– Саша! Стой, куда ты?! Оглашенный! Хоть бы чаю выпил!

– Некогда мне, мамочка!

Он сбежал на один пролет, вернулся и поцеловал ее изо всех сил.

– Мамочка, ты лучше всех! – Он опять ринулся вниз и уже с площадки закричал: – На Тамиле я женюсь, точно!

– Не забудь, скажи, чтобы позвонила!

– Скажу!..

Он должен был срочно добраться до работы и там срочно поговорить с Любановой. Садовое кольцо сейчас стоит, пробки до горизонта, и, плюнув на машину, Константинов побежал в метро.

Конечно, конечно, как это сразу не пришло ему в голову!..

Стиснутый со всех сторон потными майскими человеческими телами, он старался спокойно думать.

Бандерлоги, Алекс и Бэзил, получили заказ на голосовую программу. Они выполнили его, съездили в Питер – кто только не был в Питере, когда там происходили все интересные события! – вернулись в Москву и затаились, как коты, написавшие в хозяйские тапки.

Если бы не диск, невесть как оказавшийся на столе у Марьяны, никто никогда не догадался бы, что телефонный звонок Торцу, который якобы сделала Лера, это просто игра, и играют в нее ее собственные компьютерщики.

То есть не так чтобы совсем собственные, но свои, редакционные.

Им пообещали хорошо заплатить – «забашлять», как выразился печальный Алекс Killer, когда начальница повлекла его к допросу. Они и не отпирались, сразу во всем сознались и только глядели перепуганными детскими глазами на «взрослых», которые нынче решали их судьбину.

Ничего хорошего взрослое решение им не сулило.

Никаких денег им не дали, заказчика они в глаза не видели, и Константинов им верил. Диск они сохранили потому, что им очень нравилась эта взрослая жизнь, где они совершают настоящие «поступки» и за это им грозит настоящее «наказание».

Как диск появился на столе у Марьяны? Откуда он там взялся?.. Охранник на входе клялся и божился, что никого чужого в то утро в редакции не было. Даже внештатники не приходили.

Значит, кто-то из своих, на кого никто не обратил внимания, просто пришел и положил его на секретарский стол.

Возникает два вопроса. Первый – зачем это было сделано? И второй – кто из своих мог запросто войти в приемную, так, чтобы Марьяну это не насторожило?

Вагон трясло и качало, Константинов думал.

Не так-то много людей, если уж разобраться, просто так приходят в приемную главного редактора. Ну, от силы человек пять.

Он сам, Константинов. Левушка Торц, конечно. Рома Полянский, тезка гениального режиссера. Тамила, но она не в счет, она не может быть ни в чем замешана, Константинов знает это точно. Редактор отдела бизнеса, но он уже неделю в отпуске. Главный бухгалтер никуда сам не ходит, за него ходит Лев Валерьянович, такое у них разделение труда.

Пожалуй… пожалуй… больше никого.

Да, и еще, конечно, сама Марьяна.

Вполне может быть, что диск подложила она сама, а потом разыграла небольшой спектакль, почему нет?..

Итак, всего пятеро – Торц, Полянский, Марьяна, Тамила и он сам.

Ни он, ни Тамила диск не подкладывали, значит, либо Торц, либо Полянский, либо Марьяна.

Кроме того, бандерлоги на импровизированном следствии признались, что диск валялся у них в авто и они понятия не имеют, как он попал на стол к Марьяне! В авто – попросту говоря «восьмерке» – не работала сигнализация, и вскрыть ее можно заколкой для волос или пластмассовой вилкой.

Но о том, что сигнализация не работает, могли знать только свои! Те, кто ежедневно приезжает на парковку и ставит машину рядом со злополучной «восьмеркой»!..

И еще Тамила, и то, что случилось с самим Константиновым в Питере! И мать, которой приснился сон!..

Константинов не стал ждать троллейбуса и две остановки до редакции пробежал бегом.

Он ворвался в приемную главной редакторши, пролетел мимо изумленной Марьяны и распахнул дверь.

Лера смотрела прямо перед собой. На столе лежала какая-то длинная бумажка, похожая на авиационный или железнодорожный билет.

– Лера, мне нужно с тобой поговорить!

– Странно, – сказала она язвительно. – И мне нужно с тобой поговорить.

Он тяжело дышал и не сразу заметил, что у нее совершенно черное лицо, и под глазами фиолетовые тени – свидетельство сильных душевных переживаний.

– Как это понимать? – И через стол она бросила в его сторону бумажку, похожую на билет. Она полетела плохо, завертелась и приземлилась под столом для переговоров.

Константинов полез под стол.

Бумажка и оказалась билетом – его собственным билетом в Санкт-Петербург, с номером его паспорта и фамилией.

– Выходит, в славном городе были все, – безжизненным голосом сказала Лера. – Только я об этом не знала.

– Я хотел тебе сказать, – растерянно выговорил Константинов. – Я специально хотел тебе сказать…

– Почему не сказал?..

– Где ты взяла билет?

– Там же, где и диск. На столе у Марьяны. Ты плохо его спрятал, Саша.

Она закурила, встала и пошла «на крышу».

– Лера!

– Видеть тебя не хочу.

– Лера, я тебе все объясню.

– Это не то, что я думаю, да? Это не билет в Питер, а билет на сеанс массового гипноза с вынесением тел, да?

– Лера, кто-то морочит тебе голову! Специально. Чтобы ты теряла время, понимаешь? Сначала программисты, потом я! И их, и меня кто-то специально подставляет, понимаешь?!

– Нет, не понимаю, – отрезала она. – Подставляют – это когда наводят на ложный след. Они что, не писали ту программу?! А ты что, не ездил в Питер?

– Я ездил, – признался Константинов. – И они писали. Но они просто болваны, а я ездил… совсем не по этому делу.

– Ты имеешь в виду убийство депутата? Это ты называешь делом? – любезно осведомилась она.

– Да, да! Ты послушай меня, пожалуйста, послушай!

Она вернулась за стол, сцепила руки и уставилась на него своими глазищами.

Константинов прошелся по кабинету, дернул на себя стул и плюхнулся на него. Стул скрипнул и покачнулся.

– Я ездил в Питер, потому что Тамиле позвонили и сказали, что за деньги готовы продать информацию о ее ребенке.

– Что-о-о? Ты с ума сошел, Константинов!

– Нет, – твердо сказал тот. – Лера, у нее был ребенок. Давно, семь лет назад. Она родила, и он умер в роддоме. То есть ей так сказали, что он умер, а потом оказалось… что не умер.

– Саша!

– Лера, послушай! Ей выдали тельце, и она уже собиралась его похоронить, но ее отец… У нее же какой-то очень высокопоставленный отец!

– Я знаю.

– Он почему-то вдруг засомневался, что это его внук. Не знаю, почему, я не спрашивал никогда. Ну, провели экспертизу, установили, что это чужой ребенок, и где ее – неизвестно. Был скандал, всех поувольняли, но что толку?..

– Саша, это бред, – неуверенно сказала Лера.

– Лера, это не бред! И с тех пор у нее идея найти ребенка. Она уверена, что он жив, и когда нам предложили информацию о нем…

– Почему – нам?

– Потому что я с ней живу, – бухнул Константинов. – Я ее люблю.

– Быть не может, – сказала Лера почти весело. – Ты только себя любишь.

– Лера! – взмолился он.

– Да, хорошо. Больше не буду.

– Я поехал в Питер. Она же из Питера, Тамила, и все сходилось! Тот человек сказал, что он живет в Питере и знает о ее ребенке. В поезде я засомневался, что-то уж больно странно все выглядело!

– Ну и что?

– Ничего. Он пришел на встречу, я сказал ему, что никаких денег не дам, пока он не даст информацию. Ну, он повернулся и ушел. Он ничего не хотел мне продавать, никаких сведений! Он просто хотел выманить меня в Питер, где готовилось убийство депутата!

– Зачем?

– Чтобы запутать тебя, ментов, федералов и всех, кто будет искать убийцу! Садовников кинул «Власть и Деньги», у нас проблемы, и предполагается, что у нас с тобой роман. Почему я не могу пойти и застрелить его из… романтических чувств к тебе?

– А ты можешь застрелить кого-нибудь из романтических чувств ко мне?!

– Это и называется – подставить, Лера! – закричал Константинов. – Пацанят подставили, да еще и использовали по полной программе, и меня тоже! Да еще сделали так, чтобы ты обязательно об этом узнала! Даже билет подложили, видишь, какая забота!

– Ну и что, что?! – тоже закричала Лера. – Что из этого следует, я не понимаю!

Он помолчал.

– Ты знала, что у Тамилы Гудковой когда-то был ребенок? Знала, Лера?

Она не смотрела на него, курила и отводила глаза.

– Лера!

– Знала.

– Откуда?!

– Какая тебе разница?

– Это важно. Откуда ты знала, Лера?!

– Из досье, – сказала она неохотно. – Ты же знаешь Сосницкого! У него пунктик по поводу проверки. Всех проверяют, кто приходит на работу, всегда. Я по должности обязана знакомиться с досье. Я и знакомлюсь. А наша служба безопасности все раскопала.

– Лера, кто еще, кроме тебя, в редакции имеет доступ к файлам службы безопасности?

– Никто.

– Точно?

– Ну, только… – она осеклась и посмотрела на Константинова. – Этого быть не может, Саша.

– Может, – сказал Константинов упрямо. – Никто не мог вытащить диск из машины этого придурка-программиста, не зная, что не работает сигнализация. Никто не мог подложить этот самый гребаный диск на стол к Марьяне, а он был здесь именно в это время! Никто не имеет доступа к файлам. Начальник службы не в счет, если бы он подворовывал информацию, он бы давно стал королем шантажа, а ничего этого нет. Никто, кроме него, не мог взять у меня из ящика стола этот проклятый билет. Не возбуждая подозрений взять, понимаешь?..

Он помолчал, потом встал и быстро попил воды из лейки, которой Лера поливала цветы. Утер рот и посмотрел на нее.

– Все это планировалось заранее. Все подгонялось одно за другим, и программисты, и я, и ты. – Он улыбнулся. – Моей матери приснился сон, что она коляску катает, а в ней ребенок. И соседка ей говорит, откуда, мол, взялся ребенок, ведь никто вашу невестку беременной не видел!.. И я сообразил. Никто не видел Тамилу беременной. Никто об этом ничего не знал, кроме тебя и… него.

– Но он не мог этого сделать!

– На курок нажать не мог, – поправил Константинов, – и, видимо, не нажимал. Но участвовал – точно.

Они еще подумали, а потом посмотрели друг на друга.

– И что делать? – тоненьким голосом спросила Лера. – Сами мы не справимся. Доказательств-то никаких нет.

– Когда ты встречаешься с Башировым?

– Завтра в три.

– Вот завтра в три ты у него и спросишь, что мы должны делать. Я думаю, что дальше это уже не наше дело.

– Этого не может быть, – сообщила Мелисса Синеокова пожилой врачихе, – этого просто быть не может!

– Почему? – спросила та, перестала писать и подняла очки на лоб.

В очках отразилось больничное окно, наполовину замазанное белой краской, выше краски синее небо и зеленое дерево. И небо, и дерево извивались во врачихиных очках, как будто плавали.

– Потому что этого не может быть, – упрямо сказала Мелисса и покосилась на свою книжку, которая торчала из врачихиной сумки.

Вот интересно, узнает она меня или не узнает? И если узнает, что она обо мне подумает? Что я гулящая? Сумасшедшая? Истеричка? Наркоманка?

Помедлив, врачиха снова опустила очки на нос и приготовилась писать.

– Я абортов не делаю, – сказала она довольно холодно. – Так что вам придется обратиться к кому-то еще.

Каких еще абортов?!

От этого кошмарного слова Мелисса покрылась холодным потом и ее сильно затошнило.

Так сильно, что она вскочила с места и ринулась к раковине, полускрытой раздвижной белой ширмой. Добежав, она взялась за нее двумя руками, наклонилась, и сухие спазмы волной прошли по животу и горлу. Мелисса тяжело задышала ртом.

Врачиха со своего места наблюдала за ней, и вид у нее был скептический.

Мелисса перестала тяжело дышать, зато начала икать, и отра-зившееся в зеркале бледное лицо с каплями пота на переносице, с синевой под глазами, с родинкой на щеке, у губ, показалось ей отвратительным.

Нет, нет, она не хочет делать аборт, она ни за что не согласна на аборт, она… умрет, если еще хоть раз в жизни услышит это слово – аборт!

– Может быть, выпьете воды? – спросила врачиха. В голосе звучала сплошная ирония. – Что это с вами? У вас уже были признаки токсикоза? Восьмая неделя – самое для него время!

– Для кого? – хрипло спросила Мелисса, открыла воду и умылась. На бортике белой раковины стояла металлическая кювета, а в ней что-то лежало. Мелисса не могла смотреть на то, что в ней лежало.

– Для токсикоза, – пояснила врачиха, наблюдая за ней. – Я вызову сестру, она даст вам успокоительное.

И потянулась к телефону.

– Не-ет! – завопила Мелисса.

Вот только сестры с успокоительным ей не хватало! Она и так по коридору прошмыгнула мышкой, в очках и в платке, и сдернула амуницию, только когда за ней закрылась дверь и она поняла, что одна в кабинете с наполовину закрашенными окнами, то есть не одна, а с врачихой, которая за ее манипуляциями следила с интересом. И в консультацию она приехала под вечер, так, чтобы было поменьше народу, чтобы никто ее не заметил, не узнал, не стал просить автограф – в гинекологическом отделении!.. В карточке у нее было написано, что она Людмила Голубкова, а никакая не Мелисса Синеокова, и у нее была надежда, что врачиха ее так и не узнает – а вдруг повезет?!

– Слева чистое полотенце, – не вставая, сказала врачиха. – Вытрите лицо и вернитесь ко мне, пожалуйста.

Мелисса послушно вытерла лицо и вернулась на жесткий клеенчатый стул.

– Так, – сказала врачиха. – Значит, если вы хотите, я напишу вам направление на аборт. Это в том случае, если вы не пойдете в платную.

– Какой аборт? – тупо спросила Мелисса.

Врачиха сняла очки и резким движением положила их на бумаги.

– Послушайте, женщина, – начала она решительно, – я не понимаю причин вашей истерики. Ну, что такое случилось? Ну, ну! У меня есть время, прием все равно уже закончен, а муж позвонит, когда приедет. Меня на дачу забирает муж, – зачем-то пояснила она. – Так что говорите мне, в чем дело. Ну?

– Этого не может быть, – как попка-дурак повторила Мелисса Синеокова, знаменитая писательница.

– Чего?.. – спросила врачиха с раздражением.

– Я не могу быть беременной.

– Отчего же?!

Мелисса подняла на нее глаза. Врачиха смотрела на нее, губы ее кривились, и пучок на голове подрагивал язвительно. И вообще вся она была, как из фильмов пятидесятых годов, – уверенная, пожилая, скептическая и какая-то очень успокаивающая.

– Так. Я слушаю. Почему не может быть?

Мелисса Синеокова, знаменитая писательница, залилась слезами. Она вдруг зарыдала, да так сильно, что в горле у нее забулькало, и слезы как-то сразу закапали на стол, на календарь со снегирем, который лежал у врачихи под исцарапанным плексигласом. Мелисса смахивала горячие капли ладонью, и ладонь тоже стала мокрой.

Врачиха все смотрела на нее.

– Ну, я поняла, что ты переживаешь, – безжалостно сказала она. – Дальше-то что?..

Не могла же Мелисса прямо тут, в этом кабинете, рассказать незнакомому человеку про Садовникова, про тот аборт, и еще про то, что у нее не может быть детей, про недавний плен, про Ваську, который сказал, что он с ней больше не может, потому что чувствует… зависимость, как наркоман!

– Ничего я не поняла, – нарушила молчание врачиха, – а ты говорить не хочешь!.. Ну! Я тебя слушаю!

– Я не могу быть беременной, – сказала Мелисса мрачно. – Вы просто ошиблись.

– Так, – помолчав, выговорила врачиха. – Я ошиблась. Ну а ты зачем ко мне пришла? На плановый осмотр или как?

– Я… мне показалось.

– Что тебе показалось?

– Ну… это самое. Вы знаете что. Я сделала тест и пришла.

– Так. Что показал тест?

Мелисса перестала рыдать и уставилась в окно, закрашенное белой краской. Там была крохотная дырочка, и в эту дырочку видно зеленый лист.

С ней уже давно никто не разговаривал таким тоном. Давно – с тех пор, как она начала писать, а прошло уже лет восемь!

Она начала писать, к ней «пришла слава», как выражались журналисты, и все стали уважительны, вежливы и любезны.

– Ну, так что тест? – поторопила врачиха. – Ты говори, говори, а то муж уже скоро приедет!

Нет, давно, давно с Мелиссой не разговаривали таким тоном! Впрочем, сама виновата, поехала не в модную клинику, где за визит берут триста долларов, а в районную консультацию «по месту жительства», где в коридоре стоят казенные дерматиновые стулья, где на двери висит «График приема беременных», где сердитая уборщица возит по линолеуму коричневой мешковиной, намотанной на швабру, и покрикивает на смирных теток из очереди: «Ноги примите, женщина! Понатащат грязи, а ноги не убирают!»

Мелисса приехала сюда именно потому, что ей хотелось сохранить инкогнито. В модной клинике ее моментально раскусили бы, это уж точно!..

– Так, – сказала врачиха. – Ты не хочешь говорить?

– Не хочу, – сказала Мелисса.

– Что показал тест, который ты сделала?

– Что я беременна, – бухнула бедная знаменитая писательница, с которой произошло то, что произойти не могло ни при каких обстоятельствах.

– И что тебя так… напугало?

– Этого не может быть, – выговорила она упрямо.

– Послушай, – сказала врачиха. – Тебе не пятнадцать лет, и ты не бездомная кошка. Тебе тридцать… – она заглянула в карточку, – пять, и ты писательница.

Мелисса вздрогнула и уставилась на нее.

– У тебя что, муж урод?

– Н-нет, не урод.

– Или ты с ним не спишь?

– Сплю, – повинилась Мелисса.

– А тогда почему не может быть? Если ты спишь с мужчиной, то в свои тридцать пять лет ты должна примерно представлять себе, что от этого бывают дети. Ты что, не представляла?

– У меня бесплодие! – закричала Мелисса. – У меня десять лет назад был аборт, и после него…

– Да это все в карточке написано, – хладнокровно сказала врачиха. – Ты же тогда у нас на учете была! Или забыла?

Ничего она не забыла, это невозможно забыть!..

– Тогда почему у тебя истерика? Я не понимаю. Если хочешь делать аборт, делай, но я бы тебе не советовала. Все-таки ты не девочка уже, и наступит ли новая беременность, неизвестно. Я бы советовала тебе рожать. – И она снова нацелилась на свою ручку, чтобы продолжать писать.

Мелисса смотрела на нее и медленно, очень медленно осознавала масштаб случившегося.

Вряд ли врачиха ее обманывает. Вряд ли она ошибается. Вряд ли ошибаются все – и тест, и врачиха, и она сама, потому что в последний месяц с ней явно творилось что-то странное. Она, конечно, о ребенке и не думала, потому что знала, что «этого не может быть», но вдруг есть?!

Вдруг?!.

– Поверь мне, – опять начала врачиха, – никогда не будет подходящего времени. Всегда будут несделанные дела, нерешенные вопросы и упущенные возможности. Никто не собирается рожать детей сейчас, но все собираются годика через два или три. Но если ребенок уже есть, имеет ли смысл от него избавляться?!

– Избавляться?! – вскричала Мелисса. – Да что вы такое говорите?! Да как вы могли подумать?! Да я ни за что!.. Никогда!..

Тут ей померещилось, что сейчас, в этом кабинете, ее опять заставят сделать аборт, и она вскочила, метнулась к двери и выбежала бы, если бы врачиха ее не удержала.

– Тю-ю! Прыткая какая! Ку-уда! А ну, сядь! Сядь, кому говорю!

Мелисса отрицательно помотала головой, держась за дверную ручку.

– Тебе, девушка, лечиться нужно, – строго сказала врачиха. – У невропатолога. Курс пройти. А то ребеночек выйдет нервный! Ты что?..

При слове «ребеночек» Мелисса присмирела, посмотрела на открытую дверь, тихонько притворила ее и вернулась на стул. И улыбнулась.

– У меня ведь не может быть детей, – тихо сказала она. – Если у вас карточка, в ней должно быть написано.

– У меня карточка десятилетней давности, повторяю. За десять лет что угодно могло произойти!

– Но мне сказали – никаких надежд!

– Да мало ли что тебе сказали! – фыркнула врачиха. – Сказали ей! Кто тебе сказал, господь бог?! Только он знает, есть надежда или нет ее, а кроме него, разве кто-нибудь что-нибудь знает?!

Сознание как будто по капле впитывало новость, в которую Мелисса до конца еще не поверила. Капли падали, губка намокала, вот-вот промокнет совсем, и капли опять польются наружу, и придется смахивать их с плексигласа, которым был накрыт стол и календарь со снегирем.

– Значит, вот тебе направления на анализы, все сделаешь и придешь. Или ты в платную теперь пойдешь?

Теперь ей нужно срочно идти к Василию, и больше никуда ей идти не нужно!

– Анализами не пренебрегай, ты не девочка, тебе нужно будет за собой последить. Вот и вот. Кровь сдашь натощак. Ну, а если в платную хочешь, то и скатертью дорога! Может, оно и лучше, потому что у нас народу всегда много, это сегодня ты так удачно попала. – Врачиха положила перед ней исписанные листки, подумала и спросила: – Так я и не поняла, ты рада или не рада?

Мелисса посмотрела на нее. Потрясение оказалось слишком сильным, и говорить ей было сложно.

– Я и сама не знаю, – призналась она. – Я… не ожидала.

– Так, – то ли согласилась, то ли не согласилась врачиха. – Ну, значит, ты рада. Будем так считать. Книжку-то подпишешь мне? Ох, нравятся мне твои книжки! Мы всей поликлиникой читаем! Новую когда ждать?

Мелисса нацепила на лицо улыбку, которая означала «даешь знаменитость». Улыбка вышла кривоватой, но все же кое-как получилась.

У нее будет ребенок?! У нее?! Маленький, теплый, пахнущий чистотой, требовательный, орущий, сморщенный, красный – ее собственный?!

– Новая книжка будет в конце месяца, – отрапортовала она и перестала улыбаться улыбкой знаменитости. – Давайте скорее, я подпишу! Конечно, подпишу, Галина Дмитриевна!

– Ого! Ты даже знаешь, как меня зовут!

Мелисса выхватила из сумки ручку, Васькин подарок, уронила кошелек, полезла за ним под стол и оттуда, из-под стола, спросила еще раз, не выдержала:

– А вы точно не ошибаетесь?

– Я сорок лет работаю, – отрезала врачиха. – Я не ошибаюсь.

– Точно?!

– Подписывай! – прикрикнула та. – Муж скоро приедет! И не психуй так, это нехорошо. И для тебя нехорошо, и для ребенка. И если куришь, бросай, придется пока воздержаться.

Мелисса вышла из поликлиники в тепло и ровный закатный свет летнего вечера и влезла в свою машину.

Она не будет психовать, это нехорошо для нее и для ее ребенка!..

Она опустила козырек и посмотрелась в маленькое зеркальце, приклеенное с той стороны. В зеркале отразилась она сама, такая же, как всегда, только бледная немного. Мелисса повернулась сначала правой стороной, а потом левой и еще посмотрела. Нет, ничего особенного. Ни на лбу, ни на щеках у нее не было написано, что она теперь ждет ребенка.

Мелисса вернула козырек на место, посмотрела прямо перед собой, повертела головой, а потом осторожно опустила глаза вниз.

Живот, а на животе майка. Тоже, в общем-то, ничего особенного.

Глаза начали косить от напряжения.

Не может быть, чтобы там, под майкой, внутри ее был ребенок. Ее собственный ребенок, непонятно откуда там взявшийся.

Нет, в теории понятно, а головой – не осознать.

Мелисса потрогала живот. Это есть, но этого не может быть, какая замечательная формула!..

Нужно куда-то ехать, что-то делать, нужно как-то жить дальше, а она решительно не может. Как можно просто жить дальше, зная то, что у нее внутри теперь ребенок?! Может, маме позвонить? Или Лере Любановой? Рассказать обо всем?

Нужно ехать к Ваське, вот что, решила Мелисса Синеокова. Немедленно.

Она завела мотор и посмотрела на часы, чтобы узнать, сколько времени и где он может быть. Часы показывали какое-то время, но она не поняла, какое именно. Судя по тому, что светло, еще не поздно, и он, должно быть, на работе. Позвонить по телефону и спросить, где он есть и когда он приедет, и не собирается ли задержаться, и попросить его приехать побыстрее, она не сообразила.

Она вообще плохо соображала нынешним вечером.

Раз он на работе, значит, нужно ехать за город, на этот его металлургический завод, который не близко, в Электростали.

Значит, что нужно делать для того, чтобы ехать к Ваське?..

Ах да. Передвинуть рычаг, нажать на газ, крутить руль и смотреть по сторонам.

Мелисса начала с конца, то есть стала смотреть по сторонам.

Из подъезда с облупленным белым козырьком вышла врачиха Галина Дмитриевна с сумками и пошла в ее сторону. Мелисса, в полной уверенности, что она идет к ней, уже приготовилась было гостеприимно распахнуть дверь, как вдруг врачиха погрузилась вовсе в другую машину. Машина завелась и поехала, а Мелисса даже обиделась немного – почему врачиха села в чужую машину?..

Ах да. Это, должно быть, муж приехал. Она все говорила, что за ней должен приехать муж.

У нее будет малыш, очень скоро, через несколько месяцев. Он будет разевать беззубый младенческий ротишко, улыбаться и пускать пузыри. Мелисса купит ему комбинезон с Винни-Пухом на попе и осликом Иа на животе, стеганое одеяльце, чтобы ему было тепло спать, станет сидеть рядом и петь песенку про месяц, который светит на землю. Еще она будет читать ему сказку про Крошку-Енота, про Муми-Тролля и про собаку, которая несла через речку мясо и уронила его в воду. А он будет слушать, ее собственный, маленький, смешной человечек, так похожий на Ваську!

Ну конечно же. Вот про что она забыла!.. А это, наверное, главное.

Он не только ее собственный, он ведь еще и Васькин! А Васька так ничего и не знает!..

Передвинуть рычаг, нажать на газ, крутить руль и смотреть по сторонам.

Вот сейчас она все это и проделает. Она должна быть осторожной и не психовать, и тогда все будет хорошо. А если она будет психовать, то навредит ребенку. Ее и Васькиному ребенку!..

Она вырулила с пятачка перед поликлиникой, внимательно посмотрела по сторонам и выехала на шоссе.

Человек, который следил за ней из своей машины, неторопливо отъехал от тротуара, посигналил какому-то нахалу и пристроился ей в хвост. Он все время видел ее джип, ярко-красный и довольно тяжелый, совсем не женский. Она ехала в левом ряду, как видно, спешила куда-то.

Довольно скоро он понял, что она направляется в сторону МКАД, следовательно, собралась за город. В его планы это никак не входило, и, подумав, он решил ее отпустить.

Он перестроился, зарулил под мост и выехал в обратную сторону.

Теперь, когда не нужно было следить за ее машиной, он расслабился, включил музыку погромче и закурил.

Он подождет ее возле дома, только и всего. Сегодня или завтра, какая разница.

Он сделает свое дело, а спешить ему некуда. В первый раз не получилось, значит, получится во второй, нужно только иметь терпение. А время ждет, он знал это совершенно точно.

В тот момент, когда Мелисса Синеокова с Кольцевой повернула на Горьковское шоссе, с другой стороны эстакады на МКАД въехал Василий Артемьев, который возвращался с работы в очень дурном расположении духа.

Он включил «поворотник», отметив боковым зрением, что на Горьковскую трассу съезжает алая машина, очень похожая на Мелиссину, еще больше от этого расстроился и поехал домой.

Ресторан был шикарный, настолько шикарный, что обычно самоуверенная Лера Любанова чувствовала себя не в своей тарелке. Все ей хотелось в зеркало посмотреть, как она выглядит со спины и нет ли у нее каких-либо изъянов.

Она точно знала, что изъянов никаких нет, ибо костюм выбирался вдумчиво и осознанно. Никакие протуберанцы последних дней не могли вывести ее из себя настолько, чтобы она пришла на встречу с Ахметом Башировым в несовершенном виде.

Глаголы несовершенного вида, припомнилось ей. Есть глаголы совершенного вида, есть несовершенного.

Она – глагол совершенного вида.

Он сидел напротив нее и тоже имел вид этого самого глагола.

– Называйте меня просто по имени, – любезно сказал он, когда Лера первый раз к нему обратилась. – У меня сложное отчество. Могу я тоже называть вас по имени?

Она пожала плечами:

– Называйте, если вам так удобнее.

План у нее был такой. Раз уж он согласился на встречу, нужно сразу брать быка за рога. Нужно объяснить ему все события последних дней и посмотреть… посмотреть, как он станет, ну, скажем так, реагировать. Если реакция будет правильной, можно будет изложить свои подозрения и снова послушать, что он скажет, уже насчет подозрений. Если реакция будет неправильной…

Впрочем, кто знает, какая у них, у великанов и исполинов, реакция правильная, а какая неправильная?! А этот конкретный великан и исполин еще и восточных кровей, то есть человек решительно никому не понятный, и что у него на уме, наверняка не может догадаться даже родная мать!

Изыскания Константинова свелись к следующему: печальные бандерлоги завывали, что их «подставили», что они «не знали», что «чела» – человека, который сделал заказ, – они никогда не видели и даже не слышали, вся «инфа» пришла «по мылу», «бабла» они так и не получили, в Питере «засосали два батла водки, а после отпили пивка» и несолоно хлебавши отправились в Первопрестольную.

В преступлении, которое произошло у Леры на глазах, присутствовало даже нечто залихватское, эдакое – а вот как мы этого вашего павлина при всем честном народе взяли и завалили! А?! Каково?! Да еще и к павлину Лера не испытывала не то чтобы теплых, но и вообще каких-либо чувств, кроме мрачного раздражения и неудовольствия. Если бы не история с деньгами и Левушкой Торцем, если бы не то, что все совершилось у нее на глазах, если бы не Боголюбов, сообщивший, что Лерина газета втянута в некую непонятную игру, ей вообще было бы наплевать!..

– Наплевать, – повторила она вслух.

– Простите?..

– А… извините, это я… про себя.

– А мне показалось, вслух, – размеренно сообщил Баширов. – Вы уже выбрали?

Лера даже не сразу сообразила, что именно она должна выбирать, и только потом обнаружила «карту», роскошно переплетенную, тяжелую, с тиснением и завитушками, впрочем, очень умеренными, по краям.

Ах да!.. Меню! У нас же обед!

Хотя, как она станет есть в его присутствии, Лера понятия не имела. Есть мужчины, действующие на женщин таким особенным образом, что есть в их присутствии невозможно. Ну, просто потому, что под его взглядом даже представить себе нельзя, как именно она станет запихивать в рот кусок, внимательно следя, чтобы не капнуть на пиджак, а потом еще жевать и глотать!

Впрочем, сказано – обед, значит, обед, и чашкой кофе отделаться нельзя.

Названия блюд были до того цветисты, что Лера даже растерялась немного. Нет, попадались, конечно, знакомые слова, самым простым и понятным из которых было «лобстер», но, составленные вместе, они представляли собой сплошную загадку.

Лера еще немного поглядела в меню, а потом решила, что пора вступать в игру.

Блямс! Первый раунд под названием «Разведка боем».

– Вам ведь знаком этот ресторан?

Исполин, титан, стоик и Прометей в одном лице взглянул на нее с интересом:

– Ну да.

– В таком случае, – тут Лера улыбнулась чарующей улыбкой, – посоветуйте мне, что здесь вкусно. В этой книге, – и она кивнула на переплетенную «карту», – я ничего не понимаю.

Баширов не принял подачу, как будто у него в ухе тоже ударил «блямс», то есть «первый раунд», и он решил, что правила будет устанавливать только он, и больше никто.

Он глянул в сторону. Даже голову не повернул, а просто глянул, и в ту же секунду подлетел метрдотель – не просто какой-то там официант, а именно «мэтр», во фрачной паре и белых перчатках.

Подлетевши, он округлил руки в локтях и заботливо наклонился над Ахметом Салмановичем.

– Помогите госпоже Любановой разобраться в меню, – попросил Баширов. – Она в нем ничего не понимает.

«Мяч на стороне противника, – послышалось Лере, – удар по воротам, защита делает ошибку за ошибкой, удар, еще удар, гол! Го-о-ол!!!»

Ничего не скажешь – чистый гол. Пусть официант подойдет, потому что Любанова ничего не понимает! Отличное начало переговоров.

Метрдотель перепорхнул с того края стола на этот и склонился над Лерой в озабоченном поклоне – как это можно, помилуйте, ничего не понимать в такой превосходной итальянской кухне, которой славится их ресторан!

Ну, тут уж Лера не дала маху. Тут уж мяч к ней вернулся – кажется, это называется «вбрасывание», – она «вбросила» и заказала «правильно».

После того как несколько удивленный «мэтр» отбыл со сделанным заказом, воцарилось молчание. Баширов сидел как истукан. Лера оглядывалась по сторонам.

По сторонам все было очень красиво. Стиль – итальянский палаццо, то есть плитка, натуральный камень, чугунные решетки, высоченные потолки с плафонами и тихая музыка, струящаяся как будто из стен. Все как надо. В Москве появилось множество мест, где можно не просто вкусно или изысканно, а именно «богато» поесть, и это как раз одно из них.

Странно, что у Баширова не спросили, что он будет есть, но, видимо, это особый «знак», свидетельствующий о том, что Ахмета Салмановича здесь так хорошо знают, что готовы угодить ему даже без всяких просьб с его стороны.

Пока они молчали – Лера довольно раздраженно, а Баширов с совершенно непроницаемым видом, – им принесли «аперитив».

Ох уж эти китайские церемонии, аперитивы-дижестивы, сорок пять вилок и сорок пять ножей с каждой стороны тарелки, бокал под красное вино, бокал под белое, стакан под минеральную воду «с газом» и под минеральную «без газа», столовое серебро, льняные салфетки, заботливые официанты, которые подают еду так, как будто укачивают младенца!..

Данный конкретный «аперитив» подавали в пузатых, тонконогих бокалах. До половины в бокале было что-то, похожее на варенье, и сверху тонкой струйкой еще наливалось очень холодное шампанское.

Лера попробовала – вкусно.

– Это клубника со льдом, – пояснил Баширов неожиданно.

– Где?

– В бокале. Сначала кладут клубнику с ледяной крошкой, а потом доливают шампанское. – Он помолчал и добавил: – У вас был озадаченный вид.

Го-о-ол!!! Го-о-ол!! Да, сегодня оборона у наших явно хромает. Уйти на перерыв с таким разгромным счетом нашим ребятам будет не слишком-то приятно. Впрочем, есть! Есть еще возможность отыграться, и мы все надеемся, дорогие радиослушатели…

– Я не бываю в таких ресторанах, Ахмет Салманович, – сказала Лера со светлой улыбкой. – Я не могу себе это позволить, а потому и не знаю, на какую именно крошку наливается шампанское!

И вообще я работающая женщина, причем не просто работающая, а много работающая. Я хорошо зарабатываю, и на машине меня возит водитель, а в офисе встречает охранник, но живу я только на то, что заработаю! И если вы не знали или забыли, что полно людей в этой стране живет именно на то, что зарабатывает, – ну, так уж вспомните или узнайте! Я не хожу по таким ресторанам, и метрдотели не знают меня в лицо, и в меню я ничего не понимаю, и это не хорошо и не плохо. Это просто свидетельствует о том, что мы живем разными жизнями и в разных мирах, и мой мир недоступен вашему пониманию, как и ваш мир совершенно недоступен моему! И что здесь такого?.. И кто в этом виноват?..

– Ну, вот и отлично, – словно опять согласился с ее мыслями Баширов. – Давайте поговорим, Валерия?

– Когда вы называете меня Валерией, мне хочется немедленно запеть.

– Вы вполне можете запеть…

Лера улыбнулась.

У него есть чувство юмора, и это… странно.

– Боюсь, что тогда нам точно не удастся поговорить. От моего пения мрут не только официанты в дорогих ресторанах, но мухи, и даже пауки.

– В самом деле?..

Лера осторожно поставила бокал на длинной-предлинной и тонкой-претонкой ножке на белый лен скатерти. Официант за ее спиной сделал неуловимое движение.

– Ахмет Салманович, я просила господина Боголюбова устроить мне встречу с вами с единственной целью. Я надеялась заинтересовать вас убийством Садовникова, чтобы вы помогли мне выйти из странного положения, в котором я оказалась. Положение до того странное, что мне иногда кажется, что все это происходит не со мной.

– Вот совпадение, – пробормотал титан и стоик, – мне иногда тоже так кажется.

Лера не дала сбить себя с толку.

– Незадолго, а точнее накануне, моего отъезда из Москвы в Санкт-Петербург, где у меня была запланирована встреча с Садовниковым, я неожиданно заподозрила, что Вадим Сосницкий собирается закрыть нашу газету. Я встречалась с ним в Лондоне для получения ценных указаний. Это обычная практика, примерно раз в месяц он приглашает меня на собеседование, но в этот раз он явно чего-то недоговаривал и вообще вел себя… нервозно. По договоренности с Вадимом я никого не ставлю в известность о содержании наших бесед, если они не касаются прямого газетного производства, и на этот раз я ни с кем не могла поделиться своими опасениями, не раскрывая источника. После разговора с Сосницким у меня возникли подозрения, что происходит что-то странное, и мне даже показалось, что он хочет… закрыть газету.

– «Власть и Деньги»? – удивился Баширов. – Закрыть? В первый раз слышу.

– Я решила, что он задумал некий тактический гамбит для того, чтобы услужить властям предержащим и с почетом вернуться в Россию не в качестве уголовного преступника, а в качестве уважаемого бизнесмена. Я несколько раз говорила с ним по телефону, и мне показалось…

– Что он собирается закрыть вашу газету?

Лера исподлобья посмотрела на Баширова и убрала за ухо кудрявую прядь.

– Ахмет Салманович, все, что я вам рассказываю, – строжайшая тайна. Никто не должен об этом знать. Особенно Вадим Сосницкий.

– С чего вы взяли, что мне можно доверять? Да еще… строжайшие тайны?

– Мне больше доверять некому, – решительно сказала Лера. – По крайней мере, в этом вопросе. А вы по воле случая оказались втянутым во все это дело, и деваться вам тоже некуда, потому что газета «БизнесЪ», которая, как всем известно, принадлежит именно вам, тоже вела – или ведет! – какую-то свою игру.

– Все мы ведем игру, – осторожно сказал Баширов.

Когда она вдруг заговорила о «тайне», он, грешным делом, подумал, что ей стало известно нечто из того, самого сокровенного, что было один-единственный раз сказано по очень секретному и очень охраняемому телефону в ухо Тимофею Кольцову и больше не повторено никому. Баширов понимал, что Лере ничего не может быть известно об этом, и все же на секунду усомнился.

Она казалась очень умной, решительной и энергичной. Он давно не видел такого сочетания – решительности и женственности, и оно его… развлекало. Пока еще ничего важного не было сказано и не нужно было всерьез вслушиваться в разговор, он все прикидывал, стоит ему завести с ней роман или не стоит.

Прикидывал со всех сторон.

Завести – вон какие тонкие пальцы, кудрявые волосы и очень голубые глаза. Одета безупречно, держится безупречно, порывиста и все время держит себя в руках, значит, темпераментна и горяча, когда нужно.

Не заводить. Много хлопот – она из другого стана, клана и т. д. Учитывая то, что он собирался сделать и о чем не было и не могло быть известно Лере Любановой, Баширов не хотел иметь дела с Сосницким еще и в этом смысле.

Завести – одному надоело, а кандидаток на почетное место «подруги жизни олигарха» не находилось. То есть они были, конечно, но все такие, которые никуда не годились, и Ахмет Салманович это отлично понимал. Девушки «из высшего общества», отравленные деньгами и пресыщенные жизнью, его не интересовали по определению. Бойкие и пробивные цыпочки «из низов» с их уловками, вроде визитных карточек, где написано «Мила Грушина, журналистка» или балерина, или дизайнер, или художник, или менеджер, или модель, казались ему слишком… линейными. Последних он уважал больше, хотя бы за то, что они пробивались сами, а не с помощью папиных кошельков, но всерьез воспринимать их белокурые волосы – почему, почему всегда белокурые?! – силиконовые груди и искусственно увеличенные губы не мог. То ли восточная кровь себя показывала, то ли воспитание, но ничего, кроме отстраненной брезгливости и осторожного любопытства, он к ним не испытывал.

Или ну его к черту, этот роман, отнимет время и некоторую часть душевных сил, а в результате останешься один и у разбитого корыта. Тогда зачем?.. Зачем, если ты сейчас один, но корыто хотя бы цело!

Или, наоборот, сейчас самое время, потому что годы идут, он не молодеет, а эта голубоглазая подходит идеально – из хорошей семьи, замужем никогда не была, никаких побочных детей или странных связей, никаких темных пятен. Биография чиста и красива – училась, выучилась, заработала, сделала карьеру. Все ее досье уместилось на нескольких страницах, и там не было ни слова о ее связи, к примеру, с Сосницким, а это очень важно. Баширов не мог позволить себе подобрать то, чем уже попользовался Сосницкий, как бы цинично это ни звучало!

Или ну его, этот возможный роман, и не нужно морочить себе голову, а просто получить удовольствие от обеда с красивой женщиной, так сказать, в общественном месте, а потом вернуться в офис, быстренько сколотить еще пару-другую миллионов и начать решать свои проблемы, связанные с убийством Германа Садовникова?..

Баширов знал, кто убийца, знал мотивы, знал все, и это вовсе не свидетельствовало о том, что его проблемы решены!.. Ну да, убийцу он отдаст тем, кто разыгрывал карту «демократических выборов», но это ничего не изменит. Игру нужно начинать заново, выстраивать все сначала, а времени мало, нет почти!

Кроме того, еще стоит удостовериться в том, что она сама, Валерия Любанова, ни в чем не замешана, хотя, по большому счету, Баширову не было до этого дела – ну, замешана и замешана, дальше что?.. Мало ли кто и во что бывает замешан?!

– Почему вы на меня так странно смотрите? – вдруг спросила Лера Любанова, и Баширов моргнул. – Как будто хотите меня купить или продать на рынке!

Он усмехнулся – очень близко к истине, почти в самую точку!..

– Я не торгую людьми, – сообщил он галантно. – Расскажите мне, что именно вам известно. Ну, кроме убийства, которому мы оба были свидетелями.

Лера рассказала.

Она рассказала все, что знала, – потому что отступать ей было некуда.

Про то, как Алекс Killer Кузяев и Бэзил Gotten Пивных получили предложение написать голосовую программу, которая имитировала бы ее голос. Про то, как этот самый голос сообщил коммерческому директору, что необходимо подписать договор, и договор был подписан, и теперь финансовая служба «России Правой» требует вернуть какие-то мифические деньги, которые якобы пришли к ним на счета, хотя никаких денег не приходило.

Когда она рассказывала про деньги, Баширов вдруг усмехнулся и даже головой качнул, но она не стала уточнять, почему он качает головой. Она не хотела останавливаться и понеслась дальше, потому что вовсе не была уверена, что, остановившись, сможет продолжить рассказ!.. И она быстро договорила про то, как Александр Константинов оказался в Санкт-Петербурге в это же самое время. Про то, что Тамилу Гудкову шантажировали ее пропавшим ребенком и Константинов якобы улаживал там ее дела, про то, как она нашла его билет на поезд, а Марьяна у себя на столе диск с программой и что все это, скорее всего, было подброшено и подложено кем-то из своих, потому что в редакции не было никого, кроме сотрудников, а в ее кабинет вхожи всего несколько человек! И еще про Мелиссу она рассказала, и про ее похищение, и про волшебное спасение – просто так, потому что больше некому было рассказать!

Баширов слушал и в какой-то момент вдруг перестал жевать и лишь маленькими глотками отпивал из бокала вино.

– И вот что непонятно, Ахмет Салманович! Почему, ну почему в него стреляли именно перед гостиницей?! Ну как это могло получиться?! На глазах у вашей охраны и еще сотни людей!

– О том, что приеду я и, следовательно, моя охрана, стрелявший не мог знать, – сказал Баширов. – Об этом вообще никто не знал. Я изменил маршрут, уже когда мы проехали Дворцовый мост. Я просто сказал водителю, что мне нужно на Исаакиевскую площадь, и он меня привез. Так что предусмотреть это заранее было невозможно. А что касается сотни людей… это такой тактический ход, Валерия. Он как раз и добивался того, чтобы его видели. Это было задумано с самого начала.

– Как?!

– Он создавал себе алиби, – пояснил Баширов. – Ведь, согласитесь, если его видели в одном месте, то он никак не мог при этом оказаться в другом!

– В каком… другом?..

– Ну, один и тот же человек не мог быть одновременно в холле гостиницы и бежать в сторону Вознесенского проспекта, правильно? По-моему, уже всем, кто в курсе этого события, известно, что он убежал в сторону Вознесенского проспекта, об этом тридцать три раза говорилось в новостях!

– Ничего не понимаю, – сказала Лера.

– Все очень просто. Есть два человека, похожих друг на друга как две капли воды. Один из них на глазах у всех мирно разговаривает в холле. Другой в это время или несколькими секундами позже стреляет в Садовникова и убивает его. Разумеется, все свидетели скажут, что он мирно разговаривал и вовсе ни в кого не стрелял!..

– Позвольте, – растерянно сказала Лера, – как это возможно?! Это что, сериал, что ли? Какие… похожие как две капли воды?! Что за капли воды?! Еще скажите, что один из них после убийства впал в продолжительную кому и потерял память!

– Нет, не впал и не потерял. А похожие люди есть не только в сериалах. Например, бывают близнецы. Вы что-нибудь об этом слышали?.. О близнецах?..

Лера смотрела на него, и щеки у нее горели, и глаза голубели, и губы были очень яркими – от волнения.

Нет, пожалуй, все-таки нужно завязать роман с ней. Может, в конце и не окажется никакого разбитого корыта, а?..

– Ахмет Салманович, какие… близнецы?

– Близнецы-братья, – буркнул Баширов. – Ленин и партия – близнецы-братья! Кто более матери-истории ценен? Мы говорим «Ленин», подразумеваем что?

– Партия, – мрачно ответила Лера.

– Мы говорим «Партия», подразумеваем… что?

– Ленин, – сказала Лера. – Только не что, а кого.

– Согласен, – сказал Баширов.

Блямс! Гонг ударил во второй раз, послышались фанфары, начался второй раунд под названием «Сильный мужчина и слабая женщина, или Шерлок Холмс и леди Ватсон».

Вы спрашиваете, мы отвечаем. Вы ничего не понимаете, мы объясняем. Вы следуете за нашей мыслью, и она выводит вас на след коварного убийцы!

– Мне звонил Василий Артемьев, – сказала Лера задумчиво. – Это муж Мелиссы Синеоковой. То есть не то чтобы муж, но близкий человек. Он нашел ее дневник, где что-то было написано о Садовникове, еще в те времена, когда она работала в МИДе, и Герман тоже. Василий считает, что Садовников вполне мог быть причастен к похищению Мелиссы.

– Ваш Артемьев, не муж, но близкий человек, ничего знать не может. – Баширов чувствовал себя глубоко осведомленным, не столько благодаря дедуктивным способностям, сколько благодаря своей службе безопасности. Своей и Тимофея Ильича Кольцова. – Похищение нужно готовить, а Садовников ничего такого приготовить не мог. Кроме того, насколько мне известно из протокола, вашу подругу похитил какой-то ненормальный, а Садовников был вполне нормален!

– Из какого… протокола?..

– Милицейского протокола, Валерия, – наслаждаясь своим величием и немного стыдясь того, что так наслаждается, пояснил Баширов. – Или вы думаете, мы не ознакомились со всеми обстоятельствами дела? Ваша подруга как раз и попала в обстоятельства. Потому что оказалась рядом с местом преступления.

– Практически на месте, – сказала Лера. – Она на лавочке сидела, в скверике, как раз когда оттуда стреляли. Кстати, а почему он не промахнулся?! Или он профессиональный киллер, который за сто метров может попасть в десятку?

– Не было никаких ста метров, – сообщил Баширов. – Это ошибка. Стреляли с очень близкого расстояния, это данные экспертизы.

– Вы и с экспертизой тоже ознакомлены?!

– Не я сам, но… мои ребята, разумеется, ознакомлены.

– А если стреляли с близкого расстояния, почему охрана не помогла?!

– Чья охрана? Охранник Садовникова – ерунда, профанация. Моя охрана, не получив от меня распоряжений, действовать не могла. Я никаких таких распоряжений не давал.

– Почему?

– Потому что поначалу я не понял, в чью именно игру вмешался! Разумеется, моя охрана задержала бы всю шайку, но я понятия не имел, кто за ними стоит.

– Какую шайку? – выговорила Лера. – Ахмет Салманович, вы, по-моему, преувеличиваете!

– Я ничего не преувеличиваю, – ровным голосом сказал он и вдруг взглянул на нее пристальным взглядом. Лера занервничала:

– Что-то не так?

– Поужинаете со мной сегодня?

– Как?! Мы же обедаем!

– Когда придет время ужина.

Блямс, возвестил гонг. Раунд третий под названием «Непредвиденные обстоятельства, или Странные перспективы»!

Холеной рукой с полированными ногтями Ахмет Баширов достал сигарету. Лера проследила за рукой. Щелкнула зажигалка, потянуло сухим и приятным дымом.

– Мне некогда за вами ухаживать, – сказал Прометей, стоик и титан и слегка улыбнулся. – Не обессудьте. У вас есть время подумать, – он посмотрел на часы, – до вечера. Мы как раз во всем успеем разобраться. Если я вам не подхожу или есть прекрасный принц и день свадьбы уже назначен, вы можете сообщить мне об этом прямо сейчас. Или вечером, как вам будет удобнее.

Он отлично знал, что принца нет и день свадьбы не назначен.

Служба безопасности собрала очень подробное досье на Валерию Алексеевну Любанову.

Лера притихла, смотрела в скатерть, так что ему были видны только завитки волос на макушке, и лица не видно вовсе.

Она думала: «Все это происходит не со мной. Так не бывает».

Он думал: «Откажется, буду чувствовать себя идиотом. Я никогда не чувствовал себя идиотом».

Чтобы заглушить невесть откуда взявшееся чувство страха – ведь не судьба же решалась, на самом-то деле! – Баширов сказал, стараясь быть очень незаинтересованным:

– А слух о том, что Сосницкий собирается закрыть газету, вы поймали верно. Только он не собирается ее закрывать. Он собирается ее продавать.

– Кому?!

– Мне.

Блямс! Гонг возвестил, что началось следующее действие под названием «Оптимистическая трагедия».

– Вы хотите купить «Власть и Деньги»?!

– Фактически уже купил. Осталось только уладить всякие бумажные формальности.

– Ахмет Салманович, но… как это возможно?!

– А что в этом невозможного?! Сосницкий всю жизнь поддерживал правых и очень злил власти. Он решил перестать их поддерживать и тем самым автоматически перестать злить власти. Все очень просто.

– Зачем вам наша газета?!

– Зачем вообще газеты?

– Ахмет Салманович!

– Валерия Алексеевна!

– Вы собираетесь купить «Власть и Деньги», чтобы закрыть?!

– Я уже купил «Власть и Деньги», чтобы делать на ней деньги и получить власть, так сказать, над сердцами и умами читателей.

Она посмотрела на него – нет, не смеется, хотя кто их разберет, восточных людей!

Мозг у нее вдруг как будто очнулся от некоей романтической грезы, в которой пребывал после предложения «поужинать сегодня вечером». Баширов предложил ей себя, и было от чего надолго впасть в задумчивость, но то, о чем он говорил сейчас, тоже требовало немедленного осмысления.

– Боголюбов знал о том, что вы покупаете нашу газету?

– Бог с вами, Валерия, – миролюбиво сказал олигарх, – кто такой Боголюбов?

– Ваш главный редактор.

– Я не советуюсь с главным редактором газеты «БизнесЪ» по стратегическим вопросам.

– А Садовников? Садовников знал?

Баширов подумал немного.

– Наверное, вполне мог, если Сосницкий счел нужным сообщить ему о наших переговорах.

– А почему он предпочел для своей предвыборной программы именно «БизнесЪ», а не «Власть и Деньги»? Ведь обе газеты теперь фактически принадлежат вам?

– Окончательно вопрос о покупке вашей газеты решился после его смерти. И потом, я сделал ему предложение, от которого он не смог отказаться. Есть такие предложения, Валерия Алексеевна, от которых отказываться нельзя.

– Мне об этом известно.

– Очень хорошо.

Лера еще подумала.

– А могло быть так, что Садовников, получив от вас такое… звездное предложение, решил нашу газету немножечко надуть? Ну, просто в свою пользу надуть. По мелочи, на несколько сотен тысяч долларов.

– Вполне могло, – согласился Баширов. – Он пакостничал именно по мелочи, этот ваш Садовников. Но если вы имеете в виду, что Садовников хотел взять с вашей, то есть с моей газеты «Власть и Деньги» некую мифическую сумму, вы ошибаетесь. Вряд ли можно получить деньги, когда нет документов о том, что они поступили. Никаких документов нет. Покойный Герман Ильич, дурашка, просто собирался испортить вам репутацию. Затеять шумиху – с упоминанием вашего имени, конечно! – о том, что вы украли вот те самые несколько сот тысяч. Доказательств нет, подтверждений тоже, но, как в анекдоте про серебряные ложки, которые нашлись, осадок неприятный остался. Вполне возможно, что осадка было бы так много, что я, как новый хозяин, просто избавился бы от нечистоплотного работника, который то ли крадет со счетов деньги, то ли не крадет, кто его знает!..

– Да, но тогда выходит, что мои программисты, ну те самые, что подделывали мой голос, – растерянно начала Лера, – связаны с Садовниковым? Это он предлагал им деньги за подделку, он вызвал их в Петербург, он оставил их с носом и не дал ни копейки?! А тогда кто подложил Марьяне диск? Ведь когда мы нашли диск, Садовникова уже не было в живых!

– Вот именно. Поэтому вот это уже проделал вовсе не Садовников.

– А… кто?

Баширов посмотрел на нее, а потом на часы.

– Если вы сейчас позвоните в редакцию и попросите всех участников событий к пяти часам собраться в вашем кабинете, я думаю, нам удастся все разъяснить.

– Каких участников, Ахмет Салманович?

– Всех, кто так или иначе связан с этим делом. Ваших заместителей. Креативного директора, коммерческого директора. Ту дамочку, у которой был ребенок в Санкт-Петербурге. Того, кто подписал липовый договор. Всех.

Лера печально покачала головой из стороны в сторону. Все это ей страшно не нравилось, но она ничего не могла поделать!

Явное преимущество на стороне противника. За весь матч наши ни разу не смогли реализовать голевую ситуацию, да и, по правде сказать, таких ситуаций у наших ворот было значительно больше, чем у ворот противника.

– И вы думайте, думайте! – велел Баширов. – Насчет ужина думайте.

– Ахмет Салманович, зачем вы все так усложняете?..

Он улыбнулся.

– Упрощаю, – сказал он, и глаза у него стали веселые. – Я все упрощаю, Лера. Ведь если мы с вами пойдем традиционным путем, мы до конца жизни можем не дойти. А мы оба очень занятые люди.

Она смотрела на него во все глаза.

Поколесив по городу с поэтическим названием Электросталь, Мелисса подъехала к проходной и в лобовое стекло внимательно изучила будку со шлагбаумом, железные, крашенные в зеленое, ворота, кудлатую собаку, которая зевала за сеткой и все намеревалась завалиться на бок поспать и не заваливалась – от лени. Перед будкой был стенд с набранной выпуклыми буквами надписью «Наши передовики», а под ней несколько фотографий, прикрытых от дождя и ветра пластмассовыми крышками.

Ворота тем временем открылись, и из них выкатилась огромная фура, груженная чем-то тяжелым. За воротами простирался асфальтовый заводской двор, по которому бегала еще одна кудлатая собака, точная копия первой, а в центре красовалась композиция из серпа и молота, только почему-то не красного, а серебряного колера. Вокруг композиции была раскинута клумба, а на клумбе цветы. Справа двухэтажное зданьице с табличкой «Заводоуправление», а за зданьицем паровоз, как в фильме «Весна на Заречной улице».

Мелисса растерялась.

Она знала, конечно, что Васька работает «на производстве». Но почему-то представляла себе это производство, как собственное издательство, – стекло, алюминий, летящие конструкции, конторка орехового дерева, а за конторкой охранник, больше похожий на директора, и кругом камеры наблюдения, кресла, экзотические цветы в горшках, справочное бюро и девушки в деловых костюмах. Она была уверена, что спросит у любой девушки в деловом костюме, как ей найти Артемьева, и его вызовут, и он выйдет. Или она сама пойдет к нему, и он удивится, и обрадуется, и она бросится ему на шею – что-то в этом роде.

Проходную с будкой и собакой, а также серп с молотом она никак не ожидала увидеть.

Вот дура.

Фура прошла, и ворота стали медленно и натужно закрываться, как видно, тяжелые, и паровоз, и надпись «Заводоуправление» скрылись за ними. Мелисса все сидела в машине.

Нужно было сначала позвонить ему, а она совсем про это позабыла. Она была так потрясена известиями и тем, что ее жизнь столь резко изменилась и все теперь пойдет по-другому, что совершенно позабыла про телефон. Начисто.

Да к тому же Васька сказал ей утром, что больше не хочет никакой наркотической зависимости, а это значит, что он больше не хочет ее!

Может быть, она зря приехала? Может быть, ему… нельзя говорить о ребенке?! И, как тогда, десять лет назад, ей нужно бежать, спасаться и спасать своего малыша?!

Руки у нее похолодели, и в груди, там, где сердце, тоже стало холодно и страшно.

Уехать? Прямо сейчас? Уехать к маме или Лерке, затаиться, не отвечать на звонки, даже если он надумает ее искать, или наговорить ему чего-нибудь оскорбительного, такого, чего он никогда ей не простит. Зная его, Мелисса отлично понимала, что именно можно ему сказать, чтобы он навсегда раздумал с ней мириться!

Ведь теперь она отвечает не только за себя, но и за малыша, а это совсем другое устройство мира.

Ворота опять стали открываться, и Мелисса подалась назад, в глубину автомобильного салона, чтобы было не разглядеть, кто сидит внутри. Как будто Василий Артемьев мог перепутать ее машину с чьей-то другой и не догадаться, что внутри именно она!

Из ворот выскочил шустрый «газик», бодро газанул, посигналил, прощаясь, и побежал по дороге в сторону Горьковского шоссе.

Мелисса покопалась в карманах, достала сигареты и сунула одну в рот. Ей нужно покурить и успокоиться, чтобы все обдумать. Без сигареты она думать не может.

Она задумчиво щелкнула зажигалкой, и теплое пламя приблизилось к лицу.

Да что это с ней такое?! Не будет она курить! Ни за что не будет! Врачиха сказала, что курить нужно бросать, потому что у нее ребенок, а ему это вредно!

Мелисса выдернула изо рта сигарету и швырнула ее в окно.

Придется думать так, без сигареты, хоть это странно и непривычно.

К кудлатой собаке за сеткой подбежали два толстых желтых щенка и стали неуклюже прыгать на нее, ставить на ее спину лапы и поддавать медвежачьими мордами. Собака терпеливо отстранялась и задирала голову, чтобы щенки не особенно кусались. Один из них вдруг не удержался на коротких толстых лапах, тяжелый зад занесло, и он плюхнулся на бок, увлекая за собой брата. Брат плюхнулся сверху. Кудлатая собака посмотрела на кучу-малу, которая получилась из ее детей, нагнулась и лизнула сначала одного, а потом другого – утешила.

Вот так и я, так и я, упиваясь своими мыслями, думала Мелисса Синеокова. Я тоже буду утешать, жалеть, любить, ласкать, и он, этот неизвестный малыш, станет мне другом, и я стану ему другом, и никто на свете не будет нам нужен!..

Сказать или не сказать?.. Звонить или не звонить?..

Однажды она уже сказала мужчине про ребенка, мужчине, которого любила или думала, что любила!.. Из-за того, что она тогда ему сказала, получилась казнь на всю жизнь, такая страшная, такая несправедливая, с кошмарами по ночам, с постоянным вопросом, на который никогда не было ответа – за что?

За что?!.

За то, что слишком сильно любила? За то, что не знала, как может быть иначе? За то, что глупа была и доверчива, как эти самые щенки?! За то, что совсем, совсем не разбиралась в людях?!

Василий Артемьев так же не похож на того, другого, как сама Мелисса Синеокова не похожа на Милу Голубкову, которую привязывали к кровати, насильно раздвигали ей ноги и копались внутри, убивая ее ребенка, а она не смогла его ни защитить, ни спасти!

Не смогла, потому что была дурой, потому что доверяла всем подряд!

Впрочем, нет, не всем подряд! Она доверяла человеку, от которого ждала ребенка, но и за это была наказана!

Как быть сейчас? Что она станет делать, если этот тоже потребует, чтобы она избавилась от ребенка?! Ну, положим, сейчас ее никто и ничто не сможет заставить, но что случится с ее миром, с ее маленьким личным миром, если Артемьев тоже начнет толковать ей про то, что она должна сделать аборт?!. На что станет похож этот ее мир? На ядерный полигон после испытаний, когда выжженная и спекшаяся зараженная земля лежит до самого горизонта и нет никаких надежд на то, что когда-нибудь она очнется, придет в себя, станет зеленой и прекрасной и живой?!.

Когда-то Мелисса говорила Василию, что не может иметь детей, и он отнесся к этому совершенно равнодушно. Она тогда подумала, что это от того, что он не собирается на ней жениться и провести с ней остаток жизни и умереть в один день, и именно поэтому ему наплевать, будут у них дети или нет!

Хорошо, если ему наплевать! Счастье, если наплевать! А если ему не наплевать и он решительно не хочет, чтобы у него были дети?! А этот малыш, про которого Мелисса думала, что он ее собственный, на самом деле и Васькин тоже! И он тоже имеет на него какие-то права! Или не имеет?..

Теплое и утешительное летнее солнце потихоньку скатилось за верхушки берез, которые шумели за заводскими воротами. Мелисса вдруг подумала, что завод, должно быть, очень старый – вон какие деревья выросли! Щенки заснули желтой шерстяной кучкой под боком у матери, которая все-таки прилегла рядом с ними. Никто не выходил из проходной, и Мелисса подумала, что понятия не имеет, сколько времени и когда кончаются и начинаются смены на таких заводах. Утром? Или вечером? Или утром и вечером?..

Она вернется домой, позвонит Лере, вызовет ее к себе, если она вернулась со встречи с Башировым, они сядут и обо всем подумают.

Впрочем, Лера не знает того, что с ней произошло десять лет назад.

Никто не знает. И никогда не узнает.

Мелисса Синеокова опустила стекло, пожмурилась на последнюю улыбку заходящего солнца, подышала запахом травы, странно перемешанным с запахом горячего железа, который шел, должно быть, от завода, и решила уезжать.

– Поехали? – робко спросила она у своего малыша, который сидел внутри. – Нам домой пора.

И этот первый в жизни вопрос, который она задала ему, и еще то, что она сказала «нам», совершенно бессознательно сказала, вдруг так ее растрогало, что Мелисса какое-то время поплакала, утираясь мягкой салфеточкой.

Эти салфеточки положил в ее машину Васька, потому что ей вечно нечем было протереть очки, и она протирала их подолом рубахи или рукавом пиджака.

– Вот смотри, – сказал он тогда. – Я тебе пачку кладу в бардачок! Видишь? И не забудь, что у тебя есть салфетки!

Он заботился о ней, любил ее, спасал ее, он хотел завести собаку, чтобы та тоже жила с ними!.. Он всегда как-то улаживал свои дела, чтобы полететь с ней в командировку или поехать на прием, хотя терпеть не мог приемов, в пиджаке всегда маялся, оттягивал от шеи галстук, как будто тот его душил, и ворчал, что в модных остроносых ботинках у него ужасно устают ноги!

Он готовил ей завтрак, починял ее компьютер, варил кофе и лечил порезы на заднице, когда однажды ее угораздило сесть на собственные темные очки!..

Странное дело, она не помнила никакой своей жизни без него – то есть словно ее и не было, а на самом деле была!.. После Садовникова у нее даже один романчик случился с топ-менеджером какой-то иностранной фирмы, и романчик вышел именно «топ-менеджерский». Этот самый «топ» водил ее по модным заведениям, кормил модной едой, они то и дело ездили в какие-то клубы слушать какие-то джазовые группы, посещали «биеннале», и Мелисса тогда все стеснялась спросить, что такое «биеннале», она не знала.

Романчик начался и закончился, как водится, ничем, они с топ-менеджером быстро надоели друг другу, а модной и дорогой писательницей она тогда не была. Может, если б была, не надоела бы ему так быстро!..

Но все это было так не похоже на Ваську!.. Как будто только с ним и началась жизнь, а до него была… репетиция, черновик.

Но ведь так не бывает?

Или бывает?..

Мелисса решительно вынула из зажигания ключи, открыла дверь, выпрыгнула из машины и решительным шагом направилась к проходной.

Кудлатая собака за сеткой подняла голову и тявкнула, а щенки завозились во сне.

В проходной было прохладно и сильно пахло табаком, но дощатый пол чисто выметен, а в окошке сидел не привычный дедок-вахтер, а дюжий мужик в камуфляже. Мужик – господи Иисусе! – читал ее книгу и поднял голову, когда она вошла.

– Здравствуйте, – все так же решительно сказала Мелисса, косясь на книгу, – как бы мне узнать, где найти господина Артемьева?

– Василий Петрович давно домой уехал, – сказал мужик, поднимаясь и разглядывая ее во все глаза. – А вы…

– Давно?

– Уже часа… – он отогнул зеленый манжет и посмотрел на циферблат, – уже часа два назад. А вы…

– Спасибо, – быстро сказала Мелисса, у которой не было сил «давать знаменитость». – Извините.

У нее сразу кончились силы. Его нет, он уехал. Зря она так переживала перед его проходной. Все зря.

– Может быть, передать чего?..

– Да нет, – сказала Мелисса. – Спасибо. Я ему позвоню.

– Во-во, – обрадовался мужик, – вы ему на мобильный звякните!..

– Звякну, – пообещала Мелисса и взялась за скрипучую дверь.

– Девушка! – негромко окликнул мужик. – А девушка!

– Да?

– Вы мне автограф-то дайте! Я ведь вас узнал!

Мелисса постояла и вернулась к окошку.

– Да. С удовольствием. А как вас зовут?

– А можно мне и девушке моей?

Не думая и не запоминая имен, она написала их и неизменное «с наилучшими пожеланиями» и протянула ему.

– Спасибо! Вот спасибо вам большое! А… можно спросить? Вот ваша программа по телевизору сейчас начнется, а вы здесь! Это как же так?

– А… это запись. Не прямой эфир. Мы записали программу уже давно, а сегодня она выходит, и вчера выходила, и завтра выйдет.

– А… можно еще вопрос?.. Вы Василию Петровичу кем доводитесь?

Мелисса в упор посмотрела на него, и он вдруг смешался:

– Да нет, я просто так! Он мужик хороший, Василий Петрович, и про жену свою рассказывает, какая она у него замечательная. Выходит дело, это вы, жена-то его?

– Я, – сказала Мелисса весело. – Я его жена.

Она даже предположить не могла, что ей станет так хорошо от того, что чужой человек назвал Ваську хорошим мужиком, а ее саму его женой!

Она вернулась в машину и быстро набрала его мобильный номер.

«Аппарат абонента выключен, – интимно сообщила ей неведомая телефонистка, – или находится вне зоны…»

Тогда она позвонила ему домой, но там тоже трубку никто не снял.

«Он не хочет со мной разговаривать, – поняла Мелисса. – Он упрямый, и он решил, что у него от меня наркотическая зависимость, и поэтому не хочет со мной разговаривать.

И он даже не узнает про ребенка, потому что я не смогу ему рассказать! Как же я ему расскажу, если он не подходит ни к одному телефону!»

Она долго возвращалась в Москву и въехала в город, когда уже почти стемнело и на улицах было свободно, как в выходной.

Ей хотелось есть, и от всех сегодняшних переживаний она сильно устала и замерзла в теплой машине. Еще она никак не могла вспомнить, есть ли у нее дома еда, особенно «правильная», вроде йогуртов и свежих овощей, а она теперь должна правильно питаться, чтобы малыш нормально развивался! Но заезжать в супермаркет не стала. Она начнет правильно себя кормить с завтрашнего дня, а сегодня просто чаю попьет и ляжет спать.

И еще позвонит Ваське.

Шлагбаум не работал, и во дворе было много «чужих машин», все места заняты.

Она въехала на стоянку, долго крутилась и в конце концов при-ткнула джип на единственное свободное место, очень неудобное, кинула в сумку телефон, повздыхала и выбралась из машины.

Шлагбаум не работал, потому что на территории, огороженной кованой железной решеткой, еще шли какие-то работы, и председатель кооператива на каждом собрании объяснял, что вот-вот территория будет облагорожена, и шлагбаум заработает, и охранник сядет на свое место, а пока так, терпите как-нибудь. Все возмущались, потому что за квартиры и стоянку были заплачены большие деньги, а условий никаких, но деваться все равно некуда. Поднявшись по ступенькам, Мелисса еще раз оглянулась на свою машину, которая боком выпирала на проезжую часть, и решила, что соседи ее простят. В конце концов, все свои и понимают, что приходится «ждать шлагбаума»!

Издалека к ее подъезду не торопясь шел какой-то молодой мужик, в руке у него был газетный сверток, и она не обратила на него внимания.

Покопавшись в сумке, она достала ключи и отперла тяжелую подъездную дверь. Консьержки тоже еще не было – дом-то новый! – и ее отсутствие председатель кооператива тоже длинно объяснял на собрании.

В подъезде было чисто и тихо, на площадке стояли цветы в расписных горшках и самые настоящие пепельницы на длинных латунных ногах. Мелисса очень любила свой дом, и ей казалось, что у них чисто и красиво и ничуть не хуже, чем в Германии или во Франции, где тоже чисто и красиво.

Дверь уже закрывалась, тоненько пищала, когда молодой человек со свертком следом за Мелиссой вбежал в подъезд и захлопнул за собой дверь.

Она оглянулась на него – он стоял к ней спиной у лифта – и стала подниматься по лестнице, решив, что ей теперь нужна физическая нагрузка. Чтобы ребенок правильно развивался.

Молодой человек нажал кнопку лифта, но затем повел себя странно.

Когда лифт распахнул двери, он сунулся внутрь и ладонью разом притопил все кнопки. Панель недоуменно загорелась всеми лампочками, а молодой человек нажал еще и кнопку «стоп». Лифт стал закрывать двери, дернулся вверх и завис.

Молодой человек постоял, прислушиваясь, взял поудобнее свой сверток и стал бесшумно подниматься по лестнице, догоняя Мелиссу.

На этаже всего две квартиры. У всех тяжелые двери, снаружи деревянные, а внутри металлические, он подсмотрел, когда приходил сюда в первый раз. Никто ничего не услышит.

Через пять минут все будет сделано.

Вот и хорошо. Он улыбнулся от предвкушения. Через пять минут она окажется в полной его власти, и на этот раз никто не сможет ему помешать.

Когда Любанова прибыла в офис на «Бентли» Ахмета Баширова, все сотрудники, как жители Тифлиса времен А.С. Грибоедова, прилипли к окнам и не отлипали от них, пока многочисленная охрана выскакивала из джипа сопровождения, пока распахивались двери «Бентли», пока, не обращая внимания на знаменитый кукиш, все те же охранники открывали двери в просторный вестибюль, пока Лера всходила рядом с Башировым по широким ступеням крыльца.

Представление продолжилось и в кабинете, где маялись собранные Марьяной сотрудники – Саша Константинов, Тамила Гудкова, Роман Полянский, Левушка Торц, парочка уволенных бандерлогов, за которыми отправляли машину, и Андрей Борисович Питкевич, начальник отдела «Культура», которого Марьяна тоже почему-то сочла нужным пригласить.

Дверь «на крышу» была широко распахнута, сквозняк шевелил жалюзи, которые приятно шуршали, постукивали друг о друга.

– Эм-м-м, – протянула всегда такая решительная Валерия Алексеевна Любанова. – Это Ахмет Салманович Баширов. Наверное, все присутствующие его хорошо знают.

– Не слишком хорошо, – весело возразил Константинов. – Все больше по слухам.

Лере было понятно, почему он веселится. Он сделал все возможное, чтобы отвести подозрения от себя и своей Тамилы, и сейчас даже сел так, чтобы все понимали – если у кого-то есть к Тамиле дурацкие вопросы или гадкие претензии, он, Константинов, находится рядом, чтобы в случае чего немедленно закрыть ее от пуль своим телом. Что-то в этом духе.

Левушка Торц время от времени поднимал брови, так что они оказывались очень высоко на лысом черепе, шевелил и поводил ими так, чтобы все понимали, что он уж точно тут ни при чем и на собрание это попал случайно, просто потому, что Любановой пришла в голову какая-то очередная фантазия.

Бандерлоги, понурившись, сидели в рядок и зажимали коленями красные руки. Казалось, что, если они перестанут их зажимать, руки самопроизвольно начнут жестикулировать и махать и их будет не остановить.

Полянский был слегка встревожен, и на его тонком лице горел румянец, два пятнышка на скулах, свидетельство волнения и неуверенности.

Охранники Баширова обошли кабинет, как собаки, обнюхали все углы, зачем-то поподнимали цветочные горшки, а в одном даже покопали пальцем. Затем один из них взглянул на потолок, но другой, видимо начальник, отрицательно покачал головой, и вся свора убралась в Марьянину приемную, а Марьяну, наоборот, призвали в кабинет.

Лера отправилась на свое место и на несколько секунд задержалась у окна. Небо было чистым и высоким, немного прохладным, как бывает только в мае, и облака плыли в вышине, торжественные и светлые.

– Все, что я сейчас скажу, – начал Баширов, который остался стоять, – не подлежит ни оспариванию, ни возражениям. Все сведения абсолютно точны и проверены не только моей личной службой безопасности, но и точно такой же службой Тимофея Кольцова. Кто такой господин Кольцов, я думаю, никому объяснять не нужно.

– А службы безопасности – ваша и господина Кольцова – сплошь состоят из божьих ангелов, которые никогда не ошибаются? – не удержался Константинов.

Баширов даже не посмотрел на него, а бандерлоги украдкой переглянулись.

Вот это рулез! Вот это зер гут! Срезал папика как надо! Видно, приличный чел, ничего не скажешь!..

– Господина Садовникова застрелили на глазах у нескольких десятков человек не потому, что преступник был дурачок, а как раз потому, что был совершенно уверен – даже если его будут искать, то ни за что не найдут, ибо есть кому подтвердить его алиби. Таких людей много, в том числе и я сам.

– Как это может быть? – степенно спросил Лев Валерьянович Торц, которому доставляло истинное удовольствие участие в таком… авторитетном собрании. Он не знал за собой никакой вины, твердо был уверен, что «ему ничего не будет», а пообщаться с самим Башировым, да еще на острые детективные темы, удается не каждый день.

– Я сейчас объясню, – неторопливо пообещал Баширов. – Но для начала вопрос. Госпожа Любанова рассказала мне ту часть, которая произошла здесь, в редакции «Власть и Деньги», и я хотел бы спросить присутствующих вот о чем. Кто из вас имеет доступ к файлам отдела кадров вашей газеты? То есть к архивам, в которых собраны все личные дела?

– Я, – тут же откликнулась Лера Любанова.

– Кто еще?

Торц вдруг обеспокоился и шевельнулся на стуле.

– Да, видимо, больше никто. Это ведь… секретные файлы!

– Подумаешь, секретные, – пробормотал один бандерлог и еще больше стиснул руки. – Хакнуть ничего не стоит!..

– Делать нечего, – подтвердил второй.

– Что-о-о-о? – грозно вопросила Лера. – Мало того что… голос мой подделали, так еще и в наших базах шарили?

– А чего в них шарить-то?

– А чего вы их как следует не охраняете! Того гляди, кто чужой хакнет, тогда…

– Мы-то свои!..

– Мы только затем, чтоб знать, чтоб… а то эти… имбецилы…

– Спокойно! – очень грозно сказал Константинов, и все на него посмотрели. – Вы что, вскрыли личные архивы из отдела кадров?

Бандерлоги на непонятном языке завопили непонятное, смысл которого тем не менее был абсолютно ясен – вскрыли.

– Кому вы рассказали о том, что у госпожи Гудковой когда-то из роддома пропал ребенок?

Тишина сделалась необыкновенная, только слышался отдаленный шум машин снизу.

Марьяна ахнула и зажала рот рукой. Гудкова выпрямила спину и побледнела. Константинов стал оглядываться по сторонам, словно намечая, как именно он станет закрывать Тамилу грудью в случае, если начнется стрельба.

– Если мне никто не ответит, – жестко сказал Баширов, – придется передать полномочия моей службе безопасности. Всем неприятно, я понимаю, но не я заварил эту кашу.

– Да мы никому!

– Да нам-то зачем? Ну, был спиногрыз, и чего теперь? А эту прогу, которая сломала ту прогу, я сам сочинил!..

– Кстати, классная была прога, и кряк к ней был классный!

– Молчать! – гаркнул Константинов. – Молчать, отвечать на мои вопросы! Кому вы сказали о ребенке Тамилы Гудковой, недоумки хреновы?! Отвечать быстро и внятно и на русском языке! Ну!

– Ему, – и кто-то из них, то ли Алекс Killer, то ли Бэзил Gotten, указал заросшим тощим подбородком на Андрея Борисовича. – Он все по ней слюной капал, ну, я ему и того… сказал…

– Я, – забормотал Андрей Борисович, – я тут ни при чем… ни при чем… И никто мне ничего не говорил, и доказать нельзя!

– Господи, – отчетливо выговорила Тамила. Лицо у нее было оливкового цвета и все блестело. – Валерия, зачем вы все это затеяли?..

– Нам нужно узнать правду, – твердо сказала Лера. – Мне нужно узнать правду. Простите, Тамила.

– А вы, уважаемый, – обратился к Андрею Борисовичу Баширов, – вы кому рассказали?..

– Никому, – пробормотал испуганный редактор отдела «Культура», – я никому, вот честное слово! Не обмолвился даже!

– Возможно, – согласился Баширов. – На самом деле ваше участие не предполагалось, ваше имя ни в каких документах не упоминается, так что вполне возможно, что вы никому ничего не рассказывали. Но тем не менее, когда ваши программисты обсуждали возможность взлома базы данных отдела кадров, может быть, между собой, а может быть, с Андреем Борисовичем, это слышал третий человек, и он моментально понял, как этим воспользоваться.

– Кто? – спросил Торц.

Лера Любанова смотрела в окно.

– Ему ничего не нужно было взламывать, но идея покопаться в личных делах показалась ему… продуктивной. Не надо, потому что у него и так есть доступ к этим базам. У кого, кроме главного редактора, есть доступ к серверу отдела кадров? И вообще к документам, которые отдел кадров собирает на сотрудников вашей газеты?

Медленно-медленно, как в кино, одна за другой все головы повернулись и застыли. Левушка Торц вытянул шею и замер.

– Роман, – сказала растерянно секретарша Марьяна. – У него есть доступ, он же первый заместитель!

Сказала и осеклась.

Тезка знаменитого режиссера встретился с ней взглядом и усмехнулся.

– Мысль показалась ему плодотворной, потому что убийство уже готовилось и господин Полянский должен был подготовить базу для того, чтобы даже при самом плохом раскладе никто его не заподозрил.

– Его заподозрила Мелисса Синеокова, – сказала Любанова. – Она говорила, что если бы своими глазами не видела его сидящим в лобби-баре, она была бы твердо уверена, что стрелявший – это и есть Полянский.

– Ну, это правда. Он и есть Полянский.

– Как?! – Это Константинов воскликнул.

– Они близнецы, – выговорил Баширов равнодушно. – И их трое. Один сидел с госпожой Любановой и Садовниковым. Второй подъехал к отелю, в котором проходили переговоры, на «Газели», чтобы отвлечь охранников и перекрыть вход. Третий стрелял. И этот третий потом беседовал с вами в кафе, господин креативный директор. Куда вы пришли получить якобы имеющиеся у него сведения о ребенке госпожи Гудковой. Все трое Полянских были уверены – и недаром, – что убийство свяжут первым делом с политикой, а потом с вашей редакцией, потому что Герман Садовников пересмотрел свои отношения с вашей газетой и вступил в сотрудничество с моей! Садовников, чтобы опорочить «Власть и Деньги», нанял ваших программистов, они, конечно, в силу возраста и… некоторой ограниченности ни о чем не подозревали. Для того чтобы все было правдоподобно, он отправляет их в Питер, откуда они, используя голосовую программу, в точный день и час звонят коммерческому директору, и тот подписывает бумаги. А наш главный злодей Полянский был уверен, что рано или поздно начнут копать именно в редакции, и на всякий случай организовал шоу – отъезд Константинова, так, чтобы тот оказался в Санкт-Петербурге в тот же день и час, когда там произошло убийство.

– Этого не может быть, господин Баширов, – твердо возразил Константинов. – Этого просто не может быть. Тот человек, с которым я встречался, вовсе не был похож на… Романа! Что-то тут у вас не сходится с братьями-близнецами!

– Все сходится. Вы что, пристально изучали его внешность? Или у вас в голове человек из Питера, которого вы пару минут видели в кафе, был как-то связан с вашей московской редакцией?

Константинов смотрел на Баширова и молчал. На лбу у него было написано, что он пытается сообразить, что именно тот хочет сказать, и никак не может.

– К вам на встречу пришел человек в кепке и куртке. Вы видели его в полутьме, и очень недолго. Конечно, вы его не узнали, и не могли узнать! Кроме того, третий Полянский не так похож на остальных двух. Похож, конечно, но не… как это говорится в русском фольклоре?

– Как две капли воды, – подсказала Лера.

– Да. Вот именно. Тот Полянский, что работает у вас, подбрасывая вам все новые улики, то против программистов – насчет них нужно уточнить у нашего главного злодея, либо он их видел в Питере, либо подслушал их беседу, – то против Константинова, надеялся, что запутает след так, что его будут распутывать очень долго. А когда распутают, он и его братья окажутся далеко и будут надежно спрятаны.

– Далеко – это где? – осведомился Константинов. – На луне?

– Далеко – это на Кипре. Полянский и его братья – граждане свободной Республики Кипр.

Тут Полянский вдруг сделал какое-то движение, не замеченное никем, кроме Баширова.

Титан, стоик и Прометей, однако, это движение заметил и сказал нараспев:

– Спокойно! Кругом мои люди, и деваться вам некуда, дорогой господин киприот. Ваши братья тоже находятся… под присмотром.

– Как? – чужим голосом спросил тезка великого режиссера. – Этого не может быть! Вы… не могли! Вы не должны были!..

– Не должен был, – согласился Баширов. – Но смог. Не обессудьте. Когда идете на риск, нужно предполагать, что проиграть так же возможно, как и выиграть.

Лера давно уже заметила, что он говорит как-то чуточку по-книжному, и ей вдруг это очень понравилось.

– Но почему Кипр?.. – сам у себя спросил Константинов, тараща глаза. – Где Кипр и где мы?!

– На Кипре братья Полянские хорошо известны. Фамилия у них Носик, и зарабатывают они мелкими и крупными авантюрами всех направлений. Убийств за ними не числится, но ограблений много.

– Братья Носик?! – опять поразился Константинов. – Елки-палки!..

– А почему… – жалобно начала Лера. – Почему… как же так получилось, что он стал работать у нас, у… меня?

– Он сделал себе подложные документы и паспорт, все остальное оказалось делом техники. Это была очень хорошо подготовленная и широкомасштабная операция, которая началась задолго до убийства Садовникова. Документы и очень большие деньги – все было к их услугам, потому что следовало убить наверняка, да еще так, чтобы убийство связали с политическими или профессиональными мотивами. Сколько этот человек проработал вашим замом, госпожа Любанова?

– Полгода.

– Вот именно. Полгода назад и должность, и документы, и даже московская квартира и машины были куплены.

– Наши должности не продаются! – мрачно пробормотала Лера.

– Это вы их не продаете, – возразил Баширов. – Но вполне возможно, что продает Сосницкий. К нему мог обратиться уважаемый человек, которому очень хорошо заплатили, и порекомендовать перспективного первого заместителя, много лет проработавшего за границей. Откуда он, по легенде, вернулся, когда пришел к вам на работу?

– Из Франкфурта, – сказала Лера. Оттого, что ее обвели вокруг пальца, обвели, как девчонку, да еще так ловко, ей было не по себе. И от масштабов подготовки, о которых говорил Баширов, ей тоже стало не по себе.

– О том, что ваша газета намеревается сотрудничать с Садовниковым и так или иначе они получат возможность подобраться к нему как можно ближе, Роману Полянскому, будем называть его так, сообщила жена Садовникова.

– Что?!

Баширов продолжал все тем же ровным голосом:

– Она же и наняла братьев для убийства. Они не профессионалы, но она понадеялась на их… пройдошество, очень хорошо известное на Кипре, и, видимо, так хорошо заплатила, что они согласились.

– Жена?! – Лере казалось, что она дочитывает последние строки Мелиссиного детектива и все это – просто сцена из романа, и больше ничего.

Ничего. Ничего…

Обойдется.

– Жена Германа Садовникова, очень богатая женщина, мечтала избавиться от мужа, который в грош ее не ставил и ноги об нее вытирал, так это говорится в русском фольклоре?

– Да черт с ним, с фольклором! – закричала Лера. – Как это может быть?!

– Она наняла шайку авантюристов, и они, между прочим, все сделали как надо. Если бы в дело не оказался замешан я, правоохранительные органы еще несколько лет искали бы преступника, и скорее всего не нашли бы. Ограничились бы тем, что посадили кого-нибудь вовсе не имеющего к нему отношения – ваших программистов или креативного директора, и дело с концом. А Полянский через две недели улетел бы в отпуск и никогда из него не вернулся. Вот и все. Но вмешалась моя служба безопасности и испортила так хорошо задуманный и даже реализованный план. – Баширов подумал и добавил, справедливости ради: – Моя и Тимофея Ильича Кольцова. Тоже ребята профессиональные.

– Вы ничего не докажете, – сказал Полянский. Он был бледен. – Никогда.

– Да это и не моя задача, любезнейший, – пожал плечами Баширов. – Посмотрим. Думаю, что постепенно и доказательства соберутся. Мне ведь главное, чтобы я точно знал, что произошло. Я точно знаю.

Все молчали. По небу за окном плыли белые облака.

– Да! – вдруг спохватился Баширов и полез во внутренний карман льняного пиджака. – Хорошо, что я вспомнил.

Он достал какую-то бумажку, сложенную пополам, и через головы протянул Гудковой.

– Это адрес детского дома в Гатчине, где находится ваш сын.

Тамила Гудкова взялась рукой за Константинова. Глаза у нее стали немного больше лица.

– Темная история, и мы списали ее на то, что произошла она несколько лет назад, когда в нашем государстве был… беспорядок, – Баширов сдержанно улыбнулся, и из его улыбки следовало, что теперь-то в государстве порядок почти идеальный. – Его собирались переправить приемным родителям за границу. Здоровый ребенок с хорошей родословной и отличными генами!.. Для этого его подменили на мертворожденного, сына какой-то наркоманки, которая, кажется, даже не заметила, что у нее родился мертвый ребенок.

Тамила Гудкова поднялась, все еще держась за Константинова, и шагнула вперед. Бумажку из руки Баширова она так и не взяла.

– Сделка сорвалась, кажется, из-за того, что директор дома малютки, который собирался продать вашего ребенка, умер от разрыва сердца прямо у себя в кровати. Бог все видит, – пояснил Ахмет Салманович. – И никогда не опаздывает. Поэтому ваш малыш остался в детском доме, где он находится по сей день. Вы можете поехать и забрать его хоть завтра.

Константинов тоже поднялся, выхватил у Баширова бумажку и сунул ее в карман.

– Мы лучше сегодня, – сказал он быстро. – Чего тянуть-то? Спасибо, Ахмет Салманович.

– Тамилочка, держись, – попросила Лера Любанова. – Держись. Тебе немного осталось.

И тут все как-то очень быстро исчезли из кабинета – кто куда.

Тамила с Константиновым выскочили так, как будто за ними гнались, Полянского забрали охранники Баширова, недоумевающий Левушка Торц выплыл, высоко подняв плечи, и Марьяна убежала, и бандерлоги, пятясь, канули за дверь.

Лера и Баширов остались одни.

– Я жду, – сказал Ахмет. – У вас было время до вечера. Уже вечер. Вы приняли решение?

Василий Артемьев обнаружил, что у него выключен телефон, только под вечер. Он целый день провел без телефона и даже не догадался посмотреть, работает тот или не работает!

Он приехал домой, обнаружил, что любимой нет, приготовил ужин и стал ждать. Ждал он довольно долго, а есть хотелось невыносимо, и тогда он съел свой кусок мяса и выпил свою кружку чаю, решив, что, когда она вернется, поужинает еще раз.

Он сел к компьютеру, посмотрел свою почту, поковырялся в договорах – какой там начальник металлургического производства, в каждой бочке затычка он, и больше ничего! И тут его неудержимо потянуло в сон.

Он сильно нервничал в последние дни, почти не спал, и теперь глаза просто слипались. Подперев голову рукой, чтобы не падала, он еще некоторое время таращился в монитор, силясь читать, но буквы сливались перед глазами.

И тогда он решил, что поспит немного. Мелисса всегда над ним смеялась, когда он спал днем, и называла его каким-то Псоем Псоевичем из Островского. Псой Псоевич, как понял Артемьев, был купец и только и делал, что спал. Артемьев оскорблялся и начинал длинно объяснять ей, что он так устроен, что когда ему хочется спать, то просто жизнь не в жизнь, но она все равно над ним смеялась. Он решил, что поспит совсем немного, до ее приезда, дополз до дивана в гостиной, рухнул и заснул, и ему снились какие-то странные сны.

Василий проснулся, когда за окнами синело, и некоторое время не мог понять, сколько же он спал, утро уже или все еще вечер. Он сел на диване, потряс головой, потер глаза и щеки, закурил и посмотрел на часы.

Было около половины одиннадцатого.

Мелисса давно должна быть дома. Куда ее опять унесло?!

Ну да, да, утром он сказал ей что-то такое не слишком приятное, но не потому, что хотел ее оскорбить, а потому, что испугался до смерти. Он испугался, еще когда она пропала, и с тех пор всего боялся!..

Все было так просто, так легко… до нее, и все так фатально и необратимо изменилось. И он понятия не имел, рад он этому или не рад.

Кажется, нет, не рад.

Теперь он твердо знал, что не спасется – он обречен на нее, как на казнь, и вся его жизнь теперь зависит от нее. Он даже представить себе не мог, что они когда-нибудь расстанутся, хотя время от времени утешал себя тем, что переживет разрыв, если он случится, и начнет все сначала.

Не начнет.

Вернее, может быть, и начнет, но только это будет уже не он.

Василию Артемьеву всегда сомнительной представлялась идея клонирования, ибо особь, которая должна будет появиться на свет в результате такой процедуры, особь, совпадающая с исходником точечка в точечку не только цветом волос и глаз, а также строением черепа, но и всеми молекулами и атомами совпадающая, все же будет совершенно самостоятельной единицей.

Клон Василия Артемьева, возможно, будет точной копией Василия Артемьева, но уж точно не им самим. У клона будут какие-то другие желания, потребности, чувства и мысли, несмотря на то, что молекулы и атомы останутся прежними.

Если он потеряет ее, свою чертову знаменитость, ему придется исчезнуть. Его место займет клон, и с этим ничего не поделаешь.

Этот клон будет «продолжать жить», как говорится в таких случаях, будет ругаться с начальством, руководить металлургическим производством, ездить на машине Артемьева и спать на его диване. Именно клон, а не он сам в конце концов «устроит свою личную жизнь», женившись на хорошей и доброй девушке Зое, которая давно и безуспешно строит ему глазки. Возможно, клон даже будет с Зоей счастлив, если ему удастся, конечно, убедить ее не таскаться по субботам «на дачу» и не спроваживать под кухонный стол его кофейную машину. У них родятся дети, похожие на Зоиных мамашу и папашу, и когда-нибудь клон помрет заслуженным металлургом России, и внуки, похожие на тех же папашу и мамашу, испуганно тараща глаза, положат на его свежую могилку по букетику жухлых гвоздик! Помрет он исключительно от скуки, от невозможности чем-то и дальше себя занять именно в этом мире, и придется ему отправляться в иной.

Он помрет от скуки, потому что только с Мелиссой ему интересно, а без нее он – клон, и больше ничего.

Осознавать все это было трудно, и, осознав, он решил, что она никогда не должна об этом узнать. Никогда и ни за что.

Тут стали понятны всякие загадочные литературные произведения, написанные великими старцами прошлого, о фатальной зависимости мужчин от женщин, а он-то, дурак малолетний, когда-то думал, что речь старцы вели о сексе и только такую зависимость имели в виду!

Ему стало нечем себя утешать. До Мелиссы ему казалось, что все легко, все взаимозаменяемо, как детальки в конструкторе, эта подходит больше, та меньше, ну и что тут такого!.. Когда появилась она, выяснилось, что «подходит» только одна, самая главная, все остальное – эрзац, подмена, попытка убедить себя в том, что и без главной детали механизм может работать, а он не может!..

Он все сидел на диване, курил и смотрел в окно.

Ладно, он чуть не умер, когда потерял ее. Потом он чуть не умер, когда нашел и понял, что некому за нее отомстить, и это чувство бессилия было невыносимо, как будто он вдруг сделался импотентом! Что это за мужчина, который не может защитить свою женщину?!

Потом он чуть не умер, когда осознал свою «зависимость», по-хорошему осознал, от всей души.

Потом он сделал неуклюжую попытку сказать ей, что не рад этой наркотической, нет, хуже, чем наркотической, зависимости, и Мелисса вдруг пропала из дома! Она никуда не должна была сегодня ехать. У нее книжка не закончена, и она должна сидеть дома и писать книжку. Уж он-то знает, как она работает, когда «поджимают сроки», с места не сдвинешь, даже на улицу не выгонишь!

В сердцах он смял в пепельнице окурок, зашел за стойку, отделявшую гостиную от кухни, и включил чайник. Чайник моментально стал бодро посапывать, и Артемьеву очень захотелось чаю.

Он достал свою кружку и еще пряник. Он любил сладкое, как маленький, и над этим Мелисса тоже смеялась.

Вот как получилось. Она все про него знает, и он все про нее знает, и в ее квартире у него есть собственная кружка, собственные полотенца, собственный компьютер и собственная жизнь, которая возможна, только когда она рядом! Ее нет – и жизни нет, все очень просто.

Проще не придумаешь.

Беда, вдруг сказал кто-то у него в сознании. С ней беда. Ты стоишь тут, думаешь о высоком, а с ней беда.

Василий Артемьев еще секунду постоял, потом вдруг бросился к дивану, раскопал свой мобильный телефон и набрал ее номер.

Он считал секунды, пока шло соединение.

Раз. Два. Три.

В трубке грянул длинный гудок. Ра-аз. Два-а. Три-и.

– Возьми трубку, – сказал он в телефон. – Сейчас же возьми трубку.

Она не отвечала.

Беда, понял он. Точно, беда.

Он сунул телефон в нагрудный карман, так и не выключив, и теперь из кармана слышались тонкие, как комариный писк, затяжные гудки. Она не отвечала.

Как слепой, он пошарил по стене в поисках выключателя, нашарил, и свет зажегся. Сильный ровный электрический свет, свидетельство нормальной жизни, которая продолжалась на всей планете, кроме их квартиры. Он сунул ноги в кроссовки, полез в пиджак за ключами от машины, не нашел, выругался и нашел их на привычном месте возле входной двери. У них в холле стоял длинный резной комод, специально для того, чтобы складывать на него ключи, перчатки и прочую мелочь. Комод Василий Артемьев привез как-то из города Электросталь, где тот продавался в антикварной лавке, и Мелисса этот комод обожала.

– Васька, – говорила она, поглаживая комод, – ну какой ты молодец! Я бы ни за что такую красоту не нашла! И ко всей нашей мебели подходит!

Ему нравилось, что она его хвалит, нравилось, что он такой хозяйственный и она это ценит, и больше всего нравилось слово «мы».

Мы живем в нашей квартире, и к нашей мебели очень подходит наш комод!..

Чтобы успокоиться немного, он тоже глупым движением погладил комод, как будто Мелиссу Синеокову, и выскочил на площадку. Тяжелая дверь гулко стукнула, закрываясь за его спиной, и далеко внизу эхом отозвалась подъездная дверь, тоже гулко стукнув, – кто-то вышел на улицу.

Артемьев нажал кнопку лифта, и совершенно безрезультатно, потому что ничто не отозвалось в глубине шахты ровным гулом. Он нажал еще раз, чтобы убедиться, что лифт не работает, и побежал вниз.

Незашнурованные кроссовки шлепали по ступеням.

Странное дело. В их доме лифт работает всегда. Нет, пару раз было так, что он «висел», но очень недолго. Вызывались монтеры, которые через двадцать минут приезжали и «ликвидировали неисправность». Этого никогда не случалось по вечерам, потому что «зависал» лифт только после того, как в него грузили что-нибудь очень тяжелое, шкафы или пианино, а по ночам никто ни шкафов, ни музыкальных инструментов не возил!..

Беда, все крутилось у него в голове. С ней беда, и лифт неспроста сломался!..

Василий Артемьев толком не знал, куда он должен сейчас ехать, к кому кидаться, и не думал об этом. Почему-то он был совершенно уверен, что так или иначе должен добраться до машины, а там все станет ясно и понятно.

Он сбежал на первый этаж, выхватил из нагрудного кармана телефон, еще раз нажал «вызов» и, едва справившись с кнопками, выскочил на улицу.

Двор был заставлен машинами – на следующем собрании он непременно поругается с председателем кооператива, который все морочит им голову, а шлагбаум так и не работает, и охраны нет!..

В телефоне мерно гудело – ра-аз, два-а, три-и, – а Мелисса не отвечала.

С высокого и широкого крыльца весь двор был как на ладони, до самой кованой решетки с посаженными вдоль кустами и голубыми елками, и фонари освещали траву, казавшуюся черной, и асфальт, казавшийся голубым, и тут он увидел красный джип Мелиссы Синеоковой, кое-как приткнутый в дальнем конце стоянки.

Значит, она приехала! Значит, она была здесь, но так и не дошла до квартиры, в которой спал он, Василий Артемьев! Спал и не знал, что она уже приехала!

Он озирался по сторонам, оборачивался, словно волк, как вдруг в отдалении, слева, сильно ударила дверь, вспыхнули желтым светом фары и взревел мотор.

Эту машину он раньше никогда не видел, но внезапно понял, что Мелисса там! Ему показалось, что он увидел, как в окне мелькнуло ее искаженное лицо.

– Стой!! – заорал он так, что эхо гулко отразилось от стен и пропало за голубыми елками. – Стой!!

И побежал изо всех сил.

Машина сдала назад – свет фар метнулся по забору и пропал, – вырулила на дорожку и рванула вперед.

– Стой, твою мать!..

Он не догонит ее и не остановит. Сердце стучало близко и сильно, как будто просилось наружу. Зрение как-то странно сузилось, так что теперь он видел только стремительно удалявшиеся от него задние фонари и больше ничего.

Он вспомнил про свою машину, только когда добежал почти до угла.

Матерясь так, что у бога и всех его архангелов наверняка заложило уши, и не отводя глаз от красных тормозных фонарей, он по-мчался в другую сторону, чуть не упал, вернее, почти упал, колено ткнулось в бетонный бортик, и он взвыл от боли. Глаза вылезли на лоб, и спина стала мокрой.

Скорее, скорее, красные огни уже совсем далеко!..

Он вскочил в свою машину, одновременно включил зажигание и захлопнул за собой дверь, фары вспыхнули и поглотили свет фонарей.

Злобно оглядываясь через плечо, он нажал на газ и понял, что не выедет. Пришлая «Волга» перегородила ему дорогу, оставив игольное ушко, в которое не протиснулся бы и самокат, не то что верблюд или здоровенный артемьевский джип.

– Мать твою!..

Он подался вперед, но там был забор, кованые прутья, которые никак нельзя было форсировать, а красные тормозные огни были уже совсем далеко!..

Он злобно передернул передачу, резко сдал назад, так что засвистели шины, и уперся бампером в «Волгу».

– От Волги, – следом за песней в приемнике под нос себе выговорил Артемьев, – до Енисея!..

Он снова подался вперед, до отказа, до самых прутьев, заставив джип сунуться рылом почти в забор, еще раз оглянулся через плечо и одновременно нажал на газ и на тормоз, так что колеса, пойманные в тормозные колодки, злобно завибрировали, а мотор бешено завыл, и тяжелый корпус содрогнулся, приготовившись прыгнуть. Светящаяся стрелка, считающая обороты двигателя, упала в красный сектор и там затряслась, и тогда Василий Артемьев отпустил тормоз и в пол утопил педаль газа, и его машина прыгнула назад.

Она прыгнула так стремительно и тяжело, что на долю секунды его бросило на руль, и тут же он услышал грохот, острый звук удара металла о металл, и «Волга» сзади покачнулась и сдвинулась с места, и заорала оскорбленным голосом, и замигала фонарями.

Не дав джипу остановиться, поймав его движение еще в прыжке, Артемьев нажал на газ, и еще, и еще раз. Мотор ревел, сигнализация орала, джип дрожал, как будто напрягая все мускулы, исходил рычащей злобой, и всю эту какофонию катастрофы перекрывал его приемник, который орал во всю мочь:

– От Волги до Енисея Россия моя ты, Россия!..

Джип был значительно тяжелее, но «Волга» стояла неудобно, боком, и сдвигалась медленно, и Василию казалось, что прошли часы, а не несколько секунд, как на самом деле.

В какой-то момент он понял, что теряет из виду машину, увозившую Мелиссу, и страх захлестнул его, но он не дал себе испугаться.

Все будет хорошо. Я знаю это точно. Я успею. Я не могу не успеть!

Он снова подался вперед, снова задрал морду джипа, и снова ударил с разгону, и отшвырнул «Волгу» со своего пути! Теперь она стояла так, что он смог выехать на дорогу, и, поддав ее напоследок бампером, он выскочил на оперативный простор, выкрутил руль и вылетел в ворота, где до сих пор не было шлагбаума, пропади пропадом председатель кооператива!..

Та машина была совсем далеко, но он все еще видел ее, потому что некуда было свернуть, она ехала по прямой, и до поворота, до оживленной трассы, на которой он ее потеряет, оставалось не так уже много.

Я сильнее. Я успею.

Джип ревел и разгонялся, и Василию казалось, что он разгоняется слишком долго, неправильно, и первый раз в жизни он от души проклял всех изобретателей автоматической коробки передач, которая так медленно разгоняла его тяжеленную машину.

У того машина была легче, и по прямой она запросто уйдет от Артемьева, если, конечно, не произведена в отечестве. Если, даст бог, в отечестве – значит, сил мало и сделана плохо, не уйдет, догонит он ее!

Откуда-то сзади вдруг вынырнула гаишная машина, всполохи ее мигалки он заметил в зеркалах, и понеслась за ними.

Очень вовремя.

Я обещаю вам содействие всей английской полиции, но только в том случае, если преступника поймаете вы сами!

Сейчас ему было наплевать на мигалку.

Он понял, что расстояние сокращается очень быстро. Задние фонари приблизились и светили теперь прямо ему в лицо. Впереди был светофор, а за ним оживленная городская улица, по которой неспешно и мирно катили машины, слева тротуар, газоны и дома, все сплошь за коваными решетками – район дорогой, открытых дворов в нем не осталось, а с правой стороны хилая рощица и пустырь, который намеревались переделать в парк.

До светофора, решил Артемьев. До светофора я его сделаю.

Машина неслась, как будто летела над землей, и все законы тяготения были ей нипочем, и она преодолела сопротивление своей автоматической коробки, и истошно заорал какой-то датчик, преду-преждая, что не пристегнут ремень безопасности, когда Артемьев догнал проклятые вражеские фонари!

Человек за рулем не отрывал глаз от дороги – только в кино на такой скорости еще успевают стрелять и высовываться в окна, и злобная радость вдруг стала такой острой, что во все горло, перекрикивая рев моторов, Артемьев заорал:

– От Волги до Енисея Россия моя ты, Россия!!.

Он нажал сигнал, обошел ту машину слева, и мгновенно взглянул направо и вниз, чтобы увидеть в ней Мелиссу, и не увидел.

До светофора оставалось совсем немного, машины неслись, и он понял, что обойти ее так, чтобы загородить дорогу, он не успеет. Он принял еще чуть влево, не снимая ногу с газа, прицелился и круто вывернул руль направо. Та машина слетела с дороги как пластмассовая игрушка, которую поддали ногой, и заковыляла по рытвинам и ухабам хилой и темной рощицы.

– Ну, получил, хорек?!. От Волги до Енисея, твою мать!!

Артемьев все время помнил, что она ни в коем случае не должна перевернуться, потому что в ней Мелисса, и неизвестно, что с ней будет, если машина перевернется.

На бездорожье его джипу не было равных, но еще какое-то время та машина петляла между деревьями, появляясь и пропадая в свете его фар, которые то настигали, то чуть отпускали ее.

Изловчившись, Артемьев подрезал ее справа так, что она шарахнулась в другую сторону, и больше не отпустил. Не давая ей вильнуть, он надвинулся, прижал ее к дереву, разрывая колесами землю, подпер основательно, смяв, как бумагу, правое переднее крыло.

Все. Успел.

Он наотмашь распахнул дверь джипа, выскочил в жидкую, размолотую колесами грязь, побежал, чуть не упал, навалился и отодрал заднюю дверь пленной машины.

Мелисса Синеокова, счастье и смысл его жизни, лежала между сиденьями. Она лежала в очень неудобной позе, как-то странно вывернувшись, и он даже не понял сразу, жива она или нет.

– Мила, – позвал он хриплым жалобным голосом. – Мила!

И стал тащить ее из салона, и никак не мог вытащить, потому что она лежала между сиденьями, и руки, за которые он хватал, все время бессильно падали, и он матерился на чем свет стоит.

Он не помнил про врага, он забыл обо всем, он тащил Мелиссу и не знал, жива она или уже нет!..

Потом ее ноги вывалились наружу, плюхнулись в грязь, и он вдруг увидел ее лицо, вынырнувшее из темноты, – совершенно синее, совершенно неживое, с черной струйкой под носом.

– Мила! – снова жалобно позвал он, потянулся и подхватил ее под шею. Голова бессильно свесилась. – Очнись, а? Ну, ты же жива, да? Да?!

– Да, – вдруг отчетливо сказала она и открыла глаза.

Это было так неожиданно, что Василий Артемьев выпустил ее шею, и она опять неловко плюхнулась между сиденьями!

– Ты жива?! – заорал он и полез в салон. – Да?!

– У меня руки связаны, – из темноты сказала она, и он не узнал ее голос. – Можешь развязать?.. И… ты стоишь у меня на ноге.

Он ничего не понимал.

На какой ноге он стоит? Где нога, на которой он стоит?

Он полез и стал шарить, чтобы нашарить ее связанные руки, и тяжело дышал, и понимал, что сейчас расплачется, прямо здесь, в этой вражеской машине, просто от облегчения и от того, что он думал, будто она умерла!

– Вася, – сказала она через несколько секунд. – Если ты с меня слезешь, я попробую выбраться.

– Что?

– Слезь с меня.

Совершенно растерянный, он подался назад, ударился затылком обо что-то очень твердое и отступил на шаг. В салоне завозились, машина качнулась, и его чертова знаменитость темным силуэтом показалась на фоне упиравшегося в деревья света фар.

Несколько секунд она просто сидела, закрыв глаза, а потом медленно, сантиметр за сантиметром, стала выбираться.

– Ты жива, да? – уточнил Василий Артемьев.

– Мне больно, – сказала она и заплакала. – Руки больно очень!

Артемьев осторожно потянул ее на себя, вытащил всю, повернул и обнаружил, что она в наручниках.

– Мила, я их не сниму. Потерпи, родная.

– Я не могу терпеть, – сказала Мелисса и заплакала. – Я вообще больше не могу!..

И тут он вспомнил про водителя.

Хорошо, что вспомнил только сейчас, а не раньше, потому что он убил бы его.

Он ринулся, обежал машину, понял, что водительскую дверь не открыть – она была прижата кривой березой, – вернулся и в два счета вытащил врага через пассажирское кресло.

Враг визжал и закрывался рукой. Двигатель надсадно стучал, будто из последних сил. Радио в джипе орало на всю рощу, и тут еще откуда ни возьмись по стволам заплескались синие и красные всполохи, и громовой голос приказал в мегафон:

– Всем оставаться на своих местах!..

Но Артемьев ничего не слышал, а если бы и услышал, то все равно ничего бы не понял! Одной рукой он держал врага за шею, а другой молотил по чему попало, и голова у того скоро запрокинулась, и Мелисса только кричала рядом:

– Вася, остановись! Васенька, хватит!..

Потом, перекрывая все ужасающие звуки этой ночи, вдруг грянул выстрел, показавшийся сухим и громким, как треск сломанной ветки, и какие-то тени надвинулись со стороны дороги и со стороны рощи, и снова прогремел невидимый чугунный голос:

– Всем стоять, руки на капот!!

Мелисса только хотела было объяснить всем присутствующим, что никак не может положить руки на капот, потому что она в наручниках, когда из темноты на нее прыгнуло что-то огромное и тяжелое, ударило по голове – в который раз за этот вечер! – и больше она ничего не помнила.

Потом наступил момент, когда они все-таки ее узнали.

– Ой, – сказал тот, который сидел за столом. Должно быть, он был начальник, потому что единственный из всех сидел за столом, остальные входили и выходили, – а я вас узнал! Вы эта… как ее… вы Дарья Донцова!

– Я Татьяна Толстая, – проскрипела Мелисса и слизнула из-под носа кровь, которая все капала и капала, никак не унималась.

– Да ладно! – недоверчиво сказал тот, который сидел за столом. – Татьяна Толстая ведет «Школу злословия»! А вы ведете «Поединок», я вас сто раз видел! Точно! Вас зовут Мелисса Синеокова!

– Точно, – повторила Мелисса.

– А чего ж вы говорите, что Татьяна Толстая?

– А я так шучу.

– Ну и шутки у вас, – сказал тот, который сидел за столом, и счел нужным представиться: – А меня Борей зовут. Старший лейтенант Крюков то есть. А почему паспорт у вас на другую фамилию?

– У меня псевдоним.

Боря, старший лейтенант, пожал плечами.

– Странный какой-то псевдоним у вас! Мелисса, это что за имя?

Она тоже пожала плечами. Нынче она все за ним повторяет!

– Иностранное. Это не я придумала, это мои издатели придумали.

– Ну, все равно красиво, – оценил Боря. – А муж вас как называет?

– Мила, – призналась Мелисса, – послушайте, Боря, может, вы снимете с меня наручники, а? Я уже кисти совсем не чувствую!

Тут он спохватился, вылез из-за стола, зашел ей за спину и стал что-то колдовать, очень недолго. Потом как-то сразу руки упали вниз и стали качаться, как у обезьяны. Она и вправду совсем их не чувствовала.

– Чего это он вас так… жестоко?

– Не знаю.

Она смотрела на свои качающиеся руки, как на чужие, и даже плечами повела, чтобы проверить, двигаются они или нет. Руки подвинулись вместе с плечами, но поднять их она не смогла.

– Ничего, – утешил Боря. – Сейчас отойдут. Только поболят малость. Может, водки вам налить?

В предложении водки было что-то человеческое, словно он наконец признал ее своей, и даже потерпевшей, и даже пострадавшей, и сейчас все будет хорошо. Впрочем, все стало хорошо в тот момент, когда Василий Артемьев столкнул с дороги машину, которая увозила ее.

– Мне бы лучше чаю, – сказал Мелисса. – И по телефону позвонить.

– Адвокату? – строго спросил старший лейтенант. Ему не хотелось давать ей телефон.

Знает он этих, из телевизора. Моментально под гауптвахту подведут или вообще под приказ об увольнении! А он что? Он ни в чем не виноват! Он выполнял свой долг! И вообще их не менты, а гаишники приволокли! Вот и волокли бы к себе, в ГАИ, а не в дежурную часть! Он-то думал, тут бытовуха какая-то, два мужика одну бабу не поделили, а тут – на тебе, Мелисса Синеокова и Татьяна Толстая в одном лице! Мало не покажется!

– Мы же вас не обижаем, – продолжил он, по возможности смягчив тон. – Мы разобраться должны!..

– Должны, – согласилась Мелисса. – Только мне не адвокату позвонить надо, а подруге. Она там с ума сходит, наверное. Мы договаривались вечером созвониться, а тут такая история!

– Расскажете историю-то?

– Расскажу, – пообещала Мелисса.

– Давайте водки налью.

– Я не могу, – сказала она. – У меня ребенок.

– Где?! – поразился старший лейтенант и повел вокруг очами, словно в поисках ребенка.

Мелисса засмеялась, но охнула и сморщилась, потому что смех странным образом отдался в руки, которые наливались свинцовой тяжестью и потихоньку начинали гореть, как будто медленно опускались в кипящее масло.

– Нигде. Я беременна.

– Тогда, может, врача вызвать? – испуганно спросил Боря.

Только ему не хватало проблем с беременной знаменитостью! Еще, не дай бог, что случится, приказом об увольнении не отделаешься. По судам затаскают, всю плешь проедят, во всех газетах напишут, что в дежурной части Центрального округа, номер такой-то, знаменитая писательница Мелисса Синеокова потеряла ребенка, потому что правоохранительные органы грубо с ней обращались!..

– Давайте я на «Скорую» позвоню, они к нам моментально приедут, и укольчик сделают или чего там еще надо, – и он схватился за телефон. – Сейчас я их…

– Не надо! – крикнула Мелисса. – Все нормально!

– Точно?

– Да, говорю вам! А то они меня сейчас в больницу отправят, а я не могу в больницу, я домой хочу!

– Да отвезем мы вас домой!

– Меня муж отвезет!

– А который из них муж?

– Мой муж Василий Артемьев, – сказала Мелисса. – Тот самый, который бил другого, когда вы приехали.

– Это не мы, – быстро отказался старший лейтенант Крюков. Нужно, чтобы она запомнила, что задержали их не менты, а гаишники. – Это ГАИ приехало!

– Очень хорошо, – устало согласилась Мелисса. – Пусть ГАИ. Можно мне позвонить?

– Да! – спохватился Боря. – Конечно! Звоните! А зачем ваш муж бил того?

– Затем, что он меня… похитил.

Лейтенант Боря посмотрел на нее с недоверием. Вон какая высоченная, здоровая тетенька, как ее можно похитить, если она не в бессознательном состоянии?

– Он ударил меня по голове в подъезде, – объяснила Мелисса и прикрыла глаза. – Не слишком сильно, но я упала. Он надел на меня наручники и потащил в свою машину.

– И вы пошли?

– Да.

– Сопротивлялись?

– Да.

– Кричали?

– Нет.

– Почему?

Ответ на этот вопрос прозвучал так глупо, что Боря Крюков уставился на нее с недоумением, явно сомневаясь в том, что она окончательно пришла в себя.

– Я не кричала, потому что мне казалось, что это неправда.

– Что неправда?

– Что он собирается меня… увезти.

– Как неправда? – беспомощно переспросил Крюков. – Он ударил вас по голове, надел на вас наручники, тащил по лестнице из подъезда. А вы не кричали, потому что думали, будто он… так шутит, что ли?

– Что-то в этом роде, – мрачно призналась Мелисса. – Можно мне позвонить?

Руки горели невыносимо, пальцы набухли и не сгибались. Зато руки теперь сгибались в локтях, и Мелисса смогла их рассмотреть. Зрелище было не слишком оптимистическое. Вот интересно, а пальцы не отвалятся?..

– Как вы думаете, они не отвалятся?

– Пальцы-то? Не-ет. На моей памяти ни у кого не отвалились.

– Вы меня утешаете.

Он подвинул к ней телефон, но она не могла набрать номер, и тогда набрал сам старший лейтенант, под ее диктовку, и он же держал трубку возле ее уха, пока Лера кричала в телефон, что Мелисса совсем лишилась остатков разума.

Держал он трубку как-то так, что ей приходилось все время изгибать шею, чтобы в ухо попадал Лерин голос, маневрировать и ерзать на стуле. Лейтенант же думал, что она ерзает, потому что ей надо в туалет, и придумывал, как бы предложить ей это половчее! Знаменитость все-таки, кто ее знает!..

– Тебя в конце концов в милицию забрали, так я и знала! – кричала Лера, – Почему ты мне не позвонила, как договаривались?! Как ты себя ведешь!? А где Васька, куда он смотрит?!

– Он тоже в милиции. Лер, ты не кричи, у нас все в порядке.

– Как?! И его тоже забрали?!

– Да.

Лера Любанова помолчала.

– А что вы сделали? Ограбили продуктовую палатку?

Мелисса улыбнулась.

– Ну… почти. Ты можешь приехать?

– Конечно! – вскричала Любанова, которой очень хотелось спасти Мелиссу Синеокову. – Конечно, могу! Говори, куда.

– Лер, им нужно рассказать про то, что меня уже один раз похищали, и это второй…

– Господи Иисусе, – сказала Любанова, – какой второй?! Ты хочешь сказать… тебя опять… это он, да? Тот самый тип?

– Тот самый, – сказала Мелисса, и губы у нее стали кривиться. Она не могла ни говорить, ни вспоминать. – Я думала, что это Садовников меня заказал, скотина, то есть это Васька так думал, ну, и я тоже, а оказалось, что…

– Что?! Милка, не реви! Не реви, кому говорю! Кто там рядом с тобой, дай ему немедленно трубку!

Старший лейтенант, который с какого-то момента перестал думать о том, как спровадить знаменитость в сортир, и стал прислушиваться к разговору, навострил уши. Мелисса отстранилась от трубки, для чего пришлось совсем уж неудобно выгнуть шею, задрала голову и посмотрела вверх, на старшего лейтенанта. Потом приложилась обратно.

– Не дам, – сказала она решительно. – Ты сейчас станешь пугать его свободой слова, защитой норм демократии и первой поправкой к конституции США!

– А как же? Конечно, стану. И кто тебя похитил? Ты видела его, да? Видела?

– Его Васька поймал, – сказала Мелисса и улыбнулась с необыкновенной гордостью. – Ты представляешь, он его все-таки поймал! Если бы не Васька… он бы меня убил.

– Не реви! – предупредила Любанова. – Ты только не реви, пожалуйста.

– Лерка, – прошептала Мелисса. Слезы уже лились, попадали на губы и стекали по шее. – Лерка, как я испугалась! Он стукнул меня по голове, приволок в машину и повез. Я лежала и думала, что все, конец, понимаешь?

– Девушка, вы не плачьте, – вдруг сказал старший лейтенант.

– А Васька меня… спа-ас! – Тут она заревела в голос, и лейтенант отнял трубку от ее уха, послушал немного, отведя на безопасное расстояние от себя, потому что Любанова очень громко кричала, продиктовал адрес и кисло сказал напоследок:

– Приезжайте.

После чего старательно вытер Мелиссе лицо своим носовым платком, от которого сильно пахло дешевым одеколоном, и сказал задумчиво:

– Боевая у вас подруга. А она кто? Дуня Смирнова?

– Лера Любанова, – икая, сказала Мелисса. Слезы все лились, и она утерла их рукавом. – Она главный редактор газеты «Власть и Деньги».

– Та-ак, – с угрозой в голосе протянул старший лейтенант, после чего куда-то выбежал и вернулся не один, а, должно быть, с начальством.

За подкреплением бегал, поняла Мелисса. Решил, что один со мной не справится.

Начальство вошло и пристальным милицейским взором оценило обстановку. Мелисса потерлась носом о плечо, вытерла сопли. Следом за начальством какая-то женщина в серой форме внесла два стакана с подстаканниками. В стаканах был крепкий, почти черный чай, и оба стакана она поставила перед Мелиссой.

– Подполковник Гулько, – представился начальник, вытащил из-за стола стул, крепко на него уселся и пристроил руку на коленку. – Попейте чаю и расскажите нам, что произошло. Только не волнуйтесь и по порядку.

Вряд ли Мелисса удержала бы стакан, поэтому наклонилась и отхлебнула так, прямо из стоящего на столе. Чай был очень горячий и сладкий, и от него как-то сразу полегчало.

– Я писательница, – сообщила Мелисса и отхлебнула еще. По подбородку потекло, и она опять утерлась рукавом. Думать о том, как она выглядит со стороны, у нее не было сил. – Я пишу романы.

– Мы знаем. Видели, слышали. Читали.

– Спасибо вам большое, – как по сигналу полковой трубы, затянула заученную песню Мелисса. – У меня руки отойдут, и я подпишу вам книжку, если у вас есть, конечно, а если нет, то у Васьки из багажника нужно достать, он всегда с собой возит. Васька – это мой муж, Василий Артемьев.

– Понятно.

– В Петербурге две недели назад меня увезли на машине куда-то за город, и я оттуда едва выбралась. А сегодня вот… опять.

– Вот про Петербург поподробней, – попросил подполковник. – Боря, сядь, что ты маячишь! Кто, когда и зачем вас увез. Все, от начала до конца.

И Мелисса рассказала от начала и до конца, иногда останавливаясь, чтобы поплакать немного. Подполковник ее не торопил. К концу повествования она допивала второй стакан, наклоняя его к себе двумя руками. Кое-что попадало на белую майку, которую она очень любила, но Мелисса не обращала на это внимания.

Подполковник время от времени вставлял:

– Так. Понятно. Ясно.

И Мелисса гордилась собой, что рассказывает так, что у него не возникает никаких дополнительных вопросов. В конце концов, она же пишет именно детективы!

– Но тогда я не успела его разглядеть. А на глаза он мне ни разу не показался!

– Так.

– А сегодня я его видела. Я видела, как он шел, как в подъезд зашел, но я его не узнала. Я узнала только после того, как упала, и он… Он поднял меня, и я увидела его лицо…

– Так. И что?

– Я ездила к мужу на завод, – ей все время хотелось называть Ваську мужем, как будто в этом было все дело, как будто это слово как-то прикрывало и защищало ее, – мне нужно было с ним поговорить. Я приехала, а он уже уехал домой.

– А вы не могли ему позвонить, чтобы узнать, на работе он или уже уехал?

– У него не отвечал телефон. Я звонила и никак не могла дозвониться. Понимаете, если бы его не было дома, никто бы меня не нашел. Никогда! Это просто… чудо, что он оказался дома и увидел, как меня… сажают в машину.

– А зачем он вышел?..

Мелисса не знала зачем.

– Говорит, что стал беспокоиться, – вставил позабытый всеми старший лейтенант Крюков. – Говорит, что долго ждал, решил ехать искать, вышел и увидел.

– Однако интуиция у вашего мужа, – уважительно сказал подполковник. – Ну, дальше?

Мелисса вдруг заволновалась. Она посмотрела сначала на одного, потом на другого и спросила очень быстро:

– А мой муж… отдельно от него?

– Боря? Где у нас муж?

– Васька его убьет, если они в одной камере! Он его убьет, и его отправят в тюрьму! Ваське нельзя с ним рядом!

– Успокойтесь, девушка, – сказал старший лейтенант Крюков, – что вы выдумали, какая камера?! Он в соседней комнате, ваш муж, его капитан Гусев допрашивает, а второй своей очереди дожидается!

– Правда?

– Ну конечно! У нас и камер-то никаких нет, у нас «обезьянник» только!

– Просто Ваське нельзя с ним рядом, понимаете?! Он его на самом деле убьет! Вы его Ваське не показывайте!

Подполковник посмотрел на старшего лейтенанта.

Ох как вы мне все надоели, вот что означал этот взгляд. Ох как с вами тяжело, сил моих больше нет, да что это за дежурство такое, наказанье прямо, а не дежурство! Дамочку из телевизора закованную привезли, она какие-то небылицы рассказывает, как будто свой детектив напропалую шпарит, две машины побитые, гаишники рассказали, что дамочкин муж на дороге Голливуд с погоней устроил, хорошо хоть до магистрали не догнались, в рощице завязли, а то был бы переполох на весь город, еще не хватает! И Борька, сопляк зеленый, прибежал, говорит, что дамочка подруге попросилась позвонить, а подруга у нас главный редактор газеты, которая на каждом углу продается! Борька говорит, что эта подруга сейчас заявится дамочку забирать, и карусель точно до утра закрутится, не остановить ее будет ни за что!.. Дотянуть бы до пенсии, а как проводят, так пусть хоть президент с инспекцией приезжает, хоть комиссар ООН по правам беженцев, хоть папа римский, который то ли уже помер, то ли еще нет!..

– Вы успокойтесь, – сказал он дамочке добрым голосом. – Не волнуйтесь. Никто никого не убьет, мы не дадим. А муж ваш и вправду в соседнем кабинете. И с ним все в порядке. Сейчас показания запишут, и поедете вы домой спокойненько.

– А… тот?

– А того до утра задержим, а если будет санкция, значит, под стражу возьмем.

– Как санкция?! – крикнула Мелисса. – Да он меня два раза пытался убить, вы понимаете? Да если бы не Васька, я бы сейчас… я бы сейчас в лесу каком-нибудь подмосковном лежала, разрезанная вдоль и поперек на куски!

– Страсти вы какие говорите!

– Да он маньяк, вы понимаете или нет?! Он – самый настоящий маньяк! Он даже дышит, как маньяк.

– Ну, это для санкции не основание, – сказал подполковник. Все он хотел ее успокоить, а получалось, что она еще больше волнуется. – Вы мне все в подробностях расскажите!

– Товарищ подполковник, Владимир Иваныч, а в разработке-то он есть, – негромко сказал старший лейтенант и кивнул на свой компьютер. Он боком сидел за столом и уже некоторое время стучал по клавишам. Вид у него был удивленный, словно он не ожидал, что Мелисса Синеокова не врет. – Вон из Питера прислали! А я и не посмотрел…

– На которого? – деловито осведомился подполковник. – На мужа или на второго?

Мелиса похолодела.

– Как… на мужа? На Ваську?

Они переглянулись, и Мелисса поняла, что дело плохо.

Лера Любанова в особняке на Николиной Горе нажала кнопку отбоя на своем телефоне, сунула его в карман и задумчиво посмотрела наверх. На перилах лестницы темного дуба отражался свет крохотных светильников, которые она зажгла, потому что не знала, как зажечь люстру. Картины канули в полумрак и оттуда, из полумрака, глядели странными подозрительными глазами.

Для того чтобы ехать спасать Мелиссу, ей нужно… отпроситься. Ей нужно сделать так, чтобы Ахмет ее отпустил, и она понятия не имела, как это делается! Она никогда ни у кого не отпрашивалась, даже в школе с уроков. Если ей нужно было уйти, она вставала и уходила.

Помнится, в первом классе так все и произошло. Она встала, вся такая кудрявая, крепенькая и в бантах, сложила учебники в ярко-рыжий ранец, привезенный папой из командировки в Ригу, потрясла пенал, проверяя, все ли там на месте, и пошла к двери. «Любанова, вернись! – скомандовала Марья Александровна. – Сядь на свое место сейчас же!» – «Я домой пойду, – сообщила Лера Любанова и потянула на себя тугую, покрашенную холодной голубой краской классную дверь. – Скучно тут у вас! Чего просто так сидеть-то?»

И ушла. Пока потрясенная Марья Александровна приходила в себя, пока собиралась с силами, чтобы мчаться поднимать тревогу, беглянка уже все коридоры прошла, отворила дверь на улицу, сбежала с крыльца и деловито подтянула колготки – приготовилась идти домой. Насилу ее тогда поймали и водворили в учительскую – до приезда отца, спешно вызванного с работы.

«Да не буду я сидеть с ними, – объяснила отцу семилетняя Лера. – Они какие-то шалашики рисуют, а мы с мамой весь букварь еще когда-а прочли! Прошлой зимой, вот когда!»

Оказалось, что «шалашик» – суть литера «А», с которой первоклассники начали изучение великого и могучего русского языка. Отец долго хохотал, а потом перевел ее из первого класса сразу в третий. Он был ответственный работник, и ему разрешили перевести ребеночка-вундеркинда. Лера Любанова вскоре заинтересовалась уравнениями, где была странная буква икс, и еще мальчиком Мишей, с которым ее посадили, и больше из школы не уходила.

Она никогда ни у кого не отпрашивалась, и вообще считала это верхом глупости – как это ее могут куда-то не пустить, если ей туда нужно?!

Она была совершенно уверена, что Ахмет Баширов не пустит ее среди ночи в отделение милиции выручать подругу, которую посадили в «обезьянник». Или еще не посадили, а только собираются посадить. Или это ее мужа посадили, а ее вовсе и не собирались сажать, только теперь все в «обезьяннике», и Лере тоже туда нужно!

Я боюсь, поняла она и сжала в кулачки руки, засунутые в карманы халата. Я боюсь, что стану его просить, он меня не отпустит, и мы поссоримся. Невозможно было себе представить, как именно Баширов станет с ней ссориться, и оттого казалось, что это будет очень страшно.

В конце концов, она знает его всего только один день. Один день и одну ночь.

Никогда в жизни она не совершала ничего подобного и, кажется, ничуть не раскаивалась в том, что именно сегодня и совершила!..

Пусть все, что угодно, пусть дальше ничего не будет – хотя ей кажется, кажется, что будет все! – но у нее был этот день, этот человек и эта ночь.

Она совершенно свободна – даже не до следующей пятницы, как говорил Винни-Пух Пятачку, а совсем, совсем свободна, и никто и ни в чем не может ее упрекнуть!

Да, она его совсем не знает. Да, она понятия не имеет, что он за человек. Да, нехорошо прыгать в постель к мужчине после первого дня знакомства. Нет, даже не после, а в течение! В течение первого дня знакомства.

Но он одним махом разрешил все ее трудности и избавил от всех бед, которые казались неразрешимыми, огромными, как гора Арарат.

Женщинам такие вещи представляются очень важными, знаете ли! Им, знаете ли, иногда важно, чтобы появился мужчина и взмахом волшебной палочки устранил все затруднения, будто это не затруднения вовсе, а так, ерунда какая-то!

Сила и власть всегда привлекательны – вот уж новость так новость!..

Сейчас ей нужно как-то отпроситься – фу, какое ужасное слово – и спасти Мелиссу, которая опять вляпалась в неприятности, и Лера совершенно не знает, как это сделать.

Баширов появился в гостиной неслышно, как кот, подошел и обнял ее сзади.

– Ты знаешь, – сказала Лера, решив, что броситься головой в омут будет самым правильным решением, – мне нужно срочно уехать.

– Прости?

– У меня подруга попала в переплет! Мелисса Синеокова, она книжки пишет, ты, наверное, знаешь! Ее забрали в милицию.

– Она хулиганила?

– Она едва жива осталась на прошлой неделе, когда какой-то подонок ее похитил и пытал!

– Пытал?

– Ну, не пытал, но… все было ужасно. Ахмет, прости меня. Я знаю, ты хотел, чтобы я осталась…

– А что, ты собираешься остаться в милиции?

Он обошел ее, развязал пояс халата, стянул с плеч и бросил его в кресло. Огонь от камина, в котором пылали дрова, отсветом прошелся по совершенному, как у римского воина, телу. Лера отвела глаза.

Ну что он делает?! Разве можно так делать?!

– Я не собираюсь, но мне нужно ее… спасти… Понимаешь?

– Понимаю, – согласился Баширов.

– Я… должна поехать.

Если он скажет, что я ничего не должна, у нас ничего и никогда не выйдет, стремительно загадала Лера. Я не смогу. И он не сможет тоже.

– Сейчас вместе поедем, – буднично сказал великий олигарх. – Одевайся.

– Разработка не на мужа! На второго!

– Вот вам и основание, – все тем же добрым голосом сказал он Мелиссе. – Так что задержим мы его, задержим, не волнуйтесь! Рассказывайте, рассказывайте!

– Вы хоть скажите нам, кто он такой, чтобы мы сразу поняли, о ком идет речь, – подал голос Боря Крюков. – Вы же сказали, что не могли его узнать, а потом узнали, когда он вам по голове дал.

– Узнала, – сказала Мелисса. – Я потому и кричать не могла. Это свой человек, понимаете? Ну, вот если бы господин подполковник вдруг увидел, что это вы собираетесь его зарезать, Боря.

– Я?! – поразился Боря. – Зарезать товарища подполковника?!

– Да она для примера говорит, для примера!

– Не собираюсь я его резать, вот те крест святой, – и старший лейтенант размашисто перекрестился.

И все трое улыбнулись друг другу.

Они хорошие мужики, вдруг поняла Мелисса. Они отличные мужики. Они устали, ночь, у них работа тяжелая, но они слушают меня, утешают меня и готовы разбираться в ситуации хоть до утра. Потому что у них такая работа. Если они играют солдафонов и недотеп, то не потому, что сами такие, а потому, что работа у них такая и жизнь заставляет их так играть.

Василий Артемьев всегда говорил – проще всего оправдывать ожидания. Если постоянно подозревать человека в том, что он подлец, и ждать от него подлостей, то рано или поздно он непременно станет их делать. Просто потому, что устанет или не захочет доказывать окружающим, что он «не такой».

Если вы хотите видеть в милиции «оборотней в погонах», солдафонов, грубиянов и невежд – получите и распишитесь! Никто не станет лезть из кожи вон, доказывая вам обратное, объясняя, что в милиции, как и в детском саду, как в аптеке или гастрономе, работают разные люди, и у них разный подход к делу и разное понимание совести и долга!

Мы помогаем вам, мы работаем в меру своих сил и своего профессионализма, и, ей-богу, нам наплевать, что вы при этом о нас думаете!

– А можно мне еще чаю? – Она подняла руку к глазам и пошевелила пальцами, как это делают врачи в кино, когда проверяют, адекватен пациент или нет. – Я уже могу его держать!

– Боря, подсуетись!

Старший лейтенант забрал оба стакана с подстаканниками, вышел в коридор и тут же вернулся, но уже без стаканов.

– Может, водки вам налить? – предложил подполковник.

– Ей нельзя, она беременная, – встрял лейтенант.

– Да ну? – удивился подполковник. – У вас, значит, на ваших телевизионных высотах тоже такое бывает?

– Какое? – прищурилась Мелисса Синеокова, которой с каждой минутой становилось все лучше и лучше в их компании. Если бы еще добавить к ним Василия Артемьева, то лучше ничего и не надо! – Что вы имеете в виду?

– Ничего, ничего, – забормотал подполковник, продолжая свою игру, – это я так просто, для сведения!..

– Этот человек был рядом со мной много раз, и я даже представить себе не могла…

Тут вдруг широко распахнулась дверь в коридор. Так широко, что ударилась о стену, и портрет Дзержинского, довольно криво приколоченный в простенке, еще больше накренился, поехал и с грохотом свалился на пол.

В распахнувшуюся дверь вошли какие-то люди, довольно много, и Мелисса вдруг вскочила на ноги, когда узнала в этой группе Леру Любанову.

– Добрый вечер, – сказал кто-то из этой группы. – ФСБ России. Прошу всех оставаться на своих местах.

– Все не могут на местах, – пробормотал старший лейтенант Крюков. – Вот Феликс Эдмундович, к примеру, упал.

По стеночке он добрался до портрета, поднял его с пола, протер рукавом, сдул невидимые пылинки, пристроил на место и улыбнулся невинной детской улыбкой.

– Милка! – закричала Лера и протолкалась вперед. – Милка, ты жива?

И она кинулась к ней, наступила ей на ногу, которую прежде уже основательно отдавил Василий, обняла и припала к ее груди. Мелисса подняла руки, которые все еще слушались не очень, и тоже обняла Леру.

От Леры пахло духами, улицей, кофе и еще чем-то славным, сигаретами, что ли, и этот запах в канцелярском холоде ночного милицейского кабинета показался Синеоковой самым родным на свете.

– Как хорошо, что ты приехала, – говорила Мелисса, – вот молодец, что приехала!

Черные Лерины волосы лезли ей в нос, и от этого хотелось чихать.

– Добрый вечер, – сказал кто-то негромко и безучастно. – Это твоя подруга?

Лера перестала обниматься с Мелиссой, отступила, сойдя с ее многострадальной ноги, и представила официальным голосом:

– Ахмет, познакомься. Это моя подруга Мила, Мелисса Синеокова. Милка, это… Ахмет Салманович.

– Ахмет, – помедлив, поправил ее высокий мужчина в светлом льняном костюме.

Может, из-за костюма, а может, из-за роста – очень высокий, – он показался Мелиссе огромным, как встроенный шкаф. Именно встроенные шкафы бывают от пола до потолка и светлого дерева.

– Здравствуйте.

– Добрый вечер.

Подполковник Гулько и старший лейтенант Крюков смотрели на него, одинаково приоткрыв рты. На Мелиссу, которая была «знаменитость», они так не смотрели.

Так, по всей видимости, они смотрели бы на инопланетян о трех ногах и двух головах, если бы те вздумали явиться в отделение. В распахнутых дверях кабинета толпились какие-то люди, а те, которым не досталось места в партере, выглядывали из-за спин, и подпихивали впереди стоящих, и вытягивали шеи.

– У вас на голове рана? Сергей, позовите врача, он в моей машине. – Баширов говорил ровным, негромким, очень уверенным тоном, и всякий шум как по мановению волшебной палочки начал затихать, затихать, и вскоре от шума ничего не осталось, только слышно было, как внизу сипит рация и женский голос вызывает какого-то «пятого».

– Мне не нужно врача, – сказала Мелисса. – Меня просто ударили, но там…

– Видимых повреждений нет, – доложил Баширову старший лейтенант и на всякий случай стал по стойке «смирно», хоть и был в штатском. – Мы проверили.

– Пусть все-таки доктор посмотрит.

Мелисса решительно не хотела, чтобы ее смотрел доктор, но Лера из-за спины своего кавалера делала ей знаки бровями и руками, и она поневоле то и дело поглядывала на нее, и Баширов в конце концов оглянулся.

– Что такое?

– Ничего, – как школьница, сказала Лера и спрятала руки за спину.

– Доложите, – посоветовал подполковнику тот, который первым вошел и сказал «ФСБ России», и подполковник принялся старательно докладывать, словно написанное читал.

– При обнаружении машин недалеко от проезжей части сотрудниками ГИБДД был проведен захват и задержание подозреваемых. Они не остановились по требованию и не реагировали на выстрелы, которые производились в воздух. При захвате огнестрельное оружие не применялось, и…

– Ты как? – шепотом спросила Лера. – И где Васька?

– Говорят, что в соседнем кабинете у какого-то капитана Гусева, – тоже шепотом ответила Мелисса, опасливо поглядывая на Баширова, который вдруг поднял брови. – Зачем ты его привезла, Лерка?!

– Да разве же я его привезла? Это он меня привез!

Баширов сделал неуловимое движение бровью, и как по команде они замолчали.

Должно быть, я тоже могу научиться быть восточной женщиной, вдруг подумала Мелисса. У чужого дядьки шевелится бровь, и я мигом встаю по стойке «смирно», как старший лейтенант, это надо же!

Надо про это написать в романе. Ей про все хотелось написать в романе – про эту ночь, про подполковника с лейтенантом, про захват, про свои руки, которые не могут удержать стакан с чаем, про Ваську, который спас ее! Так уж голова у нее устроена – она смотрит на жизнь не просто так, а с точки зрения своих драгоценных романов!

Подполковник кончил докладывать и вытянулся еще больше, глаза у него стали совершенно стеклянными – оловянными, деревянными.

А раньше были человеческими. Когда он с Мелиссой разговаривал.

– Хорошо, – похвалил фээсбэшник. – То есть помощь вам не нужна, вы сами во всем разобрались.

– Никак нет, товарищ полковник! Не нужна помощь.

– Так кто на тебя напал, Милка? И тогда, в Питере, и сейчас? Кто?

– Привести? – сунулся старший лейтенант. Баширов опять повел своей бровью, и фээсбэшник сказал, что можно привести.

– А где мой муж? – вдруг спросила Мелисса. – Можно его тоже привести?

Бровь дрогнула в третий раз, и фээсбэшник распорядился привести и мужа.

Толпа расступилась, пропуская лейтенанта, и подполковник Гулько вдруг грозно рявкнул, что тут не цирк, и еще «все по своим местам!», и еще «закройте дверь с той стороны!».

Одно мгновение, и в дверях никого не осталось.

– Сильно голова болит?

– Да не очень. Раньше сильнее болела.

– Ну, кто, кто?!.

Дверь открылась, и на пороге показался Василий Артемьев. Вид у него был помятый, глаз подбит, и одну руку он неловко держал на весу, как будто боялся опустить. Однако наручники с него успели снять. Джинсовая куртка наброшена на плечи, на манер солдатской шинели у раненого.

– Васька! – закричала Мила Голубкова, бросилась к нему, обняла и прижалась к груди.

Оркестр грянул «На сопках Маньчжурии».

Вагон с надписью «Мы победили!» подкатил к перрону.

Женщины рыдают, мужчины держатся из последних сил.

Вот так примерно обнимала Василия Мила Голубкова.

Подполковник Гулько плечом толкнул старшего лейтенанта и, когда тот оглянулся, вопросительно кивнул на подбитый глаз и исподтишка показал кулак.

Старший лейтенант замотал головой – они и вправду его не били! Его гаишники уже битого привезли, а там разве кто разберет, они били, или это он так с подозреваемым дрался!..

– Васька, ты что?! Тебя били?!

– Лер, привет! – Одной рукой Василий прижимал к себе свою чертову знаменитость, которая не нашла ничего лучше, как зарыдать тут, на глазах у всех, а другой, наоборот, придерживал ее, чтобы она не особенно бросалась ему на шею. – Ты как тут оказалась? Мила тебя вызвала?

Тут он заметил Баширова и вытаращил на него глаза, как давеча подполковник с лейтенантом.

Баширов усмехнулся.

Дверь в это время опять распахнулась, и на пороге показался подталкиваемый в спину тщедушный молодой человек. Он щурился на яркий свет и беспомощно оглядывался, словно недоумевал, как он сюда попал.

– Боже, – сказала Лера Любанова громко. – Кто это?!

– Разрешите идти, товарищ подполковник? – пролаял конвоир, приведший тщедушного.

– Идите!

Мелисса всхлипнула в последний раз.

– Это Витя Корзун. Из нашего издательства. Он – курьер.

Все смотрели на Витю, а Мелисса Синеокова не смотрела. Она никак не могла себя заставить на него посмотреть. Гулько предложил ей сесть, она без сил опустилась на стул.

– Какой еще, на фиг, курьер, – пробормотал Василий Артемьев. – Курьер!..

– Напрасно ты так поступила, – нежно сказал Витя Корзун Мелиссе. – Тебе со мной было бы хорошо. Хорошо-о! А ты так со мной обошлась.

– Он родом из Питера, – сказала Мелисса. – У нас работает недавно. Ну, относительно недавно, полгода или чуть побольше. Очень исполнительный, хороший мальчик. Всегда был готов помочь, всегда все исполнял в точности. Он мне несколько раз домой договоры привозил и материалы на съемки доставлял, ну, когда нужно, дополнительное видео, если сюжет про меня…

Ахмет Баширов неторопливо полез в карман, извлек из него невиданной длины и толщины сигару и осведомился в пространство:

– Можно?

– Конечно, Ахмет Салманович!..

Баширов стал неторопливо раскуривать сигару, странный экзотический запах возник в затхлом помещении, не запах, а вопросительный знак – откуда он мог тут взяться?..

– Он всегда был в курсе всех моих передвижений и съемочных дней, – продолжала Мелисса, по-прежнему не глядя на Витю Корзуна. – Когда я полетела в Питер, мне показалось, что я его видела в толпе в аэропорту, и еще удивлялась, откуда он мог там взяться.

– Так я же везде за тобой ездил, – ласково сказал Витя. – Я так старался, а ты так со мной поступила!..

– Он видел, как я улетела, и видел, что улетела одна. Он знал, где я живу, потому что гостиницу мне всегда заказывают в издательстве, и Витя всегда ездит за билетами и за ваучерами. Ну, чтобы в гостинице поселиться, нужен ваучер.

– Понятно, понятно, – сказал подполковник и покосился на фээсбэшника. – И дальше что?

– Он прилетел в Питер, наверное, следующим рейсом, подготовился и на следующий день позвонил мне, что мои съемки, которые отменились, должны состояться немедленно. – Мелисса вздохнула. – Человек, который разговаривал со мной по телефону, знал все – как называется программа, адрес студии, знал время и был очень вежлив. Я объяснила ему, что у меня температура, но он сказал, что это ничего, долго меня не продержат, и за мной придет машина. Я не стала звонить Лере, которая ушла на встречу, потому что знала, что она будет ругаться. Она не хотела, чтобы я ездила на съемки, у меня и в самом деле была температура!

Василий Артемьев придвинулся к ее стулу поближе и обнял Мелиссу за шею, так что ее голова оказалась почти прижатой к его животу, к мятой и грязной майке.

Она так и сяк повернула голову, вытерла слезы о его майку.

– Я вышла из отеля. Села к нему в машину, и он брызнул мне в лицо чем-то из баллончика. Я потеряла сознание и очнулась уже… там. В том доме.

– Милка! – предупреждающим тоном сказала Лера Любанова, потому что Мелиссин голос вдруг повело вверх, в горле что-то пискнуло, булькнуло, и она замолчала.

– Там я провела… какое-то время, а потом мне удалось выбраться. Никто бы меня не нашел, потому что это даже не деревня, а какие-то брошенные дачные домики на болотах. Меня какая-то сумасшедшая старуха спасла. Я в лесу ночевала, а потом… с заправки позвонила, а Васька был… В гостинице. Он меня искал.

– Вы место запомнили? – спросил вдруг фээсбэшник. – Показать сможете?

Мелисса замотала головой, но Василий Артемьев крепко сжал ей плечо, почти у шеи, сжал, потом отпустил и погладил, и она сказала твердо:

– Видимо, да. Ну, если мне удастся сообразить, в какой стороне эти болота.

– Вы не помните, откуда возвращались?

– Помню, но…

– У нее топографический идиотизм, – сказал Артемьев, – и она была сильно напугана. Конечно, она вспомнит и покажет. Это она только притворяется слабой, а на самом деле она сильная. И все ее показания есть у питерской милиции, они все записали. Я сейчас не назову фамилий, кто с нами там работал, но они все у меня есть. Так что, если вам понадобится…

– Нам понадобится, – сказал подполковник Гулько. – Так что сообщите потом.

– Мы вернулись в Москву, и он продолжал за мной следить. То есть это я так думаю, что продолжал.

– Правильно думаешь, – с удовольствием сказал Витя Корзун и почесал себя за ухом скованными руками. – Как же я мог тебя отпустить, моя девочка! Ты ведь моя любимая девочка, правда? Девочка любит кро-овь, – сказал Витя нараспев. – Она очень любит кро-овь! Она все время пишет про кро-овь в своих книжках, и я тоже люблю кро-овь! Как я ее люблю! Мы бы стали вместе любить, а ты все испортила! Все, все испортила!!

Баширов все курил, попыхивал сигарой, а Витя Корзун, курьер из издательства, вдруг бросился вперед, протягивая скованные руки к Мелиссе, она взвизгнула, отшатнулась, и Василий плечом отшвырнул его на стол, с которого посыпались телефон, бумаги и ручки, и портрет Феликса Эдмундовича опять обрушился со стены и вылетел из рамы, и старший лейтенант Крюков прыгнул на Витю, но тоже одолел не сразу.

В тщедушном теле заключалась сокрушительная сила, и теперь она рвалась наружу, как демон из преисподней, выла, скалилась, исходила пеной, не давалась и металась. В конце концов его все-таки прижали спиной к столу, и ноги его забили по полу, и шум был страшный, а Мелисса все не открывала глаз.

– Ну! Ну, тихо! Лежать, я сказал!

Ноги в грязных ботинках уже не били, а медленно возили по полу, и локоть старшего лейтенанта прижимал Витино горло. Он тяжело и прерывисто дышал и закатывал глаза.

Растянутый рот улыбался, и это было очень страшно.

Витю рывком подняли со стола и посадили на стул в центре комнаты.

Он сидел и улыбался.

– Любимая моя, – сказал он Мелиссе и вытер разбитый рот. – Я тебя давно люблю. Я все твои фотографии собрал, все газеты, все журналы, чтобы ты только у меня была и больше ни у кого. Ты же не знаешь, как это хорошо, что я тебя люблю!

– Что это за дом, где ты ее держал? – спросил старший лейтенант и встряхнул его за плечо. – Слышь ты, придурок! Что это за дом?

– Не ори, я слышу, – сказал Витя. – Это мой дом. Мой собственный! Я там все для нее приготовил, даже алтарь построил.

– Что ты построил?!

– Алтарь, – с удовольствием повторил Витя Корзун, курьер, и рука Василия Артемьева тяжело съехала с плеча Мелиссы Синеоковой и сжалась в здоровенный кулачище. Мелисса обеими ладонями обняла кулачище, как будто боялась, что он натворит дел. – Жертвенный, в саду, как у друидов! Хотя что ты можешь знать о друидах, мент поганый!

При слове «алтарь» Лера Любанова сильно побледнела, глазищи загорелись нестерпимым голубым огнем, и волосы на фоне побледневшего лица показались очень черными.

Похоже, ни ментам, ни фээсбэшникам слово «алтарь» тоже не понравилось.

– На том участке бабушка картошку сажала, а потом там все бросили, потому что болото каждый год подтопляет, не растет ничего, – охотно продолжал Витя. – Я там все специально устроил. У бабушки. Там подвал, где нас отец держал, когда мы шумели. А бабушка там до сих пор живет и ничего, не шумит. У меня там и фотографии, и газеты, и свечи, и все, все было, а она не поняла! Ничего не поняла!

Тут он вдруг закрылся скованными руками и заплакал. Плечи задрожали, и пальцы задрожали.

– Я так для нее старался! Я так хотел, чтобы она оценила, а она ничего не оценила! Она же про это писала, про поклонение и про друидов! Она мне все сама рассказала, как надо сделать. И я так и сделал! – Он всхлипывал совершенно по-детски, кажется, даже слезы лились. – А она на меня натравила свору волков! Все из-за нее!..

– Ты что, все время за ней следил?

– Не-ет, – он помотал головой, тоже очень по-детски, – не все! Я знал, что она живет с другим, но это не имело значения. Потому что с ней рядом должен быть я, только я! А этот никого к ней не подпускал! Я ей звонил, а трубку всегда он брал, а я звонил, только чтобы послушать ее голос! А он мне не давал! Я думал, когда заберу ее себе, его убью! Убью! Он мне мешал!

Так же неожиданно он перестал плакать и теперь с ненавистью смотрел на Артемьева, глаза у него горели.

– А я не люблю тех, кто мне мешает! Я его не люблю, потому что он не давал мне с ней говорить, а она принадлежит мне!

– У тебя в Питере была машина? – Это подполковник Гулько спросил.

– У сестры машина, – сказал Витя охотно. – Она ее мне всегда дает, и тогда дала. Я Мелиссу увез и вернул машину, я потом к ней на электричке приезжал, когда свечи привез, а потом еще раз попросил, и тогда она мне дала, сестра! Она мне всегда дает!

– А здесь у тебя откуда машина?

– Издательская, – сказала Мелисса. – Я ее узнала. Меня на ней несколько раз на съемки возили, когда Васька… Василий не мог со мной поехать. Я узнала нашу машину, когда он меня к ней тащил. То есть издательскую.

– А как же вы его-то не узнали, девушка?! Машину узнали, а его нет?!

– Издалека… не узнала.

– Она видит плохо, – подал голос Артемьев.

– А тогда, в Питере? Вы его тоже не узнали? Как же так?

– Я видела его всего одну минуту, лицо скрывал козырек бейсболки, – сказала Мелисса. – Да и то я на Исаакиевский собор смотрела, а не на него. А потом, – тут она улыбнулась извиняющейся улыбкой, – я вообще плохо знаю в лицо курьеров. Их несколько человек, и…

– Ты бы запомнила мое лицо, – мечтательно сказал Витя Корзун. – Ты запомнила бы меня навсегда! Ты умирала бы и видела только мое лицо! Ну? Разве это не прекрасно?

– И потом он все время был… разный, – продолжала Мелисса. – В издательстве он самый обыкновенный, в куртке и кроссовках. Тогда в машине он был… водитель, в бейсболке какой-то, на глаза надвинутой, а в доме он мне не показывался.

– Я хотел, чтобы ты узнала меня сама! Сама и не сразу! Это была бы наша тайна, наша игра!

– А сегодня… то есть уже вчера он был в каком-то свитере ярком. Я свитер увидела, а на лицо не обратила внимания.

– Понятно.

– Все равно вы ничего не докажете, – вдруг объявил Витя. – Ничего. Я ее не убивал, не пытал, не мучил! А на бабушкиной даче никаких следов нет.

– Есть там следы, – уверенно сказал подполковник Гулько. – Пальчики, волосы, все там есть, дорогой ты мой друид! Так что похищение и покушение на убийство – все твое!

– Она моя! – крикнул Витя. – Вы должны мне ее отдать! Она только моя! Она не может быть вашей!

– Ну, это тоже понятно, – согласился подполковник. – Значит, этого мы задерживаем, остальных отпускаем. У кого вопросы?

– Да тут и без нас все понятно, Ахмет Салманович, – негромко сказал фээсбэшник. – И не наша это компетенция, а судебных психиатров скорее.

Баширов кивнул. Он все курил свою сигару, и было совершенно непонятно, слушает он или думает о своем.

– Мы можем… ехать?

– Конечно, – тоном радушного хозяина, провожающего засидевшихся гостей, сказал подполковник Гулько. Наверное, рад был спровадить, дождаться не мог, когда уедут. – Данные ваши есть, все зафиксировано, для дачи показаний вас вызовут к следователю, так что можете ехать совершенно спокойно. Боря, попроси патрульных до дому проводить, а то как бы опять не того… не остановили!

– Пошли, – Артемьев за локоть поднял со стула свою знаменитость и повел к выходу так, как будто вокруг не было никаких фээсбэшников, милиционеров, главных редакторов и олигархов. – Машину можно забрать?

– Машину? – спохватился подполковник и посмотрел на Баширова. – Ну, сейчас отдадим и машину, чего уж…

– Не уводите ее! – закричал Витя. – Оставьте! Она должна быть со мной! Она мне говорила, что хочет быть только со мной! Она во всех книжках про это писала!

Все посмотрели на него и один за другим вышли, и в комнате возник мрачный сержант, который за скованные руки поднял Витю и повел, подталкивая в спину.

Витя оглядывался на Мелиссу и кричал, что она должна быть с ним.

…Утром Артемьев собрался на работу.

Он вышел из подъезда, увидел, что дождь прошел, залил весь асфальт, в котором теперь отражалось небо. По асфальту плыли облака, и те пять шагов, что он должен был пройти до своей малость покореженной машины, ему предстояло пройти по облакам.

Всего пять шагов по облакам…

Он зашлепал по лужам, жмурясь от солнца.

Все хорошо, вот что означали солнце и лужи. Все хорошо.

Даже лучше, чем хорошо, потому что у него теперь есть жена и ребенок. Ну, не целый, а пока только какая-то часть, но есть, есть!..

И Мелисса больше не просто «чертова знаменитость», а его жена и мать семейства.

Он немедленно на ней женится – надо в загс, что ли, позвонить, узнать, когда там принимают, в этом загсе, – и заживут они волшебной и прекрасной жизнью. Как в сказке.

Артемьев дошел до своей машины и обнаружил дядечку, хозяина давешней «Волги».

Дядечка приседал, матерился и в разные стороны махал ручонками, рассматривая бок своей машины.

– Мужик! – сказал ему Артемьев. – Ты меня прости, мужик, это я твою тачку раскурочил!

Дядечка перестал приседать и махать и выпучил на него глаза.

– Да ты не переживай, мужик, – продолжал Артемьев и полез в свой джип, – ты приходи вечером, я тебе денег дам, ты новую купишь. Ты только не переживай! Знаешь, где я живу, мужик?

Дядечка ошалело покачал головой. Он не знал.

– Квартира семьдесят девять. Приходи, мужик! И перестань орать, смотри, утро какое сказочное!

Василий захлопнул дверь, включил зажигание – мужик проводил его глазами, – наклонил голову и взглянул вверх, на окна своей квартиры, за которыми была Мелисса и их будущий общий ребенок.

Потом вырулил со стоянки и нажал кнопку приемника.

– От Волги до Енисея, – что было сил заорал приемник, – Россия моя ты, Россия!

– Это точно, – согласился Василий Артемьев.

Татьяна Полякова

Тень стрекозы

Лилии Гущиной

Из окружающей ее тьмы белым пятном проступило лицо, и в его глазах она увидела свою смерть. Она хотела закричать и не могла, завороженно глядя в эти глаза. Он чуть склонил голову, наблюдая за ней без злобы или удовлетворения, скорее с интересом. Наблюдал, как из нее уходит жизнь, как будто не хотел пропустить того момента, когда человек вдруг становится ничем. Когда еще мгновение назад живое существо вдруг превращается в… останки. Она нашла в себе силы усмехнуться этому слову, внезапно пришедшему на ум. Останки чего? Ее дурацких надежд, нелепой жизни. Жизни, которая ей принадлежала только наполовину, как и ее лицо. Неожиданно она ухватилась за эту мысль, как утопающий хватается за соломинку. «Какое нелепое сравнение», – вдруг подумала она и тут же увидела себя в бурном потоке. Вот вода заливает ей рот, глаза, а она судорожно хватает все, что оказалось рядом с ней в этом водовороте: какие-то ветки, торчащие из воды, с мокрой слипшейся листвой, – и вместе с собой тащит их на дно. Вместе с собой…

«Я могу ему сказать, я могу!» – решила она и даже приоткрыла окровавленные губы. Вкус собственной крови приводил ее в смятение, она вновь отказывалась верить, что все это происходит в действительности. Так много в ее жизни было придуманного, ненастоящего, что теперь собственную величайшую трагедию она отказывалась принимать всерьез. «Я скажу ему, и все прекратится, – подумала она, пытаясь не замечать его глаз, в которых читала свою смерть. – Он не убьет меня, он решит проверить мои слова, а значит, сохранит мне жизнь. По крайней мере на какое-то время. Главное, выиграть время. Главное, главное…» И тут другая мысль пришла ей в голову, едва не рассмешив: сегодня, сейчас сбылась ее мечта – она наконец-то стала той, кем хотела быть все эти долгие годы. Для него, по крайней мере, так и есть. Невероятная насмешка судьбы. Плата за никчемную жизнь. Ей захотелось кричать теперь уже не от боли, а от дикой, испепеляющей жалости к себе. «Я не хочу! – в отчаянии подумала она. – Еще есть время, я все смогу, все успею, лишь бы сейчас, сию минуту не превратиться в бесчувственное ничто!»

Она пыталась ползти, ей казалось, она прикладывает неимоверные усилия, чтобы сделать несколько движений и уйти от его глаз, но на самом деле все так же лежала, замерев в позе эмбриона. И вдруг – это движение ей далось совсем легко – ее взгляд переместился вниз, и она увидела свои окровавленные руки и собственные внутренности на бетонном полу. Крик ужаса замер в ее горле, она зажмурилась и мысленно зашептала как молитву: «Скорее, скорее умереть».

* * *

За моей спиной хлопнула подъездная дверь, а я воззрилась на небо, ожидая подвоха от петербургской погоды. На небе ни облачка, солнце радует своим присутствием. Очень может быть, что долгожданная весна действительно явилась слегка внезапно. Впрочем, город знаменит тем, что погода здесь по-особенному капризна. Я взглянула на зонт в своей руке, крепкий, основательный, способный противостоять сильному ветру и оттого довольно тяжелый, и с грустью подумала: вот так всегда – если оставлю его дома, то непременно попаду под дождь, вымокну, подхвачу насморк, а потом, любуясь в зеркале своей физиономией с покрасневшими носом и глазами, в очередной раз дам клятву никогда не покидать дом без зонта, а если возьму его с собой, то он мне, разумеется, не понадобится. Мало того, я непременно забуду его в каком-нибудь кафе, куда придется спешно возвращаться, проклиная свою рассеянность и питерскую погоду.

Петербург не был моим родным городом, но я любила его больше всех городов на свете, вот только погода… Закинув зонт за спину (он у меня на длинном ремешке), я зашагала со двора, миновала арку, вышла к бывшему клубу «Спартак», который несколько лет назад пострадал от пожара и до сих пор стоял с заколоченными дверями и окнами, и оказалась на Фурштадтской.

В начале Кирочной, где я живу, растет лишь одно дерево, его крона гордо выглядывает из навеса, что рядом с магазином (в навесе специально сделали отверстие). Я обожаю этот город, но родилась в краях, где хватает места и людям, и деревьям, и, чтобы лишний раз не видеть странный симбиоз растения и магазина, предпочитала ходить по Фурштадтской. Особенно сейчас, когда пригретые солнышком деревья готовы подернуться зеленоватой дымкой, чтобы вдруг, в один момент, обзавестись листвой.

На 13.20 у меня была назначена встреча. До нее оставалось еще довольно времени, и я зашла в кофейню – тут же, на Фурштадтской, чтобы выпить капучино. Я устроилась возле окна, прихлебывала кофе и размышляла о преимуществах свободной профессии: не надо спешить в офис, страшась нагоняя от сердитого босса за очередное опоздание. Впрочем, в каждой профессии есть свои плюсы и минусы, хотя в настоящее время минусов в своей жизни я не видела.

Вообще у меня все складывалось вполне неплохо, если не считать замужества. Полгода я пыталась приспособиться к совершенно чужому человеку, решив, что он спасет меня от глупых мыслей и подоспевшего вслед за неудачной любовной историей пессимизма. Полгода ушло на то, чтобы понять очевидную глупость данной затеи. Любовные драмы не лечат замужеством, если твой избранник попросту тебе безразличен. Мой муж о моем безразличии не догадывался и не мог взять в толк, чего это вдруг на меня нашло, когда я заговорила о разводе. Развод перешел в затяжную позиционную войну, в которой я несла потери, так как муж был к тому же моим непосредственным начальником на работе. Одному богу ведомо, чем бы все закончилось, если бы мне в голову не пришла счастливая мысль уехать в Петербург. Точнее, если бы моей дальней родственнице, проживавшей там, не пришла фантазия завещать мне квартиру, о чем я узнала с удивлением. Но тут же я усмотрела в этом намек от господа – мол, хватит заниматься ерундой, и через месяц уже работала в весьма солидной петербургской газете. Я считала журналистику своим призванием, за исключением очень краткого периода, когда вообразила себя великим русским поэтом. Но город, встретивший меня вполне гостеприимно, неожиданно внес свои коррективы: я занялась переводами и вполне преуспела в этом. Доставшуюся в наследство квартиру в районе проспекта Энергетиков я вскоре смогла поменять на двухкомнатную на Кирочной и теперь жила в свое удовольствие: ни тебе начальства, ни графика работы, ни ожидания вожделенного отпуска. По старой памяти я сотрудничала с несколькими газетами, и как раз сегодня должен был выйти мой очерк в одной из них.

Я взглянула на часы, отодвинула пустую чашку, поднялась, накинула куртку, напомнила себе, что я с зонтом, и вышла из кафе. Возле метро в киоске спросила газету, женщина пожала плечами:

– Еще не привезли.

Я бодро зашагала в сторону улицы Восстания, время позволяло к месту встречи добраться пешком. Солнце сияло, в небе ни облачка, люди, с подозрением косясь на небо, нерешительно улыбались, пытаясь понять: верить или не верить заявившейся в город весне, а я начала испытывать странное беспокойство. Предчувствия являлись ко мне часто и никогда не обманывали. Поначалу я решила, что моя маета относится к предстоящей встрече, – ничего путного из нее не выйдет, и вместо выгодного заказа я буду иметь неприятные воспоминания. Но встреча прошла прекрасно, и в смысле выгоды полный порядок. Оттого предчувствия насторожили еще больше: ничего на этот день у меня больше не было запланировано. Вот и гадай теперь, какую пакость подготовила мне судьба.

Я шла по Литейному в сторону своего дома, когда мне позвонила Алка.

– Эй, ты где? – спросила она.

Алка курила практически беспрестанно, оттого голос ее звучал хрипло, точно она с трудом успевала что-то сказать между приступами кашля.

– Иду домой.

– Что тебе там делать? Я в пиццерии на Невском, давай сюда.

– А в пиццерии мне что делать? – съязвила я.

– Есть пиццу, разумеется. Между прочим, мы не виделись неделю, я соскучилась. А ты, конечно, обо мне даже не вспоминала?

– А кто тебе звонил вчера четыре раза?

– Так это по делу. А для души?

– Ладно, буду через пятнадцать минут, – буркнула я, меняя направление.

В пиццерии Алка с видом мученицы разглядывала свои ногти. Она поцеловала меня и кивнула на газету, которая лежала на столе возле ее локтя.

– Читала. Ты молодец. Слушай, почему бы тебе не написать книгу?

– Детектив? – усмехнулась я и потянулась за газетой. Но тут подошла официантка, и я сделала заказ.

– Нет, серьезно, – вновь заговорила Алка, как только девушка отошла. – По-моему, тебе есть что сказать миру.

– Лучше он от этого не станет.

– Как знать, как знать…

Алка была на семь лет старше. Поэтому она считала своим долгом меня опекать, вбив себе в голову, что я трачу время на ерунду и оправдывает меня лишь то, что ерунда приносит неплохие деньги.

– Грех зарывать в землю свой талант, – изрекла она сурово.

Я пожала плечами:

– Я сильно сомневаюсь в его наличии.

На эту тему Алка могла говорить бесконечно. Как все лодыри, она не терпела, когда рядом кто-то не выказывал особого рвения к работе. Должность замредактора в бульварной газетенке ее вполне устраивала, и в своей жизни менять она ничего не собиралась.

– У тебя полно талантов, – махнула она рукой, точно мать на нерадивое чадо. – И не вздумай возражать. Иногда я даже думаю, что для одного человека их слишком. Если не считать неудачного замужества…

– Ты забываешь грустную историю моей любви, – засмеялась я. – Я ведь тебе рассказывала?

– Раз десять, я полагаю.

– Вот видишь. Мне не везет с мужчинами. Зато везет с деньгами. Сегодня точно повезло.

Пока мы ели пиццу, я поведала Алке о сегодняшней встрече и своих перспективах. Она кивала, невнятно мыча в ответ что-то одобрительное.

– Жаль, что обед заканчивается, – вздохнула Алка. – Так бы сидела и глазела в окно…

– Вряд ли бы тебя хватило надолго.

– Все-то ты знаешь, – хмыкнула она. – А очерк действительно хороший. Знаешь, иногда я непроизвольно тобой восхищаюсь.

Алка поцеловала меня на прощание и заспешила к выходу. Я понаблюдала в окно, как она переходит улицу. Когда она растворилась в толпе, я еще немного поглазела без всякой цели, потом придвинула к себе газету. Те времена, когда я с трепетом ждала публикации своих творений, давно канули в прошлое, но некое волнение все равно присутствовало. Сегодня оно усугублялось предчувствием. Непонятным, оттого еще более раздражающим. Пока я болтала с Алкой, оно вроде бы отступило, зато теперь навалилось с новой силой. Невероятно, но руки у меня дрожали, когда я разворачивала газету.

– Черт-те что! – усмехнулась я. Даже если очерк безбожно сократили, забыв поставить меня в известность, это не повод так нервничать.

Через несколько минут стало ясно: никто на очерк не посягнул. Никакого карательного редактирования, все, как я задумала. В самом деле не без таланта, и фотография отличная. Весьма интеллигентное лицо, никто не сможет назвать меня безмозглой красоткой, хотя ради этого и пришлось водрузить очки на нос. Маленькая женская хитрость. Вот они лежат в сумке. Слава богу, вещь для глаз совершенно бесполезная, зато в смысле создания подходящего образа незаменимая.

Я насмешливо хмыкнула, вместе с тем продолжая гадать над причиной своего беспокойства. Оно не только не исчезло, но даже после того, как я убедилась, что очерк оставили в первозданном виде и фотография не подкачала, уверенно перерастало в состояние легкой паники. «Может, я утюг забыла выключить?» – подумала я. Самое бы время после такой мысли вскочить и бежать домой сломя голову, если б не одно обстоятельство: утюг я извлекала из шкафа минимум три дня назад. Это я точно помнила. Однако домой все-таки потянуло.

Я намеревалась уже сложить газету, и тут взгляд мой упал на соседнюю страницу. То есть он и до этого туда падал, но лишь теперь задержался на крохотной заметке с фотографией в черной рамке. Молодая женщина с моим лицом улыбалась мне со снимка, сделанного лет пять назад.

– Идиотизм, – произнесла я вслух. Хорошо хоть себе под нос. Таковое определение относилось к черной рамке, что обрамляла лицо. Светке ничего не стоило выкинуть дурацкую шутку, которую и шуткой-то сочтет лишь такой же больной на всю голову.

Смотреть на свое лицо в черной рамке было неприятно. Сходство в самом деле поразительное. Если б не блузка с рюшами (такой просто не могло быть в моем гардеробе), я бы могла подумать, что кто-то позаимствовал фото из моего архива. Заметка имела подзаголовок: «Памяти нашего товарища Старостиной Светланы». Шутки так далеко не заходят. Кстати, у меня были то же имя и фамилия, пока я не вышла замуж. После развода я оставила себе фамилию мужа: причиной послужило мое желание избавиться от Светки. Вообще избавиться таким образом от нее было немыслимо, но, по крайней мере, мы стали носить разные фамилии. Правда, я ожидала со дня на день, что она выйдет замуж за какого-нибудь гражданина Алексеева только для того, чтобы вновь стать мною. «Она сумасшедшая», – с печалью подумала я, разглядывая фотографию. Перед глазами плясали буквы, которые весьма неохотно складывались в слова, такие же дурацкие, как Светкина затея быть мною. Как все ее затеи.

– «Памяти нашего товарища», – повторила я и наконец заставила себя прочитать, что там дальше, все еще не веря, что имею дело с мрачной реальностью, а не с очередной идиотской Светкиной выходкой. – «Обнаружен труп… убита в конце ноября прошлого года журналистка, работавшая в нашей газете… талантливый поэт… при невыясненных обстоятельствах… вышла в свет книга очерков… добрый, светлый человек… до сих пор неясно, кому была выгодна ее смерть, правоохранительные органы… в очередной раз приходится констатировать, что следствие не дало никаких результатов…»

Это не могло быть шуткой. Светка действительно погибла. Несколько месяцев назад. Была убита в моем родном городе за сотни километров отсюда. Неудивительно, что я ничего не знала. Кто-то из журналистов случайно узнал об этом, и вот появилась заметка в газете, в которой когда-то Светка работала.

Газета лежала на столе. Две фотографии напротив друг друга – ее и моя. И если б не очки на моей, сходство было бы абсолютным. По крайней мере, на снимках. Светка будто смотрела на меня – на ту, что на фотографии, и загадочно улыбалась, а я пыталась решить, что это: случайность или указующий перст судьбы.

Разумеется, те, кто верстал газету, не знали о наших странных, чрезвычайно запутанных отношениях, но мне было трудно поверить, что это случайность: мой очерк на одной странице и заметка о Светкиной гибели на другой – как закодированное послание. И еще эти фотографии… Даже сама весть о гибели Светки не подействовала на меня так, как данное обстоятельство. И после смерти она не желала оставить меня в покое, отчаянно цепляясь за меня, не позволяя вырваться.

Я поняла, что уже довольно долго сижу, пялясь в газету, безуспешно пытаясь справиться с сердцебиением и подкатившей тошнотой. Официантка с недоумением поглядывала в мою сторону. Я заставила себя встряхнуться, достала мобильный и набрала номер редакции. Лена ответила сразу.

– Что тебе не понравилось? – с намеком на удивление спросила она.

– Мне? А… нет, все просто отлично. Я звоню по другому поводу.

– Неужто спасибо сказать?

– Спасибо, – буркнула я машинально. – Здесь на шестой странице заметка о гибели Светланы Старостиной.

– Так и есть. Она работала в нашей газете.

Лена пришла в редакцию уже после Светкиного увольнения и о нашей истории вряд ли знала.

– Мы когда-то вместе работали, – заметила я.

– Вот как?

– Да. Не могла бы ты поподробнее рассказать, что произошло?

– История совершенно дикая. Ее убил какой-то маньяк. Поначалу была версия, что убийство заказное, но вроде бы она не подтвердилась. Хотя кто знает… В любом случае убийца настоящий псих. Говорят, он распорол ей живот. Можешь такое представить? Мишка узнал о ее убийстве из Интернета. Вспомнили, что она работала у нас, вот и написали заметку. Ты ее хорошо знала?

– Более чем.

– Могу соединить тебя с Мишкой. Только вряд ли он знает больше. Наверное, лучше позвонить в редакцию, где она последнее время работала.

– Я так и сделаю. – Я поблагодарила и поспешно простилась, не отрывая взгляда от фотографии. Расплатилась и вышла на улицу.

Особых мыслей в голове моей не наблюдалось. Зато присутствовало странное оцепенение и еще более странная пустота в душе, точно я потеряла близкого человека, хотя еще три года назад мне казалось, что я сама готова убить Светку. Разумеется, это сильное преувеличение, но жизнь она мне портила основательно и умело.

История эта началась давно, несколько лет назад. Я тогда училась на четвертом курсе факультета журналистики и по мере сил «звездила», потому что, по общему мнению, бог даровал мне не только красоту, но и талант. Слишком много для одного человека. Все давалось мне легко и без усилий. Парни влюблялись если не с первого взгляда, то со второго обязательно, педагоги меня обожали и прочили большое будущее, губернские газеты охотно печатали мои статьи, а главные редакторы с нетерпением ждали, когда я закончу университет и осчастливлю их издание своим присутствием. Предложений было хоть отбавляй. Прибавьте к этому папу банкира, который хоть и развелся с мамой, но, должно быть, чувствуя себя виноватым, тратил на меня деньги без меры, что позволяло мне снимать квартиру в центре с выходом на крышу (я гордо именовала ее пентхаусом), раскатывать на собственной машине и проводить каникулы на Средиземноморье. В общем, не жизнь у меня была, а голубая мечта всех девиц, предмет острой зависти сокурсниц, которые увлеченно обсуждали фасон моей новой юбки и мой очередной роман.

Не думаю, что в то время я была совсем уж безмозглой дурой и такая жизнь мне нравилась. То есть нравилась, конечно, но я надеялась, что вовсе не для этого господь отправил меня в этот мир. Я ждала окончания университета и свято верила, что жизнь моя наполнится тогда смыслом. Иными словами, что есть у меня предназначение…

Я едва не угодила под машину, не заметив красный свет светофора. Водитель махнул рукой, уступая дорогу, а я машинально улыбнулась. Воспоминания так увлекли, что ничего вокруг я попросту не замечала. А между тем на улицах большого города стоит быть внимательнее. Остановить такси? Но я сразу же отказалась от этой мысли, а потом поняла, что не хочу домой. У меня давняя привычка думать на ходу – чем глубже я погружаюсь в свои мысли, тем быстрее шагаю, иногда развивая прямо-таки фантастическую скорость. Моя мама, помнится, всегда нервно ожидала, наблюдая за мной, что я впечатаюсь лбом в дверной косяк.

Я направилась к Потемкинскому саду. Шла знакомой улицей, не узнавая ее. Странное состояние неожиданного провала во времени… Все-таки удивительно, что смерть Светки так на меня подействовала. А я ведь могла о ней и не узнать, если бы не случайность, если бы не мой очерк в газете… Случайность? Откуда у них ее фотография? Вряд ли из личного дела. Впрочем, у нее была своя страничка в Интернете, стихи, которые ей не принадлежали, рассказы, бестолково пересказанные.

Я вдруг с удивлением поняла, что готова разреветься. Такого со мной не случалось с похорон отца! Неужто наша связь со Светкой была крепче и много сильнее, чем я могла себе вообразить, и эта странная пустота – следствие внезапной утраты? Да, я могла ничего не узнать или узнать, скажем, через несколько лет в разговоре с каким-нибудь общим знакомым. «Ты помнишь Светку Старостину? Она еще так смешно тебя копировала… Так вот, она умерла. Или ее убили… В общем, какая-то запутанная история». Что бы я почувствовала в этом случае? Недоверие, удивление, растерянность? Или ту же пустоту?

– Я ее терпеть не могла, – произнесла я вслух, а молодой человек, что шел навстречу, посмотрел на меня с недоумением. Сейчас я, наверное, очень похожа на Светку. У нее всегда был слегка очумелый вид, точно она ненароком повстречала привидение и теперь пыталась решить, что это: глюки от неумеренного употребления спиртного или дело еще хуже?

Напиваться до чертиков на студенческих вечеринках считалось у нас хорошим тоном. Впрочем, вряд ли мы в этом смысле проявляли большую оригинальность. На одной из таких вечеринок я и познакомилась со Светкой. Итак, четвертый курс, я в апофеозе всеобщего внимания и радужных ожиданий, папенькина дочка, сорящая деньгами, рядом очередной поклонник, я решаю: отдаться ему сегодня или еще немного помучить? Допиваю коктейль, смотрю на него поверх бокала с загадочной улыбкой и сама себе безумно нравлюсь. Любимое слово «шикарно», любимое изречение «пусть этот мир прогнется под нас». Напротив самый красивый парень на нашем курсе, папенькин сынок, тоже подающий надежды, и я внезапно решаю: «отдамся». А утром я насмешливо скажу, что эта бурная ночь еще не повод для знакомства. Тогда я все решения принимала внезапно и никогда о них не жалела. Жуткая смесь Маты Хари и кисейной барышни.

Так вот… Музыка гремит, вокруг мелькают лица, я готова произнести «я хочу тебя», и вдруг мой сценарий летит к чертям. Первое незапланированное вторжение Светки в мою жизнь. Мой спутник произносит:

– Кстати, хочешь, познакомлю тебя со Светланой Старостиной?

Я еще загадочно улыбаюсь и, пытаясь избавиться от опьянения, намереваюсь понять, что за чушь он говорит. Светлана Старостина – это я. И, разумеется, другой такой нет и не может быть во вселенной.

– Нет, серьезно, хочешь? Учится на первом курсе. Вы даже похожи. Конечно, ей до тебя далеко, но все равно прикольно.

До меня наконец доходит, что он не шутит.

– На первом курсе? На нашем факультете?

– Ну да. Ты не знала? Правда не знала?

– Нет.

Весь мир вращается вокруг меня, на кой черт миру еще одна Светлана Старостина? Кстати, саму себя я называла Лана. То есть так стала называть меня мама. Папа дал мне имя в ее честь, а потом в семье решили, что это не так уж и удобно. Мама осталась Светланой, а я стала Ланой. К восемнадцати годам никому и в голову не приходило называть меня Светой.

– По-моему, она чокнутая, – с воодушевлением продолжает мой кавалер. – С придурью, это уж точно. И она всех о тебе выспрашивает. Я думал, ты знаешь.

– Что знаю? – хмурюсь я.

– Ну… все это. Она где-то здесь, я ее видел на входе. Познакомить?

– Зачем, скажи на милость? – удивилась я.

Он пожимает плечами:

– Да так, прикольно.

Эта девица меня совсем не занимает. Довольно забавное совпадение: два человека с одинаковыми именами и фамилиями оказались на одном факультете. Ну и что? Не скажешь, что Старостина такая уж редкая фамилия, а об имени и говорить нечего. И ее интерес ко мне вполне объясним: во-первых, первокурсникам до всего есть дело, во-вторых, обо мне ходят легенды. Так что… не вижу повода для знакомства. Хм, я все-таки произнесла заготовленную фразу, хоть и по другому случаю.

Разговор о неведомой девице прекращается, но настроение у меня испортилось, и я решаю, что Славке, тому парню, что сидит напротив, сегодня ничего не обломится. А возможно, и завтра тоже. И вообще никогда. Будет знать, как болтать глупости.

Однако в тот вечер мне все-таки пришлось познакомиться со Светкой. Мне надоели шум и пустые разговоры, и я собралась уходить, а Славка, естественно, вызвался проводить меня. Мы пробирались между столиков к выходу, поминутно останавливаясь, чтобы переброситься парой слов со знакомыми, и вот тогда я увидела ее. Девица лет семнадцати, худая до жути, с льняными волосами, рассыпанными по плечам, с дурацкой искусственной розой лилового цвета за ухом, сидела за столом, поджав под себя ноги, и, раскачиваясь в такт, громко декламировала «Девушка пела в церковном хоре…». Похоже, занималась она этим довольно давно, голос слегка охрип, слушателей по соседству не наблюдалось. На нее вообще не обращали внимания – может, привыкли, а может, сторонились как чумной. Вокруг орали, курили, смеялись, танцевали – обычная студенческая оргия в самом разгаре, а она, прикрыв веки, раскачивалась все сильнее и пыталась переорать этот гам. Амплитуда колебаний выглядела угрожающе, по идее, она уже должна была свалиться со стула.

Я замерла в двух шагах от нее, ожидая, свалится она в конце концов или нет. Славка налетел на меня, пробормотал извинения и, обнаружив предмет моего интереса, наклонился, прошептал мне в ухо:

– Это она.

К тому моменту я и сама догадалась. Определение «с придурью» ей очень подходило. Особого сходства я между нами не обнаружила, и это было уже хорошо. Прикрыв глаза еще больше и наблюдая за мной из-под полуопущенных ресниц, девица начала декламировать другое стихотворение – длиннющее, явно собственного сочинения: «Тихо ковбой поет о ненастье заунывную песню техасских бродяг». Ничего нелепее и бездарнее придумать невозможно, но она читала с огромным воодушевлением и явно для меня, а произнеся последнюю строчку, сделала паузу и даже открыла глаза.

– Стихи твои? – спросила я.

Девица вызывала странное чувство: брезгливую жалость пополам с любопытством. Так иногда прохожие поглядывают на жуткие язвы нищих, уверяя себя, что они поддельные, и все-таки надеясь, что настоящие.

– Мои, – гордо ответила она, глядя мне в глаза.

– Дрянные, – кивнула я, но без насмешки или презрения, просто констатировала факт.

– Я знаю, – вздохнула Светка. – Ты тоже стихи пишешь?

– Пишу.

– Почитай, – улыбнулась она.

– Здесь? – подняла я брови.

– Почему бы и нет? – Она вроде бы меня провоцировала, проверяла на прочность.

– Знаешь основное правило удачи? – спросила я. – Оказаться в нужном месте в нужное время. И избегать неподходящих мест.

– Чем это место плохо? – задиристо спросила она.

– Горло можно сорвать, – ответила я и пошла к выходу.

Славка топал рядом.

– Как она тебе? – спросил он уже возле гардероба.

– Нормально, – пожала я плечами. – Очень хочет выпендриться, но не умеет.

По части выпендриться сама я была непревзойденной мастерицей. Светка вынырнула из-за моей спины.

– А улица подходящее место? – спросила хмуро.

Я сама виновата. Надо было идти себе мимо, а не задаваться вопросом, свалится она со стула или нет.

Несмотря на задиристый вид, чувствовалось, что она очень боится моего категоричного отказа. Разумеется, если я ее сейчас пошлю, она гордо вскинет голову или скажет весело: «О’кей, в следующий раз», – но ей зачем-то очень надо было со мной поговорить.

– Ладно, – кивнула я, удивляясь своей покладистости. – Идем.

И мы вышли из бара.

– Может, на такси? – робко предложил Славка. Перспектива двигать пешком пять троллейбусных остановок, при этом слушая декламации юных прелестниц, его явно не прельщала. То, что ничего ему не обломится, он уже понял и, как нормальный человек, хотел выжать из ситуации максимум пользы: побыстрее добраться до квартиры и завалиться спать.

– Отправляйся, мы прогуляемся, – милостиво ответила я.

Славка только вздохнул. Как джентльмен, он не мог допустить, чтобы в полночь девушки шлялись по улицам без мужского сопровождения. Он незаметно отстал, а мы со Светкой не спеша двигали в направлении моего дома. Я прочитала три своих стихотворения, Светка слушала затаив дыхание, полуприкрыв глаза, всем своим видом демонстрируя восторг. Впрочем, выглядела вполне искренне.

– Здорово, – пробормотала она, когда я закончила.

– Для студентки журфака вполне, – кивнула я.

– Нет, у тебя в самом деле талант.

– Способности, – поправила я. Это не было рисовкой. Конечно, некое кокетство присутствовало, но свои способности я оценивала довольно трезво.

– Если бы я могла писать такие стихи… – прошептала Светка.

– Да, и что?

Мой вопрос вызвал у нее легкую растерянность.

– Я была бы счастлива, – наконец ответила она упрямо. – У тебя есть талант, и ты относишься к нему как к чему-то само собой разумеющемуся. А для меня… Я обожаю поэзию.

– Это я заметила, – улыбнулась я.

– Нет, серьезно! Я люблю поэзию больше всего на свете, а пишу дрянные стихи. Я бы черту душу продала, чтобы иметь талант!

Я посмотрела на нее очень внимательно. Разумеется, она говорила ерунду, но тогда впервые я почувствовала некую опасность, исходящую от нее. Уж очень убежденно она произнесла последние слова.

– Это плохая идея, – все-таки сказала я.

– Продать душу дьяволу?

– Ага. Никогда не знаешь, что получишь взамен.

– Талант.

– А если он не принесет тебе счастья?

– Принесет.

– Ты будешь писать талантливые стихи, которые никому не нужны и которые никто не будет читать. И что тогда? Дьявол – великий путаник, я бы не стала на него полагаться.

– А я попрошу славы и признания, – лукаво улыбнулась она.

– Значит, у тебя другая проблема, – ответила я. – Для славы талант необязателен. То есть нужен талант другого рода.

– Нет, я в самом деле хочу писать хорошие стихи. Вот это мне, кстати, нравится. – Она задушевно прочитала небольшое стихотворение, сентиментальное и бездарное, и забежала вперед, заглядывая мне в глаза: – Ну как?

Я пожала плечами:

– Вполне.

– Тебе понравилось?

– Нет. Но если хочешь, я могу соврать, мне не трудно.

– Не хочу. Я их сожгу.

– Глупости. Потом будешь жалеть.

– Гоголь…

– Держи себя в руках, ты не Гоголь.

Вряд ли ей это понравилось, но она лишь вздохнула. Еще меньше все это нравилось Славке, который понуро брел за нами, пока мы наконец не замерли возле моего дома.

– Как ты будешь добираться домой? – спросила я Светку и тут же повернулась к Славке: – Проводишь ее?

– Мне же в другую сторону, – обиделся он.

– Деньги на такси есть? – задала я ей очередной вопрос.

– Не беспокойся, – отмахнулась она. Стало ясно, что о такси я спросила зря. А ведь уже половина второго ночи…

– Ладно, идем ко мне, – решилась я, открывая дверь подъезда.

– И я? – спросил Славка.

– И ты, если мы еще не надоели тебе своей болтовней.

Через полчаса Славка уже спал на диване, а мы со Светкой продолжили разговор на кухне, засидевшись за чаем до четырех утра.

Утром опоздали на лекции. Наше появление втроем не осталось без внимания.

Однако примерно неделю новое знакомство никак на мою жизнь не влияло. Иногда мы сталкивались в коридорах университета, здоровались, Светка мне торопилась что-то сказать, но я всегда спешила и практически не бывала одна, так что не очень-то она преуспела. Правда, кое-что я смогла узнать о ней за это время: живет в общежитии, приехала из районного городка, из рабочей семьи, но зачем-то врала, что из Екатеринбурга, где отец большой начальник. Явную нестыковку с официальными документами объясняла тем, что родители в разводе. Вранье быстро раскусили, и теперь над ней посмеивались. О загранице она знала из цветных буклетов, что бесплатно раздают в турфирмах, а все ее тряпки куплены на местной барахолке, да и этих тряпок было совсем немного. С какой стати я начала ее жалеть, не знаю. Вранье я не жаловала, и то, что она стесняется своей семьи, казалось мне глупым и неприятным, но, когда через неделю я обнаружила ее возле своего дома с томиком Рильке под мышкой, в цветастой юбке, мокасинах, блузке с рюшами и соломенной шляпке, которой место на помойке, я подумала: а ведь и Светкина шляпка, и дурацкие рюши, и ее взгляд с поволокой, и все это глупое притворство – истошный крик: «Посмотрите, я не такая, как все!» И прижатый к боку Рильке – чистое лицемерие, потому что томик был на немецком, а Светка не знала толком даже английского, который учила в университете. Все, все в ней было насквозь фальшивым, но это не вызвало отвращения, только жалость. И я сказала ей:

– Заходи.

Потом ее появления стали частыми, затем ежедневными, пока я с изумлением не обнаружила, что она уже некоторое время живет у меня. Она окружила меня обожанием, которое тяготило. Она была непереносимо банальна и претенциозна, а я не могла по-настоящему разозлиться, потому что свято верила: «Мы в ответе за тех, кого приручили», и эта формула – руководство к действию на все времена. Я пыталась растолковывать Светке вещи, понять которые она была не в силах, потому что не имела привычки думать. Но мои труды не прошли даром – она сдала сессию вполне сносно. Потом вдруг подстриглась, как я. Я не возражала, тем более что стрижка ей шла. Она носила мои тряпки – я никогда не жадничала. Она флиртовала с моими парнями – меня это не волновало. Даже, застав ее с телефонной трубкой в руках, когда она старательно имитировала мой голос в беседе с одной из знакомых, я не увидела в этом ничего особенного, списав на забавную шутку.

Впервые я рассердилась по-настоящему, застав ее роющейся в моих письмах. Меня неприятно поразило выражение ее лица: жадное, какое-то ненасытное. Лицо упыря.

– Эй, – позвала я, – тебе никто не говорил, что приличные люди не читают чужих писем?

– Ланочка, – запричитала она, – ты уже пришла? А я картошечки сварила. Будешь обедать?

– Ты не ответила на вопрос, – напомнила я.

– Что?

– Еще раз сунешь свой нос куда не просят, по носу и получишь.

На лице ее отразился испуг пополам со страданием. Весь вечер она усердно изображала поруганную невинность, однако, против обыкновения, это не вызвало у меня приступов угрызений совести.

К тому времени я уже окончила университет и работала в одной из губернских газет, а также на телевидении. Поскольку то, что было между мной и Светкой, вряд ли можно назвать дружбой, то будет правильнее сказать так: после истории с письмами появилась первая трещина в наших отношениях. А вскоре произошла и первая ссора, затем они следовали одна за другой. Я ожидала, что Светка переберется в общежитие, но она замолкала, удалялась в комнату, которую считала своей, а через час появлялась, чтобы как ни в чем не бывало снова демонстрировать свою бесконечную любовь ко мне.

В конце концов это стало нелепым, и я прямо указала ей на дверь. Последовала жуткая истерика, а вслед за этим неудачная – или, правильнее сказать, показушная? – попытка самоубийства. Светка перерезала вену на руке, потом минут пятнадцать бегала от меня по квартире, не давая взглянуть на рану и сделать перевязку, а когда я, громко хлопнув дверью в досаде, удалилась на улицу, она сама вызвала «Скорую».

Разумеется, история получила огласку. Нас записали в лесбиянки. А к чему еще можно отнести такое идиотское поведение? Вместо того чтобы вычеркнуть Светку из своей жизни, я возила ее в больницу на перевязки и позволила еще полгода продолжаться этой глупости.

По большому счету, мне следовало сказать Светке спасибо, потому что именно она заставила меня взглянуть на свою жизнь критически, что называется, под другим углом зрения. Она являлась пародией на меня, иногда злой пародией, часто смешной, и в какой-то момент я увидела себя: претенциозную, взбалмошную, с резкими безапелляционными суждениями, мало что смыслящую в жизни, но много и со вкусом о ней говорящую. Я с таким жаром рассуждала о том, как надо жить, а жила как все. Может, комфортнее, может, было во мне чуть больше самодовольства, чем в других, но все-таки – как все. В один прекрасный момент я все это увидела, ужаснулась и, как водится, впала в затяжную депрессию.

Я продолжала ходить на работу, но без удовольствия, я даже писала стихи, но скорее по привычке – в них все больше звучала разочарованность, затянувшаяся подростковая грусть о несбыточном, а жизнь вдруг начисто лишилась смысла. Чтобы его найти, я то лезла в горы с приятелями-альпинистами, то отправлялась в Индию – медитировать и искать озарения, благо деньги папы поездки в дальние страны позволяли. Смысл маячил на горизонте, но в руки не давался.

Положительным во всем этом было то, что Светка, как ни хотела, угнаться за мной не могла, хотя и пыталась. Надеялась присутствовать в моей жизни постоянно и зримо, но все чаще оставалась за бортом. Она писала мне письма, то жалкие, то гневные, а я с удовлетворением сознавала, что дистанция между нами увеличивается.

Примерно тогда произошла встреча с человеком, которая резко изменила мою жизнь. Не знаю, прибавилось ли в ней смысла, но, возможно, навязчивая раньше мысль о нем просто перестала меня волновать. Я много разъезжала по стране, а возвращаясь домой, писала очерки – не для денег, просто мне это нравилось, и все чаще забывала позвонить Светке, чтобы сообщить о своем очередном приезде или отъезде, убежденная, что и она интересуется мною скорее по привычке. Оттого ее внезапное появление в месте, где я в то время пребывала, за тысячу километров от родного города, вызвало у меня легкий шок. Шок относился к тому факту, что она смогла меня найти, так как свое местопребывание я не афишировала.

Поначалу я решила, что это случайность, которые иногда бывают в жизни, но Светка убила надежду в зародыше, сообщив, что приехала ко мне. Закатила очередную истерику, точно жена непутевому мужу, а я в ответ на это посоветовала ей катиться ко всем чертям. Она рыдала под дверью битых три часа, но в тот раз я проявила завидную твердость – открыла дверь только для того, чтобы вручить ей деньги на обратный билет. Она грозилась броситься под поезд, но домой отправилась.

Полгода мы не встречались, и я начала о ней забывать. В очередной раз вернувшись в родной город, я, проходя мимо городского Дворца культуры, увидела скромную афишу. «Презентация книги Светланы Старостиной «Тайники души», – значилось на ней. Против воли я притормозила, разглядывая афишу. Следовало бы сходить на презентацию, проявить интерес, так сказать, хотя ничего путного от Светки я не ждала. Должно быть, она нашла спонсоров, чтобы издать свои труды тиражом в пятьсот экземпляров, решила я, уверенная, что ни один издатель не стал бы их печатать на свои кровные. Но мысль о том, что Светка вновь вторгнется в мою жизнь, пугала, и я туда не пошла.

Вечером, уже после презентации, мне позвонила наша общая преподавательница, дама экзальтированная и довольно язвительная. Звонок весьма удивил. Прежде всего потому, что ранее звонить мне ей в голову не приходило. Я вообще очень сомневалась, что ей даже известен мой номер телефона. Еще больше поразили ее голос, звеневший от счастья, и неумеренные похвалы в адрес поэтической книги Светланы Старостиной.

– Это что-то потрясающее! – несколько раз повторила она. – Я пошла лишь из вежливости, а получила истинное удовольствие! Представьте, я и не подозревала, что она так талантлива. Серенькая мышка… и вдруг такое! Жаль, что вас не было, ваша подруга всех очаровала!

Я ответила в том смысле, что весьма сожалею, но меня никто не пригласил, и о презентации я ничего не знала. Думаю, это было простительное отступление от истины. И еще я добавила, что подругами мы уже довольно давно не являемся.

Отзыв дамы о стихах Светки привел меня в смущение. Хоть она и со странностями, но в здравом смысле ей не откажешь, да и литературный вкус у нее, безусловно, был. Выходит, Светка за время нашей разлуки преуспела и обзавелась талантом. Хотя я и не представляла, каким образом такое могло произойти.

Размышляла я об этом недолго, порадовавшись только, что ей в жизни хоть что-то все-таки удалось. Но когда через неделю в газетном киоске я увидела тонюсенький сборник стихов с нашим общим со Светкой именем на обложке, купила его и, не дожидаясь возвращения домой, принялась листать, сев в машину. Разгадка оказалась весьма неожиданной: собственные Светкины стихи были щедро разбавлены моими. Надо признать, выбрала она самые лучшие. Я не поленилась и произвела нехитрый подсчет: на восемь ее собственных – сорок два стихотворения мои.

Минут десять я весело смеялась, глядя в окно, потом призадумалась. Собственно, авторство волновало меня мало, тогда я считала свое стихотворство пройденным этапом, и то, что Светка урвала немного чужих восторгов банальным воровством, не очень-то удивило меня и ничуть не разозлило. Поступок вполне в ее стиле. Однако следовало признать: она нашла-таки способ остаться в моей жизни. Собственные мои стихи теперь вызывали у меня едва ли не отвращение. Как нашкодивший любовник, который спит с твоей подругой, а потом дрожит при мысли, что ты об этом узнаешь. Как будто мои чувства публично осмеяли и изгадили.

Выяснять со Светкой отношения я не стала, подозревая, что именно этого она и добивалась. Я зашвырнула книжку в бардачок и думать о ней забыла, но через месяц в газете появился рассказ, подписанный «С. Старостина». Рассказ был мой, но в редакцию его передала Светка, выдав за собственный. Стало ясно: в моем столе и компьютере она рылась не зря, меня еще ожидают сюрпризы. И они не замедлили последовать. Все восемь моих рассказов были напечатаны в течение трех месяцев. Светка приобрела литературную популярность в родном городе, ее даже пригласили вести семинар в университете.

У кого-то даже родилась идея выпустить книгу. Надеюсь, все-таки не у самой Светки, потому что из-за этого она оказалась в ловушке: на полноценную книжку восьми небольших рассказов было явно маловато, и ей предложили написать еще. Книжка все-таки вышла. Я хохотала во все горло, читая ее. Мои собственные идеи и замыслы, переданные корявым Светкиным языком, это было нечто. Но надо отдать должное – память у нее прекрасная.

Книжку заметили, в одной из газет появилась рецензия, где ее творчество определили как весьма неровное, в котором взлеты чередуются с падениями, «идея хороша, но автор не смог справиться с поставленной целью», и прочее в том же духе. Я ждала, что же последует за всем этим. И вот…

Темной ноябрьской ночью, которую я коротала в одиночестве, в очередной раз приехав в родной город, кто-то позвонил в дверь, и я пошла открывать, ничего особо подлого от судьбы не ожидая. На пороге стояла Светка. Мокрые пряди волос падали на ее лицо, она дрожала, точно брошенный котенок под дождем, и прошептала посиневшими губами:

– Пусти меня, пожалуйста.

Открывать дверь было глупостью, а впускать ее в дом и того хуже, но я вдруг подумала, что она, должно быть, часа три торчала под моими окнами, замерзла и вполне могла свалиться с воспалением легких. Так как я человек, не лишенный чувства сострадания, я позволила ей войти. Здравый смысл отступил.

– Вот, значит, так ты теперь живешь? – спросила Светка, устраиваясь в кресле. – А я часто хожу к нашему дому. Ты не сердишься, что я говорю «наш дом»? – с видом испуганного подростка спросила она.

– Говори на здоровье, – кивнула я.

– А чаю можно? – Глаза ее широко распахнулись, и я поняла, что мне предстоит увидеть все ее обычные фокусы.

– Лучше выпей коньяка.

Я налила ей рюмку, и она ее выпила, с благодарностью одарив меня улыбкой.

– Ты меня ненавидишь, – отдышавшись, произнесла Светка.

– С какой стати?

– Я знаю. Ненавидишь. – В ее голосе зазвучали нотки давно осточертевшей мне истеричности. Самое время вызвать ей такси… Я потянулась к телефону, но она схватила меня за руку, торопливо продолжив: – За те книжки. Да? Ты считаешь, я украла твои стихи?

– А ты сама как считаешь? – проявила я интерес.

– Это мои стихи! – вдруг убежденно сказала она. И взахлеб продолжила: – Я не умею объяснить, я бездарна… Но я чувствовала, что это мои стихи… Понимаешь? Ты сказала то, о чем тосковала моя душа…

– В следующий сборник включи Блока. Насколько я помню, по нему ты тосковала еще больше.

– Ты не понимаешь, – пробормотала она с горечью. – Почему ты выгнала меня из своей жизни? Разве ты не видишь, что ты и я, мы одно целое?

– Я вижу, что ты за это время так и не пришла в сознание.

– Зачем ты так? Так жестоко… так больно. Ты же знаешь, я никогда не хотела стать твоей любовницей… Ведь знаешь?

– Знаю, ты хотела большего: стать мною. Совершенная нелепица. Почему бы тебе для разнообразия не побыть самой собой?

– Меня нет, – заявила она с трагизмом. Актриса из нее тоже никудышная, и я непроизвольно поморщилась. – Ты жестока, ты так жестока… ты не хочешь понять… Без тебя я жива только наполовину, я дышу только наполовину…

– Я вызову такси, – попыталась я вернуть ее к реальности.

– Ты в самом деле думаешь, что это случайность? – ужаснулась она. – В самом деле думаешь, что просто так и ты, и я получили одно и то же имя, что мы обе родились пятнадцатого октября, почти в одно и то же время?

– Притянуто за уши. У нас три года разницы в возрасте. Ты, должно быть, забыла?

Светка действительно родилась пятнадцатого октября, как и я. И, по ее утверждению, также в восемь утра. А год рождения в паспорте она исправила, еще учась в университете. При смене паспортов это каким-то образом осталось без внимания, и благодаря новому паспорту она повзрослела ровно на три года. Если б помолодела, тогда еще было бы понятно, а тут сразу становилось ясно, что имеешь дело с сумасшедшей.

– Я уверена, я уверена: мы родились в один час! Это не было случайностью! И то, что мы оказались в одном университете, на одном факультете, – промысел божий. Мы должны были встретиться!

– Скорее бесовская шутка, – усмехнулась я. – Загляни в Интернет, там есть рубрика «Найди однофамильца», Светлан в списках будет множество, и непременно кто-нибудь да родился пятнадцатого октября. В году всего триста шестьдесят пять дней, а в стране у нас сто сорок миллионов.

– Значит, по-твоему, это ничего не значит?

– Почему же? Это значит, что мы тезки и родились пятнадцатого октября.

– Иногда я тебя не понимаю. Я в самом деле тебе не нужна?

– Уверена, что ты прекрасно справляешься без меня, когда не загружаешь свои мозги всякими бреднями. Очень прошу, прекрати валять дурака и начни наконец жить собственной жизнью. Вот увидишь, тебе понравится.

– Ты не стала обвинять меня в воровстве, значит, ты тоже считала, что я имею право…

– Мне это просто безразлично. Мне безразлично все, что ты делаешь. Отправляйся домой и не вздумай приходить или звонить мне…

Следующая наша встреча по-настоящему меня напугала. На журналистской тусовке по случаю новогодних праздников я вдруг увидела, что навстречу мне идет… женщина с моим лицом. Мне даже спрашивать было незачем, кто это.

– Ты спятила, – сказала я, когда она поравнялась со мной. Приходилось признать: врач, который делал ей операцию, потрудился на славу, сходство действительно было поразительным. – Ну и как тебе с моей рожей? – продолжила я, не дождавшись ответа. – Не жмет?

Вот тогда я поняла, что все зашло слишком далеко и становится по-настоящему опасным. И я приняла решение навсегда покинуть родной город и перебралась в Петербург. Развод с мужем это решение лишь укрепил, от него я тоже хотела держаться подальше, хотя и оставила себе его фамилию. Разумеется, моему желанию быть Алексеевой очень способствовал тот факт, что где-то по соседству бродит человек, у которого не только мои имя и фамилия, но и мое лицо.

Переехав в Санкт-Петербург, я в общем-то ожидала, что и там может появиться Светка, раз уж она и до сих пор проявляла такое завидное упорство в преследовании. Однако многомиллионный город – не губернский центр с населением в пятьсот тысяч человек, так что я надеялась, что все равно счастливо избавилась от нее.

В то время я работала в одной крупной газете. Каково же было мое изумление, когда в один из понедельников, шествуя по коридору редакции, я столкнулась со Светкой! К нам ей устроиться все-таки не удалось, но теперь она трудилась в редакции другой газеты, расположенной в том же здании, и мы регулярно сталкивались в лифте. Наше необыкновенное сходство бросалось в глаза, но Светкина худоба к тому моменту осталась в далеком прошлом – должно быть, сказалась ее неуемная любовь к гамбургерам. Однако она была последовательна в своих действиях, и вскоре я имела возможность наблюдать ее необыкновенное преображение. Светка заметно похудела, и теперь нас действительно могли перепутать.

– Отлично выглядишь, – сказала я, когда мы в очередной раз столкнулись в лифте. – Еще одна операция?

– Ксеникал, – ответила она спокойно. В голосе ни язвительности, ни даже удовлетворения, лишь убежденность в своей правоте.

– Это что такое? – усмехнулась я.

– Швейцарский препарат, врач порекомендовал, – она достала из сумки коробочку с голубыми капсулами и показала мне.

– Отличное средство, – похлопав ее по плечу, сказала я. – Продолжай совершенствоваться.

Теперь мы вызывали недоумение и последующие бурные дискуссии у сослуживцев. Мне даже пришлось сменить кафе, где я обычно обедала, чтобы ненароком не оказаться со Светкой за одним столиком.

Поднимаясь как-то в лифте (народу набилось, точно селедок в бочке), я обратила внимание на довольное выражение физиономии Светки, которая снова оказалась там вместе со мной. Пожалуй, даже слово «довольное» не подойдет – на самом деле она просто светилась от счастья и наградила меня улыбкой победителя.

Надо сказать, что в то время я впервые по-настоящему влюбилась. Конечно, я влюблялась и раньше. По крайней мере, была убеждена в этом. Однако, только встретившись с Валеркой, я поняла, как заблуждалась. Не скажешь, что в парне было что-то особенное, во всяком случае на первый взгляд, но башню мне снесло начисто, и я всерьез решила еще раз кардинально изменить свою жизнь, чтобы идти по жизни с ним рядом.

Правда, впоследствии оказалось, что наши взгляды на сей предмет были диаметрально противоположны, но тогда, в лифте, я была уверена, что счастье мне обеспечено как минимум на ближайшие двадцать-тридцать лет, и победный Светкин взгляд вызвал у меня маету в душе и слабость во всех членах. Оттого я предприняла кое-какие шаги, чтобы обнаружить причину ее бурной радости: немножко понаблюдала за ней, но не обнаружила ничего подозрительного. Тогда я решила заглянуть в ее офис. На ее столе стояла фотография в рамочке: я и Валерка. То, что на фотографии была я, а не Светка, сомнений не вызывало – абсолютным наше сходство все же не было, а я способна отличить саму себя от этой чокнутой, но сам факт впечатлял и настораживал. Оказывается, она бродила за мной по пятам и даже смогла сделать фотографию так, что я этого не заметила.

Я вертела фотографию, размышляя, что делать. Можно фотографию забрать, но Светку это лишь порадует. Ей станет ясно, что я проявляю беспокойство. К тому же неизвестно, сколько у нее подобных фотографий. В любом случае напечатать такую же ей никакого труда не составит, и выходит, лишится она лишь рамки.

Я поставила фотографию на место и покинула офис. Вечером, встретившись с Валеркой, всерьез подумывала предупредить его, но это показалось мне глупостью: даже если Светка попытается свести с ним знакомство, обмануть его она не сможет. Он разумный парень, к тому же, как я успела заметить, наблюдательный. Следовательно, выдать себя за меня у нее не получится, а соперниц я не боялась.

О фотографии я ему тоже ничего не сказала, не желая долгих объяснений по поводу Светки. К тому моменту я уже решила, что терпению моему пришел конец и мне придется предпринять некоторые шаги. Я обратилась к людям, которые умеют убеждать, и через несколько дней Светка покинула редакцию, но еще упрямилась, не желая уезжать из Петербурга. Устроилась в другую газету – я видела материалы за ее подписью, как всегда, совершенно бездарные. И с новой работы Светке пришлось уйти, ее преследовала череда неудач, которые она, скорее всего, и воспринимала как неудачи, а не как чью-то злую волю. Вряд ли ей пришло в голову, что они каким-то образом связаны со мной, раз долгих пять лет я проявляла завидное терпение. В конце концов Светка уехала и, как мне казалось, исчезла из моей жизни навсегда.

Не сговариваясь, мы разделили территорию: она обреталась в моем родном городе, а я поклялась, что никогда туда не вернусь. Тем более что к тому моменту мой отец умер от инфаркта, а мама после долгих колебаний перебралась в Германию к своей младшей сестре. На этом я и поставила точку в нашей истории.

Как оказалось, напрасно. Светка погибла, и я, не чувствуя ни особого горя, ни тем более удовлетворения, не могла просто так отмахнуться от данного факта.

Сделав очередной круг по парку, я устроилась на скамейке, подставив лицо солнцу. Мысли вдруг покинули меня, было хорошо просто сидеть, безвольно опустив плечи, греться на солнышке и ни о чем не думать.

Совершенно неожиданно я представила Валерку. Настолько ярко, что почувствовала его запах и даже прикосновение. То, что мысль о нем пришла мне сейчас в голову, неудивительно, раз уж я сегодня вспоминала свою историю. Странно то, что я позволила этой мысли настолько завладеть мной.

Обычно мысли и воспоминания о Валерке я поспешно гнала прочь, пока они не успели причинить боль. Мы прожили вдвоем две недели, потом я уехала на пару дней, а вернувшись, не обнаружила ни его, ни его вещей, ни записки, которая бы это исчезновение как-то объясняла. Вряд ли он принял решение оставить меня за те два дня, что я отсутствовала, следовательно, с самого начала знал, что любовь наша ненадолго, не то непременно посвятил бы меня в свои планы.

Я хотела убить себя, потом хотела найти его… Я много чего хотела, но не сделала ничего. Есть события, которые надо просто пережить. По возможности – без бурной деятельности, чтобы не тянулся длинный шлейф последствий и поступков, которых ты всю оставшуюся жизнь будешь стыдиться, пытаясь забыть. А так: было и нет. И не было. Вообще никогда.

Наверное, проявив настойчивость и обратившись к нужным людям, я бы узнала, где он, и разобралась бы в причине такого жестокого поступка по отношению ко мне. Но дело это являлось для меня настолько личным, что даже просто говорить о Валерке с кем-то я не могла. За что теперь благодарю судьбу и свой здравый смысл.

Я поднялась со скамейки, снова напомнила себе про зонт и побрела домой. Мысли в голове текли неторопливо, в такт шагам, я щурилась на солнце и даже улыбалась. Вечером, ложась спать, я была убеждена, что увижу во сне Светку. Раз уж она и раньше вторгалась в мою жизнь с завидным упорством, сегодня самое время. С тем и уснула.

Не помню, что мне снилось, но точно не она, однако в половине пятого утра я проснулась с ощущением тревоги и беспокойства. Стало ясно: больше не усну. Я прошлась по комнате, чувствуя, что тревога все нарастает. Выпила на кухне чаю. Ощущение было не из приятных – будто кто-то стоит за спиной.

– Эй, если это ты, дай знать… – позвала я. И тут же пожалела о своей шутке: свет внезапно погас и сразу вспыхнул вновь. – Здорово, – похвалила я и вздохнула.

Есть вещи, над которыми лучше не ломать голову, их надо просто записать в случайности. Поэтому голову ломать я не стала, кивнула, еще раз вздохнула и направилась к компьютеру. Светкин сайт нашла без труда. Сайт без фантазии, зато с претензией, как все, что она делала. Удивление вызвало лишь одно обстоятельство: она зачем-то поместила здесь ту самую фотографию, где я с Валеркой. Подпись под ней: «Я с другом». Неужели рядом с ней не было ни одного мужчины, который заслужил этой подписи? Или и это она сделала, чтобы досадить мне?

Против желания я уставилась на фотографию, пытаясь представить, что было бы со мной, не сбеги тогда от меня Валерка? Я была бы счастлива? Была, не была… Ага, вот и сообщение о гибели Светки. Ничего конкретного – «трагически погибла… ведется следствие». Ясно, что здесь мне не найти интересующие меня сведения. Я решила просмотреть губернские газеты за тот период. Ого, смерть Светки вызвала шквал публикаций! Я читала их одну за другой, но в них было больше эмоций, чем фактов. Поначалу все сходились во мнении, что убийство носит некую политическую окраску: за два месяца до гибели Светка в цикле статей обвинила вице-губернатора в хищении и взятках.

Я нашла эти статьи, прочитала. Хм, вице-губернатор должен быть таким же идиотом, как и она, если Светкина стряпня сподвигла его на столь решительные действия. Впрочем, кто сказал, что вице-губернатор не может быть идиотом?

Я вернулась к публикациям после ее смерти. Постепенно тон их начал меняться. Через месяц после гибели вышла статья, подписанная некой Л. Кудрявцевой. Такой журналистки в родном городе я не помню, следовательно, кто-то из новеньких. Кудрявцева первой предложила версию, что это убийство может быть ритуальным. «Кое-какие моменты позволяют предположить…» Что еще за «кое-какие»? Так, что дальше? Последнее время Светка интересовалась оккультизмом, встречалась с профессором Сергеевым и, по его мнению, готовила цикл статей, возможно даже, проводила журналистское расследование. «Сохранилось множество записей, жаль, что составить по ним представление, о чем С. Старостина собиралась писать, невозможно». Ничего удивительного, в Светкиной голове царила такая сумятица, что она сама толком ничего не знала.

Третья версия убийства напрашивалась с самого начала: это дело рук маньяка. Вспоротый живот, жертва умирала мучительно, и муки ее продолжались не менее двух часов. Человеку в здравом уме, даже киллеру, такое вряд ли придется по вкусу. Киллер делает выстрел, максимум два, и уходит с чувством выполненного долга, как он это себе представляет. Конечно, встречаются киллеры-психи. И все-таки заказное убийство казалось мне наименее вероятным. Значит, либо маньяк, либо ритуальное убийство. Ранее маньяками родной город похвастать не мог, да и сатанисты не досаждали. Я о них, к примеру, вовсе не слышала. Профессора Сергеева я помнила. Как-то даже брала у него интервью. Чего от него хотела Светка?

– Допустим, я поеду туда и попробую разобраться, – произнесла я вслух. Точно легкий ветерок прошел по комнате, а я усмехнулась. – Я сказала: допустим. – И вновь задумалась.

Я не уважала Светку, вряд ли когда-нибудь любила, иногда терпеть не могла, чаще презирала. Но мне не нравится, что он с ней сделал… Я вижу ее на цементном полу на какой-то стройке, с окровавленными руками, с внутренностями, выпавшими из вспоротого живота, с мукой в глазах… Долгая смерть на целых два часа. Слишком большая плата за бездарность, глупость и нелюбовь к себе. Слишком большая.

– О’кей, – громко сказала я. – Я его найду.

В квартире вдруг стало очень тихо. Вроде бы даже холодильник перестал работать, хоть ему и положено. Может, Светка была права и нас связывало нечто большее, чем одинаковые имена и дата рождения?

Я потерла лицо ладонями, а потом решила, что надо все-таки немного поспать. Сновидения меня не посещали. Проснулась я ровно в восемь, как и задумала. Позвонила нескольким людям, чтобы предупредить, что уезжаю по личному делу. Потом сходила за машиной на стоянку возле Синопской набережной. Пока шла, предавалась размышлениям на тему: может, я дурака валяю и ехать не стоит? Однако уже знала: ехать придется.

В общем, утренняя прогулка не избавила меня от вчерашних намерений. Взяв машину, я вернулась домой, минут за пятнадцать собрала вещи, выпила чашку кофе, взглянула на свою квартиру, стоя с сумкой в руке, буркнула «пока» и вышла во двор.

Бог знает откуда взявшийся кот устроился на капоте моей машины, позволил почесать себя за ухом, после чего неохотно спрыгнул. Я вроде бы ожидала, что произойдет нечто такое, что позволит мне остаться. Например, кто-то вдруг позвонит и скажет, что убийца найден. Интересно, кто бы мог позвонить? Стало ясно, время я тяну без особого толка.

Я завела машину и выехала со двора. До моего родного города примерно тысяча километров. Я намеревалась преодолеть их часов за четырнадцать, но не учла состояние наших дорог в это время года. То есть они во все времена особо не радовали, а ранней весной и вовсе вгоняли в тоску и отчаяние.

К десяти вечера я здорово вымоталась, моему организму требовался отдых. Я подумывала заночевать в какой-нибудь гостинице, но через полчаса примкнула к длинной веренице машин возле поста ГАИ, откинула кресло и часа два проспала, прикрывшись курткой. Несмотря на спартанские условия, проснулась я, чувствуя себя отдохнувшей, и продолжила путь. Рассвет встретила в дороге, а вскоре после этого миновала мост, и передо мной открылась панорама родного города. Я остановилась у обочины, прошлась, разминая ноги, а потом некоторое время любовалась золотыми куполами церквей в легкой дымке и беспричинно улыбалась. Иногда о себе узнаешь занятные вещи: оказывается, я здорово скучала по родному городу.

В гостиницах в нашем городе никогда недостатка не было, я надеялась, что с жильем у меня проблем не возникнет. На крайний случай оставались многочисленные знакомые и даже родня. Правда, их беспокоить я все-таки не планировала.

В первой же гостинице, куда я заглянула, нашелся подходящий номер. Администратор спросила, надолго ли я и как погода в Питере. Я ответила «на пару дней», а погоду похвалила.

Номер оказался самым обычным, не хуже и не лучше тех, в которых мне приходилось останавливаться в своих многочисленных поездках. Кровать, шкаф, письменный стол, два кресла, вполне удобных, и телевизор. Развесив в шкафу свои вещи, я отправилась в ванную, приняла душ, а потом отсыпалась до полудня. Ресторан при гостинице к этому времени открылся, я пообедала, вернулась в номер. Требовалось восстановить старые связи, на что ушел еще час. Кое-кто сменил место работы, один мой знакомый даже эмигрировал в Израиль, но в целом за эти годы в родном городе мало что изменилось.

В три я была в редакции газеты, где работала когда-то. Встретили меня сердечно, моим вопросам о гибели Светки не удивились. Оно, в общем, и понятно, раз мы долгое время считались подругами и чуть ли не любовницами. К сожалению, более чем часовой разговор мало что дал. Бывшие коллеги рассказали то, что я уже и так знала из публикаций. Когда мы на некоторое время остались наедине с редактором, он неожиданно произнес:

– Дело темное.

Поначалу я не придала значения этим словам Василия Николаевича, но он вздохнул и добавил:

– Светка ведь… как бы это выразиться… отличалась некоторой странностью. Неизвестно во что могла вляпаться.

– Вы имеете в виду историю с вице-губернатором? – спросила я.

– Да брось ты! Это же смешно. Какой там вице-губернатор! Он на прокуратуру-то поплевывает, а тут Светка с ее статейками… Никудышные статейки, кстати. А вот стихи писала хорошие. Я, признаться, удивился. Как это уживалось в одном человеке?

– Значит, в заказное убийство вы не верите? – поинтересовалась я.

Василий Николаевич поморщился.

– Это наши придумали от избытка энтузиазма. Погибла журналистка, да еще статьи готовила на злобу дня… Ну, вроде все логично. Но киллеры животы не вспарывают. И статьи вряд ли повредили нашему вице-губернатору. А тут такой галдеж поднялся…

– Допустим. Тогда кто? Маньяк?

Он пожал плечами. Чувствовалось, что в идею о маньяке он не особенно верит, так же как и в то, что убийство заказное.

– Вы ведь дружили? – приглядываясь ко мне, спросил редактор.

– Некоторое время.

– Тебя само убийство заинтересовало или… чувствуешь себя чем-то обязанной?

– Наверное. Раз уж дружба имела место. Вы что-то хотите мне рассказать, Василий Николаевич?

– Скорее поделиться наблюдениями. Когда беседовал со следователем, особо о своих впечатлениях не распространялся. Скажи я ему, что Старостина умом тронулась, чего бы он подумал? Зачем сумасшедшую в штате держал? Или есть у меня причина на покойницу наговаривать?

– А какие признаки сумасшествия вы в ней приметили?

Василий Николаевич недовольно нахмурился, вздохнул, посверлил меня взглядом, но все же ответил:

– А как еще можно назвать женщину, которая делает пластическую операцию, чтобы быть похожей на свою подругу?

– Только и всего? – спросила я. У меня вдруг возникло чувство, что редактору внезапно захотелось прервать разговор. Он даже покосился на дверь, точно ожидая, что кто-то войдет и поможет ему в этом.

Он кашлянул и перегнулся ко мне:

– Ладно. И ты, и я прекрасно знаем, что в ее голове было полно тараканов. Если честно, я держал ее здесь по доброте душевной, потому что не представлял, куда она пойдет. Ты в курсе, что она успела поработать во всех изданиях? И нигде не задержалась больше нескольких месяцев.

– В чем причина?

– А то ты не знаешь! Прежде всего журналист она никудышный, но это полбеды, таких пруд пруди. С ее характером она не уживалась ни в одном коллективе. Жалобы писала, скандалы устраивала и прочее в том же духе. Но в последнее время заметно поутихла. Я, честно сказать, порадовался. А за месяц до гибели она вдруг зашла ко мне и говорит: «Василий Николаевич, меня могут убить». Я, конечно, не очень поверил, но расспросил: за что да откуда у нее такие мысли? Отвечала невразумительно, мол, пытается разобраться в одном деле, которое может стать бомбой. За свою газетную жизнь я это сотни раз слышал, а так как о самом деле она ничего конкретного не сказала, не очень-то впечатлился. А она дает мне запечатанный конверт и говорит: «Положите у себя в сейфе, и если со мной…» – ну и прочее в том же духе.

– Конверт вы отдали следователю?

Василий Николаевич вновь поморщился.

– Следователю я о нем ничего не сказал. И тебе говорю только потому… В конце концов, ты ее знала лучше других и, возможно, сумеешь понять, что за чертовщина… Короче, конверт я вскрыл, как только она из кабинета вышла.

– Не утерпели?

– Испугался. Вдруг, думаю, в самом деле что-то такое…

– Ну и?

– Ну и лишний раз смог убедиться, что у нее не все дома.

– Так что было в конверте? – не выдержала я.

– Ничего. Чистый лист бумаги. Оттого и следователю про тот разговор и про конверт не сказал. Что он мог подумать? Либо я доказательства заныкал, либо она и вправду сумасшедшая.

– Занятно, – откинувшись на спинку стула, произнесла я. – А вы сами что думаете?

– Что я думаю? Я думаю, она заигралась. Всю свою жизнь она жила придуманными ею историями. И это было очередной историей о журналистке, ведущей опасное расследование.

– А кто-то в эту историю поверил? То есть она ненароком зацепила что-то серьезное?

– Возможно, – вздохнул Василий Николаевич. – Хоть я в это особо и не верю. Я бы решил, что ее смерть случайность, и эта невероятная жестокость…

– То есть мы возвращаемся к версии, что она стала жертвой маньяка.

– Пусть в милиции голову ломают, – вновь вздохнув, отмахнулся Василий Николаевич. – Говорят, была еще какая-то папка с документами. Но об этом я ничего толком не знаю. Очень может быть, что документы там такие же, как и в конверте, который она мне оставила.

– Кстати, а вы с ней про тот чистый лист не разговаривали?

– Нет. Неловко было признаться, что конверт вскрыл.

Разговор с редактором очень меня заинтересовал. Не история с конвертом – она как раз в духе Светки: выдавать свои фантазии за действительность, – а мысль, которую он высказал. Светка так заигралась… что кто-то поверил? В этом что-то есть… Вспомнился старый анекдот о том, как одному человеку приказали следить за домохозяйкой, которую якобы подозревают в шпионаже. И человек, побродив за ней по городу, обнаружил в ее поведении массу подозрительного и почти убедился, что она шпионка. А ведь могло быть наоборот: считаешь кого-то обычным человеком, затеваешь дурацкую игру, а он оказывается шпионом. Что ж, версия не хуже другой. Остается выяснить, на кого были направлены Светкины фантазии.

Я сделала еще один телефонный звонок, на этот раз Лилии Кудрявцевой, чью статью читала в Интернете. Мне ответил звонкий голосок, который мог бы принадлежать девочке-подростку. Я представилась и объяснила, по какой причине хотела бы встретиться.

– Вы где остановились? – спросила она.

– В гостинице «Заря».

– Отлично. Там рядом есть кафешка, называется «Домино». Через полчаса устроит?

Через полчаса я сидела в «Домино», пила кофе и поглядывала на входную дверь. Кафе было крохотным, на четыре столика, кроме меня, здесь было еще двое посетителей – парень и девушка, целиком поглощенные друг другом. Лилия Кудрявцева опаздывала. Наконец звякнул дверной колокольчик, и в кафе вошла девушка в джинсах и куртке с капюшоном. Маленького роста, пухленькая, с румянцем во всю щеку. Откинув капюшон, уверенно направилась ко мне. Копна рыжих волос разметалась по ее плечам.

– Привет, – сказала она, бросила сумку на соседний стул и устроилась напротив. – Я – Лиля, а вы Лана?

– Точно. Хотите кофе?

– Ага, с бутербродом. Пытаюсь худеть, но при моем образе жизни это бессмысленно.

Девушка мне сразу понравилась. На вид ей было лет двадцать, глаза смотрели весело. Она улыбалась широко и задорно, но вдруг нахмурилась.

– Вы что, специально приехали из-за этого дела? – спросила Лиля, понижая голос. – Я слышала, журналистикой вы больше не занимаетесь. – Я пожала плечами, а она продолжила: – Не удивляйтесь, я много чего о вас знаю. Моя сестра училась с вами на одном курсе. Вера Калашникова.

– А вы похожи, – кивнула я.

– Ага. Многие думают, что мы родные сестры, хотя мы двоюродные.

Она сделала заказ, потом торопливо съела бутерброд, запивая его кофе, и успела рассказать, как дела у сестры.

– Значит, вас интересует это убийство? А что, если нам перейти на «ты»?

– Не возражаю.

– Отлично. Поначалу это убийство мне покоя не давало. Тут вообще дым стоял коромыслом. Раньше у нас журналистов не убивали, слава богу. И вдруг такое… Еще и после статей о вице-губернаторе. Ты, должно быть, знаешь?

– Читала.

– Вот-вот. Потом страсти поутихли, потому что… дело в самой Старостиной. Многие считают ее чокнутой.

– Правда это или нет, но ее убили.

– Да-да. Я понимаю, о чем ты. Я потратила кучу времени, пытаясь разобраться, и все впустую. Только-только ухватишь ниточку, а потом оказывается, что она никуда не ведет.

– Очень интересно. Нельзя ли об этом поподробнее?

– О чем?

– О ниточках, – усмехнулась я.

Лилия улыбнулась в ответ.

– Я, как заправский детектив, пыталась восстановить события последних дней ее жизни.

– И что, удалось?

– Последние три дня она просидела дома, хотя в редакции сказала, что уезжает к своему другу, вроде бы даже собирается замуж.

– Могла передумать.

– Ага. Проблема в том, что никакого друга не было. Его следов не смогла отыскать не только я, но и милиция. Она его попросту выдумала. Врушка она была, кстати, фантастическая. Без конца придумывала себе любовные истории, рассказывала их, но никто никогда не видел ее с мужчинами. У нее на рабочем столе стояла фотография, где она с возлюбленным в обнимку. Она ее взасос целовала, а весь отдел потешался, потому что одна из сотрудниц узнала на фотографии тебя. Так что неизвестно, кому адресовались поцелуи. Болтали же, что у вас любовь. А после возвращения из Питера, ввиду вашей предполагаемой ссоры, она совсем с катушек съехала.

– Не за вранье же ее убили? – снова усмехнулась я.

– Конечно, нет, – вздохнула Лиля. – Кстати, она утверждала, что фотографию кто-то украл, и устроила жуткую истерику. Это было за пару недель до ее смерти.

– Кто взял фотографию? – насторожилась я.

– Понятия не имею. В общем, девчонки были убеждены, что она все это нарочно придумала, чтобы привнести драматизма в свою серую жизнь. Хотя, может, кто-то и свистнул из вредности, а потом постеснялся признаться.

– Сослуживцы ее не жаловали?

Лилия развела руками и закатила глаза. Понять ее жест можно было в том смысле, что «не жаловали» – еще мягко сказано, и причин для такой нелюбви более чем достаточно.

– В это трудно поверить, когда читаешь статьи, вышедшие после гибели Светланы.

– Ну, ты же понимаешь. Дух солидарности и все такое… В конце концов, мы должны поддерживать друг друга, иначе нас начнут отстреливать пачками.

– Ты серьезно в это веришь? – удивилась я.

– А ты нет? – нахмурилась девушка.

– Стрелять начнут, если вдруг проснется охотничий азарт, а так мало кого всерьез занимает, что мы там пишем.

– И поэтому ты оставила журналистику? – спросила Лилия.

– И поэтому тоже, – кивнула я. – Давай вернемся к Светлане. Значит, три дня она по какой-то причине просидела дома. Этому есть подтверждение?

– Да. Соседка оставляла ей ключи от своей квартиры. Ждала слесаря.

– Она как-то объяснила соседке свое временное затворничество?

– Сказала, что пишет статью, а дома работать удобнее.

– Но в редакции об этой статье ничего не знали?

– Нет. И в квартире никакой статьи не было. Я знаю, о чем ты подумала, – продолжила Лилия. – Такая мысль тоже приходила мне в голову. Но, боюсь, никакой статьи вовсе не было. Очередная выдумка. Кстати, ты знаешь о папке? Мать Светланы сообщила следователю о папке с документами, причем очень важными. Якобы дочь проводила журналистское расследование.

– Папку нашли?

– Да. В тайнике, в ее квартире. Тайник был очень неплохой. В смысле, в оригинальности Светлане не откажешь. Следствие возлагало большие надежды на эту папку.

– Ты знаешь, что в ней? – спросила я.

– Ага, – кивнула Лилия и усмехнулась. – Вообще-то болтать об этом не полагается… Знакомый шепнул мне, а я, так и быть, тебе. В папке была энциклопедия по черной магии, скачанная из Интернета.

– Интересно, – кивнула я.

– Очень. Разумеется, я, как и ты сейчас, в первый момент подумала, что кто-то документы подменил.

– А сейчас ты так не думаешь?

Лиля ответила не сразу. Глядя куда-то в пол, молчала несколько минут, точно пыталась сформулировать свою мысль. Может быть, так и было, а может, ей не хотелось огорчать меня, ведь она считала, что Светка была моей подругой, а возможно, даже любовницей.

– Несколько недель я только и делала, что копалась в ее жизни, пытаясь понять ее мысли и прочее. После всего, что я о ней узнала, я почти уверена: никто никаких документов не подменял. Там вполне могла быть эта дурацкая энциклопедия, которую она выдавала за особо ценные бумаги.

– Допустим, – не стала я спорить. Если честно, и я была уверена в том же. – А что ты думаешь об убийце?

– Какой-то псих, которому она подвернулась случайно.

– Я читала твои статьи. Ты высказала мысль, что могло произойти ритуальное убийство.

– Это из-за креста на шее, – вздохнула она. – Убийца рассек ей шею. Похоже на крест. Но парни из милиции сказали, что он распахал ей шею, чтобы быть уверенным… ну, вроде контрольного выстрела.

– Что-нибудь похожее было в городе, области?

– Нет. Может, это первое его убийство, как знать? Хотя… – Лиля опять замолчала, как мне показалось, пожалев, что начала было новую мысль. Но все же высказала ее после паузы: – Насколько мне известно, в милиции убеждены, что это сведение счетов.

– То есть заказное убийство?

– Сведение личных счетов, – пояснила девушка, подчеркнув слово «личных».

– По их мнению, Светлана так кого-то допекла, что он взял да и вспорол ей живот?

– Иногда и такое случается, – усмехнулась Лилия. – К примеру, мамаша родному сыну голову топором оттяпала. Достал, алкаш.

– Надеюсь, мамаша не потратила на это два часа?

– Да, смерть у Светланы была… В общем, я по-прежнему на нулевой отметке. Понятия не имею, что произошло в действительности. Будем надеяться, ментам повезет больше. – Моя собеседница опять немного помолчала, но все-таки задала свой вопрос: – Ты хочешь написать о ней или…

– Я хочу найти убийцу, – ответила я, не дожидаясь, когда она закончит фразу.

– Что значит «найти»? На то есть милиция. Как ты вообще себе это представляешь? К тому же…

– Если я скажу, что она меня сама об этом попросила, ты поверишь? – перебила я.

Лилия посмотрела мне в глаза и кивнула:

– Вполне.

Ближе к вечеру я отправилась в райцентр, где родилась Светка и где до сих пор жила ее мать. Все, что я узнала пока о женщине, которую многие называли моей подругой, ничуть не удивило, но вместе с тем не давало ни малейшей зацепки для того, чтобы понять: кто и по какой причине желал ей смерти. Самая приемлемая версия – случайный псих. Сведение личных счетов я тоже не отбрасывала, прекрасно зная, на что способна Светка. У меня лично не раз возникали в отношении ее кровожадные мысли. Правда, далее фантазий я не заходила, но ведь кто-то другой мог отнестись к ее выходкам гораздо серьезнее.

Я вспомнила о фотографии, которая якобы пропала со стола в ее офисе, и почувствовала беспокойство. «Глупо думать, что ее гибель как-то связана с фотографией», – одернула я себя, но беспокойство не отпускало.

Адрес Светкиной матери я не помнила, но надеялась без труда отыскать дом, где бывала несколько раз. Свернула напротив торгового центра, машинально отметила название улицы и вскоре тормозила возле третьего дома. Последний подъезд, квартира на первом этаже возле лестницы направо. Я позвонила и терпеливо ждала с минуту. Потом позвонила еще. В квартире тихо. Значит, Валентина Ивановна куда-то отлучилась. Надо было узнать ее телефон и предупредить о приезде. Хотя обычно пенсионеры надолго из дома не уходят.

Я вышла из подъезда, решив прогуляться и заглянуть сюда позднее. Дошла до угла дома и замерла, разглядывая небо, верхушки сосен в лесопарке напротив, потом закрыла глаза, подставив лицо последним лучам заходящего солнца.

– Ланочка, – услышала я. – Это вы, Ланочка?

Я повернулась и увидела, как Валентина Ивановна бежит мне навстречу в стареньком драповом пальто и теплом платке. Прядь седых волос выбилась из-под платка, упав ей на глаза. Одной рукой женщина отбрасывала непослушную прядь, в другой держала сумку с продуктами.

– Господи, это вы, как я рада! Спасибо, что приехали!

Я подскочила к ней, взяла сумку из ее рук, а она уткнулась мне в плечо и заплакала. Я гладила ее спину и ждала, когда она успокоится.

– Спасибо, что приехали, Ланочка, – повторила она, отходя на шаг. – Идемте. Выпьем чаю. Я конфет купила. Сегодня получила пенсию. А вы давно приехали?

– Сегодня.

– По делам или родственников навестить?

– Узнала, что произошло, вот и приехала.

Валентина Ивановна посмотрела на меня и молча кивнула. Мы вошли в квартиру – за последние шесть лет здесь ничего не изменилось.

– Устраивайтесь за столом, Ланочка, сейчас будем чай пить.

Я села на расшатанный табурет возле двери на лоджию. Валентина Ивановна суетилась около плиты.

– Как вы живете? – спросила она. – Замуж не вышли?

– Нет.

– Светлана тоже была одинока. Впрочем, вы знаете. Вы были для нее самым близким человеком. Когда врачи запретили ей жить в Питере, для нее это стало настоящей трагедией. Спасибо вам огромное, что помогли ей. Жаль, что из-за здоровья…

Мне стало ясно: Светка не посвящала мать в наши взаимоотношения, а свой отъезд из Питера объяснила нездоровым климатом.

– Я удивилась, что вы не приехали на похороны. А потом вспомнила, что Света говорила: вы часто и подолгу бываете в командировках.

– Да, я недавно вернулась из-за границы.

Валентина Ивановна собрала на стол, разлила чай, посмотрела на меня и тяжело вздохнула:

– Вот такие у нас дела.

– Валентина Ивановна, простите, что я говорю об этом…

– Никто не хочет искать убийцу, – быстро произнесла она. – Сколько времени прошло, а никому никакого дела… Мою девочку убили, а теперь они выгораживают убийц.

– Кто «они»?

– Те, кто должен их найти. Они ничего не делают. Потому что все знают, кто настоящий убийца.

– Вы имеете в виду вице-губернатора?

– Конечно. Я говорила Светочке, как это опасно. Но она была такой бесстрашной. Она сказала, что не может и не будет молчать. А теперь мой ребенок лежит в сырой земле, а этот… Извините… – Валентина Ивановна достала платок и вытерла глаза. – Нервы у меня не в порядке. Моя дочь погибла, а они выдумывают разные небылицы.

– Что вы имеете в виду?

– Папку с документами. Я знаю, папка была. Светлана с ней не расставалась. И когда приезжала ко мне, папка была у нее в портфеле. Я сама ее видела.

– Папку или бумаги?

– Папку, – вздохнула Валентина Ивановна. – Света говорила, что они очень важные.

– И вы не спросили, что это за бумаги?

– А что я понимаю в бумагах, Ланочка? Я просто беспокоилась за дочь. А они сказали, что там была инструкция, как вызывать дьявола. Разве это не издевательство? Вот увидите, бог их накажет.

– Больше Светлана вам ничего не рассказывала?

– Она редко приезжала. Работа. И я не могла к ней приехать. У меня ведь две козы. Держу в сарайчике. Соседи недовольны, но… разве на мою пенсию мыслимо прожить? Никак не соберусь с силами разобраться со Светиными вещами. Ее квартиру надо продавать – квартплата большая, я и за эту-то с трудом плачу. Хотела квартирантов пустить, но кто пойдет в дом после случившегося. Да и ремонт там надо делать. Света была равнодушна к таким вопросам. А вы где остановились?

– В гостинице.

– Почему? Ах да… ваши родители… Может, поживете у Светы? Ой, я хотела сказать…

– С удовольствием, – кивнула я.

– Хорошо, тогда я сейчас принесу ключи. – Валентина Ивановна сходила в комнату и назад вернулась со связкой ключей. – Вот. Адрес вы знаете. Она купила эту квартиру полтора года назад. Так радовалась – наконец-то свое жилье. Меня к себе звала. А теперь… Вы виделись с Агнессой? – несколько неожиданно сменила женщина тему.

– С кем?

– С Агнессой. Это подруга Светочки. Очень милая женщина, медик по образованию. Она намного старше, но они очень подружились. Вам непременно надо с ней поговорить. У Светочки над телефонной тумбочкой написан номер ее телефона. Прямо на стене. Увидите.

– Спасибо, – сказала я, поднимаясь. – Перед отъездом я загляну к вам, чтобы вернуть ключи.

Валентина Ивановна вышла меня провожать. Я махнула рукой на прощание и поторопилась покинуть двор, чтобы не видеть ее сгорбленной фигуры и ее глаз. Наличие у Светки подруги обнадеживало. Пока все дружно говорили лишь о ее дурном характере, склонности к неумеренным фантазиям и откровенному вранью. Может, подруга знает нечто, что поможет найти ту самую ниточку… Хотя… Милицию подруга наверняка тоже заинтересовала, а с ниточками и у них, как видно, не густо.

Светка купила квартиру уже после своего возвращения из Питера, и я понятия не имела, где она находится, но выяснить это было делом двух минут. Нужный мне дом располагался не так далеко от центра города, на тихой улочке довоенной застройки. Дома особо глаз не радовали – штукатурка обвалилась, во дворах покосившиеся сараи, дороги вокруг тоже требовали ремонта. Правым колесом я влетела в лужу, которая оказалась глубиной с океанскую впадину, и зло чертыхнулась. Машине нет и года, но таких испытаний она долго не выдержит.

Дом был трехэтажный, выкрашенный розовой краской, с палисадником, в котором еще лежал снег, и металлическими козырьками над дверями подъездов. Подъездов было два, причем в котором из них семнадцатая квартира, оставалось лишь догадываться. Рассудив, что квартир в доме двадцать с небольшим, по четыре на каждом этаже, я направилась к подъезду, который сочла вторым, и оказалась не права. Распахнула деревянную дверь и увидела почтовые ящики – нумерация здесь начиналась с единицы. Пришлось возвращаться к другому подъезду. Дверь здесь была металлическая, хотя кодовый замок и сломан. Однако подъезд, несмотря на это, порадовал чистотой.

Я поднялась на второй этаж, неторопливо достала ключи, вставила в замок. Дверь открылась с легким щелчком, и я вошла в прихожую, нащупала выключатель. Вспыхнула слабенькая лампочка на длинном шнуре без абажура. Прихожая была довольно большой, но захламленной, огромный шкаф занимал чуть не половину площади. Старый, облезлый, он наверняка остался от прежних хозяев. Заперев входную дверь, я сделала несколько шагов, заглянула в кухню. Везде слой пыли, на столе забытая чашка, зеркало завешено черной шалью.

– Привет, – сказала я громко и толкнула дверь в единственную комнату. Включила свет и присвистнула от неожиданности.

Надо сказать, Светкино жилище впечатляло. Стремление к чистоте у Светки всегда отсутствовало, я это знала. Но назвать данную комнату жилой мог бы лишь человек с очень большой фантазией. Шифоньер без одной створки, письменный стол, заваленный книгами, диван под потертым покрывалом, надувной матрац вместо кровати, на нем гора разноцветных подушек. На стенах облезлые обои, и все свободное пространство стен исписано разноцветными фломастерами почти от самого пола и до уровня вытянутой над головой руки.

– Оригинально, – пробормотала я и попробовала прочитать надпись у двери.

Стихи. Светкины. И, как всегда, никуда не годятся. Последние две строчки перечеркнуты. Рядом надпись карандашом: «Я знаю, кто ты». И ниже та же фраза, повторенная четырежды, записанная столбиком: «Я знаю, кто ты». Я присела на корточки и принялась разбирать Светкины каракули. «Дьявол появляется в полночь, когда город спит. Спит душа, и дьявол на свободе». То ли стих, то ли просто дурацкие мысли, которые ей пришло в голову записать на обоях. Еще надпись. «Как тебе в моей роже?» – прочитала я и невольно усмехнулась. «Как тебе в моей душе?» – прочитала я ниже.

– Полный бардак, я полагаю, – ответила и вновь усмехнулась я.

Может, у нее были проблемы с бумагой? Я представила, как Светка стоит у стены и пишет эти строчки. Чокнутая девка с моим лицом, которая предлагает примерить свою душу… Слово «кладбище» в настенных надписях встречалось очень часто. Взгляд выхватил еще одну: «Кто может противостоять дьяволу? Святая Агнесса?» Святая Агнесса… Агнесса… Так зовут ее подругу. Пожалуй, нам стоит встретиться. «Легкой поступью безумие подкрадывается в темноте». Кажется, опять стихи. Если верить этим строчкам, Светка сходила с ума, спрятавшись от мира за стенами своей квартиры, остервенело исписывала обои фломастером, пока какой-то психопат не положил этому конец. «Когда мы встретимся с тобой перед вечным судьей, ты не сможешь смотреть мне в глаза. Я тебя прощаю. Я тебя люблю. Я знаю, кто ты». Это что, послание?

– Если ты хотела, чтобы я поняла, могла бы выразиться яснее, – буркнула я, но строки вызвали смутное беспокойство. Может, они адресованы не мне и был еще человек, которого она любила и простила?

У меня начала кружиться голова и от мелькающих перед глазами надписей, и от духоты. Комнату давно не проветривали, от пыли слезились глаза. Я прошла к окну, чтобы открыть форточку. На стекле губной помадой было написано: «У твоих дверей стою я, прошлое, я друг твой, страж и тот, кто предостерегает».

– Что-то знакомое, – пробормотала я, досадуя, что не могу вспомнить, откуда эти строчки.

А вот еще – гелевой ручкой по подоконнику: «Блуждаю по стране сухих камней, касаюсь их – они кровоточат».

– Элиот, – кивнула я, радуясь, что на сей раз память не подвела.

«Кто-то стоит в темном коридоре и выкрикивает одно имя за другим». Проехали. Опять губной помадой: «С.С. (или Л.А.?)». Надо полагать, это обращение ко мне. «С.С.» – Светлана Старостина, в скобках под вопросом инициалы моего нового имени – Лана Алексеева. «Имя, твое истинное имя знаю только я».

Может, таким образом Светлана хотела придать своему жилищу оригинальность? Что ж, у нее это получилось. Следующая фраза на стене возле окна трижды подчеркнута: «Все дороги ведут наверх, к кладбищу. Пройди за мной мой путь, если хочешь вернуться».

– Почему бы вместо чистого листа в конверте не оставить записку, кого или чего ты так боялась? – вздохнула я.

Возможно, она действительно была сумасшедшей? Я почти уверена в этом. А если все-таки нет и эта чепуха губной помадой по стеклу все-таки послание? Если послание, я отказываюсь его понимать. Для моих неповоротливых мозгов вся эта кладбищенская лирика – просто бред. Но строчки против воли вертелись в голове. Вдруг Светка предчувствовала свою гибель и торопилась дать подсказку? О чем я? Должно быть, ее квартира так на меня действует, и я тоже начала съезжать с катушек.

Я прошла в кухню, пошарила в шкафах, нашла банку с кофе и поставила чайник. В этот момент в дверь позвонили. Громкий звонок разорвал тишину квартиры, изрядно меня напугав. Я поставила банку на стол, но в прихожую не спешила. Позвонили еще раз. Может, кто-то из соседей проявил беспокойство? Глазок в двери отсутствовал, как и цепочка. Поколебавшись мгновение, я все-таки открыла дверь. На пороге стоял мужчина в кожаной куртке. На меня он взглянул с некоторым удивлением, спросил с заминкой:

– Вы что, ее сестра? Не знал, что у нее есть сестра.

– А вы, собственно, кто? – не осталась я в долгу. Он сунул руку в карман, а я предупредила, проследив за его движением: – Эй, поспокойнее.

– Я за документами, – обиделся мужчина. – А вы девушка неожиданная.

– В каком смысле?

– В смысле реакции. В армии не служили?

– Бог миловал.

– Если не возражаете, я все-таки достану удостоверение. – Визитер извлек удостоверение из кармана и сунул мне под нос. – Я здешний участковый. Ковалев Алексей Дмитриевич. Живу в доме по соседству. Увидел свет в окнах, заинтересовался.

– У вас здесь все такие бдительные? – съязвила я.

– Нет, я один остался. Можно я все-таки войду?

– Валяйте. – Я посторонилась, давая ему дорогу.

Примерно в тот момент меня посетило шестое чувство. Оно нет-нет да и появляется. Причем обычно предупреждает об опасности. К примеру, внутренний голос вдруг шепнет: «Не клади все деньги в кошелек» – и в тот же день кошелек свистнут в метро. Беспокоиться о кошельке в присутствии участкового довольно глупо, однако внезапное беспокойство давало себя знать учащенным сердцебиением, оттого я пригляделась к Алексею Дмитриевичу повнимательнее. На вид ему было лет сорок, хотя могло быть и меньше. В коротко остриженных темно-каштановых волосах ни намека на седину, симпатичная физиономия с ярко-синими глазами, по привычке сощуренными – то ли зрение подкачало, то ли таким образом мужчина явно пытался придать себе добродушный вид эдакого смешливого дядьки с хитроватым прищуром. Глубокие морщины между бровей и у крыльев носа, но такие морщины встречаются у людей и помоложе. В принципе, так мог выглядеть и тридцатилетний, но что-то в выражении лица участкового выдавало человека, пожившего и даже повидавшего, поэтому при определении его возраста я остановилась на сорока. Джинсы, черный свитер и куртка, дешевые ботинки. Довольно высокий и плечистый, но плечи опущены. Топчется рядом, поглядывая на меня. По виду типичный мент, которого то ли жизнь, то ли жена задолбали вконец, а может, та и другая вместе.

Поразмышляв немного, я пришла к выводу, что шестое чувство на сей раз дало маху и опасаться нечего.

– А вы, значит… – начал он, оглядываясь.

– Я подруга. Ключи от квартиры мне дала Валентина Ивановна.

– Подруга? Я думал, сестра. Вы очень похожи. Документы у вас есть?

– Конечно.

– Можно взглянуть?

– Да ради бога. – Я взяла сумку и достала паспорт.

– Из Питера? Как там погода?

– Отличная.

– Правда? А говорят, там всегда дожди. Никогда не был в Питере. Красивый город.

– Откуда знаете, если не были?

– Так я телевизор смотрю. Можно узнать, зачем приехали?

– Бдительность у вас на высоте, – не удержавшись, съязвила я.

– Так ведь убийство. Приходится быть бдительным. Значит, ключи вам дала мать убитой хозяйки квартиры?

– Хотите проверить? Можете позвонить ей. – Я ткнула пальцем в стену над тумбочкой, где был целый телефонный справочник. На третьей строке номер и напротив слово «мама».

– Надеюсь, она еще не спит, – точно стыдясь, сказал Алексей Дмитриевич и стал набирать номер. Ответили ему сразу, и он заговорил в трубку: – Прошу прощения, это участковый Ковалев…

Я пошла в кухню, надеясь, что чайник уже вскипел. Через минуту там появился Алексей Дмитриевич.

– Еще раз простите за беспокойство, – сказал он, но вместо того, чтобы убраться, замер возле двери с сиротским видом. – По паспорту вы Светлана Сергеевна, а хозяйка вас Ланой назвала.

– Светлана – Лана, – пояснила я подозрительному участковому.

– Ах, ну да… Надолго к нам?

– В квартиру?

– В наш город.

– Вообще-то это мой город. Я здесь родилась. Вы же видели паспорт.

– Да-да, город ваш. А я вот из Ташкента.

Непонятно было, зачем он топчется тут и болтает всякие глупости.

– Вы знали Светлану? – спросила я.

– Убитую? Да. Знал. Я живу в соседнем доме. На нее как-то соседи жаловались, ну я и зашел разобраться.

– На что жаловались?

– На стук. – Увидев мой недоуменный взгляд, он развел руками. – Пенсионеры. Шум их раздражает. А она имела привычку стучать по ночам.

– Чем стучать? – проявила я интерес и услышала в ответ:

– Сказала, головой об стену.

– Кто сказал?

– Подруга ваша. Я, как и вы, сначала удивился, а она спрашивает: а у вас, говорит, разве не бывает желания стукнуться головой о стену? Ну, я подумал-подумал и ответил. У нас завязалась интересная беседа.

– Вы что, тоже головой стучитесь?

– Бог миловал, но желание иногда возникает. А у вас?

– Я голову берегу, она мне для работы нужна.

– Намекаете, что для моей работы голова без надобности? – засмеялся Ковалев. – Вы меня кофейком не угостите?

– Угощу. Чужой кофеек, не жалко.

Он устроился за столом. Подумал и снял куртку. Смотрел на меня и улыбался так, точно видел меня насквозь и хотел изречь что-то умное, к примеру: «Эх, молодость, молодость…»

– Так вы родню навестить решили или дело какое? – ласково поинтересовался он.

– Ваша бдительность не знает границ.

– Я в том смысле, жить здесь будете или…

– Здесь. Что, нельзя?

– Почему же. Если хозяйка не возражает… Только довольно странно… выбрать эту квартиру… неподходящее жилье для такой девушки. Я когда первый раз сюда зашел, признаться, минут десять приходил в себя от изумления.

– А во второй? – спросила я быстро.

– Во второй пообвык, уже не шарахался.

– Часто к ней заглядывали?

– Три раза. Говорю, соседи жаловались. Пришлось беседовать.

– И о чем вы с ней говорили?

– Я ей советовал к врачу сходить. Принимать снотворное и спать по ночам.

– А она послала вас к черту?

– Как вы догадались? – засмеялся он. – Светлана Сергеевна, а ведь вы так и не ответили… Вы по какому делу в наш город приехали?

– Да нет никакого дела, – прихлебывая кофе, сказала я. – Просто приехала. И вдруг узнала о том, что Светлану убили.

– А раньше не знали? Вы же подруга, и ее мать…

– Так получилось. Была в командировке за границей.

– А со Светланой давно дружили?

– С университета. Но последние два года не виделись и вообще не общались. Так что следствию я вряд ли чем помогу.

– С университета? Значит, вы тоже журналистка?

– Переводчик.

– Это хорошо. А то я грешным делом подумал, решили своими силами разобраться, что да к чему. Мол, в милиции одни идиоты, а вы, значит, всех на чистую воду да статейку в газету.

– Боитесь статеек?

– Чего мне бояться? Я за вас боюсь. Сунете свой нос…

– Звучит почти как угроза, – широко улыбнулась я.

– Побойтесь бога, – развел он руками. – О вас душа болит. Спасибо за кофеек. Простите, что побеспокоил. – Он встал, взял куртку, но пошел не к двери, а к окну. – Это ваша машина во дворе?

– Моя.

– Ага. Я обратил внимание, номера питерские.

Он встал сбоку от окна, придерживая рукой занавеску, а я головой покачала.

– На все-то вы внимание обращаете.

– Не только я.

– Что вы имеете в виду?

– Не что, а кого. Паренька, что вертится возле вашей тачки.

Я подошла и выглянула в окно, но, кроме машины, ничего не увидела.

– Он вон там, ближе к кустам, сейчас сюда смотрит, – зачем-то понизив голос, сказал Ковалев. – Собираетесь здесь ночевать?

– Нет.

– Тогда я провожу вас до машины.

Я кивнула, еще не зная, следует мне беспокоиться или нет, выключила свет, подхватила сумку и куртку и первой шагнула к двери, но Алексей Дмитриевич взял меня за локоть.

– Не возражаете, если я пойду первым?

– Да что происходит?! – не выдержала я.

– Объясняю. Ваша подруга убита, убийца до сих пор не найден, появляетесь вы, и ваша машина сразу же привлекает чье-то внимание. Может, случайно, а может, и нет. Я, знаете ли, случайности не люблю.

– Хорошо, идите первым.

В подъезде горел свет, да и вообще никакого нападения я не ожидала. То, что кто-то обратил внимание на мою машину, неудивительно. Новенькая «Ауди-ТТ» – может, парень их раньше не видел? Мы вышли из подъезда, я быстро огляделась и успела заметить, как какой-то мужчина шагнул из тени кустов и быстро направился со двора в сторону улицы.

– Эй! – окликнул его Алексей Дмитриевич.

В то же мгновение я увидела чью-то тень слева, напряглась, готовясь принять удар, но тут Ковалев резко повернулся, и тень, которая, естественно, не была бестелесной, взметнулась вверх, не удержавшись на ногах и взвизгнув от боли. Тут же выяснилось, что тени по одной не мелькают. Нападавших было трое, причем весьма неплохо подготовленных. Отнюдь не случайные хулиганы, которые, подкравшись сзади, бьют прохожего по голове и радостно улепетывают с его кошельком.

Однако их подготовка не шла ни в какое сравнение со способностями Ковалева. Он отреагировал молниеносно и так профессионально, что у меня на языке завертелся вопрос: в каком таком хитром месте готовят подобных участковых? Я могла бы постоять в сторонке, наблюдая за баталией и ожидая, когда смогу запечатлеть на устах победителя поцелуй, а также задать ему свои вопросы, но один из нападавших воспылал ко мне внезапным интересом, подскочил и схватил в охапку с совершенно неясной целью. По-моему, он и сам не очень понимал, что делает. Чтобы привести его в чувство, я легонько задвинула ему ногой по щиколотке, а потом локтем в солнечное сплетение, очень надеясь, что сильно занятый Ковалев не обратит на это внимание.

Тут в поле нашего зрения возникла машина с включенными фарами. Она резко притормозила, и трое наших врагов, не сговариваясь, бросились к ней. Алексей Дмитриевич ухватил одного за шиворот, но тот ловко вывернулся, оставив в его руках куртку, Ковалев потерял равновесие и упал, что позволило парню добежать до машины.

Как только он оказался в кабине, машина рванула с места и понеслась вперед, Ковалев успел откатиться в сторону, счастливо избавившись от встречи с колесом, а я все-таки взвизгнула, потому что в какой-то момент мне показалось, что избежать этой самой встречи не удастся.

– Тьфу ты, черт, – сказал он, поднимаясь. Тряхнул вражью куртку и добавил с досадой: – Вот зараза!

– Ваши знакомые? – мило спросила я.

– Что?

– У вас со слухом проблемы?

– Нет. С сообразительностью. Что вы хотели сказать, уважаемая Светлана Сергеевна?

– Вы ожидали нападения, и оно не замедлило явиться. У вас полно врагов или только эти? Я на тот предмет, что знакомство с вами может быть из разряда экстремальных.

– Ничегошеньки я из ваших слов не понял. Даже испугался. Слова вроде знакомые, а картинки не складываются.

– Так вы с картинками любите? – съязвила я и засмеялась. – Черт с вами, не хотите ничего объяснять, не надо. Сама разберусь.

– Вот лучше бы без этого, Светлана Сергеевна, – жалобно пискнул он. – Без «сама» и «разберусь». Есть соответствующие товарищи, а вы бы утречком на машину – и домой, в Санкт-Петербург. А, Светлана Сергеевна?

– Кстати, о товарищах. Вы в милицию звонить собираетесь?

– А надо? – с сомнением спросил он.

– Это даже забавно, – хихикнула я. – Слушайте, может, вы никакой не участковый? Удостоверение липовое, а сам вы…

– Не смешите. Меня здесь каждая собака знает. Хотите, позвоним в ближайшую квартиру… И живу я в соседнем доме, я же говорил. Вот он, кстати.

– Тогда тем более стоит позвонить в милицию. Разве нет?

Он топтался передо мной, разглядывая грязный асфальт, с чужой курткой под мышкой, опущенные плечи, в лице маета. Типичный мент, ничего от недавнего лихого бойца. Весьма стремительные метаморфозы.

– Светлана Сергеевна, это нападение с убийством вашей подруги они никак не свяжут. Скажут, хулиганы.

– И вас не послушают?

– Меня в особенности.

– Что так?

– Надоел я им с этим убийством хуже редьки пареной. Скажут, опять выдумываю, еще и вас втянул.

– А не поговорить ли нам, Алексей Дмитриевич, в теплой и дружеской обстановке?

– Можно, – пожал он плечами. – Приглашаю вас в гости.

– Лучше в гостинице.

– Так меня туда не пустят, время-то позднее.

– А удостоверение? – напомнила я.

– Ах, ну да. Хорошо. Гостиница так гостиница.

Мы устроились в машине, он огляделся и произнес с улыбкой:

– Никогда на такой не ездил. Прокатиться дадите?

– Если будете хорошо себя вести.

– Ну, так я со всей душой!

– Хочу выразить восхищение вашей прекрасной физической подготовкой. С тремя нападавшими вы так ловко разделались…

– Не без вашей помощи, – выдал он шикарную улыбку, сразу став лет на десять моложе.

– Мой вклад был незначительным.

– Но впечатляющим. Не знал, что журналисты теперь проходят курс молодого бойца.

– Да бросьте вы, сейчас многие женщины занимаются в различных спортивных группах.

– Ах, ну да, курсы самозащиты, «укокошь его сама» и все прочее. Женщины так самозабвенно пытаются сравняться с мужчинами. Ничего не имею против всеобщего равенства, но только не в мордобое.

– По-моему, вы мне зубы заговариваете, – недовольно ответила я, размышляя на тему, мудро ли поступила, пригласив его к себе. Хоть сейчас он и выглядел абсолютно безопасно, однако до этого успел произвести столь сильное впечатление, что до сих пор был на подозрении. – Лучше расскажите, как вам удается поддерживать отличную физическую форму.

– Я же мент, – обиделся он.

– И что?

– Между прочим, в недавнем прошлом я боевой офицер. Ордена имею. Могу показать.

– Вы их с собой носите?

– Нет. Дома храню. Приехал сюда несколько лет назад. Скучно стало дома сидеть, вот и пошел в участковые.

– Вам лучше в спецназ.

– Благодарю покорно, я уже отвоевался.

Я как раз притормозила у гостиницы.

– А замашки у вас… богатые, – хмыкнул он. – Тачка – класс, и гостиницу выбрали лучшую в городе.

– Да? Я не знала, что она лучшая. Что ж, идемте.

Оставив машину на стоянке, мы вошли в просторный вестибюль.

– Может, посидим в баре? Неловко как-то в номер подниматься. – Среди мраморной плитки и позолоты мой хитроглазый спутник заметно затосковал, весь как-то скукожился, видимо, подозревая неуместность своего присутствия среди данного великолепия.

– А платить кто будет? – проявила я любопытство, подозревая, что разговор в общественном месте он предпочитает с одной целью – мне придется вести себя прилично: если я и начну требовать объяснений, то зловещим шепотом.

– Вы, конечно, – обиделся он. – Откуда у меня деньги?

– Тогда я лучше сэкономлю. Не бойтесь, приставать не буду.

– Моего нахальства не хватит мечтать о таком, – грустно признался Ковалев, но взгляд с прищуром был скорее насмешливым.

– Бросьте, я женщина, к тому же свободная. А вы только что геройствовали в мою честь, и я к вам душевно расположена, так что вполне…

– Охота вам смеяться над человеком, – попенял он, первым входя в лифт.

Мы поднялись на третий этаж, дежурная отсутствовала, я сама взяла ключ, так что удостоверение не понадобилось. В номере Ковалев устроился в кресле и принялся осматривать принесенную с собой вражескую куртку.

– Документов, конечно, нет, – сказал с печалью. – Похоже, вообще ничего нет.

– Грустно, – кивнула я, устроилась в соседнем кресле и продолжила: – Слушаю вас очень внимательно.

– Что? – вскинул он на меня небесно-синие очи.

Я поднялась, прошла к двери, распахнула ее и сказала:

– Выметайся.

– Как грубо…

– Выметайся, – повторила я.

Он поднялся, а я испугалась, что он и вправду уйдет, но куртку он оставил в кресле, и это вселяло определенную надежду. Хотя, может, это его прощальный подарок? Ковалев подошел, вздохнул и закрыл дверь. После чего взял меня за руку и направился к креслу.

– Хорошо, – сказал он без тени неудовольствия в голосе. – Обменяемся впечатлениями.

– Кто начнет?

– Лучше вы.

– Я узнаю, что моя подруга погибла, и приезжаю сюда…

– Просто так приезжаете? – тут же встрял он.

– Допустим, мною движет желание понять, что произошло.

– Намереваетесь утереть нос ментам?

– Сейчас чье выступление, мое или ваше? – разозлилась я.

– Извините.

– Взяв ключи у матери Светланы, я прихожу в квартиру, а с интервалом в несколько минут там появляетесь вы. Обращаете мое внимание на интерес каких-то граждан к моей машине, вызываетесь проводить, и тут же на нас нападают неизвестные, бог знает с какой стати. Потом бегут сломя голову, а вы, вместо того чтобы вызвать милицию, отправляетесь со мной в гостиницу для задушевной беседы.

– Гостиницу вы предложили.

– Несущественно.

Ковалев кивнул. Я молчала, разглядывая его. Он радостно мне улыбался, точно ждал подарка, но, ничегошеньки не дождавшись, пожал плечами и спросил:

– Какие выводы?

– Выводы? Неутешительные. Голову вы мне морочите, служивый.

– И вы можете назвать причину, по которой я это делаю? – вроде бы заинтересовался он.

– Ну, если немного напрячь воображение…

– Я весь внимание.

– Все, с кем я успела поговорить о Светлане, пытались убедить меня, что она чокнутая и что убить ее мог, скорее всего, какой-то псих.

– Вам такая версия не приглянулась?

– До вашего появления я готова была с ней согласиться.

– И что мое появление?

– Ваше появление заставило вспомнить о некоем взаимном недовольстве Светланы и вице-губернатора. Власть наша заметно поумнела, и отправить ко мне мордастого парня с предложением свалить из города в течение ближайшего часа – дурной тон. Гораздо разумнее подсунуть участкового с замашками Джеймса Бонда, который мягко объяснит, что мое присутствие здесь нежелательно, а если я не вникну, то он, став героем и верным спутником, сможет быть в курсе моих изысканий, а при случае…

– Не годится, – покачал герой головой. – Вице-губернатор и его окружение должны были вас очень испугаться. А кто вы такая, простите, чтобы они вдруг так расстарались?

Мы пялились друг на друга – он со своей восхитительной улыбкой, а я со все большим недовольством. И в самом деле: кто я такая? И с какой стати кому-то особенно меня бояться?

– Ладно, – махнула я рукой. – Теперь ваша очередь.

– Можно я разденусь? – спросил Ковалев.

– Совсем? – подняла я брови.

– Нет. Куртку сниму, здесь жарко.

– Валяйте и не тяните время.

Куртку он снял, бросил ее на стул и прошелся по комнате, сунув руки в карманы джинсов.

– В одном вы правы, – задумчиво начал он. – Почему-то все стремятся представить ее чокнутой. А я ведь разговаривал с ней. Конечно, она была довольно странной особой, я бы сказал, с большими причудами, но вряд ли сумасшедшей. И она чего-то боялась. Я простой участковый, но никто не запрещает мне иметь свое мнение. И мнение у меня такое: это дело торопятся сдать в архив, что мне не нравится. Может, потому, что я знал убитую, а может, во мне, как и в вас, сильно развито любопытство. Теперь по поводу вице-губернатора. Я читал ее статьи. Не в обиду вам, журналистам, будь сказано, они гроша ломаного не стоили – сплошные догадки, абсолютно ничем не подтвержденные. Но особенно мне не нравится способ убийства. Я бы назвал его изощренным и садистским. Киллеры так не убивают. Скорее похоже на месть. Кому могла так досадить Светлана? Вдруг появляетесь вы. Скорее всего, вами движет идея стать звездой средств массовой информации. В любом случае я подозреваю вас в желании провести собственное расследование. Не успели вы появиться в квартире, как вами сразу же заинтересовались какие-то ребята. Маньяки, как известно, предпочитают действовать в одиночку, а здесь вдруг группа поддержки в количестве четырех человек. Тему маньяка можно смело отставить. Следовательно, Светлану действительно кто-то боялся, а теперь, по неизвестной причине, те же люди испытывают интерес к вам. За квартирой, скорее всего, следили, – очень уж быстро они среагировали. Значит, у этой истории есть продолжение. Если вы здесь появились из простого любопытства, самое разумное для вас – уносить ноги. Пока вы бродите в темноте неведения, велика вероятность оказаться в морге, так и не поняв, что происходит. Мне очень бы не хотелось такого финала по двум причинам: во-первых, как участковый, я не горю желанием заполучить лишний труп, а во-вторых… девушка вы красивая… – Ковалев выдал свою улыбку и замер напротив меня.

– Вы сказали, она чего-то боялась? – задала я вопрос.

– Сказал.

– Почему вы так решили?

– Общее впечатление. Я пытался с ней поговорить, но… наверное, не сумел быть убедительным и вызвать ее доверие.

– Позиция следствия как-то связана с историей с вице-губернатором?

– Возможно, – пожал он плечами.

– И каков ваш прогноз? – все-таки поинтересовалась я.

– Вряд ли в ближайшее время у них появится подозреваемый.

– Потому что они не особо ищут?

– Если и ищут, то не там.

– А где, по-вашему, стоит поискать?

– Я же участковый, – обиделся он. – Вы хотите от меня слишком многого.

– Тогда, может, следует сообщить о нападении? Чтобы направить поиски милиции в нужное русло?

– Как пожелаете. Свое мнение я уже высказал: вряд ли они свяжут два этих события. Скорее решат, что парни надумали угнать вашу тачку, а мы им помешали.

Он подхватил свою куртку, намереваясь меня покинуть. Чувствовалось, что у него есть соблазн спросить, отправлюсь ли я восвояси с утра пораньше, но он, как видно, решил не торопить меня, дав мне возможность подумать. Я встала, разложила на столе вражью куртку и вывернула все карманы. Алексей Дмитриевич замер, с любопытством наблюдая за мной. Я включила настольную лампу и тщательно осмотрела все швы. Шов на правом кармане когда-то распоролся, и его зашили на скорую руку – через край, синими нитками, хотя подкладка была черной. Такая небрежность вселяла определенные надежды. Я тщательно ощупала подкладку, особенно внизу, возле резинки, которая стягивала низ куртки на спине.

– Что-то есть, – сказала я удовлетворенно. Алексей Дмитриевич вроде бы не поверил и пощупал сам, после чего усмехнулся.

– Десятикопеечная монетка. Завалилась за подкладку.

Я достала маникюрные ножницы и, не обращая на него внимания, стала отпарывать подкладку. Ковалев плюхнулся в кресло, откуда с интересом наблюдал за мной. Десятикопеечная монета имела место быть, но мои труды не пропали даром – там же я обнаружила клочок бумаги, скрученный в рулончик. Очень может быть, что он провалялся под подкладкой не один месяц.

– Дайте я, – не выдержал Ковалев и осторожно принялся его раскручивать. Поначалу я не поняла, что это за бумажка, она показалась мне совершенно бесполезной. Но тут Алексей Дмитриевич взглянул на меня и с некоторой обидой произнес: – А вы везучая.

– Что там такое? – нахмурилась я.

– Железнодорожный билет. Точнее – его часть. Держите лампу. – Я выглядывала из-за его локтя, затаив дыхание, одной рукой направляя свет лампы. – Талызин А., – прочитал Алексей Дмитриевич и добавил: – Надо же… – И взглянул на меня с сомнением, вновь поражаясь моему везению.

– Сможете узнать, что за тип? – спросила я.

– Попробую. Может, все-таки есть смысл позвонить в милицию? – потерев нос, спросил он как бы сам себя.

– Чтобы они вернули парню куртку? – съязвила я. – Вы же сами говорили…

– Помню, что я говорил, – ворчливо ответил Ковалев. – Разумеется, никуда вы завтра не уедете?

– Я бы и без этой бумажки не уехала.

– Жаль, что мне не достался другой участок, – сказал он совершенно серьезно. И через пять минут ушел.

Я немного постояла под душем и легла в постель, но вместо сна долго размышляла, чем меня так тревожит этот парень? С одной стороны, все в нем вроде бы понятно, с другой… С другой стороны, у меня появилось чувство, будто я не вижу очевидного, а надо бы.

Утром, позавтракав в кафе напротив, я немного побродила по городу, снова предаваясь размышлениям. На умудренную утром голову кое-что из сказанного вчера Ковалевым показалось мне интересным. Допустим, чудовищная смерть Светки – чья-то месть. Вопрос прежний: кому она могла так досадить? Участковый прав, в подобную кровожадность вице-губернатора все-таки не верится. Но что-то Алексей Дмитриевич явно недоговаривал, что, в принципе, тоже объяснимо. Значит, придется разбираться самой.

Для начала я решила навестить Агнессу, раз уж, по словам Валентины Ивановны, она была лучшей Светкиной подругой. Но сначала надо было еще раз заглянуть в Светкину квартиру – вчера после внезапного появления Ковалева списать номер ее телефона я не удосужилась.

Поднимаясь по лестнице, я столкнулась с пожилой дамой в мехах и элегантной шляпке. Улыбнулась, но ответной улыбки не дождалась. Более того – дама шарахнулась от меня, точно столкнулась с привидением. Тут я подумала, что мое образное сравнение не так далеко от истины. Что могла решить женщина, увидев лицо, столь похожее на лицо убитой соседки? Я достала ключи и вставила ключ в замок. Дама обернулась и теперь наблюдала за мной.

– Я буду жить здесь некоторое время, – сказала я. – Ключ мне дала Валентина Ивановна. Вы можете справиться у нее.

Женщина растерянно кивнула, спустилась еще на две ступеньки, но вдруг вернулась.

– Вы ее сестра?

– Дальняя родственница, – ответила я. Соврать было проще, чем объяснить правду.

– Невероятно похожи. Я было подумала… – Она нервно хихикнула. – Не страшно вам жить в этой квартире? – Дама оказалась из разговорчивых.

– Но ведь ее убили не здесь.

– Конечно. Только сама квартира… Вы знаете, чем занималась ваша родственница? – Последние слова она произнесла очень ядовито.

– Чем же она занималась? – улыбнулась я. – Журналистикой?

– Журналистикой… – передразнила дама. – Черной магией! Черти ее по ночам гоняли!

– Не стыдно вам говорить такие глупости? – удивилась я. – Внешне вы производите впечатление разумного человека.

Женщина нахмурилась и поспешила прочь. Однако не успела я оказаться в прихожей, как в дверь позвонили. Я открыла и без особого удивления обнаружила все ту же даму.

– Не думайте, что я на нее наговариваю, – с места в карьер начала она. – Вы не представляете, что здесь творилось.

– Может, вы пройдете? – предложила я.

Она в замешательстве сделала шаг назад. Спросила настороженно:

– Зачем?

– Ну… мы могли бы поговорить.

Ей не понравилось мое предложение, однако я обратила внимание, как жадно она оглядывалась. Разумеется, любопытство победило, и дама вошла в квартиру.

– Прическа у вас другая, и одеваетесь вы… А она одевалась скверно – то вырядится, точно невеста, то бродит, как бомж. – Она окинула меня взглядом с ног до головы. – Не очень-то вы и похожи. Это мне в подъезде показалось… наверное, из-за освещения…

– Хотите чаю? – предложила я, знать не зная, имеется ли здесь чай для заварки.

– Нет уж, спасибо. Господи, какой свинарник! – сказала она с удовлетворением. – Как можно здесь жить?

– Да, придется навести порядок. Вчера приходил ваш участковый…

– Алексей Дмитриевич? – оживилась дама, улыбнулась и даже расправила плечи. Чувствовалось, что к служивому она благоволит.

– Вы его хорошо знаете?

– Приходилось к нему обращаться.

– По поводу стука из этой квартиры? – как можно мягче спросила я, но даме все равно вопрос не понравился.

– И по поводу стуков тоже. Не думайте, что я из тех, кто пишет кляузы на соседей, но… Жить с ней рядом было просто невозможно!

– Гости, застолье допоздна, громкая музыка?

– Если бы… Тут кое-что похуже. – Соседка все-таки прошла в комнату и села на краешек дивана. – Да… примерно так я себе это и представляла.

– Раньше вы здесь никогда не были?

– Конечно, нет. Я пыталась поговорить с ней… в самом начале… Бесполезно. По-моему, она была сумасшедшей, если не хуже.

– Почему вы решили, что она занималась черной магией?

– Зря смеетесь, – нахмурилась дама. – Человек, который ходит по ночам на кладбище… И потом… из ее квартиры пахло серой. Можете сколько угодно потешаться над моими словами, но так оно и было. В милиции тоже ухмылялись, а зря. Может быть, поверь они мне, им бы стало ясно, за что она приняла такую смерть.

– Откуда вы знаете, что она ходила по ночам на кладбище? – спросила я.

– Люди видели. И еще этот странный субъект, что приходил к ней…

– Мужчина?

– Да. Весь в черном. А глаза… Никогда не видела таких глаз. От его взгляда жуть берет.

– О нем в милиции вы тоже рассказали?

– Мне было довольно их насмешек. Они дали понять, что считают меня выжившей из ума.

– Часто к Светлане наведывался этот субъект?

– Я встречала его дважды. Первый раз в конце лета, а второй раз уже в ноябре, незадолго до ее убийства. А после ее смерти приходил еще один тип и всех здесь расспрашивал, чем она занималась, кто к ней наведывался и все прочее.

– Так это, должно быть, из милиции.

– Не смешите. По-вашему, я не отличу милиционера от бандита?

– Он был похож на бандита? – удивилась я.

– Форменный бандит. Кожаное пальто до пола, короткая стрижка и беспрестанно жует.

– Больше не появлялся?

– Я его, по крайней мере, не видела.

– О нем вы тоже в милицию не сообщили?

– Я позвонила Алексею Дмитриевичу. Он человек порядочный, к пенсионерам относится с уважением, молодежи бы поучиться у него.

Соседка вдруг резко встала и направилась к двери.

– Мне пора в поликлинику. Не представляю, как вы здесь будете жить. – Тут она ткнула пальцем в стену, прямо в одну из надписей черным фломастером. – Что здесь написано?

Я невольно вздохнула, но соврать не решилась, у нее могло быть далеко не такое скверное зрение, как она хотела показать.

– «Они умерли ужасной смертью, – прочитала я. – Попав в силки, сплетенные из их собственных криков».

– Вот видите, – тряхнула дама головой. – И вы еще сомневаетесь?

– Вообще-то это стихи…

– Это? Стихи? Я бы не советовала вам оставаться здесь на ночь, – перебила она меня и стремительно зашагала к двери.

Такая стремительность не пошла ей на пользу – она задела бедром шкаф, единственная дверца жалобно скрипнула, и что-то упало ей под ноги. Странно, что все содержимое шкафа разом не вывалилось, ведь, судя по всему, свои вещи Светка заталкивала в него ногами. Через мгновение данное обстоятельство перестало меня занимать, потому что дама взвизгнула, а потом очень натурально схватилась за сердце.

– Что это? – с трудом произнесла она, тыча пальцем в пол. Я наклонилась и по дурацкой привычке присвистнула. На полу валялась тряпичная кукла. Размалеванная физиономия глумливо ухмылялась, а в том месте, где у куклы предположительно была грудь, с левой стороны торчала длинная игла. – Господи! – вторично взвизгнула дама и рванула к двери, едва и меня не вытолкав на лестничную клетку.

Я закрыла дверь, с сожалением отметив, что сегодня у соседей будет о чем поговорить. Потом взяла куклу и повертела ее в руках. Сшита она была из женских колготок, лицо – белая ткань, раскрашенная разноцветными фломастерами. В том месте, где торчала игла, маленькое красное сердечко из атласа, которое я поначалу не заметила. Я повертела куклу в руках и сказала вслух:

– Да уж… И к врачу ходить не надо, диагноз напрашивается сам собой.

Я открыла створку шкафа пошире и заглянула внутрь. Шарфы, носки, старая обувь – все вперемешку. На верхней полке шкатулка. В ней обнаружилась еще одна кукла, хотя на этот раз обошлось без иголок. Зато сердце было огромным, пришито, как карман, с трех сторон. Внутри лежала записка. «Запечатываю тебя семью печатями, чтобы твое сердце принадлежало только мне», – прочитала я, а чуть ниже увидела инициалы «Л.А.», обведенные кружочком.

– Ты, подруга, все-таки спятила, – покачала я головой в досаде.

Итак, Светка действительно увлекалась всей этой чертовщиной. Скачала из Интернета энциклопедию и на досуге практиковалась в любовных приворотах. Пыталась вернуть любовь, которой не было. Занятие глупое и не такое уж невинное, но вряд ли за это убивают. Хотя как знать… Если ей подвернулся такой же чокнутый, который верит во всю эту чушь, он, вполне возможно, возжелал отомстить. Вот тебе и внутренности на полу. Надо заглянуть в энциклопедию. Может, это какой-то ритуал?

Тут я перевела взгляд на письменный стол и вновь отметила странность, на которую обратила внимание еще вчера: в квартире отсутствовал компьютер. А ведь, помнится, Светка ночи напролет просиживала за ним. Вряд ли ее привычки изменились.

Я достала телефон и набрала номер Валентины Ивановны. Она мне очень обрадовалась. Я сказала, что нахожусь в квартире Светланы, и задала свой вопрос:

– Разве у нее не было компьютера?

– Был, конечно. Но после смерти Светочки все забрали в милицию. Потом компьютер вернули, его взял племянник.

Я выдохнула. Жаль. Если там и было что интересное, теперь я вряд ли смогу об этом узнать.

Я списала номер телефона Агнессы и тут же ей позвонила. Насчитала пять длинных гудков и уже собралась повесить трубку, но тут мне наконец ответили. Голос был хриплый, простуженный, сразу и не поймешь – мужской или женский.

– Простите, могу я поговорить с Агнессой?

– Кто ее спрашивает?

– Я знакомая ее подруги, Светланы Старостиной.

Последовали короткие гудки. Поговорить с загадочной Агнессой мне захотелось еще больше. Я обследовала стену – нет ли там заодно и ее адреса, и с прискорбием констатировала, что такового нет. Найти в городе человека со столь редким именем вообще-то несложно, вопрос в другом – настоящее ли это имя. Опять же – время следует беречь, как деньги, оттого я сразу подумала об Алексее Дмитриевиче. К тому же мне хотелось еще раз его увидеть – может, придет озарение и я наконец пойму, чем он меня так тревожит? Сегодня среда, и в это время участковый должен быть на боевом посту.

Я вышла из квартиры, спустилась вниз, очень надеясь встретить во дворе кого-нибудь из местных граждан, кто ответит на вопрос, где найти участкового. Двор был пуст. Беспокоить соседей, звоня по квартирам, я не рискнула, сегодня им и так достаточно тем для пересудов. Проще всего узнать об участковом в отделе коммунального хозяйства. Только я подумала об этом, как обнаружила на стене дома надпись: «В случае аварии звонить…», и далее следовал номер телефона, которым я и воспользовалась… Правда, откликнувшаяся девушка принялась задавать всякие вопросы вместо того, чтобы ответить на мой, но в конце концов все же сказала, что участкового стоит искать в жилищной конторе. Телефон она не знала, а адрес сообщила. Я поехала в контору, которая, к счастью, оказалась в трех кварталах от дома Светланы.

Дверь с табличкой «Участковый» была заперта, хотя расписание часов приема в рамочке рядом с дверью обнадеживало. Я пошла бродить по коридорам в поисках Алексея Дмитриевича. Его я так и не нашла, зато некая сердобольная дама, видя мою печаль, пришла на помощь и объяснила, что Ковалев в отпуске и брожу я здесь напрасно. Конечно, его кто-то замещает, но кто конкретно и где его искать – неведомо. Так что лучше мне прийти в конце месяца.

На этом поиски можно было бы и прекратить, но я вспомнила, что живет Алексей Дмитриевич неподалеку. Конечно, являться к участковому домой, да еще во время его законного отпуска, невероятное свинство, но вчера его никто не просил бдительность проявлять, реагируя на свет в чужом окошке, так что вина за мое нахальство всецело лежит на нем.

Подбодрив себя такими мыслями, я свернула в соседний двор, надеясь, что все-таки участкового найду. Судя по словам украшенной мехами Светланкиной соседки, он пользуется большой популярностью у дам в возрасте, так что стоит мне побеседовать с тамошними старушками… Однако со старушками наметились проблемы. Двор был пуст, если не считать кота, в одиночестве гревшегося на солнышке возле первого подъезда. Кодовый замок на двери отсутствовал, я решила заглянуть в подъезд, надеясь, что кто-то из жильцов в это время дома. Позвонила в ближайшую квартиру и стала ждать.

Послышались шаги, я откашлялась, готовя вступительное слово, но надобность в нем отпала: двери распахнулись, и на пороге предстал Алексей Дмитриевич собственной персоной – в стареньких спортивных штанах и футболке. Впечатление он производил снова двоякое. С одной стороны, типичный мент, безденежный и бесперспективный, – и тут без старых спортивных штанов никак. С другой стороны, футболка в обтяжку демонстрировала достоинства фигуры, и посмотреть там было на что, хотя Алексей Дмитриевич плечики опустил и нагнал в глаза тумана, мол, впереди у меня лишь мизерная пенсия, железные зубы и одинокая старость. «Футболочку следовало выбирать осмотрительнее, если желали разжалобить, – мысленно отметила я, но тут же себя одернула: – Ладно, он боевой офицер и вовсе не обязан быть толстым тупым придурком, мечтающим о собственной даче в Сочи».

– Что случилось? – спросил он тревожно.

– Вы мне снились, – улыбнувшись, сообщила я. – С утра я в тоске и отчаянии. Стало ясно: если я вас не увижу, то брошусь под паровоз.

– Надеюсь, вы все же переоделись во все чистое, потому что если моя жена вас услышит, то паровоз может не понадобиться.

– Думаю, ваша жена отдыхает у тещи, не то вчера вы бы меня в гости не приглашали.

– Так то вчера… – вздохнул он и добавил: – Проходите, чего в дверях стоять.

Я прошла в квартиру, огляделась и выдала свою лучшую улыбку.

– Если у вас и была жена, то вы развелись, – вынесла я вердикт.

– Вот как? – поднял он брови. – А вы психолог.

– Одинокого мужчину, как и одинокую женщину, видно сразу, тут особых знаний психологии не требуется. Отсутствие заботы и женской ласки…

– Так вы меня приласкать пришли? – хмыкнул Алексей Дмитриевич и широко улыбнулся, пряча правую руку с обручальным кольцом в карман штанов.

– Это мы обсудим чуть позже, – кивнула я. – Кстати, когда вы не изображаете мента, которому, кроме мизерной пенсии, ничего в жизни не светит, за вашими плечами угадывается боевое прошлое.

– Это комплимент? – поинтересовался он.

– Не совсем.

– Моя жена умерла пять лет назад. Рак желудка.

– Извините, – вздохнула я.

– Пять лет большой срок. Успеваешь привыкнуть. Хотите позавтракать?

– Не откажусь, – кивнула я.

– Тогда прошу на кухню.

Квартира у него была однокомнатной. Казенно и чисто, как в казарме. Кухня выглядела веселее – шторы в клеточку, электрический самовар и пестренький фартучек на табурете. Видимо, хозяин снял его, когда услышал звонок.

– Присаживайтесь, – кивнул он на стул, снял с плиты кастрюльку, покопошился в ней, стоя ко мне спиной, и выставил на стол две тарелки с кашей.

– Гадость какая, – не удержалась я.

– Нечего привередничать, каша – самая полезная еда по утрам. А вы довольно нахальная девица, – заметил он с улыбкой, устраиваясь рядом.

– Я же журналистка. У скромной девушки в журналистике нет будущего.

Он уминал кашу, я ковыряла ложкой в тарелке, пока он не сказал:

– Это вкусно, попробуйте.

Я попробовала и с печалью констатировала, что наши вкусы не совпадают.

– Не нравится? – проявил он интерес.

– Я больше колбасу люблю.

– С этим напряг. Пенсию я получу только через две недели, а зарплату и того позже, так что приходится экономить.

– Ладно, приглашу вас в ресторан, накормлю и даже напою, если сделаете доброе дело.

– Еще одно?

– А что полезного вы успели сделать?

– Ресторан вы мне уже задолжали. За вчерашнее.

– А-а… Хорошо, мы сначала пообедаем, а потом поужинаем.

– Так что случилось?

– Случилось страшное. Некая Агнесса не желает со мной говорить, а очень хочется.

– Вам хочется?

– Конечно, мне.

– И что?

– Хочу навестить ее, но не имею адреса. Была бы вам признательна, если бы вы этот адрес для меня раздобыли.

– Постойте, это какая Агнесса? Подруга Светланы?

– Точно. Случайно не знаете, где ее найти?

– Думаете, ей что-то известно?

– Думаю.

– Следователь с ней не раз беседовал.

– Так то следователь…

– Уверен, у вас множество талантов, которые ментам и не снились, и все же…

– Ее телефон был записан на стене, – перебила я. – Я ей позвонила, сказала, что я подруга Светланы, а она тут же повесила трубку. Этому должна быть причина.

– Конечно. Например, такая: ее задолбали вопросами, и она от них устала.

– Адрес узнаете? – посуровела я.

Он поднялся и пошел в прихожую, где у него стоял телефон. Я слышала, как Ковалев разговаривал с неведомым мне Игорем, отметив, что свой интерес к Агнессе он объяснил довольно ловко, избегая упоминаний обо мне. Алексей Дмитриевич вернулся в кухню и положил передо мной листок бумаги.

– Ужин за вами.

– Огромное вам человеческое спасибо, – поднимаясь, сказала я.

– Куда вы?

– К Агнессе.

– Если подождете десять минут, я поеду с вами.

– Зачем? – искренне удивилась я.

– Вы уже забыли про вчерашних ребят? – в свою очередь удивился он.

– Кстати, о ребятах. Вам удалось что-нибудь узнать о нашем общем друге? Талызин его фамилия, кажется?

– Побойтесь бога, я участковый, а не помощник президента, чтобы все мои пожелания исполнялись за пять минут.

– Жаль, что вы не помощник президента, – погоревала я. – Но что-то полезное вы успели сделать?

– Разумеется. Мои друзья пытаются выяснить, что это за тип.

– Надеюсь, они поторопятся.

– Зря вы так. У них и без того работы по горло. Пейте чай, я пошел переодеваться.

Пить чай я не стала, а подошла к окну. Разглядывала двор, свою машину, мусорные баки и кота, который перебрался от подъезда к детским качелям.

– Я готов, – услышала я за своей спиной и повернулась.

Алексей Дмитриевич стоял в дверях в джинсах и свитере, в котором был вчера. Я вышла в прихожую, и вскоре мы покинули квартиру.

Агнесса жила в спальном районе, довольно далеко от дома Ковалева. Алексей Дмитриевич смотрел в окно машины, вопросами мне не досаждал, только иногда подсказывал, где свернуть. Мы притормозили возле девятиэтажки, и я сказала:

– Ждите здесь.

Возражать он не стал. Хоть он и в отпуске, однако начальству вряд ли понравится, что он занялся самодеятельностью.

Агнесса жила на седьмом этаже. Я позвонила в дверь и долго ждала, когда ее откроют, уверенная, что хозяйка дома. Наконец дверь чуть приоткрылась. В темной прихожей стояла женщина, которая в первый момент показалась мне старухой. Спутанные пряди седых волос, бледное лицо и взгляд… Взгляд ее мне особенно не понравился. Так могла смотреть сумасшедшая, а я надеялась встретиться со здравомыслящим человеком.

– Вы кто? – спросила она и облизнула губы.

– Я вам звонила.

– Ну и что?

«Зря я приехала», – с печалью решила я.

– Нам надо поговорить, – ответила я со вздохом.

– О чем? Вы ничего не понимаете…

– Я постараюсь, – заверила я. – Может, мы посидим в кафе, выпьем кофе и поговорим? – Голос мой звучал умоляюще.

Женщина посмотрела на меня как-то странно. Может, обратила внимание на наше сходство со Светкой?

– Ладно, заходите, – кивнула она и распахнула дверь.

Я вошла в узкую прихожую. На первый взгляд квартира не отличалась от большинства обычных квартир, виденных мною. Добротная мебель, салфеточки, ковер, тюлевые занавески на окнах. Никаких тебе надписей, кукол с иглами в груди и прочей чертовщины. Это порадовало. Агнесса шла за мной, хмуро ко мне приглядываясь.

– Я знаю, кто вы, – вдруг заявила она. – Светлана о вас рассказывала. Поэтому и пустила вас в дом.

– Вы кого-то боитесь?

– Сатаны, – серьезно ответила она. – И его воинства.

– Вот как?

– Вы из тех, для кого это все ерунда. Думаете, я спятила?

– Нет, не думаю, – ответила я серьезно. Теперь я могла ее как следует рассмотреть. Старухой она не была. Лет сорока пяти, не больше. Лицо решительное и даже властное. Но что-то безумное было в ее взгляде – возможно, некая фанатичная убежденность, что она знает то, что другим не дано.

– Вы журналистка? – зачем-то спросила она, потому что тут же сообщила: – Я знаю, Света говорила. Она хотела написать вам. Была убеждена, что вы сможете помочь. – Женщина усмехнулась и покачала головой. – С сатаной можно бороться, лишь имея веру. Она ее не имела и погибла. И вы погибнете. Так что уезжайте туда, откуда приехали.

– По-вашему, Светлану убил сатана? – кашлянув, спросила я.

– Все-таки решили, что я сумасшедшая? Ну-ну. Сатана живет в каждом из нас, – помедлив, продолжила странная Агнесса. – Он может быть вашим соседом, добрым милым старичком. Или ребенком.

– И как надо с ним бороться?

Женщина прошлась по комнате, хмуро поглядывая на меня.

– В вас я вижу одно: безверие. Вы слушаете и не слышите. Зря она рассчитывала на вас. Вы ничего не сможете. Ничего.

– Допустим, мне сложно принять какие-то вещи, но…

– Веры не бывает наполовину. Она либо есть, либо ее нет. В вас самой силен дьявол. Как вы собираетесь его победить?

– Простите, следователь наверняка разговаривал с вами…

– Все они – приспешники дьявола. Пляшут под его дудку.

– У дьявола была причина расправиться со Светланой? Я имею в виду, особая причина?

Агнесса долго не отвечала, смотрела на меня, точно прицениваясь.

– Разумеется. Она хотела… Она пыталась вывести его слуг на чистую воду, показать их истинное лицо.

– Вы имеете в виду вице-губернатора?

– Кого? Ах, это… Нет. Он выдает себя за мессию. «Придите ко мне, обиженные и угнетенные…» А на самом деле он одержим дьяволом. Я знаю это лучше других. И Светка знала. Оттого и погибла.

– О ком вы говорите? Кто этот человек? В милиции считают…

– Они покрывают сатану. Они лгут. От первого слова до последнего – все ложь. И я им ничего не скажу, потому что знаю, кому они служат.

Я уже потеряла терпение слушать все это. Мне стало ясно, что у Агнессы явные проблемы с головой, и вряд ли я узнаю что-то полезное. И все-таки спросила:

– Вам солгали в милиции?

– Все. Они скрывают. Потому что боятся. Или служат ему.

– Что скрывают?

– Они знают, кто убил Светлану. Должны знать, а они молчат. Они скрывают, сколько было трупов. Тех, кто погиб во славу сатаны.

– Вы хотите сказать, что… что Светлана погибла не одна? – насторожилась я.

Женщина скорбно улыбнулась:

– Конечно. Людей убивают, чтобы сделать его сильнее.

– Ритуальные убийства?

– Безразлично, как вы это назовете. Он вышел на охоту, и он не остановится.

– Сколько человек погибло? – быстро спросила я.

– Я знаю еще о двоих, не считая Светланы. Но они молчат. Они не желают…

– Они… это милиция?

– Конечно. Если они скрывают, значит…

– Есть причина, – подсказала я.

– Причина может быть только одна: они его пособники. Пособники дьявола.

– Откуда вы знаете об убийствах? Я ничего подобного в газетах не обнаружила.

– Еще бы. Они скрывают.

– Как о них могли узнать вы?

– Он убил мою мать.

– Кто он? Дьявол? Откуда вы знаете об убийствах?

– Знакомая Светланы, – немного замешкавшись, ответила Агнесса, – работает в морге. Она рассказала ей, а Светлана мне.

– Светлана заинтересовалась этими убийствами? Хотела провести расследование? – спросила я. Она молча кивнула. – Вы кого-то подозреваете? – Не очень-то я надеялась, что моя странная собеседница ответит на этот вопрос, но не задать его не могла.

Агнесса засмеялась:

– Вы не понимаете. У дьявола множество лиц. И множество слуг. Берегитесь.

– Агнесса – ваше настоящее имя? – вновь спросила я. – Светлана назвала вас святой Агнессой и считала, что вы можете противостоять…

– Никто не может ему противостоять, в том смысле, как вы это себе представляете. Дьявол в нас самих. Изгнать его из своей души нелегко, бороться с ним невозможно, он принимает разные обличья. Ты думаешь, что это ангел, а он бес. Теперь понимаете?

– Не очень. Хотелось бы чего-то конкретного. Кто, по-вашему…

– Уезжайте отсюда! Уезжайте для своего же блага. – Женщина резко поднялась, шагнула к двери. – Откуда мне знать, почему вы пришли?

– Я хочу найти убийцу.

Она засмеялась и в этот момент опять очень походила на сумасшедшую. Смех стих так же неожиданно, как начался, женщина внимательно посмотрела на меня.

– Светлана собирала материал для статьи? – задала я очередной вопрос, надеясь, что женщина не выгонит меня сию минуту.

– Светлана, как и вы, хотела найти ответы, – задумчиво сказала Агнесса. – Я ее предупреждала, что, если нет веры в душе, борьба бессмысленна. И она попала в его сети. Я уже не знала, с кем говорю, со своей подругой или с его служанкой.

– Я нашла в ее квартире тряпичную куклу с иглой в сердце. Это какой-то ритуал?

– Что? Вы нашли куклу? Где?

– Она выпала из шифоньера. Это что-то значит?

– Это значит, что я не ошиблась. Он успел завладеть ее душой.

Мне очень хотелось спросить, кто такой таинственный «он», но была почти уверена, что Агнесса снова скажет: «сатана», а вся эта чертовщина мне уже изрядно действовала на нервы. Однако страх женщины был неподдельным. Вряд ли две бабы, насмотревшись, скажем, мистики, просто поверили во всю эту чушь. Здесь что-то другое. И я задала вопрос иного плана:

– Вы давно знакомы со Светланой?

– Полтора года. – Женщина села в кресло и теперь смотрела в пол, но ответила спокойно. Это вселяло определенные надежды.

– Где вы познакомились?

– В церкви. Она хотела написать заметку о нашем приходе. Я помогаю в церкви, – пояснила Агнесса. – Мою полы, иногда работаю в церковной лавке. Она обратилась ко мне… Не помню, о чем она меня спросила, но мы разговорились. Потом Светлана опять пришла. А потом… Она искала свою дорогу к богу. Душа ее жаждала света, но… рядом стоял он. Искушение всегда преследует нас. – Она говорила монотонно, раскачиваясь в такт словам, точно впала в транс. – У каждого из нас свой путь, и я подумала, что могу помочь ей. Но дорогу указывал дьявол.

– Вы познакомили ее с каким-то человеком, которого считали…

Женщина вздрогнула и посмотрела на меня – в ее глазах застыл ужас. Теперь Агнесса походила на буйнопомешанную. Я невольно поежилась и пожалела, что оставила участкового в машине.

– Светлана вам сказала? – быстро спросила она.

– Да, – соврала я. – Но не назвала имени. Кто этот человек?

– Я не знаю! Я ничего не знаю! Уходите отсюда! Я не хочу с вами разговаривать! Если вы не уйдете, я выброшусь в окно! – Она вполне могла выполнить свою угрозу. По крайней мере, в тот момент я ей поверила.

– Хорошо, я ухожу, – сказала я, поспешно отступая к двери. Однако не выдержала и добавила: – Она считала вас другом. И вы сами сказали, что он вышел на охоту. Кто-то должен его остановить.

– Уезжайте. Вы ничего не сделаете. Только погибнете. Если я буду молчать, – понизила она голос до шепота, – он, возможно, забудет обо мне. А если нет… смерть не самое страшное. Страшно потерять свою душу. Знаете, о чем я думаю? Я хочу лишить себя жизни. Но я знаю: это страшный грех. Значит, он во мне, и он искушает.

– Белая горячка, – с грустью констатировала я, покидая квартиру.

С дьяволом действительно шутки плохи, думала я, спускаясь по лестнице. Стоит позволить всякой чертовщине угнездиться в твоих мыслях, и мир становится сущим адом, а там и с катушек съехать – дело двух минут. Неужели то, что я услышала от Агнессы, – всего лишь бред одинокой сумасшедшей? Может человек сам себя так запугать? Или за всем этим что-то есть? Вернее, кто-то есть. Вполне конкретный человек, которого она смертельно боится… Следователь разговаривал с ней и наверняка решил, что бедная баба спятила. А если, как и я, усомнился в происках нечистой силы, то должен был заинтересоваться, чем занимались подружки, с кем встречались и прочее. Если как следует перетрясти их знакомых, может, дьявол и приобретет вполне человеческие черты?

Алексей Дмитриевич скучал в машине и моему появлению явно обрадовался.

– Поговорили? – спросил заинтересованно.

– Ага.

– И что она вам сообщила?

– Что дьявол живет в каждом из нас. А милицейские так все сплошь с рогами и хвостами, да к тому же танцуют под сатанинскую дудку.

– Дама сильно выпивающая?

– Не похоже.

– Тогда непонятно, куда врачи смотрят.

– У меня к вам тоже вопрос… – Я повернулась к Ковалеву, вглядываясь в его физиономию. Он вроде бы насторожился… Или мне показалось? – Вы знаете, что подобных убийств было, по меньшей мере, три?

Он невольно поморщился. По этой его реакции мне стало ясно: Агнесса, возможно, и сумасшедшая, но об убийствах сказала правду.

– Откуда она знает? – помедлив, спросил Алексей Дмитриевич.

– От Светланы.

– О, черт… – покачал головой он и отвернулся.

– Не желаете просветить меня? Очень надеюсь на вашу доброту и отзывчивость.

– Что конкретно она сказала? – Теперь Ковалев повернулся ко мне.

– Сейчас я хотела бы послушать, что скажете вы.

Он размышлял не меньше минуты. Две тяжелые складки на переносице придали его лицу суровое выражение. Как видно, решение далось ему нелегко. Я не торопила, молча наблюдая за чужими душевными муками.

– Она права, – кивнул он. – Уже три трупа.

– Почему милиция это скрывает?

Ковалев пожал плечами:

– Должно быть, не хотят, чтобы в городе началась паника.

– Потрясающе. По городу бродит маньяк, а доблестная милиция…

– Тут есть еще кое-что… – перебил он. – Делом занимается ФСБ.

– Нельзя ли об этом поподробнее?

– Я знаю только то, о чем шепчутся в коридорах. Милицию просили в это дело не соваться. Убедительно просили. Так что вам тем более соваться ни к чему.

– По этой причине вы поспешили стать моим верным оруженосцем?

– Я же сказал: ни к чему мне еще один труп на участке. Я могу понять ваше желание докопаться до истины, но…

– Вряд ли мне позволят, – закончила я начатую Алексеем Дмитриевичем фразу.

– Вот именно. Кстати, в целях вашей же безопасности. Светлана могла что-то узнать ненароком и оказалась в подвале со вспоротым животом. Это не охладило ваш пыл?

– Значит, маньяк… – постукивая пальцем по рулевому колесу, пробормотала я задумчиво. Встрепенулась от пришедшей в голову мысли и повернулась к своему спутнику: – А вам не кажется, что вчерашние мальчики в данную версию не укладываются? Или они – наши друзья из ФСБ?

– Не болтайте глупостей. Я понятия не имею, что это были за типы. Но их появление меня здорово взволновало.

– Поэтому вы не стали сообщать о них в милицию?

– Светлана Сергеевна, ехали бы вы в Питер, а компетентные люди во всем разберутся. Вы потом статью напишете…

– И не надейтесь! Мне только интереснее стало.

– Тогда нам придется стать неразлучными. Очень меня тревожит ваша безопасность. Буду приглядывать за вами, пока в отпуске.

– Откуда такое человеколюбие?

– А вы мне нравитесь. Красивая, умная… Правда, нахальная, но к этому можно привыкнуть.

– А вы мне не нравитесь.

– Чем прогневил?

– Мутный вы тип…

– Ну вот. Я со всей душой…

– Возможно, я изменю свое мнение о вас.

– Да? И что я должен сделать? Открыть свою душу? Рассказать биографию в деталях? Поклясться на Библии, что черных мыслей не держу?

– Все это очень увлекательно, но подождет. Мне нужна полная информация о всех трех убийствах.

– А луну с неба вам не надо?

– На что она мне? Пусть на небесах висит.

– Как вы себе это представляете? Я не луну имею в виду, а информацию.

– Я помню, что вы простой участковый, но ваш облик внушает определенные надежды. Напрягитесь, совершите невозможное, – я хитро улыбнулась, – для женщины, которая вам, как вы сами сказали, нравится.

– Да? И что я буду иметь?

– Все, что пожелаете. То есть все, что в моих силах.

– Ловлю на слове. Не вздумайте потом отнекиваться.

– Что вы! Я готова вам отдаться прямо сейчас, в качестве аванса. Или у вас на мой счет совершенно другие планы?

– Не вгоняйте меня в краску. У меня нет вашего нахальства, к тому же…

– Что?

– Ничего. Не мешайте думать, каким макаром совершить подвиг в вашу честь.

– Не возражаете, если я пока заведу машину и мы поедем в ресторан? Хороший обед улучшит ваши мыслительные способности.

Он хмыкнул и отвернулся, а я направилась в сторону центра города, справедливо полагая, что лучшие рестораны должны быть именно там.

Однако в ресторан мы не попали. По дороге Алексей Дмитриевич позвонил по телефону, назвал собеседника Севой, и… разговор у них вышел затейливый.

– Хочу, чтобы ты поговорил с одним человеком… об убийствах. Знаю. И все-таки прошу. Нет, у тебя не годится. Приезжай на Подбельского, там на углу пивная. Будем через двадцать минут. Сворачивайте, – повернулся он ко мне, убирая телефон. – Подбельского – это где старый главпочтамт. Надеюсь, помните.

– Почему бы нам не встретиться с Севой в приличном ресторане, а не в столь злачном месте, как пивная?

– Менты в приличных ресторанах чувствуют себя неуютно. Пивнушка в самый раз.

– Вы думаете, Сева захочет что-то рассказать? – усомнилась я.

– Надеюсь. Он любопытен и на ребятишек из ФСБ большой зуб имеет.

– Да? И чем они ему досадили?

– А это, уважаемая Светлана Сергеевна, уже не ваше дело.

Мое присутствие в данном заведении было неуместным. Так думала не только я, но и немногочисленные посетители. Нас проводили недоуменными взглядами, бармен выразил неодобрение поджатием губ. Однако Алексей Дмитриевич, как видно, не обратил на это никакого внимания. Принес три кружки пива и орешки, хлопнулся на стул напротив и углубился в созерцание напитка. Понюхал, сделал глоток и улыбнулся.

– Вполне приличное. Можете попробовать.

– Я за рулем.

– Похвальное стремление к трезвости. Тогда я и вашу кружку выпью. Чего добру пропадать. Кофе и чай здесь не подают, так что извините.

Вскоре в бар вошел мужчина лет тридцати пяти, высокий, худой и сутулый. Хмуро огляделся и направился к нам. Замер возле стола, посмотрел на меня, затем на Ковалева и зло спросил:

– Ты что, спятил?

– Садись, – вздохнул Алексей Дмитриевич. – Пива выпей. Хорошее пиво. А она только с виду дура. Боевая девушка. Здорового мужика завалила, что твой спецназовец.

– Какого мужика? – проявил интерес Сева.

Ковалев, не торопясь, поведал о вчерашней битве. Я слушала без особого интереса, приглядываясь к Севе.

– Журналистка? – тяжко вздохнул он. – Зря стараетесь. Ничего опубликовать по этому делу вам не дадут. Еще и по рукам схлопочете. А ты, Леха, совсем спятил. Лезешь в дерьмо и девчонку за собой…

– Это я лезу, а он за мной, – внесла я ясность.

– Откуда об убийствах узнали? Неужто он рассказал? – Теперь Сева обращался ко мне.

– Алексей Дмитриевич дурака валял до поры до времени. Рассказала мне Агнесса.

Он нахмурился.

– Та самая чокнутая подруга?

– Возможно, она и чокнутая. Но об убийствах знает.

– Откуда?

– От Светланы. А та от знакомой, что работала в морге.

– Да-а… – покачал головой Сева. – Мир тесен. Плюнуть некуда, чтоб на знакомого не попасть.

– Вы с Агнессой беседовали? – в свою очередь спросила я.

– Конечно. Несла какую-то чушь. Со Светланой они встречались редко. Так, по крайней мере, Агнесса сказала. Чем та занималась в последнее время, понятия не имела. Тетка сильно верующая, везде ей соблазны мерещатся. А по мне, так просто чокнутая. Кстати, она инвалид первой группы. Лежала в психушке. Отпустили, да, видно, рано. Не буйная, оттого и отпустили. Мать у нее покончила с собой без видимой причины. То есть причина, наверное, была, но о ней никто не знал. В один прекрасный день она облила себя бензином и подожгла. Агнессе тогда было девятнадцать, с той поры у нее и начались проблемы с головой.

– Она сказала, что со Светланой они познакомились в церкви.

– Она там работает. Помогает с уборкой. Хотя, во что она на самом деле верит, мне не понять. Я расспрашивал ее знакомых, те пару раз их со Светланой видели в «Белых облаках».

– Что это такое? – насторожилась я.

– Хрен знает. Официально – эзотерический центр. Гадание, гороскопы, снятие сглаза и прочая чушь. Центр проверяли. Все там в полном порядке, налоги платят. Дурят, конечно, людей за их деньги, но это не запрещено.

– Может, там и стоит поискать нашего дьявола? – выдала я предложение.

Сева взглянул на меня с усмешкой, мол, ученого учить только портить, но ответил вполне доброжелательно:

– Там пять баб вроде знахарок, один старик, ведун, а за хозяина парень лет тридцати. Говорят, учился в Гамбурге, магистр и все такое…

– Надо бы на него взглянуть, – не удержалась я.

– Взгляните, – пожал Сева плечами. – Всех проверяли. Если не считать сомнительности самого этого промысла – полный порядок.

– Соседка утверждает, что пару раз видела, как к Светлане приходил молодой человек прямо-таки демонической внешности, – сказала я. Мужчины быстро переглянулись и уставились на меня. – Возможно, дама преувеличивает, но…

– Что за соседка? – нахмурился Сева. – Мы всех опрашивали.

– Должно быть, с вами она не пожелала откровенничать, – развела я руками.

– И что за молодой человек?

– Он ей не понравился.

– Мне многое в жизни не нравится.

– Мне тоже, – не стала я спорить. – Расскажите о трупах. Агнесса утверждает, что вы скрываете информацию о них.

Сева вздохнул.

– Два трупа. Мужчины. Первого обнаружили восемь месяцев назад. Возле гаражей на Тимирязева. На трупе следы пыток. Живот распорот, внутренности наружу, сердце вырвано. На груди вырезан крест.

– Крест? – нахмурилась я.

– На правой стороне возле соска.

– Личность убитого удалось установить?

– Петров Владимир Евгеньевич, бывший спецназовец. Труп был завернут в полиэтиленовую пленку. Разделались с ним где-то в другом месте, а у гаражей выбросили в надежде, что найдут не скоро. Там свалка, обнаружили его бомжи, случайно.

– Спецназовец? – уточнила я.

– Вот именно. Здоровенный детина. Тридцать пять лет.

– Занятно. Вряд ли он спокойно ждал, когда ему выпустят кишки наружу.

Сева поморщился.

– После увольнения из органов он нигде не работал, жил один в общаге, пил. В друзьях у него был всякий сброд. Вполне могли убить по пьяному делу, если бы…

– Если бы?

– Если бы не следы пыток, вырванное сердце и этот крест. Он был в Чечне. В конце концов тогда решили, что это, возможно, чья-то месть.

– Неплохая версия, только крест вряд ли подходящая метка для мусульман. На втором трупе она тоже была?

– Была. На правой груди, чуть выше соска. Водитель-дальнобойщик Прибытков Геннадий Степанович. В наш город приехал два года назад, женился. Вернулся из рейса, машину поставил в гараж, позвонил жене, но до дома не дошел. Жена ждала сутки, мобильный молчал. Естественно, она забила тревогу. Труп выловили в реке только через четыре месяца. Узнать его было невозможно, делали экспертизу. Повреждения на трупе те же самые: распоротый живот, вырванное сердце и этот крест. Убитые знакомы не были, ничто их не связывало, жили в разных районах. Кстати, этот тоже был здоровый мужик. При нем имелись приличные деньги, возможно, кто-то поджидал его возле гаража… И того, и другого, вне всякого сомнения, убил один и тот же человек. По крайней мере, орудие преступления одно – нож с широким лезвием.

– Двое взрослых мужчин, физически сильных, один вообще спецназовец… Если речь идет о маньяке, выбор довольно странный.

– Может, он не ищет легких путей, – усмехнулся Сева. – Решено было о деталях убийств прессе не сообщать и искать маньяка. Через месяц погибла ваша подруга.

– Он и у нее вырезал крест на груди?

– Левую грудь он ей вообще отрезал, еще у живой. А крест вырезал на горле. Сердце, конечно, тоже вырвал и внутренности… Ей досталось больше, чем мужикам. Она умирала долго и в сознании… Урод, мать его! На труп наткнулись дети, вызвали милицию. У одного из пацанов отец работает в газете, поэтому журналисты приехали в одно время с милицией. Что Светлана делала ночью на стройке, непонятно. Скорее всего, он похитил ее, а потом привез туда. Никаких следов. Никаких зацепок. Журналисты подняли шум из-за ее статей о вице- губернаторе. Потом появились парни из ФСБ и предложили нам не лезть в это дело.

– И как они объяснили?

– А чего нам объяснять? Вызвали к начальству и сказали: так, мол, и так, теперь это не вашего ума дело, и все материалы забрали. Только вряд ли они продвинулись в расследовании дальше нас. Если хотите мое мнение: это действительно маньяк. Выбирает случайные жертвы, и кого он похитит в следующий раз, остается лишь гадать.

– Кто проводил вскрытие? – спросила я.

– Иоффе Марк Абрамович.

– Он еще работает? – удивилась я.

– Вы с ним знакомы? Старик – молодец, любого молодого за пояс заткнет.

– Морг все там же, возле шестой городской больницы?

– Хотите навестить старика? – улыбнулся Сева.

– Хочу.

– Что ж, ваше право… Только не питайте особых иллюзий, я сомневаюсь, чтобы вам удалось то, чего не смогли мы.

Я пожала плечами. Мужчины продолжали пить пиво, а я размышляла. Три трупа, двое мужчин и одна женщина, на груди вырезанные кресты… смахивает на какой-то ритуал. В сочетании с тем, что я увидела в квартире Светки, и с тем, что говорила (или она бредила?) ее подруга Агнесса, напрашивается вывод, что так оно и есть. Светка, хоть голова ее и забита всякой чушью, все же женщина, справиться с ней несложно. Однако двое дюжих мужиков – совсем другое дело. Допустим, спецназовец был пьян в доску, и шофера предварительно специально напоили… Только к чему все эти сложности, если вокруг бомжей полно? И искать бы их или их убийцу никто не стал бы… Нет, если это ритуал, то выбор жертв настораживает. Или жертва должна отвечать каким-то определенным требованиям? Тогда что общего между Светкой и спецназовцем? Допустим, для разных целей необходимы разные жертвы, в одном случае мужчина, в другом женщина… Я тряхнула головой. Ладно, пока отложим, надеюсь, что-то прояснится после разговора с Марком Абрамовичем. Он был другом моего покойного деда, и на его желание помочь я очень рассчитывала.

– Адреса убитых вы, конечно, помните? – спросила я и улыбнулась, потому что Сева взглянул не по-доброму. Однажды мне сказали, что моя улыбка обезоруживает. Правда, говоривший не был трезв, да он и в трезвом виде не отличался большим умом и сообразительностью, но сейчас мне очень хотелось верить, что он прав.

– Я же сказал, никто вам не даст опубликовать… ничего не записывайте, – погрустнел он. – И вообще, в случае чего, я вас не видел.

Через десять минут мы с Ковалевым покинули пивную. Сева остался там. Наверное, в целях конспирации.

– Ну как, удовлетворили свое любопытство? – спросил Алексей Дмитриевич. – Теперь куда?

– В морг.

– Не шутите так.

– Бросьте! Там нас встретят, как родных.

– Не сомневаюсь, – буркнул Ковалев, устраиваясь в машине. – Вы хорошо знаете Иоффе?

– Он держал меня на коленях, когда я была маленькой девочкой.

– Трогательно. Надеюсь, он прослезится от счастья. Главное, чтобы он не сообщил ребятам из ФСБ, что мы суем свой нос куда не просят. Они этого очень не любят.

– А вам, кстати, никто не мешает проводить свой отпуск в свое удовольствие. И в самом деле, ехали бы вы на рыбалку…

– Не на чем ехать. Денег нет, да и рыбалку я не люблю. Так что я лучше с вами. Кстати, вы не забыли, что обещали мне?

– В любое время, только свистните.

Он засмеялся и стал смотреть в окно.

Я очень надеялась застать друга своего деда на боевом посту.

Марк Абрамович Иоффе по праву считался лучшим патолого-анатомом города, а мой дед был хирургом, и когда два друга-медика собирались вместе за столом, усидеть рядом могли лишь самые стойкие. Врачебный юмор сродни солдатскому, к нему надо привыкать с детства, не то желудок не выдержит. Цинизм странным образом сочетался в Марке Абрамовиче с добротой, он был очень отзывчивым и заботливым человеком, поэтому его все любили, а шуткам смеялись, хотя следовало бы плакать.

Я свернула во двор шестой городской больницы, проехала еще метров пятьсот и увидела старый двухэтажный особняк, снабженный соответствующей табличкой возле массивной двери. Ковалев, который отправился со мной, потянул за ручку, и дверь тяжело, со страшным скрипом открылась. Именно так, по моим представлениям, должны открываться врата ада. Но место, куда мы сейчас пришли, с моей точки зрения, мало чем от последнего отличалось.

Когда-то я, воспитывая в себе силу воли, устроилась в анатомичку уборщицей. Продержавшись первый месяц, я себя очень зауважала. Потом стала брать на работу томик Данте, а потом поняла, что смерть – явление довольно будничное, и именно так к ней следует относиться, чтобы сохранить присутствие духа.

Перед нами был длинный коридор. Ковалев притормозил и на меня поглядывал с беспокойством. Должно быть, боялся увидеть что-то жуткое, хотя такой страх боевому офицеру не к лицу, но мужчин не поймешь. Я уверенно прошла к кабинету под номером два и постучала. Мне не ответили, кабинет оказался заперт. Но из-за соседней двери доносились голоса, и я направилась туда. Алексей Дмитриевич мрачнел все больше. Может, о начальстве думал, которое за самодеятельность не похвалит, а может, и правда покойников боялся. Я постучала, но находившиеся внутри кабинета на стук внимания не обратили. Разговаривали там довольно громко, и я позволила себе войти без разрешения.

– Если с меня полставки снимут, пусть сами здесь копаются, – выговаривала кому-то грозного вида дама лет сорока.

– Симочка, ну как можно…

Возражавшая даме Валерия Федоровна, моя хорошая знакомая, в этот момент повернулась, увидела меня, и на лице ее отразилась целая гамма чувств – от удивления до испуга.

– Господи, Лана, что случилось?

– Ничего плохого, – заверила я с улыбкой.

– Здравствуй, солнышко, я и не знала, что ты приехала.

Валерия Федоровна пошла мне навстречу, раскинув руки. Расцеловала меня, для чего мне пришлось наклониться – она едва доставала мне до плеча, зато, по ее собственным словам, компенсировала недостаток роста большим весом. Она очень напоминала колобка. Круглолицая, светлоглазая, с ямочками на щеках. Женщина без возраста. Очень немногие знали, что Валерии Федоровне далеко за шестьдесят, она же предпочитала говорить, что ей «глубоко за тридцать».

– Давно в наших краях?

– Вчера приехала.

– У кого остановилась?

– В гостинице.

– С какой стати? Давай ко мне. Я сейчас одна.

Тут взгляд ее замер на бледном Ковалеве, и она улыбнулась еще шире. Ее коллеги – гневная сорокалетняя Симочка и мужчина лет двадцати семи – с интересом наблюдали за нами.

– Идем ко мне, – сказала Валерия Федоровна. Коридором мы двинулись к ее кабинету. – У тебя правда все в порядке? – посерьезнела она.

– Конечно.

– А почему с тобой молодой человек из милиции?

– Я не знала, что вы знакомы, – удивилась я.

– Мы незнакомы, – вроде бы тоже удивился Ковалев.

– Дети мои, милицейский – это не профессия, это диагноз. А в диагнозах я кое-что смыслю.

Входя в ее кабинет, я обратила внимание, что молодой мужчина тоже идет за нами.

– Выпьете чаю? – спросила Валерия Федоровна, прикрыв дверь. – Рассказывай, что тебя привело к нам.

– Хотела встретиться с Марком Абрамовичем.

– У него отпуск. Уехал на рыбалку с внуками. Ты их не узнаешь. Совсем взрослые. А помнишь, как вы с Антошкой залезли на крышу? Он теперь в областной больнице. Хирург, золотые руки, что неудивительно.

Валерия Федоровна быстро двигалась по кабинету. Включила электрический чайник, достала из шкафа чашки, банку с вареньем и лимон на блюдечке. Алексей Дмитриевич топтался возле двери, нерешительно улыбался, должно быть, переваривал слова Валерии Федоровны о своем диагнозе.

– Присаживайтесь, – предложила гостеприимная хозяйка.

– Спасибо, я не любитель чая, – вежливо ответил Ковалев.

– Могу спирта налить. Это шутка, – махнула она рукой, заметив, как страдальчески сморщилась его физиономия. – Марк Абрамович будет через несколько дней. Мобильный он с собой не берет, чтобы удовольствие не портили. Ты по делу или просто так?

– Хотела поговорить.

– Может, я смогу помочь? – Она смотрела с интересом и теперь говорила серьезно.

– Несколько месяцев назад погибла журналистка, моя знакомая.

– Ах, вот что… Мне сказали, ты теперь занимаешься переводами?

– Так и есть. Но это дело меня очень интересует.

Валерия Федоровна совершенно по-другому взглянула на Ковалева и кивнула:

– Ясно.

– Было еще два похожих трупа? – понизив голос, спросила я.

– Это страшная тайна. По крайней мере, нам рекомендовали о них помалкивать. Заключение делал Марк Абрамович, так что с подробностями я тебе помочь не могу. У нас даже никаких бумаг не осталось, только запись в журналах.

– Почему вдруг такая секретность?

– Не каждый день людей потрошат, точно куриц. И эти кресты на груди… Выглядит страшненько.

– У женщины крест был вырезан на шее?

– Да, ближе к ключице. Ее грудь представляла собой кровавую кашу. Он ей все ребра сломал.

– Маньяк?

– А кто еще способен на такое? Ужас берет, лишь только подумаю, что она пережила… и что эта сволочь до сих пор землю топчет. Надеюсь, его найдут. Можно совет? – спросила она ласково.

– Догадываюсь, что вы хотите сказать, – улыбнулась я.

– Я серьезно. Не хотела бы я увидеть тебя в соседней комнате. Извини.

– Вы о подобных убийствах раньше слышали? – спросила я наудачу. Неожиданно ответ вызвал затруднение.

– Лана… – замялась моя знакомая.

– Валерия Федоровна, я взрослый человек. Прекрасно все понимаю. Но для меня это очень важно.

– Кажется, сигнализация сработала, – вдруг сказал Ковалев. Лично я ничего не слышала, но возражать не стала. Он открыл дверь и выскользнул в коридор.

– Личная охрана? – кивнула в его сторону Валентина Федоровна. – Или для него это тоже очень важно? Ему лет сорок, если не ошибаюсь. Не староват для тебя?

– У нас сугубо деловые отношения.

– Ясно. А что на личном фронте? – Я в ответ только развела руками. – Мужики чокнутые. Я бы на их месте прохода тебе не давала.

– У меня характер скверный.

– С этим трудно спорить, – хихикнула она. – Все равно дураки. Всегда можно найти правильный подход.

– Вы не ответили на вопрос, – мягко напомнила я.

– Сама понимаешь, случай из ряда вон… А Марк Абрамович человек дотошный. Так вот, больше двух лет назад было похожее убийство. Не у нас. В Санкт-Петербурге. – Тут Валерия Федоровна очень внимательно посмотрела на меня, я терпеливо ждала продолжения. – Все то же самое: вспоротый живот, вырванное сердце и крест на груди.

– Маньяк сменил место охоты?

– Разумная предосторожность, – пожала она плечами. – Возможно, теперь он уже за тысячу километров отсюда.

– Об убитом в Питере что-нибудь известно?

– Мне – нет. Поговори с Марком, когда он вернется. Тебе он не откажет. И ради бога, будь осторожнее.

– Вы же сами сказали, что маньяк, возможно, уже за тысячу километров от наших мест.

– Как знать, как знать… – задумчиво ответила Валерия Федоровна.

Мы еще немного поговорили. Правда, теперь тема беседы была далека от первоначальной.

Я отметила, что Алексей Дмитриевич отсутствует довольно долго. Этому должна быть причина. Надеюсь, с моей машиной ничего скверного не случилось. Продолжая что-то рассказывать, Валерия Федоровна вместе со мной подошла к двери, открыла ее, а я обратила внимание, что тот молодой мужчина все еще пасется в коридоре. Сейчас он стоял возле тумбочки и увлеченно что-то разглядывал в верхнем ящике.

– У вас новый сотрудник? – кивнув на него, спросила я Валерию Федоровну, понизив голос.

Могу поклясться – уши у него напряженно вытянулись. Выглядело это довольно комично. Возможно, парень просто не в меру любопытен.

– Санитар, – ответила Валерия Федоровна. – Жду тебя в гости. Номер телефона, надеюсь, ты не забыла.

Мы простились.

Алексей Дмитриевич ждал меня на улице.

– Вы действительно что-то услышали или вам санитар не приглянулся? – спросила я, направляясь к машине.

– Вы на него тоже обратили внимание? – поинтересовался Ковалев.

– На него трудно внимание не обратить.

– Вот-вот, – покивал головой мой «оруженосец». Затем он огляделся, прежде чем сесть в машину, точно ожидал вражеской засады и прикидывал, как половчее ее обойти.

– Эй, завязывайте демонстрировать свои боевые навыки! – сказала ему я, нахмурившись.

– Что? – не понял Алексей Дмитриевич.

– Пугать меня завязывайте, вот что. Когда вы так оглядываетесь, я начинаю тосковать о бронежилете.

– Кстати, неплохая идея, – серьезно кивнул он.

– Не валяйте дурака! – осадила его я. – Как бы вы меня ни запугивали, я все равно не уеду. По крайней мере, сегодня. – И милостиво предложила: – Могу отвезти вас домой.

– А сами куда?

– Загляну в эзотерический центр.

– Вы же слышали, что сказал Сева. Их тщательно проверили…

– Я просто хочу узнать свою судьбу, – улыбнулась я. – Вдруг за поворотом ждет меня большая любовь, а я совершенно не готова к такому счастью?

– Ладно, поехали в «Белые облака», – кивнул Ковалев. – У меня тоже вопросы накопились.

– Адрес знаете?

– Найдем.

Эзотерический центр по виду ничем не отличался от какой-нибудь частной клиники средней руки. Скромная вывеска, массивная дверь. Я позвонила, дверь открылась, мы вошли в небольшой холл, где за стойкой сидели две девушки с такими улыбками, точно ожидали, что мы сию минуту скончаемся, но стеснялись нам об этом сказать.

– Здравствуйте, – одновременно поздоровались они. – Чем можем помочь?

– Мне надо срочно встретить свою любовь, а молодому человеку избавиться от запоев. Я уверена, на нем порча, потому и пьет безостановочно.

«Молодой человек» посмотрел на меня неодобрительно, но лишь вздохнул. Девушки пребывали в недоумении: с одной стороны, в моих словах им чудилась издевка, с другой, на моей физиономии не было и намека на ухмылку, одна решимость «встретиться» и «избавиться».

– Э-э… – начала первая незамысловато, но вторая ее перебила:

– Предварительная консультация восемьсот рублей.

Названная сумма произвела на Ковалева самое гнетущее впечатление. Он сморщился так, точно съел кислое, и торопливо заявил:

– Я лучше еще немного попью.

– Ерунда! – осадила его я. – С пороком надо бороться!

После некоторых пререканий, в ходе которых выяснилось, что денег у Ковалева нет, а у меня он их брать не хочет, было решено, что он скромно посидит в коридоре, а я отправлюсь на предварительную консультацию. Девушка полистала журнал, приняла у меня деньги и отправила в шестой кабинет на встречу с Дианой. Так звали консультанта. Я постучала, вошла и с удивлением обнаружила за столом свою бывшую одноклассницу Наташку Швецову, хохотушку и большую любительницу всевозможных тусовок. Сейчас она с постным видом сидела за столом, изо всех сил стараясь соответствовать высокому званию астролога. То есть смотрела со значением и вроде бы даже что-то такое во мне видела.

– Ланка, ты, что ли? – наконец изрекла она.

– Вы знаете мое имя? – картинно выпучила я глаза.

– Хорош дуру-то валять!

Я засмеялась, а Наташка нервно хихикнула. Я устроилась за столом и сообщила:

– Жажду любви. Чем скорее, тем лучше. Давай говори, что делать. Может, на мне какая порча?

– Кому ты вкручиваешь? – скривилась она. – Скажи честно, чего тебе здесь надо?

– Для начала поведай, как ты стала Дианой.

– Говори потише, – кивнула она на дверь и, понизив голос, продолжила: – Диана – это псевдоним. Мы тут все Паисии да Аделаиды. А здесь я потому, что, будучи учителем астрономии, сильно бедствовала. Государство-то у нас учителей не жалует. Хотела на рынок идти трусами торговать или яйцами, к примеру, и вдруг в газете увидела объявление: курсы астрологов с дальнейшим трудоустройством. Вот я и подумала, что астрология ближе моей душе, чем трусы и яйца, и подалась на курсы.

– Ну и как?

– Нормально. Компьютерная программа, всех дел, что дату рождения ввести. Это даже не жульничество. Верит человек, ну и на здоровье. Я из человеколюбия только хорошее предсказываю.

– Молодец, – похвалила я.

– Ты меня искала? – спросила Наташка.

– В общем-то нет, но рада, что тебя встретила. Ну, что там мне звезды обещают?

– Так я и поверю, что ты за этим пришла, – хмыкнула Наташка.

– Расскажи о вашей лавочке.

– С ума сошла? Ты статейку в газету, а я лапу сосать? Благодаря идиотам, что сюда таскаются, я значительно улучшила свое материальное положение.

– Никакой газеты, – заверила я.

– А что тогда?

– Ты случайно не слышала о клиентке по имени Светлана Старостина? Она к вам приходила.

– Конечно, слышала. Во-первых, это твое имя. Правда, тебя Светой никто не звал, но все равно. Во-вторых, она на тебя похожа. Я поначалу даже подумала, что это ты, потом вижу: с придурью девка, а у тебя здравомыслия на четверых, и стало ясно, что она – твой двойник. Говорят, у каждого из нас он есть, а у тебя еще и с твоими именем и фамилией. Я бы сказала, что в этом есть некий божий замысел, но так как бог нам о них никогда не сообщает, остается лишь гадать, что он имел в виду. В-третьих, менты про нее расспрашивали, и не один раз.

– Она часто приходила?

– Сначала регулярно. Жуткая порча на ней была. Ходила к Паисии, а у той тоже крыша набекрень, как у твоей однофамилицы. Короче, они нашли друг друга. Исцелялись. Потом то ли деньги кончились, то ли в мозгах просветление настало, но здесь она больше не появлялась.

– А Паисия эта…

– Совершенная дура, но вполне безобидная. Кругом порча, сглаз и сквозняки. Но можно бороться. Помогать людям – ее призвание. Не ест, не пьет, иногда даже денег не берет и помогает с утра до ночи. Пора присваивать звание «лучший экстрасенс всех времен и народов».

– Поговорить с ней можно?

– Можно, но не нужно. Неподготовленный человек впадает в столбняк на третьей минуте. Там сплошные чакры, визуализация, аффирмация… Что, уже подташнивает? То-то. Баба она добрая, и вреда от нее нет, хоть и пользы не вижу. Гонория, есть у нас и такая, баба злобная, норовит всем гадость сказать, но это у нас не приветствуется, и к ней, кроме алкашей, никого не посылают, а на алкашей она такую тоску нагоняет, что они действительно месяцами не пьют. Наш хозяин – грамотный парень, установку дает такую: мы призваны помогать людям, нести сплошной позитив, указывать свет в конце тоннеля и все прочее.

– Расскажи о хозяине, – попросила я.

– Симпатичный мужик. Жил за границей с предками, почуял веяние, учился в Гамбурге, там академия есть какая-то. Чему учат, не спрашивай, но в кабинете диплом у него висит в рамочке, и местные экстрасенсы, которых у нас словно грязи по осени, очень его уважают. Все, как один, у него учились. Я, кстати, тоже. Он что-то вроде школы открыл. Девять месяцев учишься за вполне сносные деньги, а затем ты уже дипломированный маг и волшебник. Скоро у каждого жителя нашего города будет персональный экстрасенс.

– А со Светланой он знаком не был? – спросила я.

– Вряд ли… Зачем ей Вадим, когда они с Паисией так подружились, что та до сих пор оплакивает ее в психушке.

– Шутишь?

– Насчет психушки? Ничего подобного. Сначала она страдала молча, потом начались отклонения. Первыми их заметили мы, потом и она согласилась, что они имеют место, и добровольно заключила себя в клинику до полного излечения.

– У Светланы была подруга, Агнесса…

– Экстрасенс, что ли? Имя подходящее.

– Нет, там дело хуже. Она борется с дьяволом.

– Все на борьбу с нечистой силой? Актуально. Нет, не слышала. Если хочешь, я поспрашиваю.

– Поспрашивай, только интеллигентно и ненавязчиво.

– Я тебе клянусь, у нас вполне приличная лавочка. Даже налоговая с этим согласилась. Никакого криминала, сплошной оптимизм. Вадим помешан на позитивной психологии.

– Это когда с утра встаешь и говоришь: «Я привлекаю в свою жизнь только любовь, радость и счастье»?

– О-о, и тебя пробило! – хихикнула Наташка-Диана. – «Высшая радость – дарить радость другим» – вот его любимое изречение. Я тебе больше скажу: он в это верит. Так что у нас тут только светлые силы по коридорам бродят. Мобильный у тебя есть? Оставь номер, будет чего рассказать, позвоню.

Я вышла из кабинета с просветленным лицом.

– Спасибо огромное, – сказала с чувством девушкам на входе. Обе мгновенно прониклись и улыбнулись так счастливо, что у меня на глазах выступили слезы умиления.

– Приходите к нам еще, – предложили они.

Алексей Дмитриевич наблюдал за этим действом с несколько очумелым видом.

– Зря вы не пошли, – укорила я его. – Столько счастья – и всего за восемьсот рублей.

– Вы уже знаете угол, за которым вас подстерегает любовь? – заботливо спросил он.

– Конечно. Постараюсь там не появляться. Нам нужна некая Паисия, которая сейчас, предположительно, в психушке.

– Она выписалась, – покачал головой Ковалев, а я уважительно покивала.

– Вы неплохо осведомлены.

– По-вашему, это недостаток?

– Вы представляетесь мне человеком, целиком состоящим из достоинств. Кстати, вы не в курсе, где живет эта Паисия?

– Сейчас узнаю, – буркнул он. Когда мы устроились в машине, адрес у него уже был. – Смею напомнить, уважаемая Светлана Сергеевна, что наши передвижения по городу вряд ли остались незамеченными. По крайней мере, в ближайшее время в соответствующих органах об этом узнают и в восторг не придут.

– Боитесь, что шею намылят? – улыбнулась я.

– Мне бояться нечего. В должности меня понижать – зря стараться.

– Это верно. Тогда что за странные волнения?

– То ли вы совсем дурочка, – вздохнул он, – то ли…

– Что? – не дождавшись продолжения, спросила я.

– Поживем – увидим, – без энтузиазма ответил Алексей Дмитриевич.

– Долго смотреть собираетесь? – съязвила я.

– Пока не надоест.

– Оптимистично. Говорите, куда ехать.

Паисия, а в миру Волкова Анна Витальевна, проживала в частном доме на окраине города. Мы потоптались возле запертой калитки, звонок на которой отсутствовал.

– Что будем делать? – проявил интерес Ковалев, оглядываясь. Эта его манера продолжала меня тревожить.

– Вы свистеть умеете?

– Умею.

– Ну, так свистните. Может, тогда кто-нибудь обратит на нас внимание.

Он посмотрел на меня так, точно пытался решить: шучу я или говорю серьезно. Потом взял и по-разбойничьи свистнул.

– Здорово, – ответила я. – Правда, толку от этого я не вижу.

Я всерьез прикидывала, смогу ли перемахнуть через ветхий заборчик, но тут дверь дома открылась, и на крыльце появилась пожилая женщина в теплом халате.

– В чем дело? – сурово спросила она.

– Волкова Анна Витальевна здесь живет?

Женщина довольно долго молчала, затем подошла к калитке, но открывать ее не спешила.

– Допустим, – сказала настороженно. – А вам она зачем?

– Мы из милиции, – нагло соврала я и, застыдившись, улыбнулась.

– Документы у вас есть?

– Алексей Дмитриевич, у вас есть документы? Я свои забыла.

С большой неохотой Ковалев извлек удостоверение и протянул женщине. Та на него мельком взглянула, особого интереса не проявив.

– Я больной человек, мне нельзя волноваться.

– У нас всего несколько вопросов. Можно войти?

– Зачем это? – насторожилась она. – Спрашивайте здесь.

– Здесь довольно прохладно. Может, мы все-таки войдем?

– У меня не прибрано. Спрашивайте, что хотели.

– Вы хорошо знали Светлану Старостину? Она приходила в эзотерический центр, где вы работали.

– Светлану убили. Вы что, не знаете? Хороша милиция.

– Мы, собственно, по этому поводу…

– Ее убили, – перебила женщина. – И убийца до сих пор не найден. Я ее предупреждала, но она и слышать ни о чем не желала.

– О чем предупреждали?

– О том, что она во власти отрицательных энергий. Подобное притягивает подобное. Неудивительно, что она стала жертвой сумасшедшего. С этим не шутят. И нечего ухмыляться, – нахмурилась она. – В некоторых вещах я понимаю гораздо лучше, чем вы.

– Не сомневаемся, потому и обратились к вам.

– В дом я вас все равно не пущу, – немного невпопад заявила она. – Был у меня следователь, расспрашивал. Я ничего не знаю. Ничего, что помогло бы вам найти убийцу. Светлана приходила в центр несколько раз – снять порчу. Ее аура… Впрочем, вы наверняка все это считаете глупостями. А это очень серьезно. Я предупреждала, что ей надо много работать. Вадим Аркадьевич подтвердит.

– Вадим Аркадьевич – это ваш…

– Учитель, – кивнула женщина с очень серьезным лицом.

– Он тоже с ней работал?

– Нет… – с некоторым замешательством ответила она.

– Но он с ней встречался?

– Мне кажется, они были знакомы.

– Что значит «кажется»? – влез Ковалев, до той поры тосковавший рядом. Должно быть, мысли о начальстве его сильно тяготили, потому что он хмурился и даже досадливо морщился.

Женщина подошла к вопросу со всей серьезностью.

– Мы были в моем кабинете, когда он вошел. Вообще-то, это не принято. Во время сеанса вмешательство любой энергии… Прекратите смотреть на меня как на сумасшедшую! – накинулась она вдруг на участкового.

Тот от неожиданности едва не подпрыгнул.

– В самом деле, Алексей Дмитриевич… – попеняла я ему.

– Заходите, – неожиданно предложила мне женщина, резко повернулась и пошла к дому, буркнув на ходу: – А он пусть здесь останется.

– Э-э… – начала я, но она уже вспомнила про калитку, сделала шаг назад, отперла ее, взглянув на Ковалева со всей суровостью.

– Сами виноваты, – шепнула я ему и пошла за хозяйкой.

В крохотной кухне, в которую переоборудовали терраску, она предложила мне стул, а сама встала возле двери. То ли она действительно чего-то опасалась, то ли по природе была недоверчива.

– Вы знаете, что я лежала в больнице? В психиатрической? – спросила она, сверля меня взглядом.

– Это как-то связано с гибелью Светланы?

– Конечно, связано. Экстрасенсом может быть только человек с повышенной восприимчивостью. Вы понимаете, о чем я? Теперь мне ясно, что она имела в виду… – пробормотала Анна, а я подумала, что из психушки выписать ее поторопились. – У вас одно лицо, – продолжила она, а я с облегчением вздохнула: не так все плохо. – Вы ведь не родственницы?

– Нет.

– Все правильно. Вы были с ней знакомы?

– Мы дружили. Давно.

– Вы проводник? Она пришла к вам и попросила помочь милиции?

– Я бы не стала называть это так…

– Это не случайность, – совершенно меня не слушая, продолжила Анна, и я снова начала опасаться, что сваляла дурака, последовав за ней. Пожалуй, участковому повезло больше. – Вы-то, надеюсь, понимаете, что это не случайность. Вы пришли ко мне, а я вас ждала все это время.

– Да?

– Конечно. Я не знала, как это произойдет, и даже когда увидела вас… Выражение лица другое, понимаете? Это делает вас очень разными, несмотря на невероятное сходство. Но когда я увидела… все встало на свои места.

– Отлично, – брякнула я, прикидывая, как бы половчее смыться. Просто так в психушке не лежат, должна быть причина. Вот она: у тетки большие проблемы с головой.

– Она приходила ко мне несколько раз, – увлекаясь все больше, продолжила женщина.

– В центр?

– Нет, сюда. Уже после своей смерти. – Видимо, на моей физиономии что-то отобразилось, потому что Анна поспешно пояснила: – Это было во сне. Я видела один и тот же сон. Она приходила, подводила меня к зеркалу, и в зеркале возникал только ее образ. Понимаете? Она указывала мне на него и каждый раз говорила: «Помоги ей». Я рассказала обо всем в милиции, но они, разумеется, решили, что это просто сон, и ничего больше. Что на меня так подействовала ее гибель. Я сама начала так думать, потому что в этом сне вроде бы не было смысла. Чем я могу помочь? Ведь она мертва. Я говорила с Вадимом Аркадьевичем, и он сказал, что я слишком увлеклась. Нельзя позволять чужой энергии манипулировать собой. Я подпустила ее слишком близко, между миром живых и миром мертвых очень тонкая грань. Во мне поселилась часть ее души, которая не находит успокоения, ведь убийца не найден, и она пытается нам помочь, сказать что-то, но мы не понимаем. Они убедили меня, что надо обратиться к врачу.

– Кто они?

– Все. Следователи из милиции, мой собственный сын и даже Вадим Аркадьевич. И я пошла к врачу. А тот сказал, что у меня, видите ли, нервный срыв. Я не стала спорить. Я лечилась. И она перестала приходить. Но теперь мне понятно ее послание. Изображение в зеркале – это вы, и вам я должна помочь. Вы ведь не просто так ко мне пришли. Вам она тоже дала знак?

Я всегда гордилась своим здравомыслием, но в тот момент мне сделалось не по себе. Черт его знает, может, действительно был? Можно считать знаком тот факт, что заметку о гибели Светки поместили на развороте рядом с моим очерком? Ведь именно это заставило меня приехать сюда. В общем, я не нашла ничего лучшего, чем кивнуть.

– Ей нужна наша помощь, – с энтузиазмом закончила Анна. – В этом мире нет ничего случайного. Вы его найдете. Она вам поможет. Она будет вести вас.

– Надеюсь. Правда, пока я понятия не имею, в какую сторону идти.

– Прислушайтесь к себе. Она найдет возможность дать вам подсказку. Главное, очень внимательно к себе прислушивайтесь. – Теперь женщина улыбалась. Наверное, радовалась, что не одна она спятила и я готова пополнить ряды свихнувшихся на всей этой чертовщине с чужими энергиями.

– Анна Витальевна, расскажите мне о Вадиме Аркадьевиче, – решила я вернуться на грешную землю, то есть придать нашему разговору реалистическую направленность.

– Он меня разочаровал. Он ведь ничего не понял. А все так просто: вы – проводник, и я буду вам помогать.

«Лучше не надо», – едва не брякнула я, но вместо этого спросила:

– Вы сказали, что они были знакомы раньше. Почему вы так решили? Он вам об этом сказал?

– Ничего подобного. Он пришел во время сеанса. Ему срочно понадобилось… Впрочем, это неважно. Увидел Светлану и вроде бы удивился. Точно не ожидал ее здесь встретить, понимаете?

– А она? Как она отнеслась к его приходу?

– По-моему, не обратила на него внимания.

– Они разговаривали?

– Нет. Он заглянул в кабинет, увидел ее, извинился и попросил меня на минуту выйти.

– Ничего необычного. Вы как считаете?

– Разумеется, ничего необычного. Но когда она ушла, он опять зашел и расспрашивал меня о ней.

– Интересовался ее именем, чем занимается?

– Нет, конечно. Мы не задаем таких вопросов клиентам. Он спросил, в чем ее проблема, потому что его, как и меня, поразила ее аура.

– Ах, вот что. Аура была какой-то необычной?

– Еще бы. Женщина находилась в опасности. Такая аура бывает у тяжело больного человека. Я даже сомневалась, справлюсь ли я.

– И он предложил помощь?

– Он очень деликатный человек. Мы просто обсудили, что следует предпринять. Разумеется, он не отказал бы мне в помощи, если бы я к нему обратилась. Видите ли, Вадим Аркадьевич сейчас практикует мало. Он преподает, пишет книгу и только в случаях, которые его чем-то заинтересуют…

– Светланой он заинтересовался?

– С ней продолжала работать я.

– И о ней вы больше не говорили?

– Только после ее смерти. Но однажды я видела их вместе.

– В центре?

– Да. В коридоре.

– Они разговаривали?

– Возможно, но не уверена. Я вышла из кабинета и увидела их в конце коридора. Тогда я подумала, что у него возник к ней интерес как к женщине. Обычно он очень сдержан, а тут улыбался… Она ведь была очень красивой, а он молодой мужчина.

– К тому же аура у нее совсем никудышная, есть повод пообщаться.

– Вот именно. Стремление помочь, сострадание часто вызывают чувство влюбленности.

– То есть, по-вашему, он был влюблен?

– Не знаю. Но именно он сообщил мне о ее смерти. Я не читаю газет и ничего не знала. Разумеется, я слышала об убийстве, о нем говорил весь город. Но я не знала, что именно ее убили. Я даже фамилию ее не знала.

– Как он вам сообщил об этом?

– Вызвал к себе и сообщил. Он очень переживал, я чувствовала. Сказал, что будет следствие, и советовал мне, если придут из милиции, очень подробно рассказать им о наших разговорах. Сказал, что я ничего не должна скрывать. Любая мелочь может быть важной. К тому моменту мы уже давно не встречались, Светлана перестала приходить в центр за несколько месяцев до гибели.

– Почему?

– Это все Агнесса, – недовольно буркнула Анна. – Она настоящий энергетический вампир. А Светлана попала под ее влияние.

– Вы с ней знакомы?

– Светлана приводила ее.

– У нее тоже были проблемы с аурой?

– Если бы только это. Страшная женщина. Черная душа.

– Светлана считала ее святой.

– Как бы не так! Сущая дьяволица. А Светлана всецело была под ее влиянием. От этого и все проблемы. Агнесса просто высасывала из нее все жизненные силы.

– Если я правильно поняла, Светлана не разделяла вашего мнения и поэтому перестала приходить к вам.

– Вот именно.

– А вне центра вы общались?

– Конечно, нет. Я переживала за нее, надеялась, что она вернется. А потом Вадим Аркадьевич сказал мне о ее гибели.

– Из милиции к вам приходили?

– Несколько раз. Но мой рассказ не показался им интересным. Они даже не слушали. А потом начались эти сны.

– До разговора со следователем или после?

– Она приснилась мне в первую же ночь после разговора с Вадимом Аркадьевичем. Я не удивилась, ведь я думала о ней. Меня удивил сам сон. Потом он начал повторяться, и я поняла, что он должен что-то значить. И все рассказала следователю. Он сначала усмехался, а потом посоветовал мне лечиться. Все стали смотреть на меня как на сумасшедшую, и я испугалась, потому что не могла разгадать свой сон. Кончилось все психиатрической больницей. Не думайте, я ни на кого не в обиде. Просто теперь я испытываю удовлетворение. Я не сумасшедшая. Странно, что Учитель не понял очевидного и болтал всякую чушь, как прочие. А вы… выше.

Анна смотрела на меня влюбленными глазами и вроде бы готовилась заключить в объятия. Это встревожило меня больше недавних озарений.

– Как выглядит ваш Вадим Аркадьевич? – отвела я ее внимание от себя очередным вопросом.

– Молодой, очень интересный. Гипнотический взгляд. Он очень талантливый. У него прекрасные руки, он исцеляет людей…

– Брюнет? Одет во все черное?

– С чего вы взяли? Он одевается очень элегантно. Он ведь жил за границей. Будь я помоложе, непременно влюбилась бы в него. Волосы светлые, карие глаза. Очень мягкий, интеллигентный человек. Женщины от него без ума.

– Что ж, – поднимаясь, сказала я. – Большое вам спасибо.

– Вы что, уходите? – вроде бы не поверила Анна.

– Боюсь, мой спутник меня заждался.

– Но…

– Обещаю прислушиваться к себе, и, если будет знак, я вам непременно сообщу.

Мне показалось, Анна расстроилась. Однако никакие силы небесные не заставили бы меня задержаться здесь еще хоть на минуту.

Участковый нервно прогуливался возле машины. Чувствовалось, что ему сие занятие изрядно надоело, но высказывать свое недовольство он поостерегся, только спросил:

– Ну, что?

– Святой воды не держите? Самое время хватить стакан.

Он достал из кармана фляжку и протянул мне.

– Не уверен, что святая, но помогает даже лучше.

– Что это за гадость? – с подозрением принюхиваясь, спросила я.

– Гадость… Это водка.

– Приличные люди пьют коньяк.

– Пейте, что дают.

– Обойдусь, – ответила я, возвращая фляжку.

Мы сели в машину. Ковалев смотрел хмуро, явно чего-то ожидая.

– О чем вы болтали столько времени? – не выдержал он.

– О мире живых и мире мертвых. Кстати, да будет вам известно: я – проводник. Что вы глаза таращите? Женщина видела меня во сне и ждала моего посещения. А злые менты решили, что она спятила.

– Надеюсь, у вас-то с головой все в порядке?

– Ваши бы слова да богу в уши. Что ж, подведем итог. У нас две чокнутые бабы, одна в психушке побывала давно, другая только оттуда вышла. У одной только аура на уме, другой черти мерещатся. Столько времени, и все впустую… – с грустью констатировала я. – Ни одной реальной зацепки.

– Вы всерьез хотите таким образом выйти на маньяка?

– Мне рекомендовали прислушиваться к себе, и тогда будет знак. И мы возьмем маньяка тепленьким. Или ему будет знак, и он прямехонько выйдет на меня. Что вам больше нравится?

– Мне не нравится ваше долгое общение с психами, – ответил Ковалев, мы как раз выезжали на проспект. – Кто вам сказал, что они не заразные? Светлана Сергеевна, оставьте чокнутых их психиатрам! Я же говорил, следователь с ними беседовал. Я допускаю, что вы умнее любого следователя, но… Кстати, за нами «хвост», – буднично сообщил он. – И это без всякой мистики.

– Шутите? – не поверила я.

– И в голове не держал. Иномарка темно-синего цвета.

Я посмотрела в зеркало и с трудом обнаружила искомый объект.

– Чем он вам не понравился? – спросила с усмешкой, но несколько настороженно. – По-моему, едут люди по своим делам.

– Они к нам на Алябьева пристроились, когда мы выезжали на проспект после посещения анатомички. Ехали навстречу. Скорее всего, в анатомичку и ехали, но, заметив нас, передумали и сели нам на хвост. Сначала у меня были сомнения, но испарились. Потому что все это время машина торчала в соседнем переулке. Теперь, как видите, опять пристроилась сзади.

– Значит, вы не зря болтались возле дома. Они ваш интерес заметили?

– Обижаете.

– Как думаете, кто это?

– Кабы знать… Вряд ли наш маньяк. Скорее всего, тот парень в морге не зря отирался в коридоре и успел кому-то позвонить.

– Так, может, вернемся и зададим ему пару вопросов? – предложила я.

– Собираетесь ему под ногти иголки загонять? Сомневаюсь, что он по доброте сердечной расскажет вам о своих друзьях. Боюсь, в ближайшее время нас ожидают неприятности. Вам еще не надоела игра в сыщиков?

– Не надейтесь.

– Да я так спросил, из вежливости. В гостинице из номера без особой надобности не выходите. Кстати, куда вы едете? Гостиница налево…

– Хочу еще раз поговорить с Агнессой. А еще хочу взглянуть на обиталище господина Петрова, бывшего спецназовца.

– Вы с ума сошли? – искренне возмутился Ковалев. – Побойтесь бога… Вы хоть знаете, который час?

– Как раз все соседи дома.

– Зачем вам соседи? К тому же даже сыщикам положено отдыхать. Я есть хочу…

– Я вас кормила.

– Когда это было? И вообще, я мечтал провести отпуск, лежа на диване.

– Вас сгубило любопытство. Так и быть, проявлю человеколюбие и накормлю вас. Вот это кафе подойдет?

– Я дома пельменей наемся.

– Хорошо, отвезу вас домой.

– А вы будете болтаться по городу вот с этим «хвостом»?

– Так в кафе или домой? – посуровела я, и он буркнул в ответ:

– В кафе.

Мы с удобствами устроились за столиком возле окна. Интересовавший нас автомобиль скрылся в переулке и более на глаза не появлялся. И вслед за нами в кафе вовсе не вошли звероватого вида молодцы (после нас сюда вообще никто не заглядывал), и я даже подумала: а не наводит ли участковый тень на плетень из желания внушить мне мысль, что чем скорее я уберусь из города, тем лучше для меня и остального человечества? Однако Ковалев так сосредоточенно хмурился и, главное, даже ел без аппетита, что я решила: он действительно переживает, и «хвост» ему не привиделся.

– Это могут быть фээсбэшники? – спросила я, когда мы перешли к чаю, справедливо решив: если мы занялись десертом, обвинить меня в том, что я порчу ему аппетит, Алексей Дмитриевич не сможет. В конце концов, много сладкого вредно. Он взглянул на меня и пожал плечами:

– Вообще-то у них может возникнуть желание понять, зачем вы сюда явились и какое имеете отношение к убийствам.

– Не проще ли задать вопросы?

– Проще. Если рассчитывать на искренний ответ.

– Как все сложно.

– Если честно, я не верю, что они из спецслужб. Профессионалов мы вряд ли бы засекли.

– Разве вы не профессионал?

Он спокойно выдержал мой взгляд.

– В шпионских играх участвовать не приходилось.

– Жаль, ваш опыт очень бы пригодился. Допустим, за нами следят не спецслужбы. Тогда кто?

– Люди, каким-то образом связанные с убийствами или желающие понять, кто стоит за ними.

– Замысловато, – кивнула я. – Но идею уловила. Тогда зайдем с другой стороны: если по городу шляется маньяк, то кому может быть до этого дело? Я не имею в виду правоохранительные органы, им как раз дело есть. Я имею в виду прочих граждан. Людьми обычно движет личный интерес, а здесь я его не вижу. – Ковалев пожал плечами, выражая сомнение, а я, не очень поняв, к чему оно относится, продолжила: – Вряд ли можно говорить о мести. Сначала было две жертвы: бесприютный спецназовец на пенсии и шофер-дальнобойщик. У одного, если верить вашему другу, вовсе нет родни, у другого жена, только вряд ли она располагает собственной гвардией, чтобы присматривать за нами. То же самое со Светланой. Если это не спецслужбы, то логично предположить, что это люди, имеющие отношение к четвертому трупу, то есть по времени к первому из четырех нам известных.

– Имеете в виду питерский труп?

– Ага. Жаль, что мы понятия не имеем, на кого посягнул в Питере наш маньяк.

– Номера на тачке местные.

– Это ничего не значит.

– Допустим, в Питере погиб человек, чей родственник или друг, не важно, решил сам разобраться с маньяком. Тогда для них вполне естественно заинтересоваться вами. Что ж, я ничего не имею против этих ребят. Если цель у нас общая, пусть висят на хвосте. Неприятно, но терпимо.

– Значит, я могу выйти из номера без вашего сопровождения? – усмехнулась я.

– Нет, лучше все-таки не рисковать, – ответил он серьезно, после чего, немного помолчав, спросил: – А почему вы сомневаетесь, что убийца – маньяк?

– С чего вы взяли?

– Не хотите отвечать?

Я задумалась. Надо же, я и сама толком не поняла, почему, а он уже почувствовал.

– Черт его знает. Способ убийства, жертвы – вроде случайные люди, друг с другом не связанные. Но… – Я принялась вертеть в руках ложку, не поднимая глаз на Ковалева, но ощущая его взгляд. – Сама не знаю, что меня смущает, но в этой истории есть что-то… что-то… – я с трудом нашла слово, – …неправильное. Светка была глубоко несчастным человеком, довольно экзальтированной особой. Но идиоткой она не была. Эта ее дружба с Агнессой и Паисией…

– Пациентками психушки?

– Паисия оказалась в больнице уже после гибели Светки.

– Конечно, у нее же были видения.

– Светка что-то искала, – упрямо повторила я. – Точнее, кого-то.

– Если я вас правильно понял, вы считаете, что маньяк у нас непростой. То есть убийства преследуют какую-то цель?

– Вот именно.

– Тогда все еще запутаннее, потому что цели я не вижу.

– Если мы займемся жертвами, узнаем о них побольше, может быть, цель и появится.

– Смею вас уверить, что следствие…

– Следователь рассуждает так же, как и вы: есть две сумасшедшие бабы, чьи показания в расчет лучше не брать, убитая тоже была не в себе, достаточно взглянуть на стены в ее доме… Все – полный бред, на который не стоит тратить времени. А между тем за обращением Светки в «Белые облака», дружбой с Паисией, а затем ее внезапным охлаждением к ней что-то есть. Паисия не считает Агнессу святой, даже напротив, приписывает ей дурное влияние на Светку, а сама Агнесса сказала, что если будет о дьяволе помалкивать, то он забудет о ней.

– А дьявол – это наш маньяк? – вздохнул Ковалев.

– Почему бы и нет?

– Тогда тетку надо тряхнуть как следует, и мы будем знать, где его искать.

– Вот видите! А вы удивлялись, почему я хочу еще раз с ней встретиться.

– Расспросы о Петрове вряд ли что дадут. Но чтобы сделать вам приятное, я готов убить на разговор с его бывшими соседями вечер. Это все же лучше, чем болтовня с чокнутой бабой. Она и до утра подождет. Едем?

Общежитие, где некогда проживал Петров, выглядело довольно сносно. По крайней мере, снаружи. Три девятиэтажки, объединенные пристройками, в которых располагались магазины, ателье и парикмахерская. Во дворе детская площадка и небольшая стоянка для машин. К общежитию № 2, к тому корпусу, что в центре, вела асфальтовая дорожка. По обе ее стороны – клумбы. Сейчас они выглядели уныло: земля еще не просохла, и по этой причине мусор, накопившийся за зиму, не убрали.

Железная дверь подъезда открылась с трудом. Я ожидала увидеть вахтера, но просторный холл был пуст, если не считать детских колясок.

– Общага семейная? – спросила я.

– Вообще-то официально нет, не семейная. Но с жильем туго, время идет, народ обзаводится семьями, как-то приспосабливаются, – пояснил знающий проблемы города мой «оруженосец». Даром, что ли, он участковый.

Четыреста тринадцатая комната находилась на четвертом этаже. Лифт работал, на этаже чисто, на окнах в коридоре тюль и цветы в нарядных горшочках. Комнату теперь занимала семейная пара. Веснушчатая девушка лет двадцати с ребенком на руках нашему приходу не обрадовалась. Муж на дежурстве, она ничего не знает, комнату им выделили официально, а вещи бывшего жильца забрал его друг, живущий на шестом этаже. Вот и вся информация.

Потратив минут пятнадцать, друга мы нашли. Он коротал время в компании молодых людей: они играли в шахматы в холле и пили пиво.

– Вы из прокуратуры? – спросил он, не поинтересовавшись нашими документами. – Я с вашими уже разговаривал. Васин моя фамилия. Олег Васин.

Его приятели к нашему появлению вообще интереса не про-явили, мы отошли к окну, где стоял диван, Васин устроился на нем и нам кивнул:

– Садитесь. К себе не приглашаю. Жена мальчишку укладывает, зубы у него режутся, по ночам не спим. Хоть вовсе в коридор переселяйся. Вовкины вещи у меня, надеемся, может, родня какая объявится. Там одежда и магнитофон. Больше ничего.

– Вы его хорошо знали?

– Вовку? Да как вам сказать… Здесь он жил всего несколько месяцев. Говорил, что сирота, вроде родители погибли, когда он в школе учился. Рос с бабкой, она тоже умерла. В нашем городе у него подруга жила, к ней после госпиталя и приехал, но чего-то у них не заладилось. Короче, он тут без дела болтался, пьянствовал, даже за драку в милицию угодил. Ну, стали разбираться, что да как, выяснилось, что парень воевал, а после ранения остался не у дел, даже жилья не имеет, точно бомж. Вроде бы сам из Воронежа, но вам это лучше знать. Короче, дали ему комнату здесь. А у него характер неуживчивый. Да и пил, конечно. Когда он однажды драку тут затеял, я его как-то успокоил, увел от греха, ну и вроде бы по-дружились мы после этого. Иногда пиво вместе пили или в шахматы играли. Он вообще парень неплохой был. На жизнь обиженный, оттого и чудил. Не очень-то ласково она с ним обошлась.

– Вы знаете, при каких обстоятельствах он погиб? – спросила я.

– Какие обстоятельства? Запил он и пропал. Когда пять дней прошло, я забеспокоился. Ну а потом нашли его.

– Кто опознал труп?

– Не знаю. Я не ездил. Я в то время в командировке находился. Узнал потом от своих, что нашли его, всего изрезанного. Наверняка пьяная драка. Он, когда пьяный, совсем без головы был. Как заорет: «Я – герой, вашу мать!» и ну рубаху на груди рвать… Видно, нарвался на каких-то придурков.

– Петров где-нибудь работал?

– Нет. Жил на пенсию. Он ведь на инвалидности после ранения, а пенсия неплохая, и если б не пил… Знаете, у него крыша здорово ехала. То вроде ничего, а то хоть караул кричи. Где-то за месяц до того, как он погиб, вдруг приходит ко мне трезвый и заявляет, что за ним следят. Я, конечно, не поверил. Но он свое гнул. Несколько раз говорил…

– Но вы не поверили?

Васин взглянул на меня с недоумением.

– Слушайте, кому это надо? Хотя… – Он нахмурился и замолчал.

– Хотя что? – спросила я.

Васин вскинул голову, посмотрел с печалью.

– Он ведь воевал. Был в «горячих точках». Может, кто-то затаил обиду, нашел его здесь и… Всякое бывает.

– Он с вами такую возможность не обсуждал?

– Нет. Сказал просто: «Следят за мной, Олег, по пятам ходят». Я ему: «Кто следит?» – «Сам не знаю, – отвечает. – Не видел ни разу рожу этого гада, но спиной чую». Вы бы поверили? Хотя, знаете, парень он был довольно странный.

– В каком смысле? – насторожилась я.

– О себе никогда не рассказывал. Я даже толком не понял, откуда он. Вроде был женат, а вроде нет. Город наш выбрал из-за подруги, это понятно. Но все равно… вроде как не хотел, чтобы о нем что-то знали. Где воевал, тоже помалкивал, хотя это тоже понятно. Баб терпеть не мог, все талдычил: «любая предаст». А чего предавать-то? Он что, тайный агент? Да, вот еще: к нему друг приезжал. Вовка как раз в запое был, дня два здесь не показывался. Друг его искал, расспрашивал, как он, и вообще. Сказал, что в «Заре» остановился, просил ему сообщить, когда Вовка появится. Фотку показывал…

– Фотографию Петрова? – уточнила я.

– Ну, вроде…

– Что значит «вроде»? – неожиданно вмешался Ковалев.

– Фотка старая, до ранения.

– Подождите, – насторожилась я. – Он что, после ранения очень изменился?

– Так ему при взрыве всю физиономию раскрошило. Пластическую операцию делали. Говорит, по кускам сшивали.

– А в его вещах случайно нет фотографии?

– Ваши все взяли, но у меня своя есть, мы как-то здесь вместе фотографировались. Сейчас принесу.

Васин поспешно поднялся и удалился, а минут через десять вернулся с фотографией. На ней было трое мужчин: один из них Васин, лица других слегка нетрезвые, но без видимых увечий. Васин ткнул пальцем в того, что справа:

– Это Вовка.

Мы с Алексеем Дмитриевичем переглянулись.

– По-моему, никаких следов операции, – все-таки произнесла я.

– Да, заштопали будь здоров. Шрамы были, но под волосами их не видно. Если бы он мне их не показывал… За ухом, например, был шрам, заметный…

– И человек на фотографии, которую показывал его предполагаемый друг, не был похож на Петрова?

– Ну… не очень. Понимаете, доктора сделали Вовке практически другое лицо. Так он говорил.

– А Петров встречался с другом?

– Вряд ли. Когда я ему про того рассказал, заявил, что никаких друзей не ждет. Даже особого любопытства не проявил, хоть я и советовал заглянуть в «Зарю».

– А какие-то координаты тот друг оставил?

– Нет. Сказал, что зовут его Юрий и что Вовка поймет, кто такой.

– Но Вовка не понял, а после этого решил, что за ним кто-то следит?

– Точно. – Васин нахмурился, а потом добавил: – Да… странно как-то. Так вы думаете, его вовсе не по пьяному делу убили?

– Ведется следствие, – туманно ответила я.

– Понятно.

– Вспомните, как этот друг выглядел.

– Как выглядел? Да обыкновенно. Лет тридцати, высокий, крепкий… особых примет не было. Если честно, я его плохо помню. То есть, если встречу, наверное, узнаю, а так…

– Я могу взять фотографию?

– Берите, – пожал он плечами. – Если надо…

– А скажите, о пластической операции Петров вам рассказал до или после появления друга?

– После, – ответил Васин и взглянул на меня. – То есть об операции мне сказал этот друг, когда фотку показывал и объяснял, что теперь Вовка может и не быть на нее похож. А уж когда я с Вовкой разговаривал, он подтвердил и про ранение рассказал.

Мы поспешили проститься.

– Странно, что наше появление не вызвало у парня удивления, – заметила я, когда мы были в лифте. – Ведь он служит в милиции…

– А чего удивляться? Правая рука не знает, что делает левая. Сам мент и давно привык. Одни приходят, потом другие…

Но я Ковалева уже не слушала, переваривая новую информацию.

– Так-так, значит, пластическая операция, изменившая внешность… Неприкаянный дядя, почти что бомж, но с боевым прошлым… Появляется бывший сослуживец, к которому он не испытывает интереса, а вслед за этим ему начинает казаться, что за ним следят… Что скажете?

– В самом деле занятно. Кто-то искал бывшего спецназовца, а когда нашел… Гость из прошлого?

– Похоже, что так. Второй убитый – дальнобойщик. Как там его?

– Прибытков Геннадий Степанович.

– А у вас хорошая память, – похвалила я.

– Не жалуюсь, – хмыкнул мой спутник и назвал адрес.

Я кивнула:

– Через двадцать минут будем там.

– Вдова его вам дверь не откроет, – усмехнулся Ковалев. – В такое время добрые люди по гостям не ходят.

– Так мы не гости и не добрые. Хотя вы правы, – пришлось согласиться мне после того, как я взглянула на часы. – С вдовой встретимся завтра. А сейчас можно заглянуть к Агнессе, это как раз по дороге. Мы с ней уже встречались и вполне можем считаться старыми друзьями. А старые друзья наведываются в любое время.

– Далась вам эта чокнутая! По-моему, спецназовец перспективнее. Допустим, убили его из мести, за какие-то старые прегрешения. Но при чем здесь второй убитый и ваша подруга?

Мы уже были в машине, и отвечать я не стала. Сочла вопрос риторическим. На повороте свернула под неодобрительным взглядом Ковалева.

Но встретиться с Агнессой не удалось: когда мы въехали в ее двор, я увидела, что все окна на этаже, где она жила, темные. Скорее всего, Агнесса уже легла спать. Если мы поднимем ее с постели, вряд ли она охотно будет беседовать с нами.

– Придется ехать в гостиницу, – вздохнула я.

– Сочувствую, – усмехнулся Алексей Дмитриевич. – Знаете, а вы настойчивая.

– Ага. У меня еще масса положительных черт.

– Но всем вы их не демонстрируете? – усмехнулся он.

– Просто вы предвзято ко мне относитесь, мой дорогой друг. Так и быть, отвезу вас домой.

– Нет, лучше я провожу вас до номера, а домой сам доберусь. Надеюсь, интерес к нам ребят на темно-синей тачке скорее схож с любопытством и они далеки от желания причинить нам увечья. Но все же…

– Как считаете, – перебила я своего «телохранителя», – можно что-нибудь узнать о том Юрии, который предположительно останавливался в «Заре»?

– Попробую, – пожал Ковалев плечами.

Я оставила машину на стоянке, и мы вдвоем вошли в гостиницу. Простились возле лифта.

– Что собираетесь делать завтра? – спросил Алексей Дмитриевич.

– То же, что и сегодня. Составите компанию?

– А куда деваться? Случись с вами что, меня совесть замучает. Слушайте, может, поедем ко мне? Как-то спокойнее будет.

– Участковый… – улыбнулась я с хитринкой в глазах.

– Что за глупость вы подумали! – смутился тот. – Просто я действительно беспокоюсь…

– Ладно, заеду за вами утром. Всего доброго.

Я вошла в лифт, а он направился к дверям. Шел, опустив плечи, и ногами шаркал, как работяга после тяжелой смены. Но что-то в его облике продолжало меня беспокоить.

– Чепуха! – одернула я себя, человек искренне хочет помочь. Правда, причина такой доброты не совсем понятна. Возможно, его одолевает любопытство, а может, от безделья страдает…

Дежурная на этаже широко мне улыбнулась, я взяла ключ и прошла в номер. Огляделась. Все вещи на своих местах. Не похоже, что были гости. Может, Ковалеву померещилось и темно-синей иномарке не было до нас никакого дела? Я немного потопталась по комнате, а потом отправилась в ванную. Только успела принять душ и растереться полотенцем, как зазвонил в номере телефон. Я вышла из ванной и некоторое время разглядывала телефон, прикидывая, стоит ли снимать трубку. В конце концов любопытство пересилило.

– Светлана Сергеевна? – услышала я приятный женский голос, звонила дежурная по этажу. – Вам просили передать, что вас ждут в ресторане.

– Кто просил?

– Ваш друг, – с легкой заминкой ответила она. – Он звонил в номер, но вы не снимали трубку, и он решил, что телефон неисправен.

– Ах, вот что, – пробормотала я. – Большое спасибо.

Вряд ли Ковалев надумал вернуться. Еще менее вероятно, что он стал бы ждать меня в ресторане. Он и в кафе чувствовал себя не-уютно, а цены изучал так вдумчиво, точно от этого зависело присвоение ему очередного звания. Нет, ресторан явно не для него. Тогда что за друг у меня появился?

Размышляя об этом, я не спеша оделась, подошла к зеркалу, расчесалась и подкрасила губы. Потом подмигнула своему отражению и направилась к двери.

Женщина, сидевшая за стойкой и листавшая какой-то журнал, дежурно улыбнулась мне, а я спустилась на первый этаж и направилась в ресторан. Большой зал был заполнен людьми едва ли на четверть. Я вошла и огляделась. Тут же подошел метрдотель и проводил меня к столику в центре зала. Я объяснила, что у меня здесь встреча и пока я ничего не буду заказывать. Трое мужчин за столом справа с интересом посмотрели в мою сторону. За остальными столиками расположились в основном парочки. Никто при виде меня не поднялся и не пошел навстречу. Я позвала официанта.

– Я живу в триста двадцатом номере. Меня никто не спрашивал?

– Нет. Принести вам что-нибудь выпить?

– Спасибо, не нужно.

Я пошла назад к двери. Интересно, что будет дальше. Хотят покопаться в моих вещах? Я целый день болталась по городу, и никто не мешал им рыться в них в свое удовольствие. Или то, что им интересно, могло появиться у меня уже позднее? Фотография Петрова у меня с собой, в сумке…

Я поднялась на свой этаж. Дежурная все так же читала журнал. Задержала на мне взгляд, должно быть, подумала, что встреча с неведомым другом вышла скоротечной. Стук каблуков заглушала толстая ковровая дорожка, а не доходя до своего номера, я вовсе сбросила туфли и прошла по коридору до конца. Как я и предполагала, здесь была еще одна лестница. Я спустилась на пару ступенек, посмотрела вниз. В номер можно попасть, не привлекая внимания дежурной. Я вернулась, возле двери в свой номер замерла и прислушалась. Тихо. Присела на корточки и осмотрела дверь. Оставленный мною волосок был сорван. Старый шпионский трюк неплохо сработал.

Я сунула ноги в туфли, прикидывая, что делать дальше. Позвать дежурную или просто смыться? Смыться несложно, но тогда я не узнаю, кто и чего от меня хочет. Прячась по углам, вряд ли разберешься в этой истории. Значит, надо входить. Надеюсь, мои «гости» не очень кровожадны и я успею слово сказать. Вздохнула, собираясь с силами, вставила ключ в замок, повернула его и открыла дверь. Я ждала чего-то подобного и смогла увернуться, удар прошел вскользь, однако я красочно взвизгнула перед тем, как чьи-то руки зажали мне рот. Кто-то вырвал сумку. Так, по меньшей мере их двое: я увидела темный силуэт впереди, второй тип, судя по всему – здоровенный детина, втащил меня в комнату, толкнул в кресло. Тут же вспыхнула настольная лампа. Яркий свет бил в глаза, я ничего, кроме него, не видела, остальная комната тонула во мраке. Где-то слева двигался человек. А тот, что стоял за моей спиной, схватил меня за волосы и больно дернул.

– Ой! – взвизгнула я.

– Заткнись! – очень сурово предупредил он. – Будешь орать, пришибу.

– Не надо, – горячо зашептала я. – Все деньги в сумке.

– Что тебе здесь понадобилось? – наклонившись ко мне, спросил парень. Пахло от него скверно, я невольно поморщилась.

– Где? – Вопрос получился неудачным, и я уже ожидала, что сейчас мне начнут вправлять мозги. Но тип, пахнущий так неприятно, оказался довольно терпелив.

– Здесь, в городе, – пояснил он.

– Приехала навестить друзей.

– Да? Кого?

– Я родилась в этом городе, и друзей у меня здесь много.

– Друзья – это хорошо, – хмыкнул тип. Потом сунул мне под нос фотографию. Я увидела его руку, широкую ладонь с короткими волосатыми пальцами. – Это кто? – спросил без угрозы в голосе. Фотография была та самая, что когда-то стояла на рабочем столе у Светки. Я и моя бывшая любовь по имени Валера.

Прежде чем ответить, следовало подумать. Но времени на размышления не было. Светка сделала фотографию с приличного расстояния, я на ней в полупрофиль. Вполне могу соврать. Но если эти двое – люди серьезные или работают на серьезных людей, то вранье мне может выйти боком. О моей внезапно вспыхнувшей любви я никому не рассказывала, а длилась она так недолго, что вряд ли кто-то из моих знакомых видел нас с Валерой вместе. Я тогда пребывала в эйфории, и знакомые меня вообще не интересовали. Если бы не Светкина дотошность, о ней бы никто никогда не узнал. Правда, фотография долго стояла у нее на столе… И кто-то из ее сослуживцев узнал на фото меня.

Нельзя тянуть с ответом, это подозрительно…

– Моя подруга. Светлана.

– Подруга? – спросил тип за спиной.

– Да, подруга.

– Вы очень похожи.

– На это обращали внимание еще в университете. Мы вместе учились.

– Кто рядом с ней?

– Думаю, ее приятель.

– Думаешь? – Теперь в голосе появились угрожающие ноты.

– Я его никогда не видела. Но она говорила, что у нее был приятель, когда она жила в Питере. Хотя, может, это кто-то другой.

– В Питере? Когда это было?

– Давно. Года два назад, а может, больше. Потом она уехала, и мы не виделись.

– А этот парень?

– Они были вместе очень недолго. Месяц, кажется. Он исчез.

– Исчез? – здоровяк вроде бы не поверил.

– Да. В один прекрасный день ушел и больше не вернулся. Она ничего о нем толком не знала. Конечно, пыталась его разыскать, но все бесполезно. Неудивительно, раз она знала лишь имя и фамилию и приблизительный возраст.

– Что, такая нелюбопытная? Не похоже на баб.

– Я говорю лишь то, что она мне сама рассказывала. Она очень переживала. Надеялась, что он даст о себе знать. Но он так и не появился.

Я была уверена, что он мне не поверит, но фотографию он убрал и больше вопросов не задавал. Тут заговорил второй парень:

– Посмотри, что я нашел в ее сумке.

Я досадливо поморщилась. Так и есть, извлекли фотографию Петрова.

– А это что за бравые ребята? – хмыкнул первый. Я вновь увидела его руку очень близко от своего лица.

– Один из этих людей, – я указала пальцем на Петрова, – погиб несколько месяцев назад. У него те же раны на теле, что и у Светланы.

– Тебе-то что до этого?

– Я журналист и хочу понять…

– А вот это ты зря! – весело хмыкнул парень. – Слышала, что бывает с любопытными?

– Милиция скрывает этот факт…

– А ты хочешь вывести их на чистую воду? – Он бросил фотографию мне на колени, наклонился и сказал: – Сиди тихо. И благодари бога, что легко отделалась.

Самое невероятное, что они ушли. Протопали, как два слона, по номеру в сторону коридора, прикрыли за собой дверь. Я еще немного посидела, потом поднялась и, натыкаясь на мебель, прошла к двери, где был выключатель. Когда зажегся верхний свет, увидела: моя сумка валялась на кровати, рядом ее содержимое. Деньги, карточка, все на месте. Тут же паспорт. Открыт на странице с фотографией. Я убрала его в сумку, заперла входную дверь и задумалась. Занятные типы, вроде бы попугали, но даже совета убраться восвояси подобру-поздорову я не услышала. Может, они и не хотели, чтобы я уезжала? Что вообще должен означать их визит? По тому, как отреагировал второй тип на фотографию Петрова, он его узнал. То есть он знал, кто это такой. Иначе бы вряд ли заинтересовался. Тот самый приятель, что разыскивал Петрова? Возможно. А еще их очень интересовал Валерка. Не Светка, а именно он. Черт… Первый труп появился в Питере. Спокойно, я даже не знаю, когда тот самый труп обнаружили. И все-таки сердце сдавило мучительной болью. Чем Валерка может быть этим двоим или тем, кто их послал, интересен? Только ли тем, что на фотографии он рядом со Светкой?

Нечего и говорить, что эти мысли долго не давали мне покоя, я уснула уже под утро. А проснулась очень рано. Но, как ни странно, чувствовала себя бодрой и отдохнувшей. В голове вертелись все те же мысли, однако теперь я была полна решимости ответить на все вопросы. Постояв под душем и позавтракав в кафе, позвонила Ковалеву. То ли он из ранних птах и уже успел покинуть свою квартиру, то ли, напротив, решил выспаться и отключил телефон – в любом случае услышать его мне не удалось. Мобильный у него был, но номера я не знала, о чем теперь не то чтобы сожалела, а скорее просто, успев привыкнуть к компании Алексея Дмитриевича, досадовала, что его не будет со мной рядом. Да и после вчерашнего визита «гостей» его присутствие вселяло бы в меня определенную уверенность в светлом моем будущем – кулаками и ногами он машет ловко.

Я спустилась на первый этаж в надежде разговорить тучную даму, что восседала за стойкой регистрации, и попытаться выведать что-нибудь о мужчине по имени Юрий, который якобы жил здесь девять месяцев назад. Но дама оказалась неразговорчивой, к тому же подозрительной. Пришлось спешно ретироваться.

Пока Ковалев не появится, я могла навестить Агнессу. Что, если Светка рассказывала ей о мужчине, чья фотография украшала ее письменный стол совсем недавно? Хотя что она могла о нем рассказать? Точнее – что могла знать? Я и сама мало что знала о человеке, с которым собралась было прожить всю оставшуюся жизнь. Только имя, фамилию, год и дату рождения. Хотя и это под сомнением. Паспорт я его видела, но ни на что, даже на место рождения, не обратила внимания. Вроде бы Санкт-Петербург. О себе Валерка рассказывал мало. Не то чтобы он не хотел, а просто как-то так получалось, что разговоры наши этой темы не касались. Теперь данное обстоятельство казалось мне занятным. Когда он внезапно меня покинул, я решила, что такая скрытность, то есть нежелание особенно распространяться о своей прошлой жизни, – разумная предосторожность, чтобы покинутые им женщины (почему-то мне казалось, что их немало) не смогли своим надоедливым поведением испортить очередное его романтическое приключение. Правда, на дамского угодника Валерка похож не был. С какой радости я тогда записала его в донжуаны? Я так решила, не найдя разумного объяснения его внезапному исчезновению. А если Светлана знала об этом гораздо больше? Мысль довольно фантастическая. Что, если она выследила его? Ведь где-то он жил, с кем-то общался… А потом они познакомились и… Что? Он предпочел ее мне? В такое поверить еще труднее. Он не донжуан и не чокнутый. Но он исчез, забыв сообщить мне о своих намерениях. А если ему помогли исчезнуть? Я сцепила зубы при этой мысли: господи, труп в Питере!

Спокойно, сказала я себе, сначала надо разобраться со временем. Светка, безусловно, что-то знала, как ни фантастически это звучит. И поэтому погибла? То есть ее гибель как-то связана с Валеркой?

Увидеться сейчас с Агнессой мне захотелось даже сильнее, чем накануне. Я поехала к ней, то и дело поглядывая в зеркало заднего вида. Если за мной кто-то и присматривал, то я этого не заметила.

Свернув во двор ее дома, я притормозила возле подъезда и некоторое время оставалась в машине. Двор был пуст, никто следом за мной здесь не появился. Я вошла в подъезд и поднялась на седьмой этаж, позвонила в дверь квартиры Агнессы. Я слышала звонок, довольно громкий, но, кроме него, из квартиры не донеслось ни звука. Что ж, Агнесса тоже могла быть ранней птахой. Я подумала и решила оставить ей записку. Всерьез я не верила, что она позвонит, но вдруг все-таки любопытство в ней сильно… «Если вам нетрудно, позвоните, пожалуйста», – написала я, далее шел номер моего мобильного и подпись «Лана». Я воткнула записку между косяком и дверью. На всякий случай позвонила еще раз и, выждав минуту, отправилась к машине.

Взглянула на часы. В это время люди либо уже на работе, либо отправляются туда. Вряд ли я застану жену Прибыткова дома, но попытать счастья можно. И я поехала на улицу Северную, где жил погибший дальнобойщик. Подъезд был снабжен домофоном, я собралась набрать нужную квартиру, тут дверь распахнулась, и из подъезда выбежали две девчушки лет десяти. На меня они внимания не обратили, я придержала дверь и спросила:

– Тридцать седьмая квартира на каком этаже?

– На четвертом, – ответила одна девчушка и взглянула с любопытством: – А вы к кому?

– К Прибытковым.

– Моя мама Синицына, – нахмурилось чадо.

– Она дома?

– Дома.

Подруга дернула ее за рукав, и они заспешили прочь со двора, а я вошла в подъезд.

Дверь тридцать седьмой квартиры открылась сразу, стоило мне нажать на дверной звонок. Женщина лет сорока в полосатой пижаме уже открыла рот, чтобы что-то сказать, но, увидев меня, так и замерла.

– Здравствуйте, – сказала я и улыбнулась.

– Здравствуйте, – кивнула она. – Думала, дочка что-то забыла… Вы ко мне?

– Вы вдова Прибыткова Геннадия Степановича?

– Да. А что такое?

– Я бы хотела поговорить с вами.

Женщина явно растерялась, что позволило мне войти в квартиру. После чего ей ничего не оставалось, как закрыть дверь и сказать:

– Хорошо. А что случилось?

Выдавать себя за работника прокуратуры я не рискнула, раз у меня ни удостоверения, ни поддержки в лице участкового сегодня. Оттого сказала правду:

– Я журналист Лана Алексеева.

– А-а… – кивнула женщина. Чувствовалось, что теперь ее растерянность еще и увеличилась.

– У вас есть время поговорить со мной или мне зайти позже?

– Время есть. На больничном я. Да вы проходите, вот сюда.

Мы прошли в гостиную, довольно просторную комнату с пушистым ковром на полу. На телевизоре стояла фотография мужчины с траурной ленточкой на рамке.

– Это ваш муж? – спросила я.

– Да. – Она тяжело вздохнула.

– Можно? – Я взяла фотографию в руки. На вид дальнобойщику было лет сорок. Тяжелая челюсть, широкий нос, волосы темные, глаза светлые, серо-голубые. – Сколько лет вы прожили вместе? – спросила я.

– Чуть больше года. – Женщина стояла посреди комнаты, так и не решившись задать вопрос, с какой стати я интересуюсь ее мужем, и не зная, правильно ли поступила, впустив меня в квартиру.

– Значит, ваша дочка…

– У нее другой отец. Мы развелись давно. А с Геной познакомились у моей подруги, на Восьмое марта. Его кто-то из знакомых привел. Вы сказали, что из газеты, да? – спросила она неуверенно и нахмурилась.

– Да. Я пишу большую статью о работе правоохранительных органов. Об эффективности их работы, так будет точнее. Мы выбрали наугад несколько дел и на их примере хотим…

– Какая уж тут эффективность, – махнула рукой женщина, устраиваясь в кресле. – Садитесь. Может, чаю?

– Не откажусь, – ответила я. Беседа за чаем представлялась мне более доверительной.

Мы перешли в кухню. Хозяйка – ее звали Тамара Ивановна – поставила чайник на плиту и собрала на стол.

– Я так и знала, что никого не найдут, – говорила она горестно. – Когда он с работы не пришел, я ведь сразу стала в милицию звонить. Дождалась утра и позвонила. Потому что мобильный Гены не отвечал, а он еще с базы звонил и сказал, что домой едет. А они мне: не переживайте, гражданочка, найдется. Деньги получил? Ну, загулял. Деньги кончатся – домой вернется. – Тамара вытерла слезы ладонью. – Я все думаю, если бы они сразу искать начали, глядишь, и успели бы, а? Я знаю, знаю… Но все равно, как подумаю об этом…

– Вы считаете, его убили из-за денег?

– А за что еще? Он смирный был. Если выпьет, так сразу спать. Чтобы там скандалы или чего – никогда! К детям хорошо относился. Старшая дочка ревновала, правда, не нравилось ей, что у нас с ней фамилии стали разные. Так он обеих на себя переписать хотел, удочерить то есть, но папаша воспротивился. Алименты платить ума не хватает, а тут что ты – отец! Я уверена, кто-то знал, что Гена в тот день из рейса вернется и деньги получит, вот и поджидал. На базе проследить, кто да что, нетрудно, все ведь на виду.

– Большие деньги он получил?

– Большие. Почти семьдесят тысяч. Подкараулили и… Изрезали всего, изверги. – Тамара Ивановна отвернулась, вытерла глаза, вздохнула.

– И что, никаких подозреваемых?

– Может, и был кто на подозрении. Меня долго расспрашивали, кто да что. О деньгах многие знали, все, кто с ним в рейсе был, бухгалтер… Да вся база, считай, знала. А кто… – Она махнула рукой.

– Тамара Ивановна, а незадолго до гибели мужа не интересовался ли им кто-то из старых друзей, к примеру? Может, приходил кто?

– Такого не помню. Я от него ни о каких старых друзьях не слышала. Он ведь сюда из Воронежа приехал.

– Давно?

– Так года два назад и приехал. Устроился на базу, моя подруга там работала диспетчером. У нее и познакомились.

– К кому он сюда приехал? – спросила я. – У него здесь родственники были?

– Никого у него не было, он ведь приютский. Мать вроде еще жива, но он о ней говорил неохотно, пьяница она. А здесь вроде дружок был, они вместе работали, к нему и подался. Он в Воронеже с женщиной одной жил, у той муж в тюрьме срок отбывал за убийство. Вернулся и начал нервы мотать. А женщина та все никак ни на что решиться не могла, мужа ей вроде жалко было, ребенок у них. В общем, Гене все это надоело, и он уехал.

– А не мог этот самый муж…

– Да он к тому времени, как Гена погиб, уже опять сидел, непутевый. Гена здесь сначала квартиру снимал, хоть она ему и без особой надобности, он же все время в рейсах. А потом, когда мы познакомились, ко мне переехал. Зарабатывал он хорошо, и человек хороший. Только зажили как люди, и вот… Такая уж, видно, судьба.

– Значит, никто его не навещал?

Женщина задумалась.

– Постойте, постойте… А ведь точно, кто-то о нем расспрашивал. Гена мне говорил. Вроде кто-то из дальнобойщиков из Воронежа заезжал. Что-то с машиной у них случилось, вот и заехали на базу, она ведь как раз на объездной дороге, возле старого моста. Интересовались, как он тут. Но Гена тогда в рейсе был и потом все гадал, кто приезжал. Решили, кому надо, тот объявится.

– А никаких фотографий эти его знакомые случайно не показывали?

– Фотографии? Да Гена вообще фотографироваться не любил. На памятник пришлось фотографию из паспорта увеличивать. И паспорт сменил только потому, что после аварии его на фотографии не узнавали.

– Подождите, – насторожилась я. – Какая авария?

– Он в аварию попал, еще в Воронеже, здорово покалечился. Ребра были сломаны, и лицо все разбито.

– После аварии его лицо так изменилось, что пришлось менять фотографию в паспорте? – еще не веря, спросила я.

– Ну да, ему несколько операций делали. Не скажу, что совсем другое лицо стало, но и не очень похож.

– А прежних фотографий у вас не осталось?

– Я же говорю, не любил он фотографироваться.

– Откуда же вы знаете, что не похож?

– Так Гена сказал. А что такое?

– Это может быть важным. Когда произошла та авария?

– Вроде бы за два года до того, как он сюда приехал.

– Какой рост у вашего мужа?

– Метр восемьдесят четыре. Носил пятьдесят четвертый размер. А что?

– Какие-нибудь особые приметы на теле?

– Да нет… никаких.

Перед уходом от Тамары Ивановны я сумела-таки переснять фотографию Прибыткова, не привлекая внимания женщины.

Теперь мне требовалось кое-что обдумать, а еще лучше – обсудить с Ковалевым. Но, наверное, я чересчур увлеклась своими мыслями, поэтому все, что произошло потом, явилось для меня полной неожиданностью.

Я свернула в узкий переулок с односторонним движением, и тут буквально под колеса моей машины бросился парень. В первое мгновение я даже не поняла, что произошло. Дико заорала и нажала на тормоз. К счастью, скорость была небольшая, машина сразу замерла, а я рискнула приоткрыть глаза. Потом распахнула дверь с намерением взглянуть, что там с парнем, и опасаясь самого худшего, но тут дверь со стороны пассажира распахнулась, и в салон прыгнул недавний потерпевший.

– Сматываемся, – буркнул он.

Я не спеша захлопнула свою дверь и повернулась к парню:

– Цел?

– Как видишь. Давай поскорее отсюда.

– Руки, ноги на месте, претензии есть?

– Нет у меня претензий.

– Тогда выметайся, – сказала я убежденно.

– Слушай, за мной увязались настоящие психи. В наших общих интересах свалить отсюда побыстрее.

– Значит, это от них ты бежал сломя голову? – усмехнулась я, трогаясь с места.

– Ты не могла бы ехать побыстрее? – глядя в заднее стекло, поморщился он.

– Не вижу повода особенно ускоряться. Где твои друзья? Я вообще никого не вижу.

– Главное, чтобы они меня не увидели, – вздохнул он с облегчением, устраиваясь с удобствами. – Пожалуйста, побыстрее. Чем скорее мы свалим отсюда, тем лучше. Если они увидят тачку, найти ее по номеру…

Я свернула на проспект и притормозила.

– Ты что, спятила? – рассердился парень.

– Я – нет. Если у тебя проблемы, разбирайся с ними сам. У меня своих полно.

В первый момент, когда он внезапно возник перед капотом моей машины, парень показался мне очень молодым, я думала, ему лет семнадцать-восемнадцать. Но теперь, имея возможность рассмотреть «потерпевшего» как следует, я поняла, что ошиблась. Он был моим ровесником, а может, и старше. Выше среднего роста, худощавый, в нем чувствовалась сила и одновременно необыкновенная грациозность. Он даже под колеса умудрился попасть весьма элегантно, точно исполнял замысловатый танец. Очень темные блестящие волосы тонкими спиральками падали на плечи; джинсы, толстая рубашка в клетку, больше напоминавшая куртку, и бейсболка придавали ему мальчишеский вид. Его физиономия вполне могла украсить какой-нибудь журнал. Яркие глаза василькового цвета, смуглая кожа и улыбка под стать физиономии очень бы славно смотрелись на глянцевой обложке. Правда, улыбку парня слегка портило отсутствие одного зуба, вверху справа. Парень сунул язык в образовавшуюся щель, вздохнул с видом мученика и произнес:

– Вот уроды.

– Согласна. Будь добр, поторопись, – напомнила я и перегнулась, чтобы открыть дверь с его стороны.

Он плюхнулся на меня сверху и зашептал:

– Тихо, тихо, вот они!

Выждав полминуты, я зашевелилась, а он выпрямился и снова заговорил:

– Ух, вроде пронесло. Давай сматываться отсюда.

– Повторяю специально для тупых и плохо слышащих: выметайся.

– Не можешь же ты…

– Еще как могу! – перебила я.

– В конце концов, ты меня чуть не изувечила и просто обязана помочь.

– С какой стати?

– Из чувства сострадания.

– Никогда о таком не слышала. Ты выйдешь из машины или мне позвать милицию?

– Не верю, что такая девушка может быть жестокой. Отвези меня к вокзалу, это недалеко. И будем считать, что мы в расчете.

– Не пойдет, – покачала я головой. – Я не мать Тереза, сострадания во мне нет и доброты кот наплакал. Твои враги проехали мимо, если поторопишься, то успеешь смыться.

– Ага, очень умная, да? Они прочешут весь район. Уж можешь мне поверить.

– Если я начну орать во все горло, они найдут тебя быстрее. Ну, так что? – спросила я.

– Спасибо, что в беде не бросила, – ехидно буркнул он, вышел из машины и мгновенно растворился в толпе. Лишь на секунду, трогаясь с места, я увидела в переулке клетчатую рубаху.

Я отъехала на приличное расстояние от места, где мы простились, прежде чем догадалась оглянуться. Моя сумка лежала сзади, но совсем не так, как я ее положила. Я притормозила и, чертыхаясь, ее достала. Так и есть, кошелек исчез.

– Гаденыш, – пробормотала я, но тут же усмехнулась своим мыслям. Парень очень ловок. Вполне возможно, он повторяет этот трюк по нескольку раз в день, выбирая в переулке тачки побогаче. Надеюсь, в один прекрасный момент ему непременно что-нибудь отдавят…

Впрочем, особой злости у меня на него не было, сама хороша. Я позвонила в банк, чтобы заблокировать карточку. В гостинице есть еще одна, денег мне хватит, если быть экономной.

Утешая себя подобным образом, я направилась в гостиницу. В холле тосковал Алексей Дмитриевич. Я, не обратив на него внимания, пошла к лифту, и тогда он меня окликнул:

– Светлана Сергеевна!

Он шел ко мне ссутулившись и вроде даже косолапил. Настоящий медведь.

– Здравствуйте, – сказал он и вздохнул: – Жду вас уже довольно давно. Мобильный дома забыл, – развел он руками.

– Я вам звонила. Вы что, по утрам бегаете?

– Вообще-то нет. Но сегодня пришлось.

– Что так?

– Короче, у меня три новости, – понизил он голос, оглядываясь по сторонам, точно был уверен: все только и делают, что нас подслушивают.

– Должно быть две, – нахмурилась я.

– Что? А-а… Нет, у меня три, но зато все скверные.

– Хорошо. Идемте в бар. Плохие новости на пустой желудок вообще непереносимы.

Он взглянул с неодобрением, но пошел за мной в бар. Я взяла кофе, бутерброды и пододвинула ему.

– Ешьте.

– Спасибо, я завтракал.

– Мне кажется, вы всегда голодный. Из-за этого меня мучает совесть. Давайте ваши новости.

– Тогда я сначала перекушу, – кивнул он и с энтузиазмом съел бутерброды, забыв, что он вестник несчастья. Потом вроде бы одумался, снова загрустил и наконец заговорил: – Первая новость: сегодня ночью скоропостижно скончался наш вице-губернатор.

– Так он вроде молодой?

– Пятьдесят два года. Сердце. «Скорая» не успела приехать. Для всех это полная неожиданность.

– Бывает, – пожала я плечами.

– Дело в том, что вечером он заявил жене, что его отравили.

– Кто отравил?

– Недруги, естественно.

– Это я поняла, а кто конкретно? Он, поди, своих врагов хорошо знает…

– Никаких имен он не называл.

– Вот это плохо, – пожала я плечами.

– Слушайте, что здесь смешного?

– Я и не смеюсь. А с чего он взял, что его отравили?

– Чувствовал себя неважно уже несколько дней.

– Но к врачу не обращался? Не очень-то человек беспокоился о своем здоровье.

– На здоровье он никогда не жаловался и легкое недомогание поначалу приписал усталости.

– Понятно, народные избранники вкалывают, как известно, с утра до вечера, и усталость у них хроническая. Тогда с чего он решил, что его отравили?

– С того, что состояние резко ухудшилось. Он даже уехал с работы после обеда.

– Но врача не вызвал. Жена об этом тоже не позаботилась.

– Что вы хотите сказать? – нахмурился Алексей Дмитриевич.

– Просто пытаюсь понять, с какой стати человек решил, что его отравили. Может, новоиспеченная вдова попросту фантазирует? Как я поняла, ничего конкретного насчет отравления он ей не сообщил. Ни кто это сделал, ни где это могло предположительно произойти, так? При этом умер от сердечного приступа. Верно?

– Вскрытия еще не было, но, судя по всему…

– Не знаю, что в произошедшем для меня особенно плохого, но смерти я, естественно, никому не желаю, поэтому будем считать его плохой новостью. Давайте вторую.

– Наше мельтешение в городе не осталось незамеченным.

– Ага. Значит, начальство шею намылило?

– Уберегся, но с утра я был в милиции, – поскучнел еще больше Ковалев.

– И наконец-то узнали, кто такой Талызин?

– Узнал, – поморщился он. – И это третья плохая новость.

– Надеюсь, парень жив-здоров?

– Меня это не особо порадовало. Парень в милиции известен.

– Чем знаменит?

– Как выяснилось, он входит в группировку некоего Григория Горелова.

– Гриши Меченого, – кивнула я.

Алексей Дмитриевич поднял брови и совсем было решил выразить свое удивление словесно, но я усмехнулась и напомнила:

– Не забывайте, это мой родной город, и я долгое время работала здесь в газете. Так что грех мне было бы не знать такого выдающегося человека.

– Вы с ним лично знакомы?

– Бог миловал. Но наслышана. Был слух, что его взорвали в собственной машине. Что, врали люди?

– Люди не врут. Взорвали, но неудачно, то есть ему-то как раз повезло. Правда, теперь к его изувеченной физиономии прибавилась хромота.

– Гранатку под педаль сцепления сунули?

– Все-то вы знаете… – съязвил Ковалев.

– Мыслят стандартно, с ними неинтересно. Помнится, своим прозвищем он обязан вмятине на лбу, тоже являющейся следом неудавшегося покушения. Выходит, везунчик он у нас, Гриша Меченый. Чем он теперь занимается? Открыл собственное дело или в депутаты подался?

– Скажете тоже…

– Неужто до сих пор с пистолетом бегает, точно пацан?

Алексей Дмитриевич покачал головой в досаде.

– Не пойму, что вас так веселит?

– В основном реалии нашей жизни. Время идет, а ничего не меняется.

– Кое-какие перемены есть. Фамилия Строев вам что-нибудь говорит?

– Нет. А должна?

– Значит, вы все-таки отстали от местной жизни, – удовлетворенно кивнул участковый. – Теперь он тут в определенных кругах самый главный, а Гриша Меченый у него вроде как на побегушках.

– Занятно. И что Строев?

– Вот у него и собственное дело, и даже в депутаты он подумывал, но злые люди не позволили.

– Да уж, совсем совести у некоторых людей нет, – прокомментировала я довольно двусмысленно.

Мой спутник пропустил мой сарказм мимо ушей и продолжал «докладывать»:

– Свою связь с криминалом особо не афиширует, но и не стесняется.

– То есть теперь в городе заправляет он?

– Есть группировки, которые существуют как бы отдельно, но, по большому счету, с ним приходится считаться всем.

– Ясно. Чем же мы не угодили такому большому человеку? – Я вспомнила о вчерашнем визите и задумалась. Стоит рассказать о нем Ковалеву или не стоит? Пожалуй, торопиться ни к чему.

– Чем не угодили, не знаю, но то, что вам в городе оставаться опасно…

– Это мы уже обсуждали. Давайте все-таки подумаем, чем вызван внезапный интерес Строева ко мне?

Ковалев пожал плечами. Заговорил задумчиво:

– Если учесть, что его люди вертелись возле вашей машины…

– То логично предположить, – подхватила я его мысль, – что их интересовала квартира Светланы. Они обратили внимание на свет в ее окнах так же, как и вы. Но тогда у меня возникает вопрос: с какой стати им интересоваться ее квартирой? А они ею интересовались. Если учесть, что хозяйка несколько месяцев как мертва…

– Чепуха получается, – кивнул Ковалев.

– Вот именно. Однако эта публика просто так ничего не делает. Следовательно, интерес был, и немалый.

– Чепуха, – в досаде повторил Ковалев. – Зачем Строеву ее квартира?

– Жаль, что нельзя об этом спросить его самого. Но можно поинтересоваться у Талызина. Вдруг он что-нибудь да знает?

– Я считаю, что был не прав, когда решил не сообщать в милицию о нападении на вас. Теперь, когда мы знаем, кто они…

– Что это меняет? Допустим, я напишу заявление. Господин Талызин скажет, что куртку у него украли, а сам он в момент нападения находился где-нибудь…

– Как же вы тогда намерены что-то у него выяснить?

– Я намерена с ним сама поговорить. А что? Вернем человеку куртку и пообщаемся.

– Слушайте, у вас вообще-то с головой все нормально?

– Полный порядок, если не считать весеннего обострения, – ответила я и засмеялась.

Однако Алексей Дмитриевич мою шутку не принял:

– Тогда вам по весне лечиться надо, а не расследованиями заниматься.

– Хорошо, – вздохнула я. – Напишу заявление. Возможно даже, ваши коллеги что-то из Талызина вытрясут. Только вряд ли они полученными сведениями со мной поделятся. А тут интересная картина вырисовывается.

– И что же у вас вырисовывается? – хмуро спросил он.

– Скажите лучше, вы о Юрии, который разыскивал Петрова, что-нибудь узнали?

– Узнал, – буркнул он, глядя на меня без приязни. – В гостинице «Заря» в тот период не проживал ни один мужчина с таким именем. Более того, не было похожего человека и в других гостиницах.

– То есть парень врал? Занятно. Есть три трупа здесь и один в Питере. Петров и Прибытков приехали в город не так давно. И тот, и другой люди одинокие. У дальнобойщика была семья, но обзавелся он ею уже здесь. Чем занимались ранее, не совсем ясно. Обоим были сделаны пластические операции – один был ранен, второй попал в аварию.

– Откуда вы знаете о втором?

– Беседовала сегодня со вдовой.

Ковалев поморщился. Как видно, мысль о том, что я болтаюсь по городу без его чуткого руководства, ему не понравилась.

– Я вам звонила, вы не откликнулись, так что нечего злиться, – напомнила я. – Теперь дальше: оба мужчины высокие, темноволосые, светлоглазые. И даже немного похожи внешне. Цвет глаз и волос, в принципе, можно изменить, но крашеные волосы у мужчин привлекают внимание, как и линзы.

– Понимаю, куда вы клоните.

– Хорошо, что понимаете. Вот вам и ответ, почему этими убийствами занялась ФСБ. Они наверняка обратили внимание на все эти странности и сделали выводы.

– Какие выводы? Кто-то охотится за высокими брюнетами, перенесшими пластическую операцию? А при чем здесь Светлана? У нее что, тоже была пластическая операция?

– Думаете, почему мы так похожи?

– О господи. Но ведь пол она не меняла? Так какое она может иметь отношение к высоким брюнетам?

– Пока не знаю, – улыбнулась я. – С удовольствием выслушаю вашу версию.

– Нет у меня версий. Зато есть беспокойство. За вас. Я не знаю, что заставило нашего маньяка выбрать в жертвы именно этих людей. Может, он ненавидел пластических хирургов.

– Тогда животы вспарывать стоило им.

– Светлана Сергеевна, а вы от меня ничего не скрываете? – посуровел мой участковый.

– Помилуйте, как можно! Ну, что? Вам тоже стало интересно?

– Значит, брюнеты, перенесшие пластическую операцию… – пробормотал он. – И Светлана имела к этому какое-то отношение. Оттого псих и разделался с ней.

– Вот именно. Она подошла слишком близко к чьей-то тайне. Один человек, говоря о ней, высказал предположение, что она заигралась.

– Как это понимать? – поднял брови Алексей Дмитриевич.

– Видите ли, она постоянно играла какие-то роли. Придумывала себе жизнь. Такое бывает. Обычно людям их фантазии не особо мешают, но в ее случае все было по-другому. Она сама не знала, где кончаются ее фантазии и начинается реальность.

– Как это связать с убийствами?

– Вся чертовщина с черной магией и прочим завела ее слишком далеко. И где-то там ее дорога нечаянно пересеклась с настоящим злом.

– Помилуйте, вы же не собираетесь всерьез заниматься всей этой… Или собираетесь? – спросил он, помедлив и в совершеннейшей тоске глядя на меня. Я в ответ только пожала плечами, радостно улыбаясь, точно спрашивая: «А что мне еще остается делать?» – Тогда разумнее сосредоточиться на убийствах мужчин, чем тратить время на ерунду вокруг вашей подруги. Тем более что здесь действительно что-то вырисовывается.

– А если я вам скажу другое: то, что вы называете чертовщиной, может быть не лишено смысла?

– Лично я никакого смысла в этом не вижу, – сердито ответил он.

Его раздражал наш разговор. Он, должно быть, решил, что я просто его поддразниваю, хотя на самом деле я была далека от этого.

– Давайте прокатимся в квартиру Светланы, – миролюбиво предложила я.

– Зачем?

– Хочу кое-что уточнить.

– Что ж, поехали.

И мы покинули бар. Расплачивался на сей раз Ковалев, решив быть джентльменом. Я не стала возражать, памятуя о том, что теперь экономлю.

До квартиры Светланы доехали без происшествий. Ковалев, как я утром, наблюдал, не пристроился ли кто за нами, потом расслабился, не обнаружив «хвоста». Мы вошли в квартиру, и участковый непроизвольно поежился. Жилище ему явно не нравилось. Как, впрочем, и мне. Я прошла и села на диван, на что Алексей Дмитриевич взглянул с недоумением – вряд ли он собирался оставаться здесь более чем на несколько минут. И то, что я устроилась с удобствами, ему еще сильнее не понравилось.

– За несколько дней до гибели Прибыткова им тоже интересовался старый приятель, – сказала я.

Ковалев кивнул.

– И тоже показывал фотографию? Ясно, что этих людей убили не случайно. Их искали.

– Как думаете, они ждали, что их будут искать? И по этой причине сделали пластические операции? – продолжила я.

Алексей Дмитриевич нахмурился и теперь смотрел настороженно.

– Довольно глупо, изменив лицо, рассказывать о пластической операции всем, кто готов слушать, – медленно произнес он.

– Согласна. А если их, к примеру, спутали с другим человеком?

Он долго молчал, прошелся по комнате, разглядывая пол. Повернулся ко мне и заговорил:

– Что ж, эта версия мне нравится больше. Сначала погиб один мужчина, потом второй, причем времени прошло немного. Выходит, Светлана что-то знала об этом человеке?

– О том, кого ищут, или об убийце? – быстро спросила я.

– Оба варианта вполне приемлемы, – пожал Ковалев плечами. – Светлана Сергеевна, я уверен, в ФСБ не дураки работают. Может, предоставим во всем разобраться им?

– Неужели вам не интересно?

Он поморщился.

– Если с вами что-нибудь случится, я по гроб жизни буду чувствовать себя виноватым.

– За себя вы совсем не боитесь? – спросила я.

Алексей Дмитриевич сел рядом со мной на диван, сцепил руки замком и задумался.

– Как вам сказать, – сказал тихо, когда я и думать о нем забыла, погрузившись в размышления. – Иногда собственная жизнь представляется абсолютно бессмысленной.

– Как и любая другая, если дать себе волю порассуждать на эту тему. Вы просто страдаете от одиночества после смерти жены.

– Да. Вероятно. На тот свет не спешу, потому что не верю, что меня там ждет, но… Пусть это звучит довольно глупо, но я рад, что вы явились в наш город.

– Жизнь наполнилась смыслом? – улыбнулась я.

– Я же говорил, звучит довольно глупо. Вы не замужем?

– Нет. То есть была. Давно и недолго. Потом был человек, который в один прекрасный день просто смылся.

– Свистнул что-нибудь?

– Обошлось. Но было скверно. Видите ли, я его любила. Так что мы с вами родственные души. По крайней мере, об одиночестве я кое-что знаю.

– Я заговорил об этом не для того, чтобы вы мне сочувствовали. Пытаюсь оправдать себя, как вы уже поняли. Участковому следовало бы проявлять больше благоразумия.

– Так вы же в отпуске, – напомнила я. – Так что благоразумие немного подождет.

Я поднялась и прошла к шкафу. Распахнула дверь, отойдя на шаг, боясь, как бы его содержимое не посыпалось мне на голову. Потом принялась рыться в ящиках. Через пять минут я нашла то, что искала, – тряпичную куклу, которой проткнули сердце, и с этим трофеем вернулась к Ковалеву.

– Вот, – сказала я, протягивая куклу.

Ковалев вроде бы рассердился.

– Что это?

– Взгляните.

Он взял куклу и повертел ее в руках.

– Для игрушки выглядит страшновато. А почему в сердце иголка торчит?

– Такие куколки используются для колдовства, – пояснила я, улыбнувшись его невежеству. – К примеру, у вас есть недруг, которому вы желаете смерти. Изготавливаете куклу, протыкаете ее иглой, соблюдая определенные ритуалы, и спокойно ждете, когда недруг скончается.

– Это же суеверие. Просто глупое суеверие.

– Согласна, – не стала я спорить. – Но кто-то в это верит. Принесите с кухни нож.

Ковалев сходил на кухню. Я аккуратно начала распарывать шов на голове куклы. Участковый против воли увлекся и следил за моими действиями, практически не дыша, точно ребенок в ожидании чуда. Наконец шов я распорола и вытряхнула кусочки поролона, которыми была набита кукла, на диван. Среди них оказался листок бумаги, аккуратно сложенный.

– Что это? – нахмурился Ковалев. Может, он ожидал, что из куклы посыплются изумруды?

– Посмотрите.

Он развернул бумажку и показал ее мне. Всего три буквы.

– К.Ю.Ю., – прочитала я вслух. – Это инициалы. Как звали вашего вице-губернатора?

– Кокин Юрий Юрьевич, – ответил Ковалев, глядя на меня так, словно подозревал, что я морочу ему голову.

– Говорите, он умер от острой сердечной недостаточности?

Все-таки он разозлился, хоть и умел держать себя в руках. Поджал губы и одарил меня таким взглядом, что впору прятаться в шкаф от страха. Я устроилась рядом с ним и немного помолчала, давая человеку возможность успокоиться.

– А вы говорите, суеверия… – вздохнула я, заметив, что зубами он скрипеть перестал.

– Когда я в это поверю, отправьте меня к психиатру, – ответил он.

– Говорю вам, дело не в нашей с вами вере. А в том, что кто-то к этому ритуалу отнесся всерьез. Потому и не могу отбросить всю эту чертовщину, как вы выразились.

– Вы хотите сказать, кто-то решил разделаться с вице-губернатором подобным образом? И Светлана к этому причастна?

– Разумеется, если мы нашли куклу в ее квартире.

– Но ведь не могла же она в самом деле…

– Что?

– Убить его? – Он смотрел на меня, точно от моего слова зависело, верить ему или нет.

– Агнесса кого-то боится, – продолжила я. – Она склонна называть его дьяволом, но у него могут быть и другие имена. Я думаю, с ней стоит поговорить. По крайней мере, попытаться выяснить, что это за кукла и как она попала к Светке.

– Что ж, хорошо. Я не знаю, стоит ли особо прислушиваться к словам сумасшедшей, но если вы…

– А что с Талызиным? – быстро спросила я.

– Что с ним? – растерялся Алексей Дмитриевич.

– С ним вы не против поговорить?

– Талызин обычный бандит. Причем из «шестерок», то есть мало чего знает, а скорее, и вовсе ничего не знает. Ему сказали, он сделал. Беседа с ним вряд ли прояснит ситуацию. А вот обратить на себя внимание и гнев господ бандитов мы, безусловно, сумеем. Вам не кажется, что игра попросту не стоит свеч?

– Я подумаю над этим, – кивнула я. – Что ж, едем к Агнессе?

Алексей Дмитриевич поднялся и первым направился к двери. Видно, в душе он был азартным человеком, иначе как еще объяснить его необыкновенную покладистость и желание болтаться со мной по городу в свой кровный отпуск? Хотя, может, у него свой интерес имеется, о котором он забыл мне рассказать? В любом случае лучше держать его на глазах. Да и после вчерашнего происшедшего в гостинице мужчина рядом мне совсем не помешает.

По дороге Ковалев вновь приглядывался к потоку машин сзади, но ничего подозрительного высмотреть не сумел. Его это вроде бы огорчило. Оказалось, так и есть. На мой насмешливый вопрос он ответил:

– Хорошо, если к нам у них пропал интерес. А если они стали умнее?

Мыслили мы в одном ключе: лучше держать врага на глазах, чем где-то за спиной.

В двери квартиры Агнессы торчала моя записка. Выходит, с самого утра она дома не появлялась. В этом не было ничего необычного. В конце концов, на дворе весна, солнце светит, грех сидеть в квартире. У нее могли быть родственники, которых она собралась навестить, или просто знакомые, но я почему-то ощутила беспокойство.

– Вчера вечером свет в окнах не горел, – подумала я вслух.

– Уехала куда-нибудь, – ответил Алексей Дмитриевич, но и в его голосе ощущалась нервозность. Он зачем-то нажал кнопку звонка, а потом толкнул дверь. И она вдруг открылась. С противным скрипом, от которого холод пошел по спине. – Черт, – пробормотал Ковалев и беспомощно огляделся, как будто искал защиты. – Надо вызывать милицию.

– Может, мы для начала посмотрим, что там? Вдруг она просто забыла закрыть дверь?

– Скорее кто-то открыл ее без ведома хозяйки. Надеюсь, с этой чокнутой ничего серьезного не случилось. Дайте-ка мобильный… – Он протянул руку, но я не обратила на его жест внимания и вошла в квартиру.

Было очень тихо, даже холодильник не работал. Вообще ни звука. Зато был запах. Я узнала бы его из тысячи. Так пахнет кровь. Этот запах был, безусловно, знаком и Ковалеву. Он вошел в квартиру следом за мной, и лицо его сразу окаменело. Он понял, что произошло, еще раньше, чем увидел.

– Идемте отсюда, – позвал резко, но я уже сделала последние два шага, отделявшие меня от двери в комнату.

Дверь была открыта, и я увидела Агнессу. Она лежала на полу, ноги на ширине плеч, руки раскинуты в стороны, лицо залито кровью. Сначала я решила, что ей выбили зубы, но потом увидела рядом с лицом кровавый комок и поняла, что это язык. В ладони и стопы ей вогнали кухонные ножи. Агнесса лежала в белой ночной рубашке, точно пародия на Христа. Она умерла бы от потери крови, но тем, кто это сделал, этого показалось мало. Они вскрыли грудную клетку и вырвали ей сердце. Я увидела капли крови на полу. Ковалев их заметил первым и пошел в кухню, я шла следом. Холодильник действительно отключили, дверца была выпачкана кровью. Ковалев распахнул ее, и я увидела на средней полке сердце.

– Это он, – сказал Ковалев.

Лицо его было землисто-серым, и я даже забеспокоилась – чего доброго, упадет еще в обморок. Однако держался он спокойно и уверенно. Прошел к телефону и набрал номер милиции. Пока он разговаривал с дежурным, я еще раз осмотрела труп.

– А у вас крепкие нервы, – заметил он, когда закончил разговор.

– Ага. Я укрепляла их, работая в анатомичке.

– Шутите? Зачем это вам?

– Я редкая девушка.

– Это уж точно.

– Значит, вы думаете, тут побывал наш маньяк? – спросила я задумчиво.

– Кто ж еще? Звериная жестокость. Вырванное сердце… Еще и в холодильник его запихнул, чертов психопат!

– Он был не один, – сказала я.

– Почему вы так решили?

– Допустим, он вошел, оглушил ее, а потом распял на полу. Он очень рисковал, она могла очнуться и закричать.

– Он отрезал ей язык.

– Светку он связал. У нее на руках и ногах были следы от веревок. Здесь ничего подобного. Наш маньяк осторожен, он не стал бы рисковать. Тем более что здесь не заброшенная стройка. Рядом люди. Кто-то что-то услышит и вызовет милицию. Мне кажется, их было двое. Один держал ее, другой… Да, минимум двое. Но главное не это. Метка отсутствует. – Ковалев присел на корточки рядом со мной. – Грудь разорвана, у Светланы было то же самое, но он еще вырезал крест на шее. Здесь нет ничего подобного.

– Идемте отсюда, – выпрямляясь, сказал Ковалев. – В голове не укладывается, как люди…

Вид трупа и меня вгонял в глубочайшую депрессию. Мы вышли в прихожую. Возле зеркала был прикреплен листок бумаги. Пытаясь отвлечься, я стала изучать, что там написано. Неожиданно это меня заинтересовало.

– Похоже на график работы, – сказала я. Ковалев, взглянув, со мной согласился:

– Да, похоже.

– Но ведь она была на инвалидности и официально нигде не работала.

– Она помогала в церкви. – Он пожал плечами.

В нем чувствовалась нервозность – наверняка участковый готовился к встрече с коллегами и подыскивал объяснения, почему он оказался здесь. Мне, кстати, тоже бы не помешало подготовиться.

Коллеги появились в квартире через пятнадцать минут, чем приятно удивили. Я скромно стояла возле зеркала, пока Алексей Дмитриевич объяснял, как мы обнаружили труп. Потом я повторила его показания, прислушиваясь к тому, что происходит в квартире. И порадовалась своей догадливости: оперативники все сходились на мнении, что убийц было по меньшей мере двое. Через час по-явились первые интересные показания свидетелей. Кто-то из жильцов соседнего дома заметил в переулке машину, номера на которой отсутствовали. Около часа ночи к машине подошли трое мужчин в кожаных куртках, загрузились в нее и уехали. По мнению соседа, мужчины вели себя странно. В чем была их странность, не объяснил. Вроде бы они то ли нервничали, то ли чего-то боялись, но явно не желали, чтобы кто-то их видел. Машина, кажется, импортная, но какая, точно сказать не мог.

– Вы хорошо знали погибшую? – спросил меня следователь.

– До этого виделись лишь однажды. У нас была общая знакомая. Ее, кстати, тоже убили.

Когда выяснилось, кого я имею в виду, следователь заметно поскучнел.

– О чем вы собирались с ней поговорить?

– Об убийстве Светланы, конечно.

– Почему вас так интересует убийство?

– Потому что мы были хорошо знакомы, и потому что я журналист.

– Если бы вы не полезли не в свое дело, возможно, человек остался бы жив, – буркнул он. Кому приятно, когда в его работу вмешиваются дилетанты.

Однако и я в долгу не осталась:

– И уж точно эта женщина осталась бы жива, если бы вы не сочли ее сумасшедшей, а обратили внимание на ее слова.

– На какие слова? – насторожился следователь.

– Она говорила о дьяволе, который появляется из тьмы. И если она ничего о нем не расскажет, то он, возможно, забудет о ней. Напрасные надежды. Он не забывает.

– Человека убили, а вы шутки шутите, – разозлился следователь.

Я дипломатично промолчала.

Нас продержали довольно долго. Я заметила, что к Ковалеву отношение было самое доброжелательное, большинство из прибывших он вроде бы неплохо знал. Это внушало определенный оптимизм. Когда нам наконец разрешили удалиться, Ковалев сказал, садясь в машину:

– Придется сообщить им о нападении на вас возле дома Светланы.

– Это необходимо?

– Конечно. Если два убийства связаны, они должны знать об этом Талызине.

– Логично, – не стала я спорить. – Тогда нам следует поторопиться.

– Что вы имеете в виду?

– Нам следует поговорить с молодым человеком раньше, чем это сделают они, – с улыбкой пояснила я.

– Слушайте… – возмущенно начал Ковалев, но я перебила:

– Они вызовут его повесткой, и парень успеет подготовиться к разговору. Скажете, я не права? Ну так что, едем?

– Слушайте, завязывайте-ка вы со своей самодеятельностью! – рявкнул он. И сумел-таки произвести впечатление: и голос командирский, и решимости хоть отбавляй.

– Хорошо, – ласково ответила я. – Отвезу вас домой. Меня и так совесть мучает за то, что вы тратите на меня отпуск.

– Дело не в отпуске. Вы отвезете меня домой, а сами что будете делать?

– Ну… возможно, пойду в кино.

– Так я вам и поверил, – проворчал он. – Я должен понять это так: со мной или без меня, но вы с Талызиным все равно встретитесь?

– Рада вашей сообразительности.

– Вам никто не говорил, что милиции надо помогать, а не…

– Что, по-вашему, я делаю?

– Угораздило меня с вами познакомиться, – заворчал Ковалев. – Нажил себе геморрой.

– Да бросьте вы! На самом деле вы меня ждали, – хихикнула я.

Он едва не поперхнулся:

– В каком смысле?

– Расслабьтесь. В фигуральном. Просто я собралась сообщить вам, что я – девушка вашей мечты. Возражения есть?

– Прекратите надо мной издеваться. Я этого не заслужил.

– Извините, – дипломатично сказала я.

– Ваше «извините» – просто следствие хорошего воспитания. Сказали бы просто: иди к черту.

– Напраслину на девушку возводите, – принялась я канючить. – На самом деле я очень рада, что мы встретились. И вы мне нравитесь. Почему бы нам не перейти на «ты», кстати? Самое время, по-моему. Мы уже поучаствовали в драке, нашли труп…

– Твой юмор у меня уже в печенках!

– Привыкай, то ли еще будет.

– Звучит многообещающе. – Он усмехнулся, посмотрел на меня и вдруг рассмеялся. – Сворачивай налево. Знаешь, где улица Михайловская?

– Конечно, там плавательный бассейн. – Я свернула, с любопытством поглядывая на спутника. – Занятно наблюдать на твоем лице борьбу чувств.

– Да? Рад за тебя. А вот мне совсем не занятно. И даже наоборот.

– Брось. Ты не меньше меня хочешь во всем этом поучаствовать. Иначе с самого начала вел бы себя по-другому. Не болтался бы со мной в свой отпуск, а сообщил обо мне куда следует. Ребята из ФСБ быстро бы нашли способ от меня избавиться. К примеру, обнаружили бы у меня оружие и продержали в каталажке до выяснения обстоятельств и просветления мозгов.

– У тебя есть оружие? – испугался он.

– Нет. Главное, что оно есть у них.

– Ну и мнение у тебя об этих ребятах!

– Нормальное мнение. У них с юмором проблемы, а со всем остальным полный порядок.

Мы выехали на Михайловскую.

– Какой номер дома?

– Десять. Вон туда, в арку.

– Надеюсь, парень дома, и мы сможем встретиться.

– Давай договоримся… – начал он вновь беспокоиться, а я лучисто улыбнулась.

– Лучше не надо. Обожаю экспромты. Не злись. На самом деле, стоит мне о чем-то с кем-то договориться, как все летит к чертям. Возьми куртку, она сзади валяется.

Первая удача – домофон в подъезде отсутствовал, на двери был обычный кодовый замок. Ковалев, приглядевшись к нему, нажал три цифры, и дверь открылась. Нужная нам квартира находилась на втором этаже. Меня слегка знобило от волнения, хоть я и скалила зубы. Нашу встречу с господином Талызиным я представляла смутно, но надеялась, что некоторое мое врожденное нахальство не подведет. Глазка на двери не оказалось, и это я тоже сочла удачей. Позвонила, из-за двери послышались шаги, а потом прозвучал женский голос:

– Кто?

– Анатолий дома? – громко спросила я.

Дверь распахнулась. Девица лет двадцати смотрела на меня с любопытством, быстро переходившим в неприязнь.

– А вы кто? – спросила она, переводя взгляд с меня на Ковалева.

Тот легонько ее отодвинул и вошел в квартиру. Я шагнула следом.

– Он у меня куртку оставил, – сообщила я и сунула ей в руки куртку. Спросила сурово: – Его?

– Да… А где оставил-то?

– Он дома?

– Да, спит. А ты кто такая вообще?

– А ты?

– Я жена.

– Так он вроде не женат.

– Мы живем в гражданском браке. – Все еще держа куртку в руках, девица явно прикидывала: сразу мне в физиономию вцепиться или подождать объяснений. – Да кто вы такие? – не выдержала она.

– Я – девушка его мечты, а это мой брат. Где он спит? Если не возражаешь, верну куртку лично ему в руки, чтоб потом не болтал, что я ее заныкала.

Пока девица так и не решила, что ей делать, я направилась в спальню, кивнув Ковалеву:

– Присмотри за дамой.

– Я сейчас закричу, – честно предупредила она.

– Лучше не надо, – мягко ответил Ковалев. Мягко, но убедительно. Когда с тобой говорят таким голосом, как-то сразу начинаешь верить, что орать и вправду ни к чему.

Талызин спал поверх одеяла – без носков и рубашки, но забыв снять джинсы. Помещение не мешало бы проветрить. На наше вторжение парень внимания не обратил. Судя по стойкому запаху перегара, причина такой невнимательности была вполне уважительной. Однако, когда я прилегла рядом с ним на постель, он заворочался. Я ткнула его локтем в бок, он приподнял голову, мутно посмотрел на меня, а я улыбнулась и сказала:

– Привет.

– Привет, – буркнул Талызин, оглядел комнату, перевел взгляд на меня и вновь огляделся. Чувствовалось, что-то в его голове не укладывается. Наконец свое недоумение он смог выразить словами: – Ты здесь откуда?

– Я здесь с улицы.

– А почему?

– Потому что добрая.

– Кто?

– Я. Куртка по тебе скучала и домой просилась, я не могла ей отказать.

– Какая, блин, куртка?

– Твоя.

Он начал приподниматься, но тут в комнату вошел Алексей Дмитриевич. Парень сделал резкое движение, собираясь вскочить, но я ткнула его кулаком в солнечное сплетение, и он опять прилег.

– Где девушка? – спросила я Ковалева с беспокойством.

– Запер в ванной, – ответил он и вздохнул.

– Похвально. Ты знаешь способы втолковать парню, что дурака валять не в его интересах?

– Два десятка, – ухмыльнулся Алексей Дмитриевич и подхватил ремень, который валялся на полу возле кровати. Накинул его на шею парню, лежавшему на животе, и легонько потянул на себя.

– Класс, – кивнула я и наклонилась к самому лицу Талызина.

– Да вы кто, уроды? – возмутился он.

– Неудачная попытка. Соображай быстрее. Я вернула твою куртку, так кто я?

– Дура ты припадочная. Да я тебя… – Он хотел схватить ремень руками, но Ковалев уперся коленом в его спину и предупредил:

– Лучше не рыпайся.

Я уже отметила, Ковалев мог быть очень убедителен. Парень положил руки перед собой и задышал ровнее. Я скомандовала:

– Отвечать на вопросы сразу, без запинки, а главное, без вранья! Зачем вам понадобилась девчонка?

– Какая… – договорить он не успел, дернул головой и захлопал рукой по кровати, как борец, признавая поражение. Ковалев ослабил хватку. – Да мы и знать не знали ни о какой девчонке.

– А чего возле ее квартиры вертелись?

– Ну…

– Попробуй соврать, и станешь инвалидом. У вас пенсия по инвалидности полагается?

– Меченый велел за квартирой смотреть, – покаянно сообщил Талызин.

– Зачем?

– Откуда мне знать? Велел приглядывать, вот и приглядывали.

– Что, велел просто на окна таращиться?

– Сказал, может появиться мужик. Только сам не верил, что появится.

– Поясни.

– Я слышал, как он одному пацану говорил: «Дурака валяем, не придет он».

– Кто он?

– Мужик.

– Что за мужик-то, придурок?

– Мне чо, докладывают? Я человек маленький. Витька, может, знает, а я ничего.

– Витька у вас за старшего?

– Да.

– Колись дальше.

– Дальше… Целый месяц возле дома проторчали – кроме ментов, никто квартирой не интересовался. Меченый злился, что ерундой страдаем, и велел с этим завязывать.

– Меченому кто приказал?

– Он мне не докладывает, – разозлился парень.

– Конспиратор, – съязвил Ковалев. – Что дальше?

– Я и думать об этой квартире забыл, вдруг едем, а там свет в окошке и тачка с чужими номерами во дворе. Ну, решили узнать, кто пожаловал. Вот и все.

– Меченому об этом доложили?

– Само собой.

– А он что?

– Сначала разозлился, орал: мол, упустили и все такое. Велел из-под земли тех людей достать. Ну, узнали, что девка в «Заре» живет. А он сегодня вызвал и сказал, чтоб не рыпались.

– То есть девушка вам теперь неинтересна?

– Мне она и раньше была ни к чему.

– За ее машиной кто следил?

– Я не следил. И ничего об этом не знаю.

Ковалев взглянул на меня. В глазах его читалось недовольство, мол, что я тебе говорил, ничегошеньки он не знает. Я достала фотографию Петрова и сунула страдальцу под нос.

– Это кто?

– Откуда мне знать? Первый раз вижу.

Я кивнула Ковалеву, он натянул ремень, а Талызин вновь хлопнул рукой по матрасу.

– Да блин! Правда не знаю.

– А кто жил в квартире, за которой следить велели, знаешь?

– Девка, которую зарезали.

– И какое дело Меченому до девки?

– Не объяснял. Знаю только, что очень злился, когда ее пришили. Орал, что девку проворонили, а надо было глаз с нее не спускать.

Это, признаться, удивило.

– Так-таки ничего не знаешь? – ехидно спросила я.

Парень шмыгнул носом, подумал и сказал неохотно:

– Болтали, что вроде у одного крутого дяди сына зарезали, он поквитаться хотел и обратился к нашим за помощью.

– Девка-то здесь при чем? – удивился Ковалев.

– Мне не докладывают. Должно быть, что-то знала.

Мы переглянулись с Ковалевым, он пожал плечами на мой немой вопрос. Особо стойким парнем Анатолий Талызин не выглядел, так что, скорее всего, он действительно ничего больше не знал. Я сокрушенно вздохнула и махнула рукой. Ковалев отшвырнул ремень в сторону.

– Значит, так, юноша. О том, что у тебя были гости, помалкивай. Это, кстати, в твоих интересах. Вряд ли Меченому понравится, что ты выбалтываешь его секреты. Подругу из ванной освободи. И не вздумай дурака валять, себе дороже.

– Мы еще с тобой встретимся, – буркнул Талызин едва слышно, но Ковалев услышал.

– Возможно. Только вряд ли тебе повезет, как сегодня. Не каждый день я добрый.

Мы спешно покинули квартиру.

– Ты был на высоте, – не удержалась я. – Этому в армии учат?

– Там много чему учат. Не могу разделить твоей радости. Ничего толком не узнали, а вот неприятности нам обеспечены.

– Кое-что мы все-таки узнали. Если парень не врет, вряд ли Меченый причастен к гибели Светки. Иначе довольно странно выглядит, что он сокрушался, когда парни ее проворонили.

– А если принять во внимание, что Светлану и двоих мужчин, предположительно, убил один и тот же человек, то выходит, что к убийствам Меченый не причастен.

– Более того – он предполагаемого убийцу сам ищет, оттого и за Светкой приглядывал, но убийца его опередил.

– Что ж, возможно, – кивнул Ковалев. – Дело за малым: узнать, кто он такой, этот самый убийца.

– Меченый наверняка знает, – усмехнулась я.

– Надеюсь, с ним беседовать ты не собираешься, – насторожился Ковалев. Слово «беседовать» он выделил издевательской интонацией.

– Я бы побеседовала, да, боюсь, он будет против.

– Куда ты едешь? – догадался наконец спросить Алексей Дмитриевич, оглядываясь.

– К твоему дому.

– Ага, – согласно кивнул он. – Я вот что подумал: может, тебе сегодня остаться у меня?

– В качестве дамы сердца? – изобразила я легкий восторг.

Мой спутник тяжко вздохнул.

– Тогда поезжай в гостиницу, – сказал он. – Провожу тебя до номера.

Я хотела ответить, что проводы его вряд ли помогут. Но, так как пока решила помалкивать о вчерашних гостях, благоразумно ничего не произнесла, кивнула и направилась в гостиницу.

Он вошел вместе со мной в номер, проверил его и вознамерился удалиться.

– Мы еще не наметили план боевых действий на завтра, – бросила я ему вдогонку.

– С этим ты одна прекрасно справишься, – отмахнулся он.

Я пожала плечами, заперла дверь и завалилась на кровать. Разглядывала потолок и размышляла. Что мы имеем? Четыре зверских убийства… Лично я не склонна считать их работой маньяка, у убийцы явно есть цель. Местная братва наблюдала за Светкой. Вопрос: зачем? Вероятный ответ: она каким-то образом вышла на интересующего их человека. На убийцу? Возможно, если была убита тем же зверским способом, что и двое мужчин. Далее. У меня появляются ребята с фотографией, где я запечатлена с Валеркой. Они думают, что на фотографии Светка. Удивляться нечему, она стояла у нее на столе и была размещена в Интернете с трогательной надписью «Я и мой друг». Стоп… Светка утверждала, что фотографию у нее украли, и даже обвиняла в этом коллег. Теперь выясняется: ее действительно украли. И скорее всего – парни Меченого. Значит, интересовал их Валерка. То есть человек, которого я знала под этим именем. Светка погибла, а парни зачем-то приглядывали за ее квартирой. Надеялись, что ее друг появится? Странная идея. Если только он не оставил у нее что-то такое, из-за чего и рискнуть не грех. Весьма сомнительно. Милиция обнаружила тайник… правда, с какой-то ерундой. Но ведь кто-то мог их опередить – изъял документы и заменил энциклопедией по черной магии. Чепуха. Валерка ничего не мог оставить, потому что со Светланой не был знаком, раз на фотографии я, а не она. Но Меченый этого не знает. Или знает. Тип вроде Меченого явился бы к Светке и вытряс из нее душу со всей правдой. Вместо этого он предпочел за ней следить и очень рассердился, узнав о ее убийстве.

Конечно, можно предположить, что ее убил Валерка. Только зачем ему это, раз они незнакомы? Стоп. А если она знала о нем больше, чем я? Ведь она следила за мной. Откуда-то ведь у нее появилась моя с Валеркой фотография. Могла следить и за ним. Представить себе Валерку вспарывающим кому-то живот я была не в состоянии. Он добрый, интеллигентный парень, с чувством юмора и здравым смыслом. Правда, этот чудный парень бросил меня, не соизволив поставить в известность о своих планах…

Был еще вариант, о котором я думать боялась. Труп в Питере. Но тогда выходит, что Меченый о трупе не знает, иначе бы не искал Валерку. А с чего я взяла, что его ищут? Их интересовало, кто он. Есть еще некий крутой дядя, у которого, предположительно, зарезали сына, и он решил поквитаться. Я могла бы позвонить в Питер и узнать, что это за труп и когда он был обнаружен. Дело нескольких минут, стоит лишь снять трубку. Но тогда придется объяснять, что я делаю здесь, в родном городе. А вот что: гощу у родственников…

Слишком мало было у меня сведений, для того чтобы правильно оценить ситуацию. Надо как-то заставить двигаться всех, кто причастен к этому делу. Вот тогда… Легко сказать, заставить. Выход один: наудачу дергать за все ниточки, которые мы смогли обнаружить. Еще эта мистика… Что здесь от Светкиного больного воображения, а к чему следует присмотреться? Придется вплотную заняться «Белыми облаками»… а мною займутся парни Меченого. Даже если мальчик Толик промолчит о нашем визите, они на всякий случай будут за мной приглядывать. Толик сказал: после того, как они установили, что я живу в «Заре», Меченый успокоился и даже приказал наблюдение снять. А вчера вечером у меня объявились гости. Были вполне вежливы и не возражали против моего присутствия в городе…

Они следили за Светкой, надеясь, что интересующее их лицо появится. Если учесть, что мы с ней здорово похожи, то, скорее всего, я выполняю роль живца. За что им большая моя благодарность. Что ж, моего мнения не спросили… А я и не возражаю.

Мои размышления были прерваны стуком в дверь. Я приподнялась, прислушиваясь и прикидывая, кто мог заглянуть ко мне на огонек. Ковалев? Он производит впечатление воспитанного человека, непременно бы позвонил. Хотя сегодня он без мобильного, а дело может быть срочным. Ребятам Меченого вряд ли придет в голову стучать в дверь, хотя кто их знает.

С большой неохотой я подошла, осторожно повернула ручку, а затем резко открыла дверь. На пороге стоял воришка в бейсболке и проникновенно мне улыбался. Он даже вообразить не мог, как я ему обрадовалась. Судя по его физиономии, наши мысли о том, какой должна быть эта встреча, были несхожи. Он продолжал расточать улыбки, а я въехала ему коленом в пах, а когда он с воплем согнулся, добавила все тем же коленом по физиономии.

– Ой, мамочка! – жалобно охнул он.

Я ухватила его за шиворот, втащила в номер и закрыла дверь, после чего наподдала ногой пониже спины, и весельчак в бейсболке устроился аккурат на коврике возле кровати. Я стояла в дверях и ждала, что будет дальше. Красавчик полежал немного, потом приподнял голову и укоризненно взглянул на меня.

– Разве девушки так себя ведут? – с упреком спросил он.

– Конечно! Именно так они себя и ведут, когда их ограбит какой-нибудь придурок, – убежденно ответила я.

Парень сел, вытер разбитый нос, увидел кровь на руках и предпринял попытку рухнуть в обморок. То есть снова устроился на коврике, поглядывая на меня. Я шагнула к телефону, и мой воришка сразу ожил.

– Кому собралась звонить?

– Ментам, конечно. Уверена, встреча с тобой их порадует. Я даже не удивлюсь, если они ждут ее давно и с нетерпением.

– Вот уж глупость, – буркнул он, поднимаясь. Достал из кармана рубахи мой кошелек и бросил его на кровать. – Можно я умоюсь? – спросил жалобно.

– Валяй.

Он исчез в ванной, а я заглянула в кошелек. Вроде бы все на месте. Я убрала его в сумку, и тут из ванной появился мой «гость». Он и сейчас улыбался, но без былого энтузиазма и даже с сомнением.

– Я занял у тебя сто рублей, – сообщил он. – Отдам попозже. Можно?

– А у меня есть выбор? – проявила я любопытство.

– Нет, конечно, – вздохнул он. – Сейчас дела не очень.

– А раньше?

– Что раньше?

– Что было с твоими делами раньше?

– Нормально было. – Он плюхнулся на кровать и взглянул с лукавством. Совершенно неотразимая мордаха, и даже разбитый нос ее не портит. – Извини, что я свистнул кошелек, – опустив глаза, начал он. – У меня положение… короче, хуже не бывает. Деньги нужны… короче, вилы. А тут сумка твоя на виду, ну я и… первый раз в жизни…

– Разумеется, – усмехнулась я. – А чего вернул бабки, если вилы?

– Так ведь совесть совершенно замучила. Девушку обокрал. Красивую. Просто сам себя не уважаю. А тут еще в кошельке карта гостя. Думаю, осталась девушка в чужом городе без бабок, без кредитки… Короче, совесть задолбала. Пришлось сюда идти. Тебя Света зовут, да? А меня Пашка.

– Годов-то тебе сколько? – усмехнулась я. – А до сих пор все Пашка?

Он поднялся, поклонился и сказал с чувством:

– Рагужинский Павел Ильич.

– В каком полку служили? – спросила я.

– Чего? – Он тут же засмеялся. – Я заметил, ты с чувством юмора. Слушай, а ты не могла бы дать мне взаймы еще двести рублей?

– Что такого полезного для себя ты собираешься сделать на эти деньги?

– Ну… я еще не решил. Однако, когда в кармане есть хоть какая-то мелочь, чувствуешь себя намного лучше.

Я достала из кошелька тысячу и протянула ему:

– На. И исчезни. Навеки. Не то ментам сдам.

– Нет, мне столько не надо. Опять совесть замучает.

– Тогда просто проваливай.

– Знаешь, ты не очень доброжелательная девушка. Извини, но иногда ты мне напоминаешь моего сержанта в армии. Тот тоже был скор на расправу. И ни малейшего сочувствия.

– Тебе не сочувствие, тебе пинок нужен.

– Вот примерно так он и говорил. В конце концов, ты могла бы быть и поласковее, если уж я вернул тебе кошелек и занял-то всего сто рублей.

– Я тебя уже поблагодарила. Могу добавить, если хочешь.

– Слушай, а ты чем занимаешься в жизни?

– Переводами.

– Чем?

– Перевожу книги с английского и немецкого.

– Серьезно? Здорово. Я в школе тоже английский учил.

– Рада за тебя. Тебя проводить до двери или ты сам дорогу найдешь?

– Давай так. Ты накормишь меня ужином, а я забуду твою грубость и мой расквашенный нос. Тут рядом кафешка дешевая, я тебе обойдусь в сущие копейки. Очень кушать хочется. Помоги, а?

Я взяла куртку и кивнула:

– Хорошо, идем.

– Я верил: есть в тебе что-то доброе, светлое и отзывчивое.

Мы вышли из номера и направились по коридору к лифту.

– Кафешка через дорогу, – продолжал трещать он.

– Зачем нам кафешка? Так и быть, накормлю тебя в ресторане.

– В таком виде я не могу отправиться с дамой в ресторан. Забыл забрать из химчистки смокинг, так что в следующий раз.

– Следующего раза не будет.

– Ты разбиваешь мне сердце такими словами. Давай ты возьмешь меня за руку.

– Боишься хулиганов?

– Просто ты мне нравишься.

– Тебе нравятся девушки, которые бьют тебя по носу?

– Мне нравятся девушки, которые могут постоять за себя.

Кафе напротив выглядело вполне прилично. Мы устроились за столиком, покрытым скатертью в клетку, Пашка принялся изучать меню, а я за ним наблюдать. Когда он не скалил зубы, выглядел вполне разумным человеком. В какой-то момент я даже решила, что он может быть старше меня.

– Тебе сколько лет? – спросила я.

– Двадцать пять, – поднял он голову.

– Врешь, – сказала я скорее из вредности.

– Тогда двадцать семь. Подходит? А тебе сколько? Ладно, я сам отгадаю. Двадцать три. Нет, пожалуй, больше: ты совсем лишена романтизма.

В этот момент он вдруг уставился в окно, невольно поморщился и потерял интерес к разговору, хотя и продолжал что-то болтать.

– Это у меня от природы, – ответила я, пытаясь проследить его взгляд. За окном не было ничего интересного, если не считать темно-зеленого джипа, который замер на противоположной стороне улицы. Тут двери кафе распахнулись, и в зал вошел молодой человек внушительной комплекции, на мгновение задержав взгляд на моей особе. Он прошел к соседнему столику, официантка метнулась к нему, он попросил стакан минералки и заскучал.

Мой спутник заметно нервничал, хоть и продолжал расточать улыбки. Принесли заказ, он поспешно съел свой ужин, поглядывая то на джип, то на парня за соседним столом. На аппетите его нервозность никак не сказалась, но чувствовалось, что жизнь его в настоящий момент не радует.

Я отошла к бару взять чашку кофе, досадуя, что согласилась пойти с этим типом в кафе. Ясно, что заводить с ним знакомство не самая удачная идея, особенно сейчас. Любопытство любопытством, но и осторожность не помешает. Только я вернулась за столик, как Пашка заявил:

– Отлучусь на пару минут, если не возражаешь. – И скрылся в направлении туалета.

Минут двадцать я терпеливо ждала его возвращения, потом проверила кошелек. Он был на месте, и его содержимое тоже. Я могла расплатиться и уйти, забыв и думать об этом придурке, но все-таки было интересно, что он затеял. Поэтому я отправилась в туалет.

Здесь было всего две кабинки, мужская и женская. Дверь в мужскую была приоткрыта. Оглядевшись и никого не обнаружив в пределах видимости, я открыла дверь пошире. Кабинка пуста. Над умывальником открытое окно.

– Идиот, – констатировала я и вернулась за стол. Позвала официантку, чтобы расплатиться, и тут у меня зазвонил мобильный. Номер высветился незнакомый, зато голос я узнала сразу.

– Это я, – сказал Пашка, точно сделал мне подарок.

– Ты звонишь из туалета? – спросила я.

– У тебя еще одна попытка… Эй, послушай меня, я сейчас в Кировском переулке… Черт, ты не знаешь, где это. Короче, выйдешь из кафе и дойдешь до перекрестка, там свернешь налево, а потом опять налево в первый переулок. Увидишь церковь, а рядом пятиэтажный дом, войдешь в первый подъезд, код 125. Запомнишь? Жду.

– Жди, – ответила я ласково.

– А дождусь? – насторожился он.

– Вряд ли. Ты придурок и мне надоел.

– Я тебе кое-что покажу. И ты убедишься, что вовсе я не придурок. Я почти что гений.

– Рада за тебя.

– Светка, я серьезно…

– Насчет гения?

– Тот тип, что устроился рядом, все еще там?

Я на всякий случай оглянулась и ответила:

– Ага.

– И джип стоит?

– Все здесь, только тебя нет.

– Загадочно, – изрек он. – Ладно, разберемся. Давай сюда.

– Нашел дуру, – удивилась я.

– Светка, кончай, а? Сначала узнай, в чем дело, а потом язви.

– Не хочу я ничего знать, – упрямилась я, потому что в самом деле не хотела.

– Если выяснится, что я тебя зря из кафе выдернул, можешь въехать мне по носу еще раз.

– В этом можешь не сомневаться, – заверила я и вздохнула.

Стало ясно: я пойду в этот самый переулок, хотя сама не могла ответить, за каким чертом. Не иначе как из-за личного обаяния Пашки. Хоть он и выглядел абсолютным придурком, но что-то подсказывало мне, что он далеко не так прост.

В общем, я расплатилась и вышла из кафе. Не торопясь дошла до светофора на перекрестке, свернула, затем опять свернула и оказалась в нужном переулке. Собственно, попасть сюда можно было прямо с площади через проходные дворы, но я решила строго следовать инструкциям.

Набрала код, открыла дверь подъезда и, помедлив, вошла, ожидая подвоха. Пашка парень неожиданный, к тому же вполне мог желать поквитаться за разбитый нос. Только я захлопнула дверь, как услышала его голос.

– Давай быстрее, – позвал он с лестницы. Я поднялась на один пролет. Он стоял сбоку от окна, буркнул: – Поднимемся выше. – И стал быстро подниматься, придерживаясь стены.

Мне очень хотелось дать ему по носу, но я решила быть терпеливой. Мы миновали последний этаж, впереди была лестница на крышу, к ней Пашка и направился.

– Быстрее, – поторопил он. Открыл дверь ключом, что показалось мне занятным, и мы оказались на крыше. – Пригнись и смотри внимательно, – посерьезнел он, хотя и до этого выглядел чрезвычайно деятельным.

– Куда?

– В переулок.

– Что особенного в переулке?

– Джип, – пожал он плечами.

И в самом деле теперь в переулке возник тот самый джип, что стоял возле кафе. Из него появились двое парней, один из которых, кстати, несколько минут назад сидел в кафе, и направились к дому. Первый замер на углу так, чтобы, выходя из подъезда, его нельзя было увидеть, второй прошел во двор. Парни действовали очень осторожно и, без всякого сомнения, профессионально.

– И ты вытащил меня из кафе, чтобы я любовалась на каких-то идиотов? – возмутилась я.

В первое мгновение Пашка растерялся, хлопнул длинными ресницами. Я даже подумала, не зарыдал бы он от великой обиды. Потом физиономия парня приобрела недовольное выражение, и гневался он, как выяснилось, на меня.

– Не скажешь, что им от тебя надо?

– Кому? – в свою очередь растерялась я и тоже хлопнула ресницами.

– Между прочим, эти типы тебя пасут.

– Серьезно? А зачем?

– Откуда мне знать? Может, у тебя в сумке килограмм героина, а может, ты пришила кого ненароком.

– В сумке у меня кошелек, в чем ты мог убедиться. С «пришить» – тоже пальцем в небо, но желание есть. А что это за типы?

– Похоронная команда. Вон тот, мордастенький, что в кафе сидел, Вова Шалый, милейший человек. Одному парню отрезал руку за то, что тот деньги вовремя не вернул. Тот, что в тачке остался, по кличке Гризли, вообще душка. Говорят, запросто может разрубить человека на куски.

– Ты чего девушку пугаешь? – обиделась я.

– Я не пугаю, я хочу знать, что таким типам от тебя надо?

– Почему от меня? Может, это ты им приглянулся.

– Когда я тачку в окно увидел, тоже так подумал. И почувствовал себя очень неуютно. Но Шалый не сгреб меня в охапку, а сделал вид, что вовсе меня не знает. Не подумай, что это меня огорчило, но слегка сбило с толка. Чего б ему сидеть и глазеть, как я ужинаю с девушкой, а Гризли тосковать в машине? Поэтому я тихо удалился и решил посмотреть, что будет дальше.

– И что?

– А ничего. Я в сортире сидел, а они с места не сдвинулись.

– Может, они решили не суетиться и проследить за мной, уверенные, что я отправлюсь прямиком к тебе?

– И не мечтай. Как только ты покинула кафе, они очень осторожно припустили следом.

– Это подтверждает мою догадку, – кивнула я.

– Я же сказал: не мечтай. Если бы им был нужен я, они тряхнули бы тебя как следует, и на счет «два» ты бы им сказала, где меня найти. Так что за дела у тебя с этими парнями?

– А у тебя? – Он нахмурился, а я продолжила: – Я уяснила, что один из них Шалый, а другой Гризли, и теперь даже знаю, чем они знамениты. Кстати, откуда тебе известен номер моего мобильного?

– Так ведь твой телефон на столе лежал. Пока ты брала кофе в баре, я позвонил с твоего на свой, и вот он, номер. Мне надо было смываться, а я не мог уйти, не сказав тебе «спокойной ночи» и не пожелав приятных снов. Ты вообще могла уехать. И как бы я стал тебя искать?

– Зачем меня искать?

– Затем, что понравилась.

– Когда?

– Еще в машине. Но тогда не очень. А чем больше я на тебя смотрю, тем больше ты мне нравишься. Не зря меня потянуло отдать кошелек. А когда я тебя разглядел как следует… Короче, ты мне нравишься, и я не хотел, чтобы ты исчезла из моей жизни. Кстати, нам пора смываться отсюда. Они могут заподозрить неладное.

– И что?

– Понятия не имею. Ты же не говоришь, с какой такой стати они за тобой топают. Если честно, мне совсем не хочется попадаться им на глаза.

– Хорошо. Давай выбираться. Только как?

– Это просто, – осчастливил меня Пашка. – Быстренько спускаемся в подвал. Лишь бы эти гады раньше времени в подъезд не сунулись.

Мы спустились, стараясь, чтобы нас не увидели в подъездное окно. От двери в подвал у Пашки тоже был ключ. Узким коридором мы прошли в самый конец, где была еще дверь, запертая на засов.

– С той стороны она заколочена крест-накрест, – шепнул он. – Но пролезть можно. Они доски наверняка проверили, прибиты крепко, так что считают, что дверь заделана наглухо, и здесь топтаться не будут. Рядом кусты и труба. Ждешь в ней.

– В трубе?

– Она большая. Выйдем в соседний двор, а там сразу в переулок. Ну, давай.

Он приоткрыл дверь, бросил взгляд на улицу, кивнул, и я полезла в узкую щель. Собственно, прятаться от Гризли особого повода я не видела, но решила последовать Пашкиным советам.

Через мгновение я была в кустах, а затем и в трубе, в ней можно было идти согнувшись. Почувствовав движение сзади, я оглянулась и смогла убедиться, что Пашка топает следом. Соседний двор выглядел невероятно грязным, траншея, которая для трубы, скорее всего, и предназначалась, разделила двор пополам. Разбежавшись, мы ее перепрыгнули и вскоре вышли в переулок.

– Лучше поторопиться, – напомнил Пашка. – Они на тачке, и прочесать район им ничего не стоит.

Дитя подворотен лихо вышагивал рядом, и я не удержалась, спросила:

– А не староват ты для всего этого?

– Для чего? – вроде бы обиделся он.

– Ну, для крыш, подвалов и прочего.

– Так ведь нужда заставляет. Не по собственному желанию…

– А по божьей воле, – подсказала я.

– Вон там беседка, за деревьями нас вряд ли увидят.

Беседка с вазонами по углам выглядела образцово, скамейка в ней тоже оказалась в полной сохранности. На ней мы и устроились.

– Ну вот, дорога далеко, мы их увидим, они нас не сразу. Можно поговорить.

– Валяй, я слушаю, – кивнула я.

– Слушает она, – хмыкнул Пашка, взглянув на меня с недовольством. – Между прочим, я изнываю от любопытства. Что у тебя за дела такие?

– Продолжай изнывать, потому что никаких дел у меня нет. Парней вижу впервые и очень сомневаюсь, что им нужна я.

– Ты же журналистка, может, какой матерьяльчик собираешь, который мог не понравиться Меченому.

– Кто такой Меченый?

– Корчит из себя крутого, а сам ишачит на дядю по фамилии Строев. О таком тоже не слышала?

– Нет, – покачала я головой, но теперь приглядывалась к Пашке и слушала его с удвоенным интересом.

– Тяжелый случай.

– Ты так и не сказал, сам-то чего от них бегаешь?

– Деньги должен.

– Сколько?

– Две тонны.

– Немного.

– Как для кого. Где их взять-то?

– Зачем же занимал?

– Не занимал, – вздохнул он. – Проиграл. Фатально не везло.

– А теперь Гризли за тобой охотится?

– Не каркай, – одернул он. – Гризли такой ерундой не занимается. У него дела покруче. Говорят, он даже на Меченого поплевывает, считает, что они вроде как на равных. Но когда я сегодня этих двоих увидел, то перепугался. Хрен знает, вдруг все-таки за мной.

– А почему «похоронная команда»?

– А до тебя не дошло? Потому что им человека убить – раз плюнуть.

– И эти типы зачем-то увязались за мной. Ужас.

– Что-то ты особо испуганной не выглядишь, – сказал Пашка недовольно.

– Это по глупости, – утешила я. – Когда начну соображать, с какой стати они на меня тратят свое драгоценное время, непременно испугаюсь. Ну что ж, спасибо за интересный вечер.

Я поднялась со скамьи, а Пашка несказанно удивился:

– Куда это ты?

– В гостиницу. Мне спать пора.

– Ты что, с ума сошла? А как же эти?

– Хоть убей, но пока я не вижу причины их бояться. Прежде чем оттяпать мне руку, они должны хотя бы сказать за что.

– Ты морочишь мне голову, – недовольно заметил парень.

– Зачем? Ты же мой спаситель. Я готова открыть тебе душу, но там ничего интересного.

– А зачем ты вообще сюда приехала?

– Подругу у меня убили.

– Что?

– Что слышал. Несколько месяцев назад. Журналистка Светлана Старостина. Газеты читаешь?

– Ох ты, черт… И что тебе это убийство? – заволновался он.

– Само убийство ничего. Хочу написать о Светлане, о ее жизни. Собираю материал.

– И ты еще говоришь, что понятия не имеешь…

– У тебя есть причины думать, что Меченый причастен к ее убийству?

– Ну… если парни за тобой топают. Я бы на твоем месте хорошо подумал, стоит ли оставаться в городе.

– Спасибо, займусь этим на досуге. Я не сдала тебя ментам, а ты меня спас от злодеев. Надеюсь, теперь мы в расчете.

– Я тебя провожу, – поднимаясь со скамьи, сказал Пашка. – Ты выглядишь такой беззащитной… – Тут он потрогал свой нос и добавил: – Пока не познакомишься с тобой поближе.

– Ты оставил меня без денег, и я малость огорчилась. Зато я накормила тебя ужином.

– Ладно, мы квиты. А ты занятная. Другая девчонка принялась бы кудахтать: «Что же делать?» и все прочее, а ты спокойненько двигаешь в гостиницу.

– Это же по глупости, а не от избытка отваги.

В переулке мы задержались – джипа возле гостиницы не было. Вряд ли Гризли затевал военные действия, скорее просто намеревался проследить, чем я занимаюсь. Однако присутствие по соседству похоронной команды все-таки тревожило. Возле дома Агнессы видели троих парней на иномарке… Правда, это был не джип, но все равно мне стало тревожно. Убийство Агнессы зверское. А к чему такая жестокость? Что это, акт устрашения или парни просто психи, которым нравится кровь? Однако одно с другим не вяжется: если Меченый не причастен к убийству Светланы, значит, и Агнессу ему нет смысла убивать. Или есть? Я тяжко вздохнула.

– Хочешь, останусь у тебя? – спросил Пашка, расценив мой вздох по-своему.

– Вы что, сговорились, что ли?

– В каком смысле?

– Пока, – махнула я рукой. – Старайся не увлекаться азартными играми.

В номер я все-таки входила с осторожностью. Но на сей раз обошлось без гостей. Я прошлась, постояла у окна, потом включила свет. Вдруг навалилась страшная тоска. Моя поездка сюда, да что там – сама моя жизнь показалась ненужной.

– Вот только этого не хватало! – с досадой буркнула я и пошла в душ.

В девять утра меня разбудил Ковалев.

– Есть новости, – сказал отрывисто. – Заеду через полчаса.

Пришлось подниматься. К его приходу я уже чувствовала себя вполне сносно, даже успела позавтракать в кафе, тут же, в гостинице. В дверь постучали, я крикнула «да», и Ковалев вошел.

– Дверь лучше запирать, – заметил ворчливо.

– Я тебя ждала.

– Все равно лучше запирать.

– Новости опять скверные? – приглядываясь к нему, задала я вопрос.

– Нормальные. Сделали вскрытие, и оно подтвердило диагноз врачей. Но вдова вице-губернатора настаивает на том, что его отравили.

– Выяснили, что он делал накануне?

– Всю последнюю неделю расписали по минутам.

– И что?

– Теоретически, конечно, могли отравить, – пожал он плечами. – Во вторник он был в японском ресторане в компании своего приятеля Дмитрия Федоровича Гусельникова.

– Чем интересен этот Гусельников?

Ковалев вновь пожал плечами.

– Да ничем особым. Бизнесмен средней руки, занимается строительством. Они вроде бы школьные приятели.

– Тогда чем привлек внимание этот обед?

Он взглянул исподлобья и ответил не сразу.

– Занятен выбор ресторана.

– Вице-губернатор терпеть не мог японскую кухню?

– Об этом ничего не знаю. Зато точно знаю, что принадлежит ресторан некоему господину Яровому, у которого с вице-губернатором большие проблемы. Впрочем, Яровому много чего принадлежит в нашем городе, о ресторане вице-губернатор мог и не знать.

– Яровой… – повторила я. – Что-то я о таком не слышала.

– Он появился в городе пять лет назад, когда купил химзавод, точнее, то, что от него осталось. Завод сейчас стабильно работает, а Яровой успел еще кое-что купить.

– И в каком месте пересеклись его интересы с вице-губернаторскими?

– Идет нешуточная борьба за фирму «Полимерсинтез». Настолько нешуточная, что… что господин Яровой мог всерьез задуматься, не избавиться ли от вице-губернатора? – закончил мысль Алексей Дмитриевич. Он развел руками с таким видом, точно хотел сказать: «Пути господни неисповедимы».

– А интересы Гусельникова и Ярового нигде не совпадали?

Ковалев вновь одарил меня проницательным взглядом.

– У Ярового бензозаправка на участке, который выделили под строительство Гусельникову.

– Как Гусельников себя чувствует?

– Нормально.

Я не стала язвить по поводу осведомленности Ковалева, памятуя отношение к нему коллег. От своих, как известно, нет секретов, могли шепнуть и о результатах вскрытия, и о прочем.

– Если бы его отравили, в организме наверняка обнаружили бы яд, – сказал он задумчиво.

– Необязательно. Яд мог быть длительного действия, состояние вице-губернатора ухудшалось постепенно, а он к врачу не обращался. За неделю следы яда… Не дает покоя иголка в сердце? – спросила я с улыбкой, перебив саму себя.

– Не дает, – нахмурился Ковалев. – Глупость, разумеется. Но как-то так… свербит.

– Вот-вот. У меня тоже свербит. Я говорила, с этой чертовщиной не все так просто. Кстати, вчера смогла убедиться, что вызвала интерес у людей Меченого.

– О, черт! – досадливо выругался Алексей Дмитриевич. – Они что, были здесь?

– Я отправилась прогуляться, а они меня сопровождали.

– Откуда уверенность, что это его ребята?

– Один мой приятель узнал среди них двоих: Шалого и Гризли. Слышал о таких?

– Имел удовольствие. Гризли психопат, посадить его все никак не удается. Одна надежда, что его свои пристрелят. А что за приятель? – Голос Ковалева звучал ровно – почему, в самом деле, и не быть у меня приятелю, – но взгляд был весьма красноречив.

– Забавный такой парнишка… случайно познакомились, – не стала я вдаваться в детали.

– И он узнал Гризли и Шалого? А чем занимается забавный парнишка?

– В карты проигрывает.

– Понятно. И ты с ним вчера прогуливалась?

– Но тебя-то не было, – улыбнулась я еще шире, очень надеясь, что за эту улыбку он простит мне что угодно.

– Знаешь что, переезжай ко мне.

– Без росписи? Мама бы это не одобрила.

– Я серьезно, – не обращая внимания на мою шутку, сказал он. – На гостинице сэкономишь, а главное, я буду чувствовать себя намного спокойнее.

– Раз я под присмотром?

– Ага. Если уж в деле появился Гризли, с тебя нельзя спускать глаз.

– Лучше, если твое начальство не будет в курсе, что наши отношения зашли так далеко. Тебе и без того не миновать хорошей головомойки.

Ему мой ответ не понравился, но возражать он не стал.

– То, что они появились, неудивительно, раз уж мы сами сунулись к Талызину.

– Я думаю, мое сходство со Светкой навело их на определенные мысли, и они пытаются поймать кого-то на живца. Вот только кого?

– Надеюсь, все же не психа, который вспарывает людям животы. Светлану они проворонили и… – Тут он нахмурился и взглянул сурово, точно это не они, а я Светку проворонила.

– Не каркай, – попросила я вежливо. – К тому же у меня есть ты. Есть?

– Есть. Предлагаю еще раз: переезжай ко мне. Мы явно недооцениваем реальную опасность.

– Не запугивай меня, я и так боюсь. Что там с убийством Агнессы?

– У следствия нет оснований предполагать, что убийство Светланы и убийство Агнессы совершил один и тот же человек. Хотя способ такой же изуверский, – не удержался он. – По поводу графика, на который ты обратила внимание. Оказывается, она работала сестрой милосердия, есть у нас сестринство при епархии. Так вот, сестры безвозмездно работают там, где всегда проблемы с медицинским персоналом: в домах инвалидов и престарелых, в психиатрических больницах. Она как раз работала в приюте для душевнобольных.

– Надо бы заглянуть туда, – кивнула я.

– Я звонил, договорился с главврачом. – Ковалев перевел взгляд на часы. – Она ждет нас через сорок минут.

– Ты больше не считаешь, что мы тратим время на ерунду? – не удержалась я.

– Если честно, я не знаю, что и думать.

До приюта мы добирались довольно долго. По дороге Ковалев объяснил, что открыт он был шесть лет назад, это не психушка в обычном понимании, скорее санаторий для душевнобольных. Если за них есть кому платить, они могут здесь жить годами. Приют существует за счет пожертвований, то есть всецело зависит от спонсоров. Правда, в них, похоже, недостатка нет.

Здание приюта было очень старым. Когда-то это был дом купца Мытищева, потом он отдал его под странноприимный дом. На территории кладбища, рядом с которым жил купец, стояла церковь XVI века с чудотворной иконой. Чтобы увидеть ее, в праздники сюда собиралось огромное количество народа, так что дар купца был весьма кстати. После революции церковь взорвали и на ее месте воздвигли памятник революционерам, погибшим в царских тюрьмах, а в доме попеременно были то конторы, то фабрика игрушек и, наконец, мастерская по изготовлению памятников. Кладбище, которое оказалось в черте города, вызывало постоянные споры. Никто не знал, что с ним делать. Предлагали превратить его в парк, но идея была настолько бредовая даже в те годы, что не прижилась. Потом предлагали восстановить церковь, но с этим тоже не спешили. Пока велись споры, кладбище продолжало существовать само по себе. На нем до сих пор иногда хоронят, конечно, тех, чьи родственники упокоились здесь ранее, и если позволяет место. Судьба странноприимного дома сложилась удачнее. Еще несколько лет назад это были развалины с обитаемым правым крылом, теперь я старое здание узнала с трудом: трехэтажное, с двумя восстановленными башнями из красного кирпича, на окнах стеклопакеты, дубовые двери. Ковалев прав, в спонсорах недостатка явно нет.

– Впечатляет, – кивнула я, въезжая на стоянку рядом с домом.

Вековые липы нависали над кирпичной оградой. Тишина здесь просто завораживала, хотя оживленная дорога проходила всего в двух десятках метров отсюда.

– Вот что, – сказала я Ковалеву. – Жди меня в машине. Одно дело я лезу и мешаю следствию, другое дело ты.

– Но… – начал он, но я уже шагала к дубовой двери. – Обойди с той стороны, – крикнул он мне вдогонку. – Там служебный вход. Назовешь свою фамилию.

Служебный вход выглядел скромнее, рядом с дверью звонок. Я позвонила и стала ждать. Минуты через три дверь приоткрылась, и я увидела не дюжего санитара, а худенькую старушку в белом переднике и косынке.

– Здравствуйте, – сказала она приветливо.

– Мы договаривались с главврачом, моя фамилия Алексеева.

– Проходите. Я сейчас все узнаю.

Здесь была крохотная приемная, женщина заперла входную дверь, улыбнулась мне и ненадолго ушла. Я разглядывала рисунки в рамках, которые украшали стены, и вдруг… выразить свое тогдашнее состояние словами очень трудно. Я смотрела на рисунок перед собой, а по спине шел холод. И чувство такое, точно волосы встали дыбом от ужаса. Чем меня мог так поразить абстрактный рисунок? Разноцветные всполохи, которые всасывало в огромную воронку…

Я закрыла глаза, заставив себя дышать ровнее, потом вновь их открыла. Рисунок как рисунок. Но чувство животного ужаса не проходило, более того – оно усиливалось.

– Опять какая-то чертовщина, – пробормотала я.

Наконец старушка вернулась.

– Идемте, я вас провожу, – сказала ласково.

– Чьи это рисунки? – спросила я.

– Наших пациентов. Им очень полезно рисовать. Я тоже рисую, – вдруг сказала она и смутилась. – Успокаивает.

– А вот этот рисунок вам нравится?

Женщина взглянула на него и кивнула равнодушно.

– По-моему, получилось красиво. И рамка хорошая. Это у нас Василий Кузьмич столярничает. Кабинет главврача на первом этаже, вон туда, по коридору. Ангелина Павловна у себя.

– Спасибо, – поблагодарила я, женщина кивнула.

Дверь была снабжена стандартной табличкой. Я постучала и после разрешения вошла. Ковалев предупредил меня, что договорился с врачом о небольшом интервью, а уж там мое дело, как вывести разговор на интересующую меня тему.

Главврач – дама лет пятидесяти, хрупкая и очень красивая – встретила меня счастливой улыбкой. Не психушка, а райский уголок! Мы познакомились, я сообщила о цели своего визита и задала несколько общих вопросов: история возникновения приюта и прочее. Оказалось, что попасть сюда не так просто. Благотворительность имела место, но это скорее клиника для богатых психов. Хотя и с психами вышла неувязочка: пациенты в основном люди, нуждающиеся в тишине, уединении и особом уходе. Теперь улыбки персонала становились понятны и больше не вызывали нервного тика.

– Сколько у вас пациентов? – спросила я.

– Сейчас двадцать три. Большинство живет здесь по нескольку месяцев, некоторые уже несколько лет. Для общества эти люди опасности не представляют и могут покинуть приют в любое время.

– Можно взглянуть на палаты? – спросила я.

– Конечно. Идемте.

Палаты были небольшие, одноместные и напоминали больничные, хотя им и пытались придать, так сказать, домашний вид. Та, в которую мы заглянули, была пуста.

– Здесь есть общая комната. Там собираются посмотреть телевизор, поиграть в шахматы или просто поговорить. Вот, взгляните.

Гостиная выглядела образцово. Двое старичков в халатах разглядывали стену перед собой. Еще двое сидели за шахматным столом, один вроде бы спал, опершись рукой на шахматную доску, другой шевелил губами.

– Кто выигрывает? – с умильной улыбкой спросила Ангелина Павловна, наклонившись к нему.

Дедок посмотрел с испугом и ответил:

– Совершенно мерзкая погода. У меня ноет пятка. Всегда ноет, когда мерзкая погода.

– Сестра придет и сделает вам массаж.

Тут из огромного кресла, которое я посчитала поначалу пустым, раздался писклявый голосок:

– Он опять превращается.

Я обошла кресло и увидела женщину, которой могло быть и семьдесят, и сто лет. Совершенно невероятное создание, похожее на экзотическую птичку.

– Запретите ему это. Я его боюсь.

– Ну, полноте, Лариса Эдуардовна, полноте, – попеняла ей врач, ласково погладив плечо.

– Нет, запретите!

– Хорошо, мы еще поговорим об этом.

– Кто во что превращается? – тихо спросила я, когда мы покинули гостиную.

– Старушке трудно ужиться с соседями. Каждый раз ее кто-то раздражает.

– Я далека от медицины, но они производят впечатление… – Я кашлянула, пытаясь найти подходящее слово.

– Сумасшедших? – подсказала женщина. – Видите ли… все зависит от того, что считать нормой. Повторяю, для общества они никакой угрозы не представляют.

– Содержание здесь, должно быть, обходится недешево, – заметила я.

– Зато условия, как видите, прекрасные.

– Персонал вы сами подбираете?

– С персоналом проблемы. Зарплаты у нас такие же, как и в больницах города, а работать здесь могут далеко не все.

– Вам помогают женщины из сестринства?

– Вы об Агнессе? – вздохнула главврач. – Из милиции у меня уже были. Ужасно. Просто в голове не укладывается. Говорят, вырезали сердце и положили в холодильник…

– Агнесса здесь долго работала?

– Несколько месяцев.

– Какие у нее были отношения с местными обитателями?

– Прекрасные. У нас по-другому не бывает. Агнесса работала безвозмездно и, если бы ей что-то не понравилось, могла и не приходить. А если бы она нам не понравилась, мы бы попросили ее не приходить. Как видите, все просто. Следователи задавали те же вопросы. Конечно, куда они клонят, понять нетрудно. Убийство совершил психически ненормальный, но даже если бы кто-то из наших пациентов мог покинуть приют незаметно (а это невозможно, двери запираются, ключи у дежурной, ночью возле дверей дежурят санитары, окна снабжены сигнализацией), так вот, если бы даже они научились проходить сквозь стены, никто из наших пациентов не смог бы совершить убийство. В них нет агрессии. Это люди, которые хотят лишь одного: чтобы остальной мир им не мешал.

– А если допустить, что Агнесса кому-то помешала?

– Кому? Достаточно было сказать слово, и мы бы с ней простились. Нет, это совершенно исключено. К тому же в основном наши пациенты люди преклонного возраста. Даже физически никто из них не мог совершить это убийство.

Разумеется, настаивала я скорее из упрямства. Заведение хоть и именуется приютом, но все-таки содержит психбольных, так что с охраной здесь наверняка порядок.

– Кстати, Агнесса приводила с собой подругу. Светлана, кажется. Да, Светлана. Она не из сестринства, но тоже хотела помогать. Но и одного дня не выдержала. Надо очень любить людей, чтобы оставаться здесь, – вздохнула Ангелина Павловна, и стало ясно, что любить всех людей ей все-таки нелегко. – Она тоже была журналисткой, – вдруг сказала она, приглядываясь ко мне. – Мне даже кажется, что вы похожи. Впрочем, это ерунда, конечно.

– Это не та самая журналистка, которую убили несколько месяцев назад? – быстро спросила я.

– Да-да. Та самая. Агнесса ушла от нас через неделю после гибели подруги. Сказала, что плохо себя чувствует. Это можно понять, такое несчастье, а она ведь была на инвалидности.

– И даже лечилась в психиатрической больнице.

– Да? Я не знала. Мне она нравилась, и я жалела, что она ушла. Если честно, с персоналом у нас проблемы. Сестры нас очень выручают.

Мы шли по коридору, когда на меня вновь накатила волна страха. Я быстро огляделась. Рядом никого не было. Дверь с окошком, мой взгляд задержался на нем. Сердце билось, как после быстрого подъема в гору.

– А здесь у вас что? – спросила я, кивнув на дверь.

– Процедурный кабинет, – пожала она плечами.

Надо было откланиваться. Я задала еще несколько вопросов и узнала, что в приюте есть церковь. Точнее, она была когда-то, теперь ее реставрируют.

– Возможно, через год-другой закончится ремонт.

– Можно взглянуть? – спросила я, надеясь, что, пока я здесь, придет озарение и я пойму причину своего внезапного страха.

– Собственно, смотреть еще не на что, но если вам интересно…

Мы спустились на первый этаж, прошли по коридору. Рядом с кухней, откуда вкусно пахло пирогами, была застекленная дверь. Отсюда начиналась небольшая галерея, которая вела к левой башне. Ангелина Павловна подергала дверь, она была заперта.

– Сейчас принесу ключ.

Я немного поскучала, разглядывая в окно кладбищенскую стену. Страх исчез так же внезапно, как и появился. Может, мне тоже следует ненадолго удалиться от мира? Пожить в тишине?

Я услышала шаги – вернулась Ангелина Павловна. В руках у нее был ключ с биркой, на которой значилось: «Церковь». Она отперла дверь, и мы вошли в светлое восьмиугольное помещение. Это была скорее часовня. Стены с облупившейся штукатуркой, на полу мраморные плиты, заваленные строительным мусором.

– Мы успели застеклить окна и оштукатурить потолок. Ремонт начали еще три года назад, но… средств не хватает. Ищем спонсоров. На наших пациентов, безусловно, благотворно скажется возможность помолиться здесь в любое время.

– Работы прекращены?

– Да, к сожалению. С прошлого лета так ничего и не сделано. Надеемся на помощь епархии и просто добрых людей. Может, публикация в вашей газете позволит нам найти средства.

– Я надеюсь, – кивнула я.

Мы покинули часовню, а я поблагодарила Ангелину Павловну и извинилась, что отняла у нее так много времени.

– Что вы, мы всегда рады добрым людям! – был ответ.

Я тоже порадовалась, что оказалась среди добрых людей. Главврач проводила меня до служебного входа, здесь мы простились. Подошла все та же старушка, открыла дверь, и я с облегчением вздохнула, оказавшись на воздухе.

Я направилась к машине и вдруг сбилась с шага. Ощущение появилось такое, точно чей-то взгляд буквально буравит мне затылок. Я быстро огляделась: кладбищенская стена, с той стороны ворота на кладбище, хотя на самом деле ворот не было, только арка из красного кирпича. По дороге мчатся машины, напротив здание с заколоченными окнами, на тротуаре никого. И все-таки чувство было такое, что за мной наблюдают.

Мой взгляд скользнул вдоль окон приюта. Показалось или жалюзи на одном из них чуть раздвинуты? Показалось. Впрочем, почему бы, к примеру, Ангелине Павловне не проявить любопытство и не посмотреть в окно? Странно, но теперь старое здание из красного кирпича выглядело зловеще, точно таило смертельную угрозу. Я ускорила шаг, хотелось побыстрее оказаться в машине.

На стоянке моя «Ауди» по-прежнему была в одиночестве. Подходя ближе, я с удивлением отметила, что Ковалева в машине нет. Куда он мог деться? Вряд ли ему пришла в голову мысль прогуляться по кладбищу… Я опять взглянула на окна здания приюта. Никакого намека на движение и чужое любопытство.

А Ковалев оказался в машине, в этом я смогла убедиться, открыв дверь. Он откинул сиденье и вроде бы дремал, однако впечатление оказалось обманчивым.

– За нами наблюдают, – сказал он тихо.

Я села и завела мотор.

– Да?

– Видишь джип на той стороне дороги?

– Вижу, – кивнула я. Джип был мне знаком, вчера я имела счастье видеть его из кафе и с крыши дома. – Мой друг Гризли. Надеюсь, военных действий они не затевают.

Ковалев взглянул на меня без приязни. Я выехала со стоянки, отметив, что джип продолжает стоять на месте. Вновь я увидела его, выезжая на проспект, – он маячил где-то сзади, в потоке машин я не сразу его заметила.

– Они осторожны, – сказала я.

– И нам бы не помешало… – буркнул Ковалев. – Ну, что? Узнала что-нибудь интересное?

– Агнесса работала здесь довольно долго, ушла через несколько дней после гибели Светки. Очень странная лавочка.

– Что тебе не понравилось? – насторожился он.

– Трудно сказать. Общая атмосфера.

– А чего ты ожидала от психушки?

– Агнесса знала убийцу, – подумала я вслух. – Знала, оттого и погибла.

– Тогда ни о каком психе не может быть и речи. Маньяки по трое не ходят.

Разумеется, он был прав. Бесконечные разговоры с разными людьми ни на шаг не продвинули меня к разгадке, оттого я и злилась.

– Куда теперь? – спросил Ковалев.

– В «Белые облака».

Он лишь вздохнул, таким образом демонстрируя свое отношение к этой идее. На самом деле я, как и он, считала, что очередной визит вряд ли что даст. Но что-то я должна была делать? Надо вынудить убийцу действовать, другого способа разгадать все эти тайны я не видела. Придется болтаться по городу, приставать с расспросами, пока случайно не дерну за нужную ниточку. Вот тогда они непременно начнут действовать, и я буду знать, что я на правильном пути. А пока – игра вслепую. Чет – нечет, холодно – горячо… Пока только холодно.

Агнесса погибла поздно вечером, уже после моего визита к ней. Я собиралась поговорить с ней, но Ковалев убеждал подождать до утра…

Я взглянула на него, он напряженно смотрел в зеркало. Должно быть, выискивает джип в потоке машин. Что он тогда сказал? «Уже поздно, она дверь не откроет». И был прав. Зато кто-то открыл дверь без помощи хозяйки. Если бы я отправилась к ней… Мы были во дворе, и свет в окнах не горел. Она рано ложилась спать, принимала снотворное. Нет, она не открыла бы дверь, и я бы ее не спасла. Это все мои фантазии. Женщина очень боялась и хранила свои тайны. Иначе бы все рассказала следователю. Милиция смогла бы ее защитить, а какой прок от меня? Что же такого она знала? Или видела?

Я сворачивала к «Белым облакам», когда у меня зазвонил мобильный. Взглянув на номер, я усмехнулась, но после недолгой душевной борьбы ответила. Звонил Пашка.

– Привет, – сказал весело.

– Привет.

– Чем занимаешься?

– А тебе что за дело?

– Я волнуюсь. Нет, переживаю. Я даже места себе не нахожу!

– А что с тобой случилось?

– Не со мной. Я беспокоюсь за тебя.

– Напрасно.

– В общем-то, я подумал… Может, ты накормишь меня обедом?

– Не наглей.

– Это шутка. Сегодня ночью мне повезло. Я могу сам пригласить тебя в ресторан.

– Ограбил кого-нибудь? – усмехнулась я, он в ответ хихикнул.

– Ничего подобного. Говорю, мне повезло.

– Не можешь отделаться от дурных привычек? А как же Гризли?

– Надеюсь, у него есть дела поважнее. Увидимся? – спросил он задушевно.

– Не вижу повода.

– А мое обаяние?

– Ты мне показался довольно скверным типом.

– Ты нарочно так говоришь. Подумай обо мне до вечера с нежностью. А я тебе перезвоню.

Ковалев настороженно прислушивался к разговору.

– Твой знакомый? – спросил, не дождавшись объяснений.

– Ага.

– Сейчас следует вести себя осмотрительнее, – нерешительно заметил он, справедливо полагая, что я пошлю его к черту. Я усмехнулась и ответила:

– Я могу подумать, что ты ревнуешь.

– Я просто за тебя боюсь.

– Он тоже места себе не находит.

– Ты даже толком не знаешь, кто он.

– Я и про тебя ничего не знаю, а ты меня к себе жить зовешь.

– Рад, что тебе так весело. Правда, в догадках теряюсь, с какой стати?

– Не бурчи, точно старик. Тебе не идет. Ты же боевой офицер, должен источать оптимизм и внушать мне веру в скорейшую победу.

Мы уже некоторое время стояли возле «Белых облаков», Ковалев ворчал, а я решала, как бы половчее познакомиться с хозяином центра. Самый простой способ – записаться к нему на прием. Если верить Паисии, Светка вызвала у него интерес. Вдруг и мне повезет?

– Может, скажешь, что собираешься делать? – поинтересовался Ковалев.

– Думаю, стоит познакомиться с Вадимом Аркадьевичем.

– Это кто такой?

– Дипломированный маг и волшебник.

– Хорошо, знакомься, а я пока подремлю. Гризли, поди, голову ломает, что тебе здесь понадобилось.

– Где он, кстати?

– В соседний двор свернул. Не желают показываться на глаза. Довольно странно. Обычно такие ребята действуют в открытую.

– Просто они не знают, за каким чертом меня принесло в их город. А я не знаю, почему им это интересно. Не знаю, но уже догадываюсь.

– Правда? Может, мне расскажешь?

– Ты же сам мне и намекнул. Они кого-то ловят на живца. Живец – это я. Теперь вспомнил? Будем считать их союзниками.

– Вот уж весело будет, если окажется, что ты ткнула пальцем в небо… насчет союзников-то.

– Не каркай, – вежливо попросила я. – Так, с силами собралась, пойду выполнять ответственное задание. Кстати, как на твой вкус, могу я ранить мужчину в самое сердце одним взглядом?

– Вполне! Но болтовней можешь свести в могилу гораздо раньше.

– Абсолютно лживое обвинение. По природе я молчалива. Алексей Дмитриевич, поцелуй меня на прощание, вдруг я из боя не вернусь. – Он то ли поперхнулся, то ли икнул от счастья. Выглядел совершенно обалдевшим. – Что ж вы от девушки-то шарахаетесь, боевой офицер? – обиделась я.

– Я же просил, завязывай издеваться.

– Какие издевки? Любовь придаст мне силы. Ну, так я дождусь поцелуя или мне так и идти, ветром гонимой?

– Ты что, серьезно? – насторожился он, а вид имел такой, будто собирался выпорхнуть из машины, не открывая двери.

– Какие уж тут шутки.

Он кашлянул, скроил серьезную мину и пожал плечами.

– Ну, если для дела надо… – после чего запечатлел на моих устах поцелуй. Абсолютно невинный. Я бы даже сказала, отеческий. – Иди, дитя мое. Сокруши всех супостатов. Благословляю, – заявил он совершенно серьезно и для пущей убедительности меня перекрестил.

– Не этого я ожидала, – вздохнула я. – Но и на том спасибо.

Я вышла из машины и сделала участковому ручкой. И что, в самом деле, привязалась к человеку? Почему-то очень хотелось вывести его из терпения. Я снова вздохнула и попыталась сосредоточиться на предстоящем визите.

Девушки в регистратуре были те же самые. Мой приход их обрадовал, иначе как еще я должна была понимать их счастливые улыбки?

– Вы к Диане? – в два голоса спросили они.

– Нет. Я бы хотела попасть на прием к Вадиму Аркадьевичу. Боюсь, в моем случае способен помочь только он.

Одна из девушек поднялась из-за стойки и направилась к кабинету в конце коридора, табличка на двери которого отсутствовала. Она уже протянула руку, но в тот момент дверь распахнулась, и в коридоре возник высокий мужчина. Мне сразу стало ясно, что это Вадим Аркадьевич. Прежде всего потому, что девушка заговорила с ним с ноткой почтительного обожания в голосе. Но и без того я бы поняла, кто передо мной. У Вадима Аркадьевича была внешность человека, которому хотелось рассказать о своих несчастьях и получить исцеление. Интеллигентное лицо с большими темно-карими глазами, мягкая улыбка и внимательный взгляд. Несокрушимое спокойствие, за которым угадывалось абсолютное знание. Учитель (с большой буквы!). Провидец. Спаситель, не побоюсь этого слова. Он не сможет отказать женщине в беде.

Тут наши взгляды встретились. Могу поклясться, что смогла произвести впечатление. Я бы даже сказала, что Вадим Аркадьевич прибалдел, увидев меня, если бы данный глагол не противоречил моим представлениям о провидце. Выслушав девушку, он направился ко мне, а я приняла вид сироты в беде и взглянула на него с надеждой.

– Здравствуйте, – пробормотал он, пряча глаза, что тоже не совсем шло Учителю.

– Здравствуйте, – пискнула я.

– Э-э… могу я узнать ваше имя?

– Светлана. – Брови его сдвинулись, он взирал укоризненно. – Алексеева Светлана Сергеевна, – представилась я полностью и спросила задушевно: – Вы меня примете?

Спаситель явно чувствовал себя не в своей тарелке, однако отечески улыбнулся и взглянул на часы.

– Если вы немного подождете… – начал он, и я кивнула, всем своим видом демонстрируя, что готова ждать его всю жизнь. – Отлично, – качнул он головой и вернулся в кабинет. Правда, не удержался и взглянул на меня еще раз.

Я устроилась на кушетке с журнальчиком в руках. Минут через двадцать дверь кабинета открылась, и очам моим вновь явился Вадим Аркадьевич. Он стремительно приблизился, я поднялась навстречу, а он сказал:

– Очень сожалею, однако сегодня я не могу вас принять.

– Но… – начала я.

– Если вы сможете прийти завтра, скажем, в 13.30… Оля, – повернулся он к девушке за стойкой, – проверь, на 13.30 у меня нет записи?

– Нет, Вадим Аркадьевич.

Он вновь повернулся ко мне.

– Спасибо, – благодарно ответила я.

Он опять-таки стремительно удалился, и я отправилась восвояси.

– Его не оказалось в центре? – спросил Ковалев, когда я села в машину.

– Оказался. Но у него образовалось срочное дело. Думаю, оно как-то связано с моей физиономией. Он смотрел на меня так, точно я прямиком явилась с того света.

Мы отъехали от центра, я свернула в переулок, остановилась и, оказавшись по соседству с джипом, едва удержалась, чтобы не помахать ребятишкам рукой. Алексей Дмитриевич мое желание уловил и прорычал:

– Только попробуй. – Я со вздохом развела руками. – По-твоему, он сейчас куда-то сорвется? – проявил любопытство Ковалев, достал из кармана пакет, из него извлек бутерброды с колбасой и принялся жевать. В ответ на мой насмешливый взгляд нахмурился. – Язву с тобой наживешь. Хочешь? – Он протянул второй бутерброд мне, и я тоже принялась жевать, а он вздохнул: – Надеялся, что откажешься… Совершенно необязательно ему лететь куда-то сломя голову. Мы знаем со слов Паисии, что он проявлял к Старостиной интерес. И вдруг после ее смерти к нему приходит женщина, весьма похожая… я бы даже сказал, слишком похожая на покойницу. Это произведет на человека впечатление, даже если к ее смерти он никакого отношения не имеет.

– Угу, – согласилась я с набитым ртом, продолжая смотреть в окно.

Дверь центра открылась, и на улицу вышел Вадим Аркадьевич. Учитель и провидец огляделся и заторопился к автомобилю, что стоял неподалеку. Прежде чем сесть в машину, еще раз огляделся. Нас он видеть не мог, но, если я собиралась сесть ему на хвост, следовало позаботиться о менее заметной машине, чем моя «Ауди».

– Дай я сяду за руль, – сказал Ковалев, наверное, прочитав мои мысли.

– С какой стати? – все-таки спросила я.

– Никогда не ездил на хорошей тачке. Хочется попробовать.

– Валяй, – кивнула я. – Я добрая.

Мы быстро поменялись местами, машина Учителя как раз тронулась с места, и мы пристроились за ней. Надо сказать, вел ее Ковалев мастерски. Не приближаясь, но и ни разу не потеряв из вида. Парни на джипе тоже старались вовсю. На это стоило посмотреть! Если Вадим Аркадьевич спешит в универмаг за пенкой для бритья, у меня будет очень глупый вид. На площади у памятника он свернул и вскоре тормозил возле здания, по фасаду которого шли красные иероглифы, а чуть ниже по-русски было написано: «Сакура». Я победно взглянула на Ковалева. Хотя отчего бы Вадиму Аркадьевичу и не пообедать в японском ресторане? Он скрылся за дверью ресторана, а я укорила Ковалева:

– Сунулся с бутербродом, только аппетит испортил.

– Мой аппетит ничто не портит, а на тебе будем экономить. В ресторан идти опасно, – серьезно продолжил он. – Ты там когда-нибудь была?

– Нет.

– И я нет. Если там общий зал, нас сразу засекут.

– Может, Гризли спросить? Вдруг он здесь бывал? Ладно, не злись. В японских ресторанах столы обычно отделены перегородками, люди стремятся к уединению. Может, все-таки рискнем?

Он пожал плечами и первым вышел из машины.

Швейцар на входе встретил нас улыбкой. Потасканные джинсы и куртка времен покорения Крыма на Ковалеве, конечно, уважения не вызывали, с другой стороны, дядя, безусловно, видел, что вышли мы из «Ауди». К тому же девушка я красивая, и с прикидом у меня полный порядок. Если такие девушки и ходят по ресторанам со всяким сбродом, значит, у них в том есть резон. В общем, встретили нас как родных.

Беспокойство Ковалева оказалось напрасным. Зал был разделен перегородками из бумаги в рост человека. Хотя пользы от них столько же, сколько и вреда: нас не заметят, но и мы пока…

– Желаете сесть у окна? – спросил метрдотель. – Прекрасный вид на японский сад.

– С удовольствием, – ответила я, подумав, что меня больше бы устроил вид Вадима Аркадьевича.

Есть, сидя на полу, здесь не предлагали, так что мы устроились на громоздких стульях. Взглянув в окно, я убедилась, что сад имел место, он был во дворе дома, куда выходили окна. Впечатление такое, что в ресторане мы одни. Все кабинки, в которые я успела заглянуть, пока шла сюда, были свободны. Подошла девушка в кимоно, я оставила Ковалева делать заказ, а сама направилась в туалет.

Они сидели в самой первой кабинке, рядом с проходом на кухню – Вадим Аркадьевич ко мне спиной, чему я порадовалась, а слева от него очень странный тип. Странность относилась к цвету его лица – такой бледнющей физиономии мне видеть еще не приходилось. Темные круги под глазами, иссиня-белая кожа, очень темные глаза. Возможно, из-за расширенных зрачков они казались абсолютно черными. Так изображали чахоточных в немом кино, или так выглядят упыри в современном. Я подумала, что упырь подходит все-таки больше. Мы встретились взглядом лишь на мгновение, но я сразу поняла, он не только заметил меня – он знает, кто я. Но вида не подал, просто отвел взгляд и криво усмехнулся. Если упырь узнал меня, значит, успел поинтересоваться моей особой или был знаком со Светланой. Сердце сладко заныло в предчувствии долгожданной удачи. Хотя, если вспомнить о том, как погибла Светка, а за ней и Агнесса, удача представлялась довольно сомнительной.

Пробыв в туалете пару минут, я вернулась к Ковалеву.

– Он беседует с парнем, по виду выходцем с того света. Очень бы хотелось заполучить его фотографию, – вздохнула я.

– Каким образом?

– У меня фотокамера на телефоне, но если я вторично пойду в туалет…

– Давай телефон, – кивнул Алексей Дмитриевич. Как им пользоваться, не спросил, из чего я заключила, что мент он хоть и бедный, но продвинутый. Вернулся он даже быстрее, чем я ожидала. – Держи.

– Они тебя видели?

– Нет, конечно.

– А меня он узнал.

– Кто?

– Упырь. Занятно, правда?

– Упырь нашего ведуна утешает. Говорит, нет повода для беспокойства.

– Если он обо мне, то не прав. Я как раз хороший повод беспокоиться.

– Это уж точно, – с энтузиазмом кивнул Ковалев.

Пока мы ожидали заказа, мужчины разговор закончили, Вадим Аркадьевич стремительно прошел мимо, на меня не взглянул. Алексей Дмитриевич нахмурился.

– Черт, поесть не успеем, – посетовал он, поднимаясь.

– Придется остаться, раз заказ сделали, – вздохнула я. – Неловко уходить. К тому же Вадим Аркадьевич от нас никуда не денется.

– Не скажи. Вдруг скончается скоропостижно?

– А можно без пессимистических прогнозов? – рассердилась я.

– Можно. Я просто напоминаю, что Агнесса погибла как раз после твоего визита к ней.

Алексей Дмитриевич достал из кармана мобильный и принялся кому-то звонить. Оказалось, другу Всеволоду. Слегка стыдясь, поведал о нашем знакомстве с Вадимом Аркадьевичем и об удивительной встрече с ним в ресторане, где он, в свою очередь, встречался с неким господином, похожим на вурдалака. Всеволод, как и ожидалось, в восторг не пришел и даже немного погневался, потом друзья обменялись мнениями уже спокойно, и наконец Алексей Дмитриевич разговор закончил. Нам принесли заказ, и мы с удовольствием приступили к трапезе. Правда, Ковалев без конца приставал с вопросами: что едим? Но вопросы я быстро пресекла – заказ делал он сам, вот бы тогда и спрашивал у официанта.

– Мне было неловко признаться, что ничего я в их кухне не смыслю, – буркнул он. – И я выбирал наугад.

– Думаешь, я в их кухне смыслю? Ешь, что дали, и не забивай голову.

Саке ему не понравилось, но в целом обед он одобрил.

– Только порции какие-то маленькие.

– У меня такое впечатление, что в детстве вы, господин боевой офицер, недоедали, – съязвила я.

Выйдя из ресторана, мы не обнаружили джипа, и я слегка заволновалась. Но Ковалев его все-таки высмотрел, когда мы выехали на проспект, и я порадовалась.

– Куда теперь? – спросил Ковалев.

– В редакцию газеты, где я когда-то работала.

– Зачем?

– Надо фотографию распечатать. Если повезет, что-нибудь узнаем об этом типе.

Я позвонила Лилии Кудрявцевой, оказалось, она еще в офисе. Ковалев идти со мной не захотел. Сначала это меня разозлило: ему лень подняться, а мне потом пересказывай весь разговор близко к тексту. Но вскоре я нашла в его лени положительный аспект: моя машина под присмотром.

Фотография получилась вполне на уровне, узнать упыря можно. Лилия, к примеру, узнала сразу.

– Знаю я этого типа. Вроде бы сначала он был священником. По крайней мере, так представлялся. Потом выяснилось, что никакого отношения к епархии он не имеет. Организовал что-то вроде собственной церкви, но начались проблемы то ли с ментами, то ли с налоговой, и он из моего поля зрения исчез. Честно говоря, была уверена, что из города давно уехал. Раньше он бороду носил…

– А что у него с лицом?

– Он, кажется, жил в Средней Азии и подхватил какую-то заразу. Что за болезнь, не знаю… Кстати, несмотря на гнетущую внешность, он вполне нормальный мужик. С чувством юмора и не дурак. Жулик, конечно. Я у него интервью брала. Года три назад.

– Можно взглянуть на интервью?

– Конечно.

На фотографии в газете заинтересовавший меня тип действительно был с бородой и, может, поэтому не выглядел так зловеще. Речь шла о каком-то здании, кто-то зачем-то его отбирал, а упырь не отдавал. Кстати, звали его Виктор Игоревич, и фамилию он носил самую что ни на есть простую: Авдотьев.

– Что за здание? – спросила я Лилию.

– Развалюха возле универмага. Но там рядом пустырь, и получался приличный участок земли. Но, разумеется, на нее кое-кто нацелился, так что развалюха стала как кость в горле.

– А что у него там за клуб был?

– «Познай себя» или что-то в таком роде. Короче, медитировали вместе. Искал себя человек. То он священник, то целитель, то ясновидящий. Знаток цигун, йоги и прочее, прочее, прочее. Говорю, нормальный мужик. Хотелось ему людей исцелять, ну и на здоровье. Сейчас этих целителей…

– Кстати, о целителях. Его случайно ничто не связывает с эзотерическим центром «Белые облака» и лично с его руководителем Павлищевым Вадимом Аркадьевичем?

– Кто-то у кого-то учился, – кивнула Лилия, прихлебывая кофе. – Или оба у кого-то учились. Скорее всего, друг друга терпеть не могут.

– Уверена?

– Конкуренты, – пожала она плечами. – Для такого города, как наш, два великих учителя – все же слишком. Одно время они развили весьма бурную деятельность, потом притихли. Павлищев зарабатывает на кусок с маслом в своем центре, а чем сейчас Авдотьев занимается, даже не знаю. Я ведь сказала, что была уверена: он отправился пытать счастье в другом месте. Почему он тебя заинтересовал?

– Встречался сегодня с Павлищевым. А Павлищев интересен тем, что к нему приходила Светка. А как давно Авдотьев подвизался здесь в образе батюшки?

– Года четыре назад.

– Экзальтированные дамочки обожают батюшек его возраста. Не красавец, но интересная бледность даже в тему, придает загадочности.

– Раньше он так скверно не выглядел. Наверное, болезнь прогрессирует. А дамочка – это Светка?

– Скорее Агнесса. Ее к батюшкам тянуло. Светка велась на чертовщину.

– Ты это серьезно?

– Не совсем.

– Агнесса – это та, которую только что убили?

– Да. И она почти наверняка знала убийцу Светки. Потому и погибла. Только как все это должно стыковаться, я пока не знаю, – с грустью признала я, забирая фотографию.

Ковалев выглядел недовольным, что я сочла для себя обидным, раз недавно его кормила. Джипа не видно, но это не значит, что за нами не приглядывают.

– Ну что? – изрек Алексей Дмитриевич дежурную фразу.

– Знаем имя и фамилию. А также то, что он то ли экстрасенс, то ли новое воплощение Будды.

Ковалев неожиданно насторожился.

– У них есть какие-нибудь кровавые ритуалы?

– У кого, у экстрасенсов?

– У буддистов?

– Что вы, любезнейший, на редкость миролюбивая религия! Все учение сводится к одному тезису: не хочешь в следующей жизни родиться лягушкой, не пакости в этой. Какие уж там кровавые ритуалы…

– А я думал, что они поклонялись богине, не помню, как ее звали, и днем были нормальные люди, а ночью путникам кишки выпускали, – съязвил Ковалев.

Я тоже в долгу не осталась:

– Где читали?

– Кино смотрел.

– Уважаю ваши знания, офицер, но богиня Кали к буддистам отношения не имеет. Кино я, кстати, тоже смотрела. Однако что-то подсказывает мне: мы на правильном пути. Едем на квартиру Светки.

– Зачем?

– Хочу показать портрет нашего экстрасенса соседке. Она говорила, заглядывал к Светке некто, подозрительно похожий на выходца из преисподней. По-моему, такое описание очень подходит нашему красавцу.

– Что за соседка?

Я дала описание дамы в мехах, Ковалев кивнул и уверенно назвал квартиру, где она обитает.

Дама встретила нас милостиво. Однако ее улыбки я на свой счет не принимала, ясно, что адресовались они прекрасному участковому. Водрузив очки на нос, дама взглянула на фотографию и уверенно произнесла:

– Это он. Абсолютно точно. Он убийца? Его уже арестовали?

Оставив Ковалева выкручиваться, я направилась в квартиру Светки. Настроение у меня было скверное. Убийства, появление Светки в «Белых облаках», интерес бандитов к Валерке… Как это связано? Допустим, Агнесса была знакома с Авдотьевым и познакомила его со Светкой. Или их познакомил Вадим Аркадьевич. Допустим, Светка узнала о нем нечто такое, что он желал скрыть. Но при чем здесь дурацкие куклы, статьи о вице-губернаторе, его внезапная кончина, зверские убийства, а главное – при чем здесь люди, перенесшие пластическую операцию, и, наконец, Валерка?

– Гризли, должно быть, знает ответы, – пробормотала я. – Но хрен знаниями поделится…

В квартиру вошел Ковалев.

– Позвонил Севке, – сообщил со вздохом и посмотрел на меня укоризненно.

– Чего ты вздыхаешь? Он должен быть счастлив – мы ему свидетеля нашли, а заодно и подозреваемого.

– Ты забыла, кто теперь занимается этим делом?

– Помню. Я провожу журналистское расследование, ты в свой отпуск меня сопровождаешь из глубоко личных побуждений: влюблен и находиться вдали от меня физически не способен. И мы, как честные граждане, обо всем случайно нарытом тут же сообщаем в милицию. Какие к нам могут быть претензии?

– Что-то ты очень разговорилась, – буркнул участковый, с опаской присаживаясь на диван.

– Нервничаю, – покаялась я. – Вот что. Придется здесь еще раз все как следует осмотреть.

– Что – все? – хмыкнул он, но с намеком на панику.

– Все! Каждую бумажку, каждую надпись. Она должна была мне что-то оставить. Непременно должна.

– Не дури. По-твоему, она знала, что ее убьют? Тогда почему в милицию не отправилась? Следственная группа прочесала здесь все вдоль и поперек. И если было хоть что-то…

– Они могли не понять, что это послание.

– А ты, конечно, поймешь.

– Буду стараться. Так, начинаем. Твой шкаф, мой стол, твоя левая часть комнаты, моя правая. И перестань ворчать. Саке надо отрабатывать.

– А что искать-то?

– Понятия не имею. Все, что покажется интересным, странным или подозрительным.

– Странным… Да тут вся квартира ни на что не похожа. – Он подошел к стене и ткнул пальцем в надпись «Я знаю, кто ты», повторенную раз двадцать. – Вот это самое интересное. Ты как считаешь?

– Она знала своего убийцу. Эта мысль первой приходит в голову.

– Черт знает, что она имела в виду, – пожал он плечами.

Мы исправно перерыли шкаф, книжные полки, стол, осмотрели стены сверху донизу. Голова пухла от Светкиных глупостей, а толку не было никакого. Приходилось признать: мы только зря теряем время. Заварили кофе, передохнули. Ковалев смотрел на меня зверем, но терпел. От пыли я принялась чихать и уже готова была смириться с поражением. Встала посреди комнаты и сказала громко:

– Эй, помоги мне! Если ты слышишь, помоги мне!

Алексей Дмитриевич замер на диване, в лице недоумение пополам с беспокойством. Должно быть, решил, что я спятила. Я закрыла глаза и ждала. Терпеливо, сосредоточенно.

– Помоги мне, черт возьми…

Когда я открыла глаза, взгляд уперся в надпись: «Все дороги ведут наверх, к кладбищу. Пройди за мной мой путь, если хочешь вернуться». Еще в первый свой визит сюда я обратила внимание на эти строки. Но теперь, читая их, почувствовала холодок вдоль спины, и тут же точно кто-то шепнул мне в ухо: «Есть».

– В городе имеется кладбище, которое называли бы Верхним? – спросила я, повернувшись к Ковалеву. Вопрос риторический, это мой город, а Алексей Дмитриевич человек приезжий. Но он ответил:

– Ты сегодня была рядом с ним.

– Старое кладбище?

– Угу. Верхнее, или Старое.

– А почему Верхнее? Нижнее где?

– Нижнее за железкой, возле Никольской церкви.

– Нет там никакого кладбища.

– Точно. Там теперь парк. А раньше было, году в шестидесятом. Когда построили Клуб железнодорожников, его снесли. Тебя тогда в помине не было.

– Откуда знаешь? – спросила я с подозрением.

– В школу ходил побеседовать с ребятишками, попал на урок краеведения. Очень интересно.

– Участковый, тебе цены нет! – с чувством сказала я.

– Зачем тебе кладбище?

– Пока не знаю. Но внутренний голос рекомендует взглянуть.

– Я бы прежде съездил в общагу и на базу, показал фотографию нашего упыря. Вдруг это он мужичками интересовался?

– Гениально! – кивнула я. – Я тоже об этом подумала, но ты опередил. Однако на кладбище все равно стоит взглянуть.

Сначала мы отправились на базу, где работал погибший дальнобойщик. На сей раз я осталась сидеть в машине, а Ковалев пошел беседовать с людьми. Отсутствовал долго, но ничем не порадовал. Никто Авдотьева ранее здесь не видел. В общежитии то же самое. На приятеля Петрова, который его разыскивал, по словам соседа, он совершенно не похож. Тот был здоровяком и моложе.

– Остается кладбище, – загрустила я.

– Что там делать в это время? – все-таки разозлился Алексей Дмитриевич.

– Прогуляемся. Поговорим с людьми.

– С какими?

– Ну, откуда я знаю? Кого встретим, с тем и поговорим.

Мы оставили машину возле приюта. Асфальтовые дорожки разделяли кладбище на четыре части. Мы прошли сначала по одной, потом по другой. Тишина под вековыми деревьями завораживала, Ковалев успокоился, шаркал себе рядом и больше не спрашивал, зачем мы здесь. Я рассматривала таблички на памятниках и вроде бы чего-то ждала. Возможно, какого-то знака, но не отказалась бы от стрелки с надписью: «Разгадка там». Ковалев наверняка решил, что я продолжаю бродить здесь из упрямства, а я в самом деле чего-то ждала.

Асфальтовая дорожка оборвалась, от нее расходилось несколько тропинок, петлявших между заржавевших оград. Впереди кирпичная стена, до половины скрытая зарослями боярышника, а в стене пролом, который, как видно, был здесь уже давно. К нему вела хорошо утоптанная тропинка. Я направилась туда. Тропа вывела нас к гаражам. На пригорке, возле костерка, сидели три мужичка и ужинали. Их социальный статус был очевиден: бомжи. Заметив нас, они с полминуты разглядывали, как мы двигаем по тропе, затем вернулись к ужину, потеряв к нам всякий интерес.

– Девушка! – все-таки не удержался и подал голос тот, что сидел лицом ко мне. – Подайте, ради Христа, на хлебушек!

Я направилась к ним. Не знаю, что их потрясло больше: пятьдесят рублей, которые я дала просившему, или то, что я на корточках устроилась по соседству.

– Приятного аппетита, – сказала я. Ковалев хмурил брови рядом и молчал. – Я из газеты, журналистка. Газеты читаете?

– А как же, – серьезно ответил мужик.

– Тогда должны понимать, что помочь журналисту в его работе ваш первейший долг и обязанность.

– А чего надо-то? – забеспокоились мужики.

– Вы наверняка знаете о проблемах кладбища… – с умным видом продолжила я. – Здесь захоронения еще с девятнадцатого века, памятники ветшают, деревья погибают и в любой момент могут рухнуть на головы прохожих.

– Нет здесь никаких прохожих, – обиделся мужик. – На Пасху придут пять человек… В том конце, где есть новые могилы, еще люди ходят, а здесь все крапивой зарастает. Даже бомжи не живут.

– А чего так?

Мужики переглянулись.

– А так, – подумав, ответил бомж и отвернулся.

Ковалев пристроился рядом с ним на перевернутом ящике и задушевно спросил:

– Привидений боятся?

– Ага, тут такие привидения… – хмыкнул первый, а Ковалев тут же вцепился:

– Какие?

– Ничего мы не знаем! – заволновался мужик.

– Не пойдет, – покачала я головой. – Начали, так рассказывайте.

– Про кладбище Антоныч все знает, – влез в разговор дотоле молчавший мужик с рыжей бородой, и приятели взглянули на него с благодарностью. – Он вон в том доме живет, – мужик ткнул пальцем куда-то за гаражи.

– Что за Антоныч? Как фамилия?

– Кто ж знает его фамилию? Дом красный, штукатуренный, живет на первом этаже. Увидите сразу, у него окно фанерой заколочено.

Теперь мы с Ковалевым переглянулись. Было ясно, что мужики хотят поскорее от нас избавиться, неведомого Антоныча могло и не существовать в природе. С другой стороны, устроились здесь мужики основательно и должны понимать, что если нет никакого дома с окном, фанерой и Антонычем, то вернемся мы быстро. Следовательно, Антоныч, пожалуй, существо из плоти и крови. Только вот знает ли он что? Ковалев пожал плечами, отвечая на мой немой вопрос, уточнил у мужиков, где нужный дом, и мы отправились по тропинке между гаражей.

Дом притулился на задворках хлебокомбината – довольно обветшалое здание в два этажа, построенное в сороковых годах прошлого века. Такое впечатление, что оно с тех пор ни разу и не ремонтировалось. Штукатурка обвалилась, но там, где она держалась, было видно: дом действительно когда-то был выкрашен в морковный цвет. Ближайшее к нам окно наполовину заколочено фанерой.

Во дворе на скамейке сидели две старушки, и стоило нам спросить про Антоныча, как на нас обрушился словесный поток. Суть высказываний сводилась к следующему: Антоныч нигде не работает, живет подаяниями, стоит возле Никольской церкви, а в свободное от этой деятельности время ворует, причем тащит все подряд. Куда только на него ни жаловались, все без толку. Квартиру он по сию пору не пропил потому только, что она записана на жену. Та за нее исправно платит, и выселить его нет никакой возможности, хотя у него не квартира, а форменный бомжатник. Даже дверь не запирается.

Посочувствовав старушкам, мы пошли к квартире. Оказывается, Антоныча с утра никто не видел, так что он, скорее всего, отсыпается. Старушкам мы представились корреспондентами газеты, и они нас заверили, что лишь на нас у них вся надежда, вот пропечатают в газете про их нужды, и обратит начальство внимание на бедственное положение граждан. Они проводили нас до квартиры и замерли на лестничной клетке. Дверь, старая, облезлая и с дырой в том месте, где должен находиться замок, была чуть приоткрыта. Мы вошли и дружно присвистнули. Квартира была однокомнатная, принять ее за жилую мог только закоренелый оптимист. Пол усыпан разнообразным мусором, зато мебель начисто отсутствовала. На полу матрас до того грязный, что от одного взгляда на него чес шел по всему телу. На нем в настоящее время лежал мужик в бабьей куртке и спал, сладко похрапывая. Рядом пристроился еще один тип, но этот не лежал, а полусидел, привалясь к стене, и видимых признаков жизни не подавал. Лицо наверняка синюшное, хотя из-за слоя грязи определить его истинный цвет я все-таки затруднялась.

Ковалев наклонился над ним, а я спросила с беспокойством:

– Что?

– Вроде копыта отбросил, – ответил он без намека на уважение к чьей-то жизни. – Позови бабок для опознания.

Старушки в квартиру заходить отказались, но, заглянув в открытую дверь, ответили, что на матрасе спит Антоныч, а синюшного они видят впервые. Какой-то приблудный, хотя чему удивляться, здесь кого только не бывает.

На полу стояла бутылка с остатками какой-то жидкости. Ковалев ее понюхал и едва не лишился чувств. Я была уверена, что разбудить Антоныча нам не удастся, но Алексей Дмитриевич справился с этим за пару минут: приподнял страдальца, тряхнул и легонько задвинул ему по физиономии, после чего тот чудесным образом ожил.

– Очухался? – сурово спросил Ковалев. Дядька взглянул с изумлением, должно быть, пытаясь понять, кто мы и откуда. – Дружка ты укокошил? – продолжил Ковалев. Антоныч слабо охнул и вытаращил глаза. – За что дружка укокошил, спрашиваю? – рявкнул Ковалев, а Антоныч, кажется, позеленел, хотя из-за грязи на физиономии тут тоже наверняка не скажешь.

– Я… это… никого я… – испуганно начал заикаться он.

Минут десять было совершенно неинтересно: Ковалев рычал, Антоныч слабо отбрыкивался, мол, ничего никогда и в мыслях не было…

– Ладно, расскажешь мне про кладбище, и я, так и быть, поверю, что он к тебе уже мертвым пришел, – продолжил Ковалев.

Антоныч с готовностью кивнул и тут же спросил:

– А чего рассказывать?

– Все.

Мужик впал в задумчивость.

– Так я ничего не знаю.

– Тогда тебе не повезло, сядешь за убийство на восемь лет. А может, и на десять. Все, дядя, конец вольной жизни. Поехали.

– Про кладбище Санек рассказывал, – торопливо сказал Антоныч. – А я мужиков предупредил, чтоб поаккуратнее, раз такое дело…

– Какое дело?

– Вы что, не знаете?

– Что я знаю, дело не твое. Мне тебя интересно послушать.

– Санек сказал, на кладбище эти обосновались… ну, бритые.

– Скинхеды, что ли? – нахмурилась я.

– А черт их знает. Какие-то психи. Могилы роют.

– Какие могилы роют? Что ты болтаешь?

– Мне что Санек сказал, то и я…

– Где Санек, как его найти?

– Так пропал он. Давно. Говорят, и его того… отморозки эти.

– Или ты мне все по порядку расскажешь, или…

– Понял, – кивнул Антоныч, протянул руку, извлек из-за своей спины банку с водой и жадно выпил. – Санек, знакомый мой, жил на кладбище. Там в старых склепах очень даже удобно. А потом он вдруг и говорит: соседи у меня беспокойные появились… – Мужик сделал паузу и прикрыл глаза. То ли медитировал, то ли просто уснул.

– Чего замолчал? Что за соседи? – рявкнул Ковалев.

– Ну, эти… бритые, – очнулся Антоныч. – Санек сам видел, как они могилу раскапывали. Там же иногда хоронят. Вот они свежака и откопали.

– Зачем? – не выдержала я.

– Откуда я знаю? Может, ограбить хотели. В гроб-то кладут в хорошем…

– О господи! – простонал Ковалев, с болью душевной глядя на Антоныча. Тот опасливо отодвинулся.

– Мне что сказали… Там еще один мужик жил, так он подошел к этим и говорит: мол, дайте на пропитание. Думал, раскошелятся. Как же… Дали десять рублей, и в тот же день он исчез. А потом мужики нашли его внизу, возле речки. Вроде как утонул. Вот Саня и забеспокоился. А потом и сам сгинул. Тогда мы и решили, что на кладбище опасно. Я кого надо предупредил.

– Какую могилу они раскапывали, он не говорил? – вмешалась я.

– Возле ограды. Там, где черный крест, в самом дальнем углу.

– Давно это было?

– Саня осенью пропал. Но этих… бритых… мужики еще видели. Приезжали, и каждый раз ночью.

– На чем приезжали?

– На машинах, конечно. Машины возле гаражей ставили и через пролом в стене шли на кладбище.

– Много их было?

– Много. Штук десять. Отморозки, им человека убить – раз плюнуть, потому на кладбище теперь никто и не живет. Опасно.

В этот момент внезапно ожил приятель Антоныча, которого мы преждевременно записали в покойники. Слабо шевельнулся и даже попытался что-то произнести.

– Живой! – захлебываясь от восторга, взвизгнул Антоныч и кинулся к другу, а мы поторопились покинуть его квартиру.

– Вот видишь, а ты идти не хотел, – сказала я Алексею Дмитриевичу, когда мы возвращались к машине.

– Что вижу? – усмехнулся он.

– Не зря мы заинтересовались кладбищем.

– Может, объяснишь, что такого полезного мы узнали? – продолжил вредничать он.

– На кладбище что-то происходит, и Светка об этом знала.

– Вилами на воде. Что происходит? Какой-то бомж видел, как скинхеды могилу разрывали? Бред какой-то…

– А если это некий ритуал?

Он остановился и сердито взглянул на меня.

– Соседка сказала, что Светка ходила по ночам на кладбище, – продолжила я. – Смотри: у нас есть стихи, где дано прямое указание, а теперь рассказ бомжа. Если вспомнить еще куклу с иголкой в сердце… Почему бы не начать вырывать покойников?

– Хочешь сказать, у кого-то настолько съехала крыша?

– Обрати внимание, что получается. Светка знакомится с Агнессой в церкви. Агнесса, судя по ее путаным словам, ждала мессию со дня на день и вроде бы даже дождалась, но мессия оказался дьяволом. А господин Авдотьев одно время выдавал себя за служителя культа. Потом дела его пошли скверно, и он свернул бурную деятельность, теперь вроде бы живет тихо. Только так ли это?

– По-твоему, он балуется черной магией? А Светка узнала?

– Агнесса, – поправила я. – А вот она могла рассказать Светке. И та поверила. Отсюда ее интерес к энциклопедии колдовства, «Белым облакам» и прочему. Светка была неосторожна, и ее интерес вскоре стал известен неким людям.

– И они поспешили с ней разделаться?

– Так же, как и с бомжами. А потом убили Агнессу.

– Тогда выходит, у Авдотьева что-то вроде банды?

– Себя он наверняка считает духовным учителем.

– А два трупа мужчин – это что, тоже ритуальное убийство?

– Почему бы нет?

Ковалев пожал плечами.

– Неужели все так просто? – возмутился он.

– Не уверена, – ответила я со вздохом.

– Вот именно. Допустим, Авдотьев псих и собрал вокруг себя таких же буйнопомешанных. Ну, баловались бы себе черной магией… варили бы зелье из лягушек. Но здесь… убийство, которое потрясло весь город. А вслед за этим еще более зверское убийство. Нет, что-то тут не так. Надо иметь исключительную наглость, чтобы, зная о том, что ведется следствие, отважиться на новый подобный шаг.

– Или им так припекло, что другого выхода не оставалось, – кивнула я. – Ну, все, на сегодня следствие закончено, – порадовала я спутника. – Завтра попробую разговорить Вадима Аркадьевича. Хотя… что-то подсказывает мне, что наша встреча не состоится.

– Думаешь, Авдотьев…

– Мои мысли не столь ужасны. Я подумала, что Павлищев будет слишком занят и просто не сможет уделить мне свое драгоценное время.

Я отвезла Ковалева домой и вернулась в гостиницу. Не успела принять душ, как в дверь постучали. На пороге стоял Пашка. Переминался с ноги на ногу, смотрел жалобно, демонстрируя сиротство.

– Привет, – кивнула я, не спеша пропускать его в номер.

– Как дела? – спросил он.

– Отлично. А у тебя?

– Ну… – пожал он плечами. – Я думал о тебе.

– Надеюсь, ничего эротического? Не хочу быть объектом твоих буйных фантазий.

– Конечно, у меня сейчас не лучшие времена, но мы могли бы…

– Не могли бы! – заверила я.

– Почему?

– У меня стойкое неприятие безденежных мужчин. Разве я не говорила? Прощаемся без слез. Иди, не оборачиваясь, и я не буду смотреть тебе вслед.

– Прикалываешься? – улыбнулся он.

– На самом деле я устала и, если не возражаешь, хотела бы отдохнуть в одиночестве.

– Завтра увидимся? – спросил он.

– Тебе опасно шляться по городу. Разве нет?

Я закрыла дверь. Он немного постоял, а потом, я услышала, пошел по коридору. Я устроилась в кресле и, пялясь в окно, принялась размышлять.

Ковалев прав, мои догадки ничего не стоят. Надо вытрясти из Павлищева всю правду, ему наверняка что-то известно. С одной стороны, моя версия вполне мне нравилась, с другой, в нее совершенно не вписывались двое мужчин, перенесшие пластическую операцию. Я бы решила, что эта характерная деталь случайность, если бы точно не знала: и того, и другого кто-то разыскивал. Как это совместить с ритуальным убийством?

В двенадцать я легла спать, а в половине второго меня разбудил телефонный звонок. Голос звучал тихо, я бы даже сказала, безжизненно, и спросонья я не поняла, чего от меня хотят. Дважды сказала «алло», собралась в досаде бросить трубку, и тут в ней прозвучало вкрадчиво:

– Ты не меня ищешь?

Я села, протерла глаза, собираясь с мыслями.

– Это зависит от того, кто вы.

Он тихонько засмеялся:

– Мы ведь уже встречались, разве нет?

– Возможно, – не стала я спорить. – Если вы напомните мне нашу встречу, буду вам очень признательна.

– Не так уж это важно, – вновь хихикнул он, а я попыталась представить обладателя этого голоса. Воображение рисовало дряхлого старца в инвалидной коляске. – Мы можем встретиться вновь.

– Отлично. Когда, где?

– Сейчас, – ответил он и вновь хихикнул. – Не удивляйся, я вынужден вести ночной образ жизни. Когда мы встретимся, ты поймешь почему. Тебе известно, где расположена улица Писемского?

– Да.

– Пятьдесят шестой дом, это возле реки. Калитка будет открыта. Поднимешься на крыльцо и позвонишь три раза. Тебе хватит часа, чтобы добраться?

– Думаю, да.

– Вот еще что. Я надеюсь видеть тебя одну. Если тебя что-то смущает… В дом ты войдешь одна или вообще не войдешь, так что твоему спутнику придется оставаться в машине.

– Я буду одна.

– Похвально, – ответил он и повесил трубку.

А я задумалась. Кем может быть звонивший? Вряд ли тем самым убийцей. В этом случае довольно неосмотрительно приглашать меня к себе: кстати, против сопровождающих лиц он не возражал, только в дом их впускать не собирался. Скорее всего, это тот, кто приставил за мной «хвост». Мы могли бы встретиться днем, без этой дурацкой таинственности. «Ты не меня ищешь?» – спросил он. Я ищу убийцу.

В любом случае ехать одной опасно, у меня даже оружия нет. Надо звонить Ковалеву, а еще лучше в милицию. Они оцепят весь район… Хотя сомнительно, что меня послушают. Скорее посоветуют убраться из города и не путаться под ногами. В любом случае им понадобится время. Полчаса уйдет только на то, чтобы найти нужных людей и убедить их в том, что я не спятила вслед за Агнессой и Анной. Нет, все это не годится. Присутствие милиции ему вряд ли понравится… Что это за дом? Светку нашли на стройке. Он сказал, что мы встречались… Черт, кто это может быть? Вадим Аркадьевич? Маловероятно. Кто еще?

Время шло, а я все еще сидела на кровати. Надо на что-то решаться. Хорошо, я еду. По дороге позвоню Ковалеву. Может быть, позвоню. Для начала я хотела бы взглянуть на этот дом. Все-таки идти туда одной, без прикрытия и без оружия, глупость. Так, я найду дом, взгляну на него, а потом буду решать, кому звонить. Он знает номер моего гостиничного телефона… точно, он тот, кто послал ко мне парней. Возможно, уже сообразил, что я лукавила, говоря о фотографии. В любом случае этот тип опасен. Но встретиться с ним – единственная возможность что-то прояснить.

Я быстро оделась, взяла ключи от машины. С сомнением посмотрела на телефон. Может, позвонить Ковалеву прямо сейчас? Вопрос: могу ли я доверять Ковалеву? А кому вообще я могу доверять? Я просто взгляну на дом, просто взгляну…

Я быстро вышла из номера. Дежурной на этаже не было, наверное, прилегла отдохнуть. В коридоре горела лишь одна лампочка, и этаж тонул в полумраке. Мне показалось, что в конце коридора, там, где запасная лестница, я вижу чей-то силуэт.

– Черт… – пробормотала я и двинула в ту сторону.

Я преодолела расстояние за несколько мгновений и едва не вскрикнула от неожиданности. У выхода на пожарную лестницу стояла Светка. Она покачала головой. Очень медленно, точно это движение было ей не по силам. Я рванула вперед, пытаясь понять, что происходит. Я готова была поверить, что это сон. Вот открою глаза и увижу потолок в своем номере… И тут сбилась с шага. Зеркало! Ну, конечно: на двери, ведущей на лестницу, зеркальное стекло, и я вижу свое отражение.

Я бессильно прижалась к стене. Мне требовалось время, чтобы отдышаться. Вся эта чертовщина не прошла бесследно, у меня начались глюки, так и до психушки недалеко… Нет, никаких глюков, это просто зеркало, а спросонья, да еще в волнении, я плохо соображаю, вот и лезет в голову всякая чушь. Я подергала дверь, она была заперта, и это неожиданно успокоило меня.

– Что случилось? – услышала я за спиной. В другом конце коридора стояла дежурная.

– Все в порядке, – ответила я первое, что пришло в голову, и пошла ей навстречу. – Мне надо отлучиться ненадолго.

– Хорошо. – Женщина сонно щурилась. Соображала она сейчас не лучше меня, и в тот момент я этому порадовалась. – Не забудьте карту гостя, – сказала она мне.

Я кивнула, положила ключ от номера ей на стол и вошла в лифт.

– Привидится же такое… – пробормотала я и нервно хихикнула.

В холле тоже царил полумрак, но швейцар был на посту, с бодрым видом сидел возле двери. Он распахнул ее передо мной, глядя на меня с недоумением. Я вышла на улицу и глубоко вздохнула. Воздух был холодным, температура упала, я зябко поежилась и заспешила на стоянку. Стоянка охраняемая, и, подумав об этом, я почувствовала облегчение.

Я шла к машине. Она стояла во втором ряду, от низкой ограды ее отделял еще один ряд машин. Ограждение из металлических столбов с натянутой между ними цепью фиксировало границы участка, будка охранника довольно далеко, там, где выезд и шлагбаум. Неприятный холодок по спине… Это просто волнение. И тут я почувствовала взгляд. Ощущение, что кто-то смотрит мне прямо в глаза. Вон оттуда, из кустов. Надо звонить Ковалеву. Вопрос, могу ли я ему верить, остается в силе, но когда он рядом, как-то спокойнее. Я открыла машину, одновременно достала телефон из кармана, села и, еще не закрыв дверь, начала набирать номер. И тут же почувствовала удавку на своем горле.

– Здравствуй, – прошептал мне на ухо мужской голос. Не узнать его было невозможно. Это он звонил мне несколько минут назад. – Не дергайся, – предупредил он, – не то сломаю шею.

Я не могла видеть его лицо, на нем была шапка с прорезями. Зато почувствовала запах. Запах крови. В моих кошмарах так пахла смерть. Он перегнулся и захлопнул дверь. Мужчина чуть ослабил хватку, и я смогла спросить:

– Кто вы и что вам надо?

– А ты не догадываешься? – шепнул он. – Уверен, ты хорошо знаешь, кто я. Поэтому и появилась здесь.

– Я… – Из горла вырвался хрип – он вновь сдавил его.

– Не беспокойся, – хихикнул он. – Ты увидишь мое лицо. У нас будет время обо всем поговорить. А пока тебе лучше уснуть.

Я увидела шприц в его руке. Ртом он стянул колпачок с иголки, а я ударила локтем в его лицо. Удар вышел слабым, удавка крепче стянула мне шею, но он, кажется, выронил шприц.

– Хочешь поиграть со мной? – прошептал зло. – Давай по-играем, сука…

И тут случилось то, чего ни он, ни я никак не ожидали. Кто-то, наверное охранник, подбежал к машине и постучал по стеклу с моей стороны:

– Эй…

– Лучше не… – начал тип в маске, рука его скользнула вниз, но тут дверь с его стороны распахнулась.

Я была на грани обморока и в первую минуту даже не поняла, что происходит. Какая-то возня, звуки ударов, а потом выстрел.

– С вами все в порядке? – склонясь ко мне, спрашивал молодой мужчина.

– Да, – прохрипела я и с трудом вышла.

– Я вызову милицию.

Он бросился к будке, а я с удивлением огляделась. По соседству никого не было. Опершись на дверь машины, я пыталась отдышаться, а также сообразить, что произошло. В этом мне помог охранник, бегом вернувшийся назад.

– Сейчас приедут. Как вы себя чувствуете? Может, вызвать врача?

– Не надо. Где он? – смогла выговорить я.

– Удрал, – пожал он плечами. – Если только тот парень его догонит…

– Какой парень?

– Не знаю. Он постучался ко мне и сказал, что возле вашей машины кто-то крутится. Я никого не видел, а он сказал: «Давай проверим». Я сначала решил, что он дурака валяет, но… Вы из гостиницы шли? Я вас не заметил.

– Из гостиницы, – кивнула я.

– Мы проверяем документы на выезде, – точно оправдываясь, продолжил он. – Выехать можно только там, шлагбаум закрыт. Поэтому…

– Как выглядел парень, не обратили внимания?

– Какой? А… Обычный парень, в бейсболке… Куда он делся? – Охранник нервно оглядывался.

– Стрелял кто?

– Похититель, наверное.

«Глупо преследовать вооруженного преступника, если у самого нет оружия», – подумала я, но, похоже, эта мысль охраннику в голову не пришла.

Милиция приехала минут через двадцать, к тому моменту я окончательно пришла в себя.

– Что у вас тут? – спросил молоденький лейтенант.

– Машину хотели угнать, вот на девушку напали…

Одно было хорошо – лейтенант не горел желанием проторчать здесь всю ночь, вопросов было немного. В основном отвечал охранник, а я поддакивала.

– Куда вы собрались так поздно? – Этот вопрос мне не понравился, и я ответила первое, что пришло в голову:

– К подруге.

– Довольно странно, – все-таки заметил лейтенант под конец нашей беседы. Завтра на свежую голову у него наверняка появятся вопросы, но это будет завтра. К тому моменту я смогу решить, что делать дальше. А сейчас он еще поинтересовался: – Из машины ничего не пропало?

– Магнитофон на месте, а больше в ней ничего ценного нет…

– Из-за паршивого магнитофона чуть девчонку не придушили! Совсем чокнулись, – пробормотал лейтенант.

– Я думаю, он тачку хотел угнать, – подсказал охранник. – Машина дорогая… а тут девушка…

– А где парень-то, что вам помог?

– Побежал за этим типом.

– Черт, у него же оружие… Давай прокатимся, может, кого увидим, – сказал лейтенант напарнику.

Я устроилась в своей машине.

– Вы куда? – удивился охранник.

– К подруге.

– Может, не стоит…

– Она беспокоится.

Я выждала, когда милицейская машина скроется за углом, и выехала со стоянки. Набрала номер домашнего телефона Ковалева. Четыре гудка, пять… Я набрала номер мобильного. Ответил сразу:

– Что случилось?

– Где вас носит, участковый? – спросила я. Голос все еще был хриплым, и особого веселья в нем не слышалось.

– Дома сплю. А тебе что не спится?

– Я только что тебе звонила.

– Пока вскочил спросонья и добежал до телефона, ты уже бросила трубку. Что случилось?

– Да как сказать… Мне вдруг стало одиноко…

– Приезжай ко мне, – помедлив, предложил он. – Или лучше я сам приеду.

– Это приглашение к бурной ночи?

– Ты дурака валяешь или в самом деле что-то произошло?

– Дурака валяю. Извини, бессонница замучила.

Я сунула телефон в карман, и тут свет фар вырвал из темноты одинокую мужскую фигуру. Парень размахивал руками, предлагая остановиться. Я притормозила, и Пашка юркнул в салон.

– Чуть на ментов не нарвался, – пожаловался он, взглянул на меня с печалью и спросил: – Ты как?

– Отлично.

– Шутишь?

– Шучу. Едва не лишилась чувств от страха. Все силы ушли на то, чтобы публично не описаться.

– Вроде дело говоришь, но почему-то не верится.

– Зря. Ну что, спаситель? Рассказывай, каким тебя ветром надуло, да так вовремя.

– Вот только не надо… – скривился он.

– Чего не надо?

– Иронии. Ветром надуло… Я полдня бродил возле гостиницы. Ждал, когда ты появишься. По телефону ты мне отказала, но я надеялся, что при личной встрече ты станешь добрее. Но ты не стала. И даже разговаривать со мной не захотела.

– И ты устроился у меня под окнами, ожидая, когда у меня настроение изменится?

– Во-первых, идти мне особо некуда, во-вторых, ты меня заинтриговала. Я все думал, зачем ты понадобилась Гризли?

– И чего надумал?

– Много чего. Я подождал, когда ты ляжешь спать, то есть когда выключишь свет, и потопал к дружку. Он тут, неподалеку…

– Ты же сказал, что идти тебе некуда, и вдруг дружок?

– У дружков ищут в первую очередь, так что это был шаг отчаяния. Надоело по чердакам ошиваться, я уже воняю.

– Вот это правда.

– Да пошла ты! – зло фыркнул Пашка, но тут же спросил заинтересованно: – А куда мы едем?

– На улицу Писемского.

– Зачем тебе ночью в этот бомжатник?

– Почему бомжатник?

– Там дорогу делают, дома под снос. Осталось, может, домов пять.

– Мне нужен пятьдесят шестой.

Пашка присвистнул.

– Их там и в доброе время было не больше тридцати.

– Уверен?

– Конечно. Я вырос по соседству.

Через несколько минут я убедилась, что он был прав. Домов осталось девять, и нумерация начиналась с первого дома. Дома успели снести, правда, кое-где еще оставались сараи и металлические гаражи, судя по всему, пустующие. Вряд ли человек в здравом уме оставит здесь машину.

– Ну, что? – спросил Пашка. – Убедилась? Теперь ты мне объяснишь, что происходит?

– Ты еще свою интересную историю не рассказал, – напомнила я.

– Пришел к дружку, а у него предки дома. Короче, непруха, пришлось искать себе ночлег. А у тебя свет в окошке.

– Ты знаешь, какое из окон мое?

– Я даже знаю, что у вас на этаже всего шесть номеров заняты. Пятиминутная трепотня с горничной… Короче, увидел я свет, и стало мне интересно. Тем более что делать-то все равно нечего. Устроился в кустах. Вдруг, думаю, ты куда отправишься и захочешь взять меня с собой. – Пашка хитро улыбнулся. – На самом деле разбирало любопытство. Вдруг вижу, возле твоей тачки какой-то хмырь отирается. Пока я соображал, что за хмырь и чего ему понадобилось, он вдруг чудесным образом исчез. Должен тебе сказать, что он исключительно ловок. В этом я смог убедиться лично, – добавил он с печалью, машинально потрогав челюсть, и продолжил: – Потом у тебя свет погас, а вскоре и ты возникла. Сначала я подумал, что у тебя встреча с этим мужиком, но он не появлялся, и мне это не понравилось. И я пошел к охраннику, решил его взбодрить на всякий случай. Я видел, как ты села в машину, но тачку не завела и вообще… Короче, меня это насторожило, потому что я помнил большой интерес Гризли к тебе, ну и поспешил на помощь. Охранник отвлек внимание этого типа, и я был уверен, что разделаюсь с ним в два счета и удовлетворю свое любопытство: раз ты молчишь, может, он что поведает. Но он просто выскользнул из рук, точно маслом намазанный, и припустился бегом. Я за ним, но этот гад пальнул из пушки, и я счел за благо залечь в кустах.

– Так это он стрелял? – спросила я.

– У тебя есть сомнения? – удивился Пашка. – Блин, хоть бы спасибо сказала.

– Спасибо, – кивнула я.

– Пожалуйста, – буркнул он и обиженно отвернулся.

Я притормозила на площади. До гостиницы оставалось всего несколько кварталов, но я предпочитала разговаривать в машине.

– Объясни, что происходит, – требовательно сказал Пашка.

– Понятия не имею, – честно ответила я.

– Кончай, а?

– Завтра мне предстоит разговор в милиции.

– Буду очень признателен, если обо мне ты промолчишь.

– У тебя и с ними проблемы?

– Нетрудно догадаться.

– Может, расскажешь?

– Ага, разбежался! Ты о своих проблемах помалкиваешь, а я должен…

– Не должен, – кивнула я. – Ладно, куда тебя отвезти?

– Можно я у тебя переночую? – спросил он.

– Как ты пройдешь ночью в гостиницу?

– Мои проблемы. Ну, так что?

– Учитывая твои боевые заслуги, я вряд ли могу тебе отказать.

– Слава богу, – фыркнул Пашка, и мы поехали в гостиницу.

Я высадила его у поворота, он растворился в темноте, и вновь мы увиделись уже в моем номере. Я оставила дверь открытой, и минут через десять он бесшумно материализовался в моей прихожей. Запер дверь, снял бейсболку и радостно возвестил:

– Привет! – Потом в лице его наметилась печаль, и он спросил: – Пожрать, конечно, нечего?

– Чай в термосе и печенье. Но чай давно остыл, еще с дороги остался.

– Сгодится, – кивнул Пашка и устроился в кресле.

Я налила ему чай и выложила на стол печенье.

– И долго ты собираешься бедствовать? – наблюдая за ним, спросила я.

– А уж это как получится…

– И к ментам тебе нельзя?

– Не начинай, а? И давай без морали, о своих проблемах подумай. Может, я, конечно, не прав, но, по-моему, у этого типа были серьезные намерения.

Я вспомнила, как сидела в машине с удавкой на шее, вспомнила руку в резиновой перчатке и шприц, блеск глаз в прорези маски, и холод пошел по спине. «Сегодня тебе повезло», – точно кто-то шепнул на ухо. Рядом была смерть, я чувствовала ее запах, чувствовала… Я вспомнила, как умирала Светлана, и невольно стиснула руки.

– Когда этот тип вертелся возле машины, он был без маски?

– По-моему, на башке у него ничего не было, хотя… Если честно, я его не успел разглядеть. Говорю, он очень ловок.

– Рост, сложение?

– Ну… – Пашка нахмурился. – Нормальный рост, не высокий и не коротышка. Слушай, ты сидела с ним рядом в машине…

– Сидела, – кивнула я. – Но у меня тоже никаких соображений по поводу его внешности.

– Вот-вот. Могу сказать одно: он силен и ловок. Слушай, мне показалось или у него в руках был шприц?

– Был.

– Дела. Он что, собирался тебя похитить?

– Не знаю, что и думать, – вздохнула я, жалея, что завела этот разговор. Толку от Пашки мало, а вот любопытства в нем…

Тут он вдруг поднялся и шагнул ко мне. Провел пальцем по моей шее и присвистнул:

– Черт… удавка?

– Она самая.

– Ни хрена себе! Удавка, шприц… Просто триллер какой-то! И ты мне паришь, что понятия не имеешь..

– Допустим, имею. Хочешь поучаствовать? – быстро спросила я.

– Я? Нет, я… черт… ты мне нравишься. Сам удивляюсь, с какой стати… Ты, конечно, красивая девка, но девок красивых пруд пруди, а у меня сейчас всякого дерьма выше крыши, так что не до девок. Но… Это, наверное, из-за того, как ты себя вела. Ты… ты совсем другая…

Болтая подобным образом, он потянул меня за руки, а когда я оказалась рядом с ним, нерешительно меня обнял и коснулся губами моих губ. Против поцелуя я не возражала. Даже приняла в нем живейшее участие и обняла Пашку. А когда он поднял руки, убирая волосы с моего лица, быстро его обыскала. В кармане его клоунской рубашки, вне всякого сомнения, лежал пистолет.

– Что ты делаешь? – спросил он, отстраняясь.

– А ты как думаешь? – удивилась я. – Мелкий жулик с пушкой? Это забавно. Так кто стрелял: ты или он?

– Я стрелял, с перепугу, – нахмурился Пашка, достал пистолет и выложил его на стол. – В моем положении вещь не лишняя.

– Расскажи мне про свое положение.

– Расскажи мне про свое, – передразнил он.

– Зачем?

– А тебе зачем?

– Чтобы знать, случайно ли ты появился в моей жизни.

– Возможно, у тебя крутые враги, но ты особо-то не увлекайся. До того момента, как ты меня едва не пришибла, я знать о тебе не знал. Это первое. И второе. Ты мне нравишься. Не так, как нравится девка, которую поскорее хочется затащить в постель, хотя и против этого я возражать бы не стал. Просто нравишься. И я хотел бы тебе помочь. Проблема в том, что у меня свои трудности и… я должен быть осмотрителен.

– У меня примерно то же самое, – понаблюдав за ним, кивнула я. – Хочешь принять душ – отправляйся первым. Постель здесь одна, в кресле спать неудобно, на пол постелить нечего. Потому кровать делим по-братски: одна голова здесь, другая там. Начнешь валять дурака, получишь в зубы и окажешься в коридоре. Все ясно?

– Еще бы, – усмехнулся Пашка, но в глазах появились веселые огоньки. Он сгреб пистолет со стола, сунул его в карман рубахи и пошел в ванную.

Я стояла возле окна, наблюдая за спящим городом. Пашка вернулся быстро, спросил:

– Джинсы снимать или так ложиться?

Ответа не дождался, штаны снял и устроился ближе к стене. Когда я вернулась из ванной, была уверена, что он уже спит. Не тут-то было. Только я натянула на себя одеяло, как он сказал:

– Светка, к Гризли этот тип отношения не имеет. Гризли на фиг не надо возиться с удавками и шприцами. Взяли бы за шкирку и сунули в тачку. Этот тип хотел тебя убить. И вовсе не из-за твоей красивой машины. Он убийца, понимаешь? Настоящий убийца. Не знаю, как объяснить, но я это почувствовал… – Он помолчал немного и продолжил: – У меня есть место, где можно отсидеться, но бабок нет, и…

– Спи! – цыкнула я.

– Дура ты упрямая, – разозлился он. – Такая, блин, дура… Послать бы тебя подальше и…

Я пнула его пяткой в живот. Он охнул, погладил мое колено и весело сообщил:

– Вот как раз поэтому ты мне и нравишься.

– Тогда все в порядке, – заверила я. – Регулярные тычки тебе обеспечены.

Утром меня разбудил громкий стук в дверь. Я подняла голову, взглянула на наручные часы и с удивлением присвистнула. Половина одиннадцатого. Покосилась на Пашку – он спал, отвернувшись к стене, и просыпаться явно не собирался. Вчера мы легли поздно, и он, по его словам, последнее время все больше ночевал по чердакам, но я все-таки заподозрила его в симуляции: грохот со стороны коридора стоял невообразимый.

Я нехотя встала и протопала к двери, на ходу собрав волосы в пучок и зевая. На пороге обозначился Ковалев. Физиономия то ли очень взволнованная, то ли злая. Выяснилось, что взволнованная. Он вздохнул, буркнул: «Слава богу!» – и вошел в номер. После чего начал гневаться:

– Какого черта ты не сказала, что произошло?

– Решила, что до утра подождет. Значит, ты уже в курсе? – Я опять зевнула.

– Сегодня начальство вызывало. В городе только и разговоров что о зверском убийстве, хотя реальность чудовищнее любых фантазий. Расписали так, что…

– Ты убийство Агнессы имеешь в виду?

Ковалев сделал два стремительных шага и замер. Разумеется, причина его внезапного одеревенения была мне ясна. Она как раз поднялась с кровати и смотрела на Ковалева, в замешательстве моргая.

– Здравствуйте, – наконец сказал Пашка.

– Привет, – ответил Ковалев и перевел взгляд на меня.

– Я нуждалась в утешении, – пожала я плечами, сообразив, что рассказ про мое доброе сердце и про то, как я не смогла оставить человека на улице, прозвучал бы исключительно по-дурацки. – А вы, офицер, мне постоянно отказываете.

– Нас ждут в половине двенадцатого. Поторопись, – ответил Ковалев.

Смотрел равнодушно и даже тупо. Плечи опущены, в глазах пустота. Затюканный мент, да и только. Выдал его лишь первый взгляд, обращенный ко мне, когда свою роль сыграл элемент неожиданности. Следовало признать, что Ковалев умел держать себя в руках. Да и в артистизме ему не откажешь.

– Тогда я пошла в ванную. Кстати, молодого человека зовут Павел, а это Алексей Дмитриевич.

– Здравствуйте, – еще раз сказал Пашка и даже поклонился. Потом поспешно натянул джинсы, а я удалилась в ванную.

Я не особенно торопилась, желая дать возможность мужчинам присмотреться друг к другу. Минут через десять в дверь постучали, я открыла, и в ванную внедрился Пашка.

– Ты что, спятила? – зашипел он.

– В каком смысле?

– Он же мент!

– Ну и что?

– Черт… – разозлился Пашка. – Ну, блин, спасибо тебе большое!

– За что?

Он хотел ответить, но у него не нашлось слов. Выскочил из ванной, и вскоре я услышала, как хлопнула входная дверь. Когда я появилась в комнате, Ковалев стоял возле окна и задумчиво пялился на стоянку внизу. Впрочем, может быть, его увлекло что-то другое. Я кашлянула, он повернулся.

– Готовы?

– Мы что, опять на «вы»? – удивилась я. Он внимательно посмотрел на меня, но, как и у Пашки, слов у него не нашлось.

– Молодой человек ушел, – все-таки сообщил он через минуту.

– Я заметила.

Я стала застилать постель, а он продолжил смотреть на меня.

– Времени очень мало, – сказал Алексей Дмитриевич. Как видно, его раздражали мои неторопливые движения.

– Слушайте, участковый, если я скажу, что между нами ничего не было, вам станет легче? – спросила я, подходя к нему.

– Мне это безразлично.

– В самом деле? – не поверила я, заглядывая ему в глаза.

– Абсолютно, – ответил он.

– Верю. – Я коснулась его руки. – Очень жаль.

– Мы можем идти? – поинтересовался он.

– Ты так и не объяснил, что случилось.

– То, что и должно было случиться. Я уже сказал, убийство Агнессы взбудоражило весь город. В троллейбусе шепотом передают подробности одну страшнее другой, на нашу суету обратили внимание, а тут еще нападение на тебя этой ночью… Кстати, что произошло?

Мы как раз выходили из номера, я заперла дверь и пошла по коридору, но не в сторону лифта, а туда, где была запасная лестница. Ковалев остался стоять, нетерпеливо поглядывая на меня. Я подошла почти вплотную, но в зеркальной поверхности двери увидела лишь размытый контур своей фигуры. «Это просто освещение», – решила я, но, кажется, не очень себя убедила.

– Черт-те что, – сказала я громко.

– Если хочешь, чтобы я понял, выражайся яснее, – буркнул Ковалев.

– Вчера мне позвонили, уже ночью. Предложили встретиться. Я вышла из номера и увидела Светку. Она стояла вот здесь и качала головой. Вот так. А через десять минут на меня напали.

– Ты все это сейчас придумала? – нахмурился Ковалев.

– Я ее видела. Будь я другим человеком, решила бы, что она пыталась меня предупредить. Но я, как и ты, не в состоянии поверить в такое, поэтому я буду считать, что увидела свое собственное отражение. Хотя теперь я ничего не вижу. А ты?

– Светлана Сергеевна… – начал Ковалев укоризненно, а я перебила:

– С головой у меня порядок, и я не забиваю ее мистическими бреднями. Ты это хотел услышать?

– Что вчера произошло? – вновь спросил он.

– Я видела призрак, – усмехнулась я и продолжила: – Произошло следующее. Позвонил мужчина, назвал адрес. Кстати, спросил: «Ты не меня ищешь?»

– И ты не позвонила мне?

Сказать, что Ковалев был ошарашен, значит, сильно приуменьшить его реакцию. Как видно, ему не приходило в голову, что я способна поступить подобным образом.

– Для начала я хотела увидеть дом, о котором он говорил. Согласна, я вела себя глупо. Но быстро одумалась. Как раз в тот момент, когда я садилась в машину, я набирала твой номер. Проблема в том, что он уже был там…

– У тебя впечатляющий след на шее.

– Ты заметил?

– Трудно не заметить.

Мы вошли в лифт и теперь стояли лицом друг к другу. Наверное, слишком близко. Меня волновала эта близость. Спрашивается, чем мог меня прельстить немолодой нищий мент, изрядно побитый жизнью? Ответа на вопрос я не знала. Поднялась на носки и поцеловала его в губы.

– Прекрати, – тихо сказал он, и в его глазах, прежде чем они вновь стали сонными, полыхнуло настоящее бешенство.

– Алексей Дмитриевич, а ты в атаку ходил? – спросила я.

– Дать бы тебе в лоб! – вздохнул он устало. – Да как-то неловко, баба все-таки.

Дверь лифта открылась, и я порадовалась, потому что вдруг подумала, что он в самом деле… Но нет, теперь у него был вид человека, который мухи не обидит. Пользуясь тем, что вокруг люди, я взяла его за руку. Он терпеть не может привлекать к себе внимание и вряд ли станет устраивать сцену… Я сжала его ладонь, замерла, и ему тоже пришлось остановиться.

– Я боялась остаться одна. Только и всего.

– Ты всерьез думаешь, что меня волнует парень в твоей постели?

– Я бы очень хотела на это надеяться. Если я все-таки ошибаюсь… значит, мне не повезло.

– Зачем ты говоришь это? – нахмурился он.

– Чтобы ты знал.

– Знал что?

– Что ты мне не безразличен. Что ты мне нравишься. Достаточно?

– Я тебе не верю.

– Почему?

– Ты и я. Это смешно. Я намного старше, и я…

– И ты?

– Я… я просто доживаю свою жизнь. И такой мужчина тебе нужен?

– Чушь, – ответила я серьезно. – Возможно, ты просто обманываешься. А вот если у тебя есть причина обманывать…

– Ты слишком увлеклась, – так же серьезно сказал он. – Видишь то, чего нет. Призрака, который подает тебе знак, или героя в невзрачной упаковке. Я давно не герой.

– И на кой черт мне такой напарник? – улыбнулась я, отстраняясь.

– В напарники я еще гожусь, а вот все остальное…

– Я поняла. Обещаю впредь вести себя прилично.

Я зашагала к двери, отпустив его руку. Он едва поспевал за мной.

– Этот парень твой знакомый? Что ты о нем знаешь? Я не из любопытства спрашиваю, просто…

– Я же сказала, мне было страшно, я не хотела оставаться одна.

– Ты звонила мне уже после нападения?

– Ага.

– И ничего не сказала?

– Ты бы наверняка решил, что должен мчаться на помощь, а у меня создалось впечатление, что ты проводишь ночь вне дома и…

– Что за чушь? Я…

– Я помню. Я же сказала: у меня создалось впечатление. Я подумала, что ты в чьих-то объятиях, и с моей стороны ужасное свинство…

– И не придумала ничего умнее, как затащить в постель к себе этого щенка?

Все-таки равнодушием в его словах и не пахло. Ковалев вздохнул. Обронил:

– Забудем об этом. Есть дела поважнее.

В машине он заговорил исключительно деловито. Я выслушала его прогноз о том, что меня ожидает, а также получила инструкции, как следует себя вести, чтобы отделаться… малой кровью, как он выразился. С прогнозами он не ошибся, а вот инструкции не помогли.

В кабинете, куда меня препроводили, находились трое мужчин. Двое сидели за столом, и беседу вели в основном они. Третий устроился в уголке и все больше помалкивал, рисовал что-то на листке бумаги. Но взгляды, которые на него время от времени бросали его коллеги, не оставляли сомнений, что он-то здесь как раз главный. Все трое были в штатском, и представиться никто не потрудился. Впрочем, я на этом и не настаивала.

Сначала со мной говорили вежливо, затем на повышенных тонах, а потом с намеком на угрозы. Но присутствие типа в углу позволяло надеяться, что я все же смогу покинуть кабинет без потерь. Очень скоро чужая болтовня мне надоела, и я углубилась в себя, решив, что наслушалась предостаточно. Я представила, что гуляю в Летнем саду, светит солнце и… Наконец до них дошло, что они тратят время впустую.

– Рассказывайте, до чего вы успели докопаться, – буркнул тот, что сидел напротив.

– И не подумаю, – ответила я. Он даже со стула приподнялся, поражаясь моей наглости, а я продолжила: – Извините, но у меня нет к вам доверия. Если я нарушила закон…

– Вы вмешиваетесь в расследование…

– Ничего подобного. Я просто пытаюсь установить некоторые обстоятельства жизни моей подруги.

– Это и есть вмешательство в следствие.

– Попробуйте убедить меня в этом.

Он хотел ответить, но тут заговорил тот, кто сидел в углу. Не поднимая головы от листов бумаги, он тихо спросил:

– Надеюсь, вы отдаете себе отчет в опасности вашей затеи?

– Разумеется.

– И нападение сегодняшней ночью не охладило ваш пыл?

– Ничуть.

– Я уверен, вы понимаете, что мы не сможем гарантировать вашу безопасность?

– Понимаю.

– Что ж, в таком случае не смею вас больше задерживать.

Двое в недоумении переглянулись, но не произнесли ни слова. А я покинула кабинет. Правда, на этом мои мытарства не закончились – в другом кабинете пришлось еще полтора часа беседовать со следователем по поводу ночного нападения. О Пашке я ничего рассказывать не стала, выходило, что спас меня случайный прохожий, за что ему моя большая благодарность. Наконец и это испытание я прошла и оказалась в своей машине.

Ковалев все еще обретался в здании. Я решила его дождаться, откинула голову на спинку сиденья и вроде бы даже вздремнула. И вот он появился. Выглядел расстроенным. Сел в машину и одарил меня взглядом, в котором был немой вопрос.

– Не могу поверить, – после двухминутной паузы произнес он.

– Чему? – повернулась я.

– Я был убежден, что… – Он запнулся и отвел глаза.

– На самом деле все просто, – решила я прийти ему на помощь. – Они ведут игру, и я – необходимая составляющая этой игры. Посвящать меня в свои планы они не намерены и думают использовать меня втемную.

– Какая игра? Какая, к черту, составляющая?

– Наше сходство со Светкой, некоторая общность биографии, мое имя, в конце концов. До замужества я была Старостина. Светлана Старостина. Мы даже родились в один день.

– Ну и что?

– Пока не знаю. – Я вновь подумала: может, стоит рассказать ему о фотографии Валерки? Но вместо этого спросила: – Накрылся отпуск?

– Что? – нахмурился он.

– Ты теперь рядом со мной с их благословения?

– Знаешь что… – все-таки разозлился он, а я перебила:

– Трудно ожидать доверия, если не доверяешь сам.

– Ты обо мне или о себе?

– В комплексе.

Голову разламывало от боли, день был потерян, и я не знала, что делать дальше. Отвезла служивого домой и вернулась в гостиницу. Завалилась на кровать, решив, что сегодня у меня выходной. Но и с этим ничего не получилось. Я в сотый раз перебирала известные мне факты, пока одна мысль вдруг не показалась мне интересной. Потом абсурдной. Потом откровенно идиотской. Мою догадку стоило проверить, но это было легче сказать, чем осуществить на деле. То есть в действительности я понятия не имела, как все провернуть. Не имела понятия, пока на ум не пришел Пашка. Я достала мобильный и набрала его номер.

– Слушаю, – буркнул он.

– Надо увидеться.

– Нашла дурака! – В голосе откровенная обида. – Короче, некогда мне с тобой базарить.

– А наша ночь? Под утро я заснула в твоих объятиях совершенно счастливой.

Он все-таки хихикнул.

– Ты лягаешься во сне.

– А ты храпишь. Я о тебе не сказала ни слова. Ни своему приятелю, ни ментам. То есть ему я сказала, что в моей постели был старый знакомый. Не могла же я сознаться, что тащу туда кого попало. А для ментов ты случайный прохожий, который спас меня по доброте сердечной.

– Честно? – помедлив, спросил Пашка.

– Странно, что ты сомневаешься. У меня такой искренний голос, и вообще я честная девушка. Ну так что, ты придешь?

– Я подумаю. Но если там менты…

– Я поняла: ты будешь отстреливаться до последнего патрона, а последний предназначен мне.

– Знаешь, что я о тебе думаю?

– Нет. И не хочу.

Я дала отбой и стала ждать Пашку. Даже если за гостиницей приглядывают, я не сомневалась в его способности прошмыгнуть незаметно. Дверь я оставила незапертой, и через полчаса он появился.

– Ну… – сказал сурово.

– Сиди здесь. Я сейчас.

– Куда ты?

– Спущусь к банкомату.

– Гризли торчит возле гостиницы, – сообщил он.

– Думаешь, ночью…

– Я уже сказал, что думаю по этому поводу. Гризли ни при чем. Ночью они проглядели все самое интересное. Решили, что ты видишь сны, и свалили. Теперь, поди, локти кусают.

– Наши мысли схожи, – кивнула я.

– Ты мне объяснишь, в чем дело?

– У меня такое впечатление, что ты лучше меня все знаешь.

– Ага, – хмыкнул он, а я отправилась в холл гостиницы, где стоял банкомат.

Когда я вернулась, Пашка сидел в кресле и разглядывал свои руки. Особого беспокойства я в нем не обнаружила. Бросила на стол доллары и устроилась на кровати.

– У меня к тебе деловое предложение. – Он покосился на доллары и нахмурился. Сие, судя по всему, должно было означать, что он весь внимание. – Ты слышал об убийстве? Женщину прибили к полу кухонными ножами.

– Конечно. В городе только о нем и болтают.

– Неудивительно. Я думаю, это сатанисты. – Он моргнул, но более свои сомнения никак не выразил. – И у меня есть повод считать, что они окопались на Верхнем кладбище. Для ритуалов им нужны трупы. Свежие. Вот они и решили быть поближе к ним.

– На Верхнем кладбище давно не хоронят, – усмехнулся Пашка.

– Ошибаешься. Хоронят, если есть место рядом с родственниками. Одна такая могилка у меня на примете.

Теперь он даже не пытался скрыть растерянность.

– И чего?

– Надо проверить мои догадки. Разрыть и посмотреть.

– Что посмотреть?

– В каком состоянии труп. Не подвергался ли он каким-либо ритуальным воздействиям.

– Это у тебя юмор такой, что ли?

– Сейчас я говорю абсолютно серьезно, – назидательно изрекла я и даже подняла вверх указательный палец. Пашка на него уставился, потом кашлянул, а я продолжила: – Физически мне такое не под силу. К тому же я опасаюсь болтаться ночью по кладбищу в одиночестве.

– Черта лысого ты опасаешься, – не выдержал Пашка.

– Не преувеличивай. Поэтому я хочу, чтобы ты пошел со мной. Ты будешь откапывать гроб, а я стоять на шухере.

– Ты своего дружка позови, – сказал он ехидно.

– Он же мент, – обиделась я, – без бумажки шагу не сделает. А где у меня бумажка? У меня и доказательств нет, одни бредни. Мент не годится.

– Скажи, что ты меня разыгрываешь, – вежливо попросил Пашка.

Я пересчитала доллары.

– Здесь две тысячи. Весь твой долг. Отдашь его, и живи себе спокойно, забыв про Гризли. Всех-то дел, что немного помахать лопатой.

Он облизнулся.

– И ты пойдешь со мной?

– Конечно.

– А если нас там заметут?

– Это будет очень скверно. Что-то около двух лет лишения свободы. Но из-за двух тысяч баксов можно рискнуть, по-моему.

– Почему-то мне кажется, что ты не шутишь, – обводя взглядом комнату, тоскливо произнес Пашка.

– Ну, так что?

– Деньги вперед.

– Могу дать две сотни. Все-таки парень ты ненадежный. – Я протянула ему купюры, и они мгновенно исчезли в кармане его штанов.

– Чем копать будем?

– Техническую сторону проблемы берешь на себя.

– Есть еще Гризли.

– Машину придется оставить на стоянке.

– Ты сможешь прошмыгнуть незаметно?

– Это в моих интересах. Встречаемся на кладбище, недалеко от центрального входа, там, где сторожка. Сколько тебе потребуется времени, чтобы отрыть гроб?

– Откуда я знаю? – все-таки завопил он.

– Напрягись.

– Ну… допустим, часа два.

– В пять мы уже должны покинуть кладбище. Значит, встречаемся в два. Работать придется сноровисто.

– Почему не поехать часов в двенадцать?

– Я предпочитаю встретиться с покойным на рассвете.

– Блин, если бы не мой долг… – поднимаясь, сквозь зубы буркнул Пашка.

– Звезды сказали, что в эту ночь нам будет сопутствовать удача.

Я шла за ним к входной двери. Возле нее он повернулся и сказал:

– Кстати, о ночи. Я чувствую себя полным идиотом.

– Неудивительно.

– Нет, серьезно. Первый раз оказался в постели с девушкой, которая мне нравится, и…

– И что?

– И жался к стене, чтобы тебя не беспокоить.

– Из этого я делаю вывод, что все прочие девушки тебе не нравились.

– Некоторые нравились. Но не так, как ты. – Он оперся руками о стену на уровне моих плеч и заглянул мне в глаза. – Можно я тебя поцелую? – спросил тихо.

– Лучше не надо. Сегодня мы деловые партнеры.

– А завтра?

– Завтра и посмотрим. Главное, чтобы сегодня ты не смылся с моими долларами в кармане.

Он отлепился от стены, усмехнулся и шагнул к двери.

– В два, возле сторожки.

Ночь предстояла хлопотная, и я завалилась спать. Проснулась в двенадцать, прикинула, сколько понадобится времени, чтобы добраться до кладбища, и решила, что пора.

Я побрела в ванную и, постояв несколько минут под холодным душем, смогла взбодриться. Быстро оделась, взяла мобильный и фотоаппарат и подошла к двери. В коридоре царил полумрак, а тишина… как на кладбище. Я невольно усмехнулась. Повинуясь внезапному порыву, я направилась к пожарной лестнице, подошла почти вплотную и лишь тогда увидела свой нечеткий силуэт в зеркальном стекле.

– Надо же… – пробормотала я, качая головой.

Выходит, освещение действительно ни при чем. Что тогда? Светка в самом деле подавала мне знак с того света? Жаль, я не способна поверить в такое, не то могла бы решить, что сегодня мне будет сопутствовать удача. По крайней мере, ничего особо скверного со мной не произойдет.

Я стояла возле двери в замешательстве, вроде бы забыв, куда и зачем мне нужно идти. К счастью, длилось это недолго. Выбираться по пожарной лестнице я не планировала. Если за мной присматривают, караулить и там будут. Приходилось думать не только о Гризли, но и о том типе, что поджидал меня в машине. Гризли беспокоил меня мало – обычный бандит, хотя, конечно, приходилось признать, что он смог создать себе репутацию. А вот тот, кто был в машине… Таким доставляет удовольствие убивать. И они умеют это делать. Прошлой ночью ему просто не повезло, но он продолжит охоту. Такие, как он, не останавливаются.

– Значит, мы непременно встретимся, – бодро закончила я, но неприятный холодок прошел-таки вдоль спины.

Стараясь ступать очень тихо, я подошла к двери без номера и без таблички. В этой комнате горничные переодевались, пили чай и хранили орудия своего труда. Несколько часов назад я уже побывала здесь. Замок легко открывался обычной шпилькой. Свет включать я не стала, прошла в соседнее помещение – здесь была квадратная дверца в шахту, по которой в прачечную отправляли белье. Спуск занял у меня больше времени, чем я предполагала, но прошел без осложнений.

Прачечная тонула в темноте. Я немного постояла, приглядываясь. Сюда мне ранее попасть не удалось, но помещение по соседству я осмотреть успела. Я вышла из прачечной, проскользнула мимо комнаты охраны и оказалась в коридоре, который примыкал к кухне. Здесь обычно курили музыканты из ресторана и дверь на улицу держали приоткрытой. В зале гремела музыка, а коридор был пуст. В двери торчал ключ. Я выскользнула на улицу, заперла дверь и вдоль стены вышла в соседний переулок. Приметив на углу джип Гризли, послала ему из темноты воздушный поцелуй и заспешила к проспекту. Я решила не пользоваться транспортом, а идти дворами, чтобы меньше привлекать к себе внимание. По дороге несколько раз порадовалась, что за время моего отсутствия в родном городе ничего особо не изменилось, одна улица сменяла другую, проходные дворы такими и остались. Лишь однажды вышла заминка: бывший переулок превратился в тупик – построили магазин. Пришлось его обходить, но это заняло не много времени.

До кладбища было далеко, и я поднажала, чтобы прийти вовремя, размышляя, ждет меня Пашка или двести баксов показались ему предпочтительнее ночного приключения за две тысячи.

Я вошла на кладбище через пролом в стене, избегая главного входа, и вскоре увидела сторожку.

– Эй, – позвали из-за спины. Я повернулась и увидела огонек. Сначала решила, что фонарик, но то был мобильный телефон в руках Пашки.

– Темнотища-то, – проворчал он.

Я подошла к нему, ориентируясь на свет. Он сидел, привалясь к ограде, и смотрел на меня без намека на симпатию.

– Значит, ты в самом деле хочешь ее раскопать? – вздохнул он.

– А ты думал, я за свои деньги шутки шучу?

– О господи… И за что мне это?

– За две тысячи баксов, – напомнила я.

Пашка встал и поднял что-то с земли. В его руках оказались лопата и лом.

– Идем. Показывай, где копать.

Мы пошли в дальний конец кладбища, туда, где раньше была церковь. Черный мраморный крест был виден даже в темноте.

– Это где-то здесь, – шепнула я.

– Где-то… – передразнил Пашка.

– Завязывай дергаться, – осадила я. – Тебе еще трудиться всю ночь.

Я включила свой мобильный, боясь в темноте свернуть шею.

– А вдруг здесь кто-то есть? – спросил Пашка, оглядываясь.

– Ага. Покойники.

– Покойники ментам не настучат. Может, сторож или бомжи…

– Сторожа нет. И бомжи отсюда смылись. Здесь аура никудышная.

– Чего?

– Посвети сюда…

Наконец я нашла нужную могилу. За свежевыкрашенной оградой рядом с тремя памятниками возвышался холмик земли, дощечка с номером, фамилией и датой смерти: одиннадцатое сентября.

– Повезло, – сказала я.

– Кому? Мужику этому?

– Нам. Повезло, что памятник еще не поставили, не придется с ним возиться. Люди ждали весны…

– И чего теперь?

– Теперь копай, – пожала я плечами.

Пашка с минуту постоял пнем, потом сбросил рубаху, прислонил лом к ограде и вооружился лопатой.

– А ты что будешь делать? – спросил ворчливо.

– Как договорились, стоять на шухере.

– Смотри в оба! Не хватает еще, чтобы нас тут застукали…

Некоторое время он трудился молча, но, видно, долго держать рот закрытым было выше его сил.

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь… – пробубнил он. – И этот мужик стоит двух тысяч баксов…

– Я тоже надеюсь.

– Если это дурацкая шутка, я тебя убью.

– Ага.

– Ты можешь мне помочь. Получилось бы быстрее…

– Умный, да? Я плачу тебе деньги. К тому же у меня своя работа.

– Какая?

– Смотреть по сторонам.

Он еще немного побубнил, но вскоре выдохся и всецело сосредоточился на работе.

Я не позволяла себе расслабляться, хотя и делала вид, что изнываю от тоски, но Пашка не обращал на меня внимания. Надо сказать, работал он сноровисто – то ли мысль о деньгах придавала ему силы, то ли торопился покинуть кладбище. Одно несомненно: он вполне мог претендовать на звание лучшего могилокопателя. Его макушка уже давно сровнялась с землей, когда раздался характерный звук, Пашка слабо охнул и позвал меня:

– Светка…

Я перебралась к нему поближе и присела на корточки.

– Это крышка гроба, – сообщил он, глядя на меня с такой обидой, точно был твердо уверен: вот сейчас я заявлю, что пошутила и могилу разрывать было ни к чему.

– Надо ее поднять, – кивнула я и подала ему лом.

– Ну уж нет, – разозлился он, но так как я молчала и продолжала сидеть на краю могилы, он чертыхнулся и стал орудовать ломом. Надо отдать ему должное, он и здесь трудился почти как профессионал. – Дай руку, – вновь позвал он.

– Ты же ее не открыл.

– Открою сверху. Не хочу я быть рядом… с этим…

Я протянула ему руку, он выбрался из ямы и ломом поддел крышку гроба. Она приподнялась, а затем встала перпендикулярно к гробу.

Не знаю, чего я ожидала… То есть на что-то, безусловно, надеялась, иначе бы не затеяла все это. Я бы, к примеру, не удивилась, не окажись здесь покойника вообще. Но то, что мы увидели, все-таки потрясло. В предутреннем сумраке труп был хорошо виден. Он был обезглавлен, голова находилась тут же, под сложенными руками, точно покойный не знал, на что опереться, и решил, что собственная голова самая подходящая вещь для этого.

Пашка издал какой-то странный звук и рванул бы отсюда, не успей я схватить его за руку. Перспектива самой махать лопатой мне не улыбалась.

– Спокойно, – ласково сказала я. – Он не кусается. Честно.

– Это что такое? – вытаращил он глаза.

– Доказательство моей правоты, естественно.

– Сатанинский обряд?

– Ага.

– Будешь вызывать милицию?

– Думаю, это неразумно. Ты, кстати, не расслабляйся, тебе его еще закапывать.

Я достала фотоаппарат и сделала несколько снимков.

– Закрывай, а то у меня от его вида тошнота наворачивается, – сказала я.

Пашка охотно мое пожелание выполнил, но лопату в руки брать не торопился.

– Зачем его закапывать?

– Затем, что гроб в таком виде, безусловно, привлечет внимание.

– Но ты ведь этого и хотела?

– Чего я хотела, я тебе потом скажу. Ты давай работай, время не ждет.

Лопату он все-таки взял и стал заваливать гроб землей.

– Ты очень странная девушка, – вынес он вердикт.

– Я мудрая. Если мы сейчас позвоним ментам, нам…

– Тебе.

– Хорошо, мне предстоит отвечать на очень неприятные вопросы и нести ответственность за содеянное. На такие вещи, по-научному то, что мы сейчас провернули, эксгумацией называется, нужна санкция. У тебя она есть? Нет. И у меня тоже. О том, что здесь творится, мне рассказал бомж, и для прокурора это не аргумент. Так что в лучшем случае я схлопочу по шее, а в худшем скажут, что голову мы ему сами оттяпали. За осквернение трупа срок еще накинут.

– Какому придурку понадобилось отрубать у жмурика голову? – покачал головой Пашка. – Хотя ее не отрубили, а скорее отделили от тела чем-то очень острым. Возможно, мачете или саблей.

– Ты так думаешь? – заинтересовалась я.

– Если бы орудовали топором, такого аккуратного среза не получилось бы.

– Потрясена твоими познаниями.

– Не одна ты у нас умная.

Пашка вновь сосредоточился на работе, а я поглядывала по сторонам с возросшим беспокойством. Итак, бомж не соврал, кто-то действительно развлекается здесь со свежими трупами. Что ж за ритуал-то такой? Надеюсь, наш губернатор не лишится головы в ближайшее время. Я вспомнила Берлиоза и незабвенную Аннушку с пролитым маслом и невольно поежилась. Вдруг во всей этой чертовщине что-то есть? Ведь увидела же я Светку в стекле гостиничной двери. Мало того, по сути, именно она указала мне на Верхнее кладбище. Да, дела… Если я сохраню здравомыслие до конца своего расследования, сие явится для меня приятным сюрпризом.

– Все, – сказал Пашка, оглядывая холмик.

– Хорошо бы дождя, – вслух подумала я.

– Надеюсь, родственники не решат навестить усопшего уже на днях, – поддакнул Пашка. – Если всерьез забеспокоятся и разроют могилу… Вот это шум будет в городе!

– Шум все равно будет, – утешила я. – Но желательно не сразу. Надеюсь, что нам повезет, как и тем психам, которые тут потрудились.

– А им повезло?

– Ну, если родственники на их бурную деятельность внимания не обратили, выходит, что повезло.

– Они наверняка его отрыли через несколько дней после похорон. Земля еще рыхлая. А сейчас здорово заметно. – Паша подхватил лом и лопату и зашагал к сторожке. – Идем. Дрожь берет от этого места.

Лопату и лом он спрятал за сторожкой, тщательно вытерев их тряпкой, которая валялась тут же и которую он наверняка принес с собой. Затем устроился на разбитом памятнике и сказал:

– Объясни, на кой черт тебе все это?

Я взглянула на него, прикидывая, стоит объяснить или перебьется? И без энтузиазма заговорила:

– Убитая журналистка была моей подругой.

– Та, которую искромсал какой-то маньяк?

– Да. А потом и ее знакомую. То самое убийство, о котором сейчас гудит весь город.

– А покойники здесь при чем?

– Пытаюсь понять. Но уверена – все это как-то связано.

– Сатанисты? – усмехнулся Пашка и сплюнул. – А чего от тебя хочет Гризли?

– Ему, точнее, его хозяевам они почему-то очень интересны.

– Не смеши меня. Гризли сам псих, но дурацкие обряды вряд ли его заинтересуют.

– Я не сказала обряды, я сказала, что их интересуют психи, которые этим занимаются.

– С какой стати Гризли интересоваться психами?

– Ты задаешь очень много вопросов. Держи бабки. – Я протянула ему доллары, надеясь, что они смогут поднять ему настроение.

Пашка сунул доллары в карман штанов, но особого счастья на его физиономии не наблюдалось.

– Тот, кто напал на тебя, один из этих психов?

– Наверное, – флегматично ответила я.

– Нормальная девка стучала бы зубами от страха…

– Я стучу, просто ты сидишь далеко и не слышишь.

– Вкручивай! Кто ты такая, а?

– Мы знакомились.

– Нет, серьезно. К ментам в объятия ты не спешишь, трупы тебя не особенно пугают… Еще и деньгами швыряешься.

– Швыряюсь кровными. Жалко до слез, но не обманывать же тебя. Отдашь долг, и Гризли тебе уже будет не страшен.

Пашка усмехнулся:

– Как бы не так…

– Значит, про долг ты врал? А еще хочешь, чтобы я тебе душу открыла. Чем ты ему не угодил?

С минуту парень сверлил меня взглядом. Не очень-то я надеялась, что он ответит на мой вопрос. Но он все же заговорил:

– Раз уж у нас общий враг, так и быть, скажу. Хуже все равно не будет. Я – тот самый ненужный свидетель, которому вообще-то положено скончаться еще в начале фильма.

– Звучит впечатляюще. А нельзя ли поподробнее?

– Я видел, как дружки Гризли запихнули в машину мужика. А потом его нашли изрезанным на куски. К сожалению, меня они тоже видели.

Вот это да! Поверить в такое совпадение было почти так же трудно, как в то, что Светка руководит моим расследованием с того света.

– Какого мужика? – нахмурилась я.

– Да… алкаша одного. Хрен знает, чем он им помешал.

– Ты его знал?

– Видел несколько раз. Он на Пирогова, возле гастронома, любил отираться. Здоровый такой дядя, но сильно пьющий.

– А сам ты на Пирогова с какой стати отирался?

– У меня в соседнем доме дружок живет.

Улица Пирогова как раз выходит к общаге, где обитал Петров, но с выводами я все-таки не спешила.

– Мне из тебя клещами все вытягивать? – цыкнула я на Пашку.

– Я не ожидал такого бурного интереса, – съязвил он. – Пожалуйста, расскажу в деталях. Иду от дружка. Днем, после трех, точнее время не помню. Решил сократить путь к бассейну и свернул в Колокольный переулок. Там гаражи какого-то предприятия. Смотрю, стоит джип, а в него ребята Гризли упаковывают алкаша. Тот не рыпался и вроде даже признаков жизни не подавал. Я притормозил, но было поздно, один из ребят меня увидел. Как назло, мы с ним хорошо знакомы, и он не числился в моих друзьях. Я смылся на приличной скорости, после чего мне передали: то, что видел, лучше поскорей забыть. А потом нашли труп того алкаша…

– Пойти в милицию тебе даже в голову не пришло?

– Как и тебе сегодня, – усмехнулся он. – Мы не очень дружим, – добавил он со вздохом.

– Чего натворил?

– Я? – Он взглянул с неодобрением, но все же ответил: – По-дрался.

– Дело обычное.

– Судья решил иначе.

– У тебя условный срок?

– Ага.

– И ты опять подрался.

– Смотри какая догадливая… – Он обиженно отвернулся. – Если хочешь знать, я ту драку даже не видел. В ночном клубе дружки с кем-то повздорили, я пошел их искать, а тут уже менты, меня вместе с дружками и под руки. Знаешь, как с ментами объясняться. Короче, когда в машину всех запихивали, я смылся. Менты рассвирепели, а парни, конечно, проболтались, кто я такой. В общем, не хочу я в милицию.

Я достала фотографию Петрова и показала ее Пашке.

– Это он?

Пашка взглянул на фотографию, а потом уставился на меня.

– Откуда у тебя его фотка? – в изумлении спросил он.

– Значит, он, – вздохнула я. – Ты уверен, что его похитили парни Гризли?

– Конечно. Там Тимоха был, Лешка Тимофеев. Я его видел, и он меня. Я эту гниду лет пять знаю. И в тот день, когда мы с тобой познакомились, я едва не столкнулся с ним возле интернет-кафе. Теперь я думаю, они тебя пасли, а тогда до смерти перепугался, ну и чесанул… Тут ты. И на хвосте сам Гризли. Полный дурдом!

– Зачем им на тебя охотиться?

– Ага, – кивнул Пашка, но добавил: – Так-то оно так, только хороший свидетель – мертвый свидетель, и при случае пришьют за милую душу. Светка, а откуда у тебя все-таки фотка алкаша?

– Пытаюсь кое в чем разобраться, – ответила я задумчиво. Произнесла с сомнением: – А ты ничего не путаешь? Там точно были люди Гризли?

– Ты глухая, что ли?

– Нескладненько получается, – вздохнула я.

– Не знаю, что у тебя получается, но прошлой ночью тебя хотели укокошить.

– Ты же сам сказал, что на Гризли это не похоже.

– Ну, сказал… А только черт их знает! И покойничек еще со своей башкой в руках… Ну на фиг все это нормальным бандитам?

Я поднялась с камня.

– Ладно, потопали.

– Куда? – встрепенулся Пашка.

– Ты не знаю, а я в гостиницу.

– Тогда я с тобой.

– Перебьешься.

– Дура, я тебя проводить хочу. Конечно, ночевать мне по-прежнему негде, но твоя безопасность заботит меня даже больше.

– Кстати, о безопасности. Достань-ка мне пушку. – Я шла по тропинке, и при этих словах Пашка споткнулся, ткнувшись мне в спину.

– Чего? – спросил ошарашенно.

– Я заплачу. Только не прикидывайся, что для тебя это проблема, раз пистолет лежит у тебя в кармане.

Он коснулся кармана рубахи и вздохнул.

– Ты умеешь стрелять? – спросил с интересом.

– А ты?

– Стрелял в тире.

– И я стреляла. Покажешь, как эта штука работает?

– Попроси своего дружка, – съязвил Пашка.

– Он же мент, – напомнила я. – Мне хотелось бы чувствовать себя увереннее.

– А если тебя заметут?

– Я тебя не выдам. Честно. Буду молчать, как радистка Кэт.

– Это дорогое удовольствие, – хмуро разглядывая меня, заметил Пашка.

– Молчание?

– Пушка.

– Понятно. Только особо не наглей. И давай двигаться, у меня от кладбища уже депрессняк начинается.

Кладбище мы покинули, Пашка упорно следовал за мной.

– Какое отношение убийство твоей подруги имеет к алкашу и к покойнику с головой в руках? – помолчав минут десять, начал приставать он.

– Спроси что-нибудь полегче.

– Но ты намерена разобраться?

– А зачем иначе я здесь?

– Конечно, ты клевая… Но вообще-то такие глупости сходят с рук только героиням в кино.

– Что ты называешь глупостью?

– Твою затею. Иногда от ментов есть явная польза, так почему бы тебе…

– Ты дашь показания, если понадобится?

– Меня же упекут в каталажку, как только я у них появлюсь, – обиделся Пашка.

– Тогда умные советы попридержи. По пустякам меня не отвлекай, а без пушки не появляйся.

– По пустякам… – передразнил он. – А кто тебя от смерти спас?

– Спасибо, – ответила я серьезно, ухватила Пашку за шею, заставив его наклониться, и запечатлела на его устах поцелуй. – А теперь дуй по своим делам, дальше я одна.

В гостиницу я вошла через служебный ход, оставила ключ в двери и поднялась по пожарной лестнице на свой этаж. Везде царила тишина, обычная для этого времени суток. Через десять минут я уже была в кровати и, кажется, уснула мгновенно.

Разбудил меня Ковалев. В дверь постучали, я спросила «кто?», открыла, прошлепала назад и забралась под одеяло. Спать после ночного бдения хотелось невыносимо, и я решила, что следствие подождет. Но Ковалев выглядел таким бодрячком… сразу же захотелось дать ему задание.

Я потянулась за сумкой, достала шприц, завернутый в носовой платок, и протянула ему.

– Сделай доброе дело, узнай, что там за гадость, – попросила я, зевая.

– Что это?

– Мой предполагаемый убийца хотел меня подлечить, хотя вряд ли питал ко мне добрые чувства. Может, содержимое подскажет, где его следует искать. Отправляйся прямо сейчас.

– А ты что будешь делать?

– Спать.

– Не спрашиваю, чем ты занималась ночью, хотя изнываю от любопытства.

– Я отвечу, а ты опять начнешь злиться, – съязвила я. – Кстати, у меня еще одна просьба: наведи справки о некоем Рагужинском Павле Ильиче.

– Можно выполнять? – ядовито спросил Ковалев.

– Выполняйте, офицер.

Ковалев ушел, а я поспала еще пару часов. Затем позавтракала, тут и Ковалев вернулся. В тот момент я сидела в кресле, закинув руки за голову, и пыталась навести порядок в собственных мыслях.

– Новости есть? – спросила я.

Он с удобствами устроился по соседству и удовлетворенно кивнул. Потом достал листок бумаги и перебросил его мне. Я взглянула, нахмурилась и попросила:

– А своими словами можно?

– Пожалуйста. Сильнодействующее вещество, которое на время парализует человека. Человек в сознании, но не может и пальцем пошевелить.

– Здорово. И где такое вещество можно взять?

– Мой приятель долго интересовался, где его взял я, – посуровел Ковалев и вздохнул. – Он утверждает, что в обычных медучреждениях его нет и быть не может.

– Это в обычных. А, скажем, в психиатрической больнице?

– Психам колют успокоительное, а эта дрянь скорее из шпионских арсеналов.

– Звучит впечатляюще.

– Ага. Еще раз повторяю, достать данный препарат весьма сложно. То есть надо очень хорошо знать, где он есть.

– Вывод?

– Если это наш маньяк, то он очень не прост и повышенное к нему внимание ФСБ становится понятным.

– Дела… – пробормотала я и потерла нос. – По моим данным, Петрова похитили люди Гризли, то есть Меченого. Свидетель утверждает, что одного из них, некоего Тимофеева Алексея, хорошо знает.

– Это достоверная информация? – нахмурился Ковалев.

Я развела руками.

– У меня нет повода свидетелю не верить. Но в милицию он не пойдет.

– Кто твой свидетель? Тот самый Рагужинский?

– А тебе удалось о нем что-нибудь узнать?

Ковалев пожал плечами.

– Шпана, великовозрастный оболтус. Таскается по ночным клубам, играет по маленькой. Условно осужден за кражу в казино – прихватил из гардероба чужую шубу. Отделался легким испугом, которого хватило на три месяца. Через три месяца затеял драку, нанес тяжкие телесные повреждения одному гражданину, в результате которых тот скончался. Кстати, это не тот Павел, который провел ночь в твоей постели?

– Показаниям такого типа можно верить? – вздохнула я. – Хотя выглядел убедительно.

– Не знаю, – пожал плечами Алексей Дмитриевич.

– Чепуха получается, – пожаловалась я. – Если Петрова убил Гризли по приказу Меченого, тогда логично предположить, что и остальные трупы его рук дело. А по словам Талызина, Меченый сильно гневался, что Светку не уберегли. Опять же не вижу, зачем Гризли устраивать мне засаду в машине. У него была возможность разделаться со мной десяток раз. Сбили бы, когда улицу переходила, или пристрелили, на худой конец…

– Тот, кто ждал тебя в машине, не собирался тебя убивать. Точнее, сразу делать это не собирался. Потому и запасся лекарством. Ты нужна была ему в здравом уме, но без возможности двигаться. Твоя подруга умирала два часа, – уточнил он.

Я невольно поежилась.

– Все равно не ясно, зачем Гризли таскался за мной по городу. Я была уверена, что он ищет того же человека, что и мы: убийцу Светки.

– Почему бы и нет? Убийц Агнессы, предположительно, было трое. Они проделали с ней то же самое, что и со Светланой: вырвали сердце и вспороли живот. Но кое-что внесли свое: они ее распяли и отрезали язык.

– Если я правильно поняла, ты хочешь сказать, что кто-то имитирует работу маньяка?

– У нас два мужских трупа и два женских. В случае с мужчинами можно смело утверждать, что убийство совершено одним и тем же ножом. Нож охотничий, с характерным лезвием. С женщинами все иначе: орудия убийства разные, в случае с Агнессой действовали несколько человек.

– Это что же получается? – нахмурилась я. – Мужчин убил один псих, и если верить свидетелю, то тут не обошлось без Гризли, Светку другой, а Агнессу целая компания? По-моему, чепуха.

– Не такая и чепуха, если вдуматься. Убийство Агнессы мне с самого начала представлялось имитацией. Не само убийство, конечно, а способ, – усмехнулся Алексей Дмитриевич. – Отвратительная жестокость и страсть к эффектам: распяли, сердце в холодильнике. Тела мужчин пытались скрыть. Труп Светланы обнаружили на стройке. Ничего подобного в случае с Агнессой. Расчет прост: Агнесса и Светлана подруги, логично предположить, что убийца один и тот же.

– Значит, имитатор, – пробормотала я.

– Скорее, имитаторы. Ведь их, предположительно, было трое.

– Что ж, звучит фантастично, зато объясняет странное поведение Гризли. Допустим, мужчин убил он и по неведомой нам причине хотел знать, кто разделался со Светкой. А убийца Светки обратил на меня внимание и решил познакомиться поближе. Если б знать, где мы встречались… Ведь как-то он узнал обо мне?

– Необязательно встречались. Он мог о тебе услышать. Хотя… ты болталась по городу и приставала к людям с вопросами. Очень может быть, что кто-то из этих людей наш маньяк и есть.

– Да-а… – протянула я с печалью. – И кто тебе представляется особенно перспективным?

Ковалев пожал плечами, а я продолжила:

– Думаю, нам стоит обратить внимание на Авдотьева. О моем интересе ему сообщил Вадим Аркадьевич, и вскоре в машине меня поджидал наш маньяк.

– Морда для маньяка у него самая подходящая, – кивнул Ковалев.

– Значит, им и займемся, тем более что других идей все равно нет. Давай заедем в редакцию, надо распечатать фотографии.

– Какие фотографии?

– Увидишь. Тебе наверняка понравятся.

По дороге я продолжила свои размышления. Внезапное появление Пашки в моей жизни, мое чудесное спасение, а главное, невероятное совпадение: он свидетель убийства, то есть похищения, которое меня очень интересовало, всерьез настораживало. Предположим, никакое это не совпадение. Зачем кому-то сваливать убийство на Гризли? Первое, что приходит в голову: чтобы отвести подозрение от себя. Если учесть, что подозреваемый отсутствует, то это довольно затейливо. Второе: Пашка надеялся таким образом заручиться моим доверием и признательностью, в которых он видит необходимость. Третье: кто-то желает избавиться от Гризли, а возможно, и от его хозяев. То есть идет нормальная борьба конкурентов, в которой ничем не брезгуют. И четвертое: кто-то просто желал мне помочь и давал подсказку. Эта идея представлялась самой маловероятной, потому что в безвозмездную доброту я не верила. Выходило пятьдесят на пятьдесят. Пашка мог соврать, а мог сказать правду. В пользу его правдивости тот факт, что некий крутой дядя, желая поквитаться за убийство сына, обратился с просьбой к местным господам бандитам. Допустим, они ищут убийцу и решили, что Петров и Прибытков имеют к убийству отношение. Вот и следы пыток на теле…

– О чем думаешь? – спросил Ковалев, видимо, уже некоторое время наблюдавший за мной.

Пока я прикидывала, что ответить, надобность в этом отпала – мы подъехали к редакции.

Лилию удалось застать на рабочем месте. Воспользовавшись ее занятостью, я распечатала фотографии, не привлекая к ним внимания. Представляю, что бы началось, если б она их увидела. Фотографии получились неплохого качества, а выглядели так зловеще, что я теперь диву давалась, как не скончалась от страха на кладбище.

Ковалев ждал меня в машине. Я положила фотографии ему на колени, он посмотрел на них, перевел взгляд на меня и спросил:

– Что это?

– Бомж не врал. На кладбище происходят странные вещи.

– Господи! – пробормотал Ковалев. – Я думал, это кадр из фильма ужасов. – Теперь он рассматривал фотографии очень внимательно. – Откуда они у тебя? – наконец спросил он.

Я пожала плечами:

– Нетрудно догадаться.

Но Ковалев в тот миг догадливостью не блистал.

– В каком смысле?

Мы взглянули друг на друга, и он в очередной раз переменился в лице. Впрочем, в последнее время он так часто менялся в лице, что, должно быть, привык. Да и я уже воспринимала это как должное.

– Объяснись, – приказал он. В голосе металл, в глазах гнев.

– Рассказ Антоныча произвел впечатление, я решила проверить его слова. Результат у тебя в руках.

– Ты хочешь сказать… ты раскопала могилу? – Такая мысль ему казалась настолько абсурдной, что он и сам не верил в то, что сказал.

– Я хрупкая девушка, физическая работа мне в тягость.

– Так вот ты чем занималась ночью… И кто тот придурок, что помогал тебе? Тот самый Павел Рагужинский? Ты нашла себе подходящего помощника.

– Он не читает мне нотаций, что уже хорошо.

– Я не собираюсь читать тебе нотации, – усмехнулся Ковалев. – Совершенно бесполезное занятие. Я хотел бы знать, что ты собираешься с этим делать? – Он кивнул на фотографии.

– Пока ничего, – вздохнула я. – Не в милицию же с ними идти. Твои коллеги в лучшем случае примут меня за сумасшедшую, а в худшем вполне могут решить, что голову я ему сама оттяпала.

– Кстати, мысль не совсем идиотская, – съязвил мой участковый. – Если женщина способна раскапывать могилы, от нее можно ожидать чего угодно. И чтобы доказать свою правоту…

– Какую? – перебила я и вздохнула. – Какую правоту? Кончай злиться и давай подумаем.

– У тебя с головой проблемы, – пробормотал он. – Ты хоть понимаешь… Черт, почему ты мне ничего не сказала?

– А ты пошел бы со мной?

– Нет, конечно. Самое скверное… – он ткнул пальцем в фотографии, – они не могут являться доказательством.

– Знаю. А между прочим, там есть еще свежие могилы… Уверена, они это проделывали не раз.

– Они?

– Конечно. Ты же помнишь, что рассказал Антоныч.

– Какая-то банда развлекается тем, что калечит покойников?

– Они наверняка видят в этом смысл.

– Сатанинский ритуал? Черная магия?

Я кивнула.

– Ты о чем-нибудь подобном слышала?

– Может, здесь мы найдем разгадку. – Я протянула ему папку.

– Что это?

– Скачала из Интернета. То же самое нашли в тайнике у Светки.

– Черт-те что, – сказал он со вздохом. – Будем изучать?

– Придется. Кстати, мне это так же не нравится, как и тебе.

– Обещай, что ты больше ничего не предпримешь, не посоветовавшись со мной. А если бы те психи явились на кладбище?

– Я думаю, с их стороны разумнее свернуть бурную деятельность. По крайней мере, сейчас. Убийство Агнессы взбудоражило весь город… По словам соседки, Светка ходила ночью на кладбище, – напомнила я задумчиво.

– Тем более тебе стоит держаться от него подальше.

– «Он выходит из темноты», – пробормотала я. – Так она написала.

– У меня от этой мистики уже мозги пухнут, – пожаловался Ковалев.

– Нам стоит навестить Вадима Аркадьевича.

– Зачем?

– Зададим ему несколько вопросов.

– Об Авдотьеве? Даже если ему что-то известно, он вряд ли станет откровенничать с тобой. А вот Авдотьев, узнав о твоем внимании…

– Алексей Дмитриевич, по-вашему, с какой целью я собираюсь задавать ему вопросы? Если мы будем сидеть в уголке и ждать невесть чего, вряд ли продвинемся в своих изысканиях.

– Значит, ты хочешь его спровоцировать? Что ж, в таком случае нам придется быть неразлучными. Прими это к сведению.

– С чего ты взял, что я начну возражать? – изобразила я удивление. – Да я буду счастлива, начни ты мелькать у меня перед глазами двадцать четыре часа в сутки!

– Да? А как же Павел?

– Павел мне тоже интересен, но в настоящее время ты занимаешь меня гораздо больше.

Алексей Дмитриевич нахмурился, как видно, пытаясь понять, есть ли в моих словах скрытый смысл, но уточнять не стал.

– Едем, – буркнул недовольно.

Не застань мы Вадима Аркадьевича в «Белых облаках», я бы совершенно не удивилась. Более того, если бы он внезапно покинул город, я бы и это приняла как должное. Не берусь объяснять, откуда у меня появилась уверенность, что он причастен к происходящему, но она была. И даже крепла с каждой минутой. Поэтому наличие его в собственном кабинете, наоборот, слегка озадачило.

Девушки за стойкой встретили меня как родную, я заверила, что Вадим Аркадьевич обещал меня принять, и одна из них отправилась в его кабинет выяснить, сможет ли он встретиться со мной сейчас. Алексею Дмитриевичу я предложила ожидать меня в коридоре.

– С какой стати? – возмутился он.

– Во-первых, визит стоит денег. Ты что, забыл? Нас двое, и сдерет он с нас вдвойне. А во-вторых, вдруг он разглядит во мне прекрасную душу, влюбится и все выложит?

– Хорошо, экономь деньги, – буркнул Ковалев и демонстративно устроился в углу.

Вадим Аркадьевич вновь поразил меня. Я считала, что времени для беседы со мной у него не найдется, причем не только сегодня, но и в ближайшие дни. И что мне придется приставать к нему на улице и вообще вести себя неприлично. Однако через пару минут он вышел из кабинета и направился ко мне.

– Я ждал вас вчера, – сказал он, поздоровавшись.

– Прошу меня извинить, я была в гостях у следователя.

Он посмотрел внимательно, точно решал, верить мне или нет, и кивнул:

– Что ж, идемте.

Мы вошли в кабинет, он устроился за столом и указал мне на кресло. Я села, улыбнулась, а он произнес:

– Слушаю вас.

– Собственно, я пришла для того, чтобы вас послушать, – ласково сообщила я.

– Но я хотел бы в общих чертах…

– А вы даром ясновидения разве не обладаете? – задала я вопрос. Он молча смотрел на меня, выжидая. – О вас отзываются как о настоящем волшебнике. Почему-то мне кажется, что вы видите меня насквозь. И наверняка уже знаете, что привело меня в ваш центр.

– Так что же вас привело? – улыбнулся шеф «Белых облаков».

– Не что, а кто, – поправила его я. – Светлана Старостина. Она была довольно странной девушкой, исписала обои в своей комнате цитатами из стихов, своих и чужих… Вы, кстати, не были у нее в гостях?

– Нет, – ответил он спокойно.

– Значит, ее навещал только ваш друг?

– Друг? – В голосе удивление. Кстати, прозвучало очень искренне.

– Господин Авдотьев. Он ведь ваш друг?

– Нет, – покачал Вадим Аркадьевич головой. – С ним очень нелегко дружить. Он живет в другом мире.

– Вот как? Но это не мешает вам встречаться?

– Разумеется, – кивнул он. Держался спокойно и не проявил интереса, откуда мне известно последнее. И даже пояснил: – Господин Авдотьев мой брат. – Теперь пришла моя очередь удивляться. – Двоюродный брат. Мы совсем не похожи, что не редкость среди двоюродных. А ваше сходство со Светланой просто потрясает. Вы сестры?

– Нет.

– Странно. Впрочем, чего не бывает в жизни. Слышали о теории, что у каждого из нас есть в этом мире двойник?

– Вы хорошо знали Светлану?

– Я ее совсем не знал, – вздохнул он. – Видел несколько раз. Дважды здесь, в центре, а еще раньше на вечере поэзии. Она писала прекрасные стихи, а я большой поклонник поэзии. Как-то друзья пригласили меня на презентацию книги Петра Соловьева. Вот там я и увидел Светлану. Она читала свои стихи, и… я был просто сражен. Красивая женщина, умна, талантлива, так тонко чувствует поэзию…

– Вы с ней познакомились?

– Нет. Вам это может показаться смешным, но я не рискнул подойти. У них там своя тусовка. Допустим, подошел бы я, выразил восхищение… Довольно глупо, по-моему.

– Извините, что вынуждена расспрашивать вас, – сочла нужным извиниться я.

– Все это я рассказал следователю, когда здесь была милиция после ее смерти. Так что не вижу причин, почему бы не рассказать и вам. Уверен, вами движет не праздное любопытство. Вы пытаетесь раскрыть тайну ее смерти? – Он смотрел очень серьезно. В какой-то момент я даже решила, что он хочет меня загипнотизировать, но он отвел взгляд, а потом принялся вертеть в руках карандаш, сосредоточив на нем свое внимание. – Вы очень похожи. Между вами должна быть связь. Очень сильная. Иногда таким образом связанные люди чувствуют, что произошла беда, даже если находятся на разных континентах. Они ощущают боль друг друга или сильную радость. У вас было так же?

– Не уверена. Наверное, потому, что на самом деле мы со Светланой очень разные. Она сделала пластическую операцию, чтобы быть похожей на меня.

Вадим Аркадьевич быстро взглянул на меня и, вновь вернувшись к возне с карандашом, спросил:

– Она хотела быть вами? Думать, как вы, видеть вашими глазами?

– Примерно так.

– Но вас это тяготило?

– Не удивительно, правда?

– А теперь вы испытываете чувство вины и пытаетесь… Следствие в тупике, а она живет в вас и заставляет действовать.

– Даже если бы мы со Светланой были едва знакомы, я все равно бы хотела видеть убийцу на скамье подсудимых.

– Разумеется. Но у вас все усугубляется сильной духовной связью. Что ж, могу вам только пожелать поскорее разгадать все тайны, потому что до тех пор она вас не оставит.

– Вы мне лучше помогите, – миролюбиво предложила я.

– Избавиться от ее «я»?

– Нет. Разгадать тайны.

– Вы думаете, я не помог бы следствию? Она была очень талантлива, – сказал он с печалью. – Мир потерял талантливого человека, а следовательно, обеднел.

– Значит, вы с ней так и не познакомились?

– Она пришла в центр, и я увидел ее случайно. Зашел в кабинет, где она беседовала с Паисией, и увидел. Потом дождался, когда она освободится, хотел сказать, как мне нравятся ее стихи, но не решился. Задал какой-то глупый вопрос и… все. Она ушла.

– В то время она уже была знакома с вашим братом?

– Вряд ли. Но я рассказал ему о ней.

– Рассказали?

– Ну да. Я думал о ней, мне хотелось с кем-то поговорить, и я рассказал… А потом увидел их вместе. Случайно.

– Вы сообщили об этом следователю? – спросила я, он вздохнул.

– Нет, – ответил Вадим Аркадьевич, помедлив.

– Почему?

– Потому что он не спрашивал. Он задавал вопросы, а я на них отвечал. Вот и все. Центр Светлана посещала задолго до своей смерти, и особых вопросов ко мне у милиции не возникло.

– А с братом вы на эту тему говорили?

– Нет.

– Вы их видели один раз?

– Да. В его доме. Я заехал… Впрочем, неважно. Она вышла на веранду, но я успел ее увидеть.

– Он не хотел, чтобы вы ее видели?

– Конечно, не хотел. Наверное, ему было очень неловко.

– Вы думаете, они были любовниками?

– Вряд ли…

Ответ, признаться, меня удивил.

– Но если…

– Духовное родство может быть в тысячи раз сильнее любой физической близости. Для некоторых людей секс мало что значит. Светлана была духовным человеком. Она писала прекрасные стихи.

– Что-нибудь помните наизусть?

– Да почти все. – Он достал из ящика стола книжку стихов и протянул мне. – Вот, они всегда со мной, можете почитать. Впрочем, вы наверняка…

«Жаль, что у парня не хватило духу с ней поговорить, – с тоской подумала я. – Наберись он тогда отваги, возможно, у этой истории был бы совсем другой конец. Хотя, если он не дурак, быстро бы понял, что собой представляет Светка. Правда, говорят, любовь слепа».

Слова его о духовной близости с погибшей поэтессой меня не впечатляли. Особенно в свете того, что большинство стихов в сборнике были моими. Следовательно, и часть восторгов Вадима Аркадьевича я смело могла отнести на свой счет. Но, несмотря на мою предполагаемую духовность, секс я считала необходимой составляющей в отношениях мужчины и женщины, поэтому и задала свой следующий вопрос:

– Допустим, она существо, далекое от грешных мыслей. А ваш брат?

– Видите ли… он перенес очень тяжелую болезнь. – Чувствовалось, что говорить Вадиму Аркадьевичу об этом неприятно. – И… в общем, между ними могли быть только платонические отношения.

– А что вообще за человек ваш брат?

– Идеалист. Он хотел помогать всем и каждому. То, что судьба обошлась с ним сурово, лишь укрепило его в этом желании. Он не роптал и принял все как должное. Я думаю, он смог бы сделать много доброго, но…

– Он выдавал себя за священника?

– Не повторяйте этих глупостей. Он пытался донести до людей веру, живую веру. Церковь погрязла в бюрократизме. В общем, у него возникли неприятности. В конце концов он оставил все свои идеи и попытался жить как обычный человек. Поэтому я и обрадовался, увидев Светлану в его доме. Должно же ему было когда-то повезти.

– Вы уверены, что между ними была нежная дружба? Может, что-нибудь еще?

– Что?

– К примеру, какие-то общие дела…

– Мне трудно представить, какие это могли быть дела, – пожал он плечами. – Светлана человек творческий, она искала выход из духовного тупика, так что ничего удивительного, что судьба свела ее с Виктором. Тот, кто ищет, обретет.

– Вы не говорили с ним о ней даже после ее смерти?

– Нет. Мы встречались, и я видел, что он страдает, но вопросов не задавал. Конечно, если бы он сам заговорил о ней…

– От кого вы узнали о гибели Светланы?

– Помилуйте, об этом говорил весь город. Писали во всех газетах, и даже на телевидении…

– Чем сейчас занимается ваш брат?

– Работает консультантом в фирме «Илион».

– Консультантом?

– Вам должно быть известно, что сейчас очень многие бизнесмены предпочитают иметь личного экстрасенса.

– Слышала об этом, правда, с трудом представляю…

Вадим Аркадьевич пожал плечами:

– Вряд ли Виктора может устраивать такое положение дел. Я ведь говорил, он идеалист и хотел служить всему человечеству, но… По крайней мере, он получает хорошие деньги.

– Почему он не пошел работать в ваш центр, к примеру?

– Он прирожденный лидер, а здесь… Бабушки с болезнями, женщины с неразделенной любовью… Понимаете, свою работу надо любить, особенно такую, как наша. Иначе очень быстро можно скатиться до шарлатанства.

– Бизнесмен, конечно, предпочтительнее бабушек, – кивнула я. – Особенно за хорошую зарплату.

– Я же вам сказал: он стал зарабатывать деньги, разочаровавшись во всем, во что верил. В конце концов, человеку надо на что-то жить.

– У Светланы я нашла энциклопедию черной магии. Кажется, эти вопросы ее очень интересовали.

Он взглянул с удивлением.

– Энциклопедия? – переспросил он и невольно усмехнулся.

– Черную магию вы считаете ерундой? – быстро спросила я.

– Я считаю, если человек обладает способностями, он должен использовать их во благо. И только во благо!

– Ваш брат к этому относится так же?

– Конечно.

– Вы верите, что, проведя определенный ритуал, человек может добиться желаемого? К примеру, если воткнуть иглу в сердце куклы, которую ты называешь именем своего врага, ты вызовешь его смерть. Вы верите в это?

– Я – нет. Но если узнаю, что такие случаи были, не стану отмахиваться и называть это ерундой. Мы только-только начали изучение тайных знаний, слишком долго считая суеверием все, что противоречило общепринятой логике, воспитанию. Отрицать все то, что выходит за рамки обыденного, гораздо проще, чем допустить, что в мире есть и такое, чего нельзя пощупать руками, постичь с помощью формальной логики.

– Светлану особенно интересовал культ Вуду. Об этом мне рассказала журналистка, ее коллега. Светлана встречалась с профессором Сергеевым. Вы, наверное, слышали о нем?

– Признаться, вы меня удивили. Впрочем, экзотические культы притягивают.

– А если я вам скажу, что ее интерес возник не просто так и кто-то в нашем городе практикует…

– Вуду? – усмехнулся Вадим Аркадьевич. – Чепуха. Если только кто-то просто развлекается, желая привнести в свою жизнь нечто таинственное, необычное… Надо родиться на Гаити, всосать все это с молоком матери… Невозможно целую культуру взять и перенести за тысячу километров по своему желанию. Надо верить. Без этого и заклинания не сработают, они будут бессмысленным набором слов. Надо, чтобы каждое слово находило отклик в душе. Вы сами не можете объяснить причину, но душа отзывается. В противном случае все обряды будут нелепой игрой.

– Однако в своих играх человек может зайти очень далеко, – вздохнула я, достала фотографию и положила ее перед Вадимом Аркадьевичем. Он посмотрел, потом нахмурился и стал разглядывать ее очень внимательно.

– Тут ведь не фотомонтаж? – наконец спросил он. Я покачала головой, а он вздохнул. – Невероятно. Где вы это взяли?

– Не могу ответить на ваш вопрос, так как обещала хранить тайну.

– И какое отношение это может иметь к культу Вуду? По-моему, просто надругательство над здравым смыслом и вообще над всем, что свято для людей. – Он был искренне возмущен.

– А если какой-то ритуал?

– Чепуха. Мы долгое время жили на Кубе, у нас была няня негритянка, ее считали колдуньей. Собственно, она и привила нам интерес к тайным знаниям.

– Вам? – насторожилась я.

– Нам. Мне и Виктору. Он тогда жил с нами, так сложились обстоятельства. Так вот, она много нам рассказывала о древних верованиях. Можете не сомневаться, большинство из бытующих представлений о Вуду не выдерживают никакой критики. Просто страшилки, которыми пугают детей. Ничего подобного этому, – он ткнул пальцем в фотографию, – там просто быть не может. Если не верите мне, обратитесь к специалисту.

– А если человек искренне верит, если он убедил себя, что верит?

– И проделывает вот такое? – Он вернул фотографию. – Уберите, ради бога. Так можно окончательно разочароваться в человечестве.

Я положила фотографию в сумочку. Оставался еще вопрос, который очень меня интересовал.

– После нашей предыдущей встречи вы сразу отправились к брату, – сказала я с улыбкой.

В лице Вадима Аркадьевича наметилось смятение.

– Вы что, следили за мной? – Я развела руками, а он усмехнулся: – Надо же… Но почему?

– Надеялась, что у вас есть разгадка, – дипломатично ответила я.

– Вы подумали, что я могу что-то утаить от следствия? Вы совсем меня не знаете… Я поехал к брату, потому что ждал от него помощи. Я хочу расширить центр. Помещение мы снимаем, арендная плата очень высока, а мне предложили купить офис на Николаевском проспекте. Впрочем, детали вас вряд ли интересуют. Я хотел поговорить с братом. Всей суммы у меня нет в наличии, а здание принадлежит человеку, у которого он работает. Я звонил Виктору несколько раз, просил о встрече, но он был занят. А когда он сам позвонил и предложил встретиться, я сразу же поехал.

– Обо мне вы говорили?

– Да, – ответил Вадим Аркадьевич, чуть помедлив. – Я был поражен вашим сходством со Светланой и… рассказал брату.

– Как он к вашим словам отнесся?

– Заинтересовался, конечно. Предположил, что вы родственницы. Вот и все. Возможно, ваше появление заинтересовало его даже больше, чем он хотел показать, но ведь он не рассказывал мне о знакомстве со Светланой. И слишком большой его интерес, как он мог подумать, показался бы мне странным.

– У вас не было ощущения, что он испуган или насторожен?

– Подождите, – нахмурился Вадим Аркадьевич. – Вы что, подозреваете моего брата? Это все его внешность… – продолжил со вздохом, точно не со мной разговаривал, а думал вслух. – У него лицо классического злодея из комиксов. На самом деле он исключительно порядочный человек.

– Спасибо, – сказала я, поднимаясь. – Вы мне очень помогли.

– Вы серьезно говорите?

– Конечно.

Я простилась и покинула кабинет. Ковалев тосковал в уголке, листал какой-то журнал. Я собиралась заплатить за консультацию, но вышедший следом за мной Вадим Аркадьевич сказал, что это совершенно излишне.

– Ну, что? – задал мне вопрос с трудом сдерживавший нетерпение Ковалев, как только мы вышли из центра.

– Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте.

– Всыпать бы тебе как следует! – разозлился Ковалев.

– За что? За любовь к Шекспиру?

– За вечные издевки.

– Мы и знакомы-то всего ничего, а уже «вечные».

– О чем вы так долго говорили?

– О Светке, естественно. Он был в нее влюблен. Она писала хорошие стихи, а он поклонник поэзии. Кстати, Авдотьев – его брат, двоюродный. Оба в детстве жили на Кубе. Если память мне не изменяет, это совсем рядом с Гаити. Очень может быть, что кто-то там еще и поколдовывает, хотя вождь и учитель наверняка запретил своим чадам суеверие. Идейные вожди не жалуют опиум для народа.

Я коротко пересказала Ковалеву наш разговор с Вадимом Аркадьевичем, для удобства затащив участкового в кафе. Прежде всего следовало подкрепиться, да и разговор за столиком казался мне приятнее, чем в машине, уж очень я увлекалась и забывала смотреть на дорогу.

Алексей Дмитриевич кушал с аппетитом, смотрел серьезно и время от времени кивал.

– Фирма «Илион»? – задал он вопрос. – Это собственность господина Ярового.

– Точно? – откладывая вилку в сторону, спросила я.

– Конечно. Меня туда звали в охрану.

– Так… – пробормотала я. – Смотри, что у нас есть. У господина Ярового нелады с вице-губернатором, теперь уже покойным. Еще у него имеется личный экстрасенс. Возможно, тот предпринимает кое-какие шаги, дабы сгладить дурное влияние вице-губернатора на бизнес господина Ярового.

– Яровой – бандит, – безапелляционно изрек Ковалев. – Посадить его возможным пока не представляется, но, по сути, он ничуть не лучше того же Меченого.

– В вас, офицер, говорит зависть к его деньгам. С грошовой зарплатой незабвенные слова основоположника особенно ласкают слух.

– Это какие?

– «В основе каждого большого состояния лежит преступление», – процитировала я.

– В самую точку, – кивнул Ковалев. – Плевать мне на его деньги! Я не о том, на какой он тачке ездит, а о том, что он за человек. А Яровой не человек, а гнида. Скупал предприятия за бесценок, предварительно их разоряя. Внаглую, с помощью своих дружков из администрации, таких же гнид. Если хочешь знать, так Меченый у меня симпатий больше вызывает. Тот хоть башкой рисковал, а этот чем?

– Ну, еще не вечер. Глядишь, найдется добрый человек и несправедливость сию исправит. Чего ты смотришь? Я, как и ты, гнид не жалую. Но сейчас не об этом. Допустим, Яровой бандит по натуре, а бандитские разборки заканчиваются стрельбой. Но здесь у нас в качестве его противника вице-губернатор. Конечно, и его при случае можно за милую душу, но… чревато. Следствие, то да се. Опять же, граждане не дураки и сообразят, кто кому на больную мозоль наступил.

– Ты хочешь сказать, что кукла с иголкой в сердце предпочтительнее? Точнее, сердечный приступ?

– Конечно, – порадовалась я догадливости спутника.

– По-твоему, Яровой такой идиот, чтобы в это поверить?

– Люди – загадочные существа. Допустим, Авдотьев убедил его, что может устранить врага, прибегнув к магии.

– Скорее я поверю, что вице-губернатору яда сыпанули.

– И такую возможность я не отрицаю, – дипломатично согласилась я. – Куколка не сработала, и тогда господин Гусельников приглашает вице-губернатора в ресторан, который принадлежит все тому же Яровому и где господин Авдотьев наверняка чувствует себя вольготно. Есть яды, следы которых в организме через несколько дней обнаружить уже невозможно.

– Есть, только их надо где-то взять.

– Совершенно верно. Вещество, которое было в шприце, тоже в аптеке не продается. А здесь еще великий маг и волшебник, и он вполне мог открыть свою мини-лабораторию на деньги Ярового. Деньги у того, поди, немалые?

– Немалые.

– Вот. Умело разыгрывая эту карту, господин Авдотьев может жить припеваючи.

– Отличная версия. Никаких возражений, – кивнул Ковалев. – Только надо доказать, что Авдотьев ко всему происходящему причастен. Это раз. Но, по словам Вадима Аркадьевича, его кандидатура в злодеи совершенно не годится. Это два. И три: скажи на милость, при чем здесь кладбищенские трупы с отрезанными головами, а главное, убийства?

– Вот так, взял и все испортил, – обиделась я.

– Первая заповедь сыщика – не увлекаться, – напомнил Ковалев.

– А вторая?

– Проверять факты по нескольку раз.

– Ужас какой-то. О третьей даже не спрашиваю. Допустим, Авдотьев умело пудрит мозги не только Яровому, но и своему брату. Прекраснодушный идеалист не пойдет в подручные к бандиту.

– Передергиваешь. Не в подручные, а в экстрасенсы. И не к бандиту, а к бизнесмену. Не знаю, чем экстрасенсы должны заниматься, но ясно, что в их обязанности мочить граждан не входит. Может, он ему даже наставления читает, чтоб заблудшая овца окончательно не сгинула.

Я с неодобрением взглянула на Алексея Дмитриевича, но вынуждена была признать, что он прав.

– Он хотел помогать человечеству… Звучит отлично. Каждый день кто-то из наших политиков готов сказать о себе то же самое. А что они на самом деле вытворяют, объяснять ни к чему. Парню не везло, и у него был повод всерьез разозлиться. Одно то, что он импотент, говорит о многом. Баб уж точно должен ненавидеть.

– Не согласен. Вынужденное воздержание помогает всецело сосредоточиться на духовном. Монахи и отшельники не приемлют секса, так что он может благодарить судьбу за такой подарок. Нет соблазна, не надо тратить силы на борьбу с ним.

– Как-то вы, офицер, с большим знанием дела об этом говорите… – нахмурилась я.

– Иди к черту! – отмахнулся Ковалев и неожиданно покраснел.

– Нет, серьезно. У тебя бывают соблазны? – начала приставать я.

– Еще какие.

– И сейчас?

– Ага. Дать бы тебе по шее… Возможно, так и будет, но пока борюсь.

– Ты грубый человек, но мне нравишься. Допустим, наши мнения по поводу отношения Авдотьева к женщинам разделились, но ты не будешь отрицать, что проблемы у парня налицо. И он вполне мог здорово рассердиться, то есть из идеалиста превратиться в человека, который готов напакостить ближнему.

– Не буду, – кивнул Алексей Дмитриевич. – Но даже его предполагаемая озлобленность не объясняет, с какой стати ему уродовать покойников. Ты считаешь, он устраивал показательные выступления для Ярового?

Я задумалась.

– Хм… Несмотря на абсурдность, тут что-то есть. Необязательно верить самому, главное, чтобы поверили другие. И если это какой-то ритуал… Вот что, поехали к профессору Сергееву.

– Кто такой?

– Один чудак. Ходячая энциклопедия колдовства и магии. Черт, номера телефона с собой нет. Придется звонить Лилии.

Лилия снабдила меня номером телефона. Сергееву я позвонила, договорилась о встрече, и через полчаса мы уже сидели в его гостиной, хотя правильнее было бы назвать ее кабинетом. Вообще огромная квартира профессора представляла собой один большой кабинет – сплошные стеллажи с книгами вдоль стен, столы, тоже с книгами, стопки книг на стульях и даже на полу. Исключение составляла лишь кухня – там царил образцовый порядок. Кухня была вотчиной супруги профессора, и с книгой в руках он туда не допускался.

Яков Сергеевич вспомнил меня не сразу, но на его гостеприимстве это никак не отразилось. Я задала свой вопрос, но фотографию показывать не стала, подозревая, что профессор не успокоится, пока не узнает, откуда она у меня появилась.

Мы с участковым выслушали двухчасовую лекцию. Сергеев лишь подтвердил слова Вадима Аркадьевича: ни о чем подобном он никогда не слышал. То есть ритуала, где покойнику отрезают голову и укладывают ее на живот, попросту не существует. Я покинула его дом с большой печалью на сердце. Версия, казавшаяся мне безукоризненной, летела к чертям.

– Зачем тогда они это делали? – в досаде спросила я, глядя на Ковалева. – Может, придумали свой ритуал?

– Кто знает, что на уме у психов, – ответил тот, пожав плечами. – Вдруг Авдотьев вообще никакого отношения к убийствам не имеет? Его брат прав, внешность у мужика такая, что поневоле запишут в злодеи.

– Есть самый простой способ все проверить, – кивнула я.

– Да? И какой? – спросил Алексей Дмитриевич с подозрением.

– Ты знаешь, где находится эта фирма?

– «Илион»?

– Он самый. Мы передадим ему послание. А потом посмотрим, что получится.

– Какое послание? – Было ясно, что идея ему не понравилась.

– Терпение, мой друг.

Я притормозила возле почты и купила конверт. Достала фотографию и написала на обороте: «Я знаю, кто ты».

– И что сие должно означать? – продолжил вредничать Ковалев.

– Не помнишь? Этой фразой исписана вся стена у Светки. – Я написала на конверте фамилию и инициалы. – Теперь осталось доставить наше послание по назначению. Если у Авдотьева рыльце в пушку, он зашевелится.

– Послушай… – начал Ковалев, но я перебила:

– У тебя есть идея получше? Нет? Тогда молчи.

– Черт с тобой. Ты же его все равно отправишь, если решила.

И мы поехали в «Илион». Офис фирмы выглядел солидно, но ничем особо не потряс.

– Давай письмо, – сказал Ковалев, протягивая руку.

– Я доставлю его сама, – покачала я головой.

– Не доверяешь?

– Хочу быть уверена, что он его получит.

– Если ты явишься к нему…

– Да, пожалуй, будет перебор, – перебила я. – Попрошу охранника передать письмо. Жди в машине.

Охранник стоял возле входа, улыбнулся приветливо.

– Где я могу найти Виктора Игоревича? – спросила я.

– Простите, кого?

– Авдотьева.

– Одну минуту…

Он прошел к стойке, за которой сидела юная особа в компании компьютера и двух телефонов, пошептался с ней и вернулся ко мне.

– Сейчас его нет в офисе.

– Он появится сегодня?

– Скорее всего, да.

– Тогда, будьте добры, передайте ему вот это.

– Конечно, – он взял у меня конверт и отнес девушке.

Я тоже подошла к ней и сказала:

– Я рассчитываю, что вы отдадите конверт лично в руки.

– Хорошо. Не беспокойтесь, – заверила она.

Я поблагодарила и пошла к выходу.

За стеной из прозрачного пластика я увидела двух молодых людей. Похоже, там была комната охраны. Никем другим, по моему мнению, эти двое быть не могли. Лет двадцати пяти, квадратненькие, с короткими стрижками и туповатыми физиономиями. Они тоже тосковали у компьютера. Неожиданно один из них поднял голову, и наши взгляды встретились. Он не побледнел и не свалился со стула, но то, что он увидел меня, безусловно, произвело на него впечатление. Я ускорила шаг, боковым зрением наблюдая, как он поднялся и вышел из комнаты. Я закрывала дверь и на мгновение обернулась, мне хватило этого мгновения, чтобы увидеть, как он разговаривает с девушкой. Вне всякого сомнения, разговор касался меня.

«Ну, вот и завертелось», – подумала я с удовлетворением. Парень меня знает. Или хорошо знал Светку, что более вероятно. И наше сходство его озадачило. При их возможностях выяснить, кто я, труда не составит, следующий шаг за ними…

– А если Авдотьев позвонит в милицию? – съязвил Ковалев, когда я устроилась рядом с ним в машине и рассказала о своих наблюдениях. – Если не дурак, он именно так и сделает.

– В том случае, если ему нечего опасаться, – согласилась я. – Он ведь не в курсе, что у нас есть помимо фотографии, и рисковать не станет. А если мы ошиблись и все дело действительно в его внешности… Что ж, поведаем в милиции о беседе с бомжами, а на вопрос, откуда у нас фотографии, я скажу, что неизвестный сунул мне ее под дверь в гостинице.

– Кстати, о гостинице. Тебе надо забрать вещи.

– Вот этим сейчас и займемся, – кивнула я.

Вещи я собрала за десять минут, сдала номер, и мы поехали к Ковалеву. Надеяться на мгновенную реакцию со стороны Авдотьева не стоило, следовательно, придется какое-то время жить в режиме ожидания. В любом случае следующий шаг должен сделать он. Кроме фотографий и сомнительных догадок, у меня ничего нет, так что в нашей личной встрече в настоящий момент я никакого смысла не видела.

Казарменный вид квартиры Ковалева навевал уныние. Я сунула нос в холодильник и присвистнула:

– А кормить меня ты собираешься?

– Могу пожарить картошки, – серьезно ответил он.

– Я верю в твои таланты, но… Может, заглянем в магазин?

Возражать он не стал. Вернувшись, нагруженные покупками, совместными усилиями мы приготовили ужин.

– Где я буду спать? – додумалась спросить я.

– В комнате. А я устроюсь на кухне. Есть раскладушка.

– Меня будет мучить совесть.

– Сомневаюсь в ее наличии.

– Ты несправедлив ко мне. На раскладушке могу лечь я.

– Я привык к полевым условиям, раскладушка мне вполне сгодится, а ты все-таки у меня в гостях. По-моему, отлично получилось, – указал он на рагу.

– Ага, – согласно кивнула я с набитым ртом. – Любишь готовить?

– Не очень. Но приходится. А ты?

– Для себя не люблю, предпочитаю кафе. Но когда в моей квартире появляется мужчина, готовлю с удовольствием.

– Часто они появляются? – помедлив, спросил Алексей Дмитриевич.

– Как тебе сказать… Иногда.

– Почему вы расстались с мужем? Ничего, что я спрашиваю?

– Ничего. Причина банальная: я его не любила.

– Зачем же замуж шла?

– Попробую объяснить. У меня был роман с мужчиной намного старше меня. Разумеется, он был женат. Дети, карьера… много всего. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы сообразить: роман будет длиться долго, но, кроме ненужной боли, ничего не принесет.

– И ты вышла замуж?

– Тогда данная идея показалась мне гениальной. С Андреем мы учились вместе, он был влюблен в меня, хороший парень, общие интересы… Я всерьез считала: у нас будет идеальная семья. Но человек, которого не любишь, очень скоро начинает раздражать.

– Он здесь или в Питере?

– Он в Кракове. Уже несколько лет. Иногда мы звоним друг другу, иногда встречаемся. Супругов из нас не получилось, зато мы неплохие друзья.

– У такой девушки, как ты, вряд ли есть проблемы с мужчинами.

– У какой? – Я посмотрела на него и улыбнулась, а он начал ерзать.

– Ну… ты красивая, умная, самостоятельная.

– Именно такие девушки нравятся мужчинам?

– Мне нравятся, – нахмурился он.

– Чего тогда ситуацией не воспользуешься? – спросила я лукаво.

– Чтобы начать тебя раздражать? – хмыкнул он. – Не думай, что твоему мужу было легко расстаться с тобой. Иногда стоит чуть-чуть заботиться о других.

– Вот теперь я чувствую себя ужасной свиньей.

– Уверен, это ненадолго, – усмехнулся он.

– Доставай пока свою раскладушку, а я вымою посуду.

Однако из-за стола мы поднялись не скоро – сидели и разговаривали. Обо всем на свете. Ко мне вновь вернулось чувство какого-то узнавания. Словно мы с Ковалевым уже сидели вот так когда-то, неспешно беседуя.

– Слушай, мы не могли встречаться в прежних жизнях? – пошутила я.

– В этой я тебя точно проворонил, а в других… как знать.

– С чего вдруг такой пессимизм?

– Как там говорится… «во многой мудрости много печали»? Грустно сознавать, что в жизни есть что-то не для тебя, но с этим приходится мириться. Я никогда не стану космонавтом, как мечтал в детстве, не увижу Антарктиду… Много чего будет не так, как хотелось бы… Я научился радоваться тому, что есть.

– Ты очень разумный человек. А делать глупости ты не пробовал?

– А чем я сейчас занимаюсь? То-то… Так что о разуме молчи лучше.

– Ладно, – вздохнула я. – Нас ждет энциклопедия черной магии.

– Профессор же подтвердил: нет такого ритуала. Зачем тебе энциклопедия?

– Светке же она понадобилась…

Мы приступили к изучению, разделив стопку листов пополам.

– Чушь какая-то, – время от времени бурчал Ковалев. В общем, я была с ним согласна.

Часов в двенадцать Ковалев отправился в ванную, снабдив меня постельным бельем. Я пошла выпить чаю и столкнулась с ним в дверях. Он был в джинсах и расстегнутой рубашке. И тут же поправил ее на груди, точно скромница гимназистка, но я успела заметить шрам, который шел из-под мышки и рассекал весь бок.

– Что это? – кивнула я.

– Ерунда.

– Ерунда так не выглядит. Можно взглянуть?

– Нельзя, – посуровел он. Я закатила глаза, а он задрал рубаху и сказал: – На, любуйся!

– Давно это было?

– Успел забыть. Если у тебя есть шрамы, самое время их продемонстрировать.

– Бог миловал, – развела я руками.

Шрам не был старым. Возможно, он так ответил, потому что не желал распространяться о том, как его заработал. Возможно даже, что шрам, то есть ранение, от которого он остался, было причиной его увольнения из армии. Далеко не все любят рассказывать о своем героическом прошлом.

Я сменила Ковалева в ванной, а когда покинула ее, дверь в кухню была закрыта, свет не горел. Я устроилась в постели, выключила свет и принялась разглядывать потолок. Если быть до конца честной, я была уверена, что долго он не выдержит и вскоре появится в комнате, вот и ждала. Но не дождалась.

Утром я проснулась, потерла глаза, сладко потянулась и стала прислушиваться к звукам из кухни. Алексей Дмитриевич, вне всякого сомнения, уже встал и теперь готовил завтрак. Я решила, что, возникнув перед ним в пижаме, особого урона его скромности не нанесу. На всякий случай взглянула на себя в зеркало. Все-таки следует умыться. Заспанная красавица тоже восхитительна, но лучше быть во всеоружии. Поэтому я сначала прошла в ванную, а уж потом заглянула на кухню.

– Кашу есть не буду, – честно предупредила я.

– Кашу буду есть я. Кстати, доброе утро.

– Доброе, – ответила я и плюхнулась на стул.

– Руки мыла?

– Чем таким я занималась ночью, чтобы мне с утра руки мыть?

– Жаль, что девчонок в армию не призывают. Тебе бы пошло на пользу.

– Да? И чему полезному меня бы там научили?

– Кашу есть по утрам, например. Тебе я приготовил яичницу. Держи. – И он поставил передо мной тарелку. – Кстати, сколько тебе лет?

– Ты же видел паспорт. А потом, что за вопросы задают мужчины в этом городе? Ты уже второй за неделю.

– А первый кто, твой Павел?

– Не называй его моим, пожалуйста. Мы делили постель по необходимости, но даже не коснулись друг друга.

– Невероятно стойкий парень.

– Ты тоже.

– Сравнила! Он лежал с тобой рядом, а я на раскладушке в кухне.

– Кстати, я бы не возражала, реши ты составить мне компанию. Или я на твой вкус старовата, потому ты о возрасте и спросил?

– Я спросил о возрасте, потому что вдруг подумал: ты вполне могла бы быть моей дочерью.

– А тебе сколько?

– Сорок шесть.

– Ух ты… Твоему телу любой двадцатилетний позавидует. Как ты с такими достоинствами умудряешься выглядеть побитым молью участковым, для меня загадка.

Выражение глаз Ковалева совершенно не изменилось, он лишь насмешливо улыбнулся. Но потом, в течение дня, я ловила на себе его внимательный взгляд, точно он ко мне приценивался или пытался отгадать некую загадку. Чувствовать его рядом было приятно и тревожно одновременно, и это тоже сбивало с толку.

Мы пили кофе, когда у меня зазвонил телефон.

– Ланочка, доброе утро, не разбудил?

Я едва не взвизгнула от радости: звонил Марк Абрамович Иоффе, друг моего деда, и надеюсь, что и мой тоже.

– Рада вас слышать! – сказала я с чувством и поинтересовалась, как прошла рыбалка.

Марк Абрамович с энтузиазмом рассказывал минут пять, потом посерьезнел и спросил:

– Ты ко мне заезжала не просто так?

– Каюсь, – вздохнула я.

– Тогда жду сегодня у себя дома в любое удобное для тебя время. Работы накопилось, так что я весь день за письменным столом.

– А если мы приедем через полчаса?

– Буду рад. А кто это мы?

– Мы – это я и мой друг.

– Надеюсь, у вас с ним самые нежные отношения? Тебе пора замуж.

– Я уже была замужем.

– Неудачная попытка не считается. Приезжайте, жду.

– Поедем? – спросил Ковалев, торопливо убирая со стола.

– Конечно.

Марк Абрамович жил в бывшем дворянском особняке в самом центре города. После революции особняк отдали под коммуналки, оттого дом много лет именовали Вороньей слободкой. Не одно поколение граждан, пройдя через коммунальный рай, воспитало в себе стойкое отвращение к совместному быту, а заодно и к соседям. В семидесятых годах прошлого века отцам города стало стыдно за этот оплот незабвенных персонажей Зощенко, и здание отдали под студенческое общежитие. Через десять лет после этого оно приобрело такой вид, что его совсем было решили снести. Но власти вдруг одумались. Особняк отреставрировали, и в бывшем дворянском гнезде появились вполне благоустроенные квартиры. Дом приметили люди с деньгами, первый этаж купил банкир, второй – генеральный директор какой-то крупной компании, и строение стало выглядеть образцово.

Марк Абрамович был свидетелем всех этих превращений. Во флигеле дома он появился на свет, в двух крохотных каморках его семья прожила лет сорок. Во времена студенческого общежития комнаты оставили за Марком Абрамовичем – он читал лекции в вузе, которому общежитие принадлежало. Потом настал светлый миг получения отдельной жилплощади, но миг, как ему и положено, длился недолго – квартиру Марку Абрамовичу выделили все в том же флигеле, второй этаж в котором приобрел лидер местных коммунистов. Естественно, лидеру хотелось приобрести и первый, но Марк Абрамович заявил, что никуда переезжать не намерен, сильно усложнив себе этим жизнь, потому что нажил в лидере непримиримого врага. При личных встречах, которые, к счастью, бывали нечасты, лидер то обвинял Марка Абрамовича в распятии Христа, то ядовито напоминал, какие фамилии в действительности носили Зиновьев и Каменев, и грозно рычал «продали Россию», что очень веселило Марка Абрамовича, потому что в отличие от соседа он был не только умным человеком, но еще и обладал чувством юмора.

– Сюда въезд запрещен, – такими словами нас встретил дюжий дядька. За минуту до того он въехал во двор и теперь с неодобрением наблюдал, как мы следуем его маршрутом.

– Серьезно? – огорчилась я. – А вы не на этой машине подъехали?

– Я здесь живу.

– Мы теперь тоже, – ответила я и направилась к подъезду. Дядя устремился за мной с неизвестной целью, но под взглядом Ковалева внезапно притормозил. Я нажала кнопку домофона, а дядя досадливо плюнул.

Дверь открыла Алиса Ивановна, супруга Марка Абрамовича.

– Ваш сосед ведет себя загадочно, – сообщила я, поздоровавшись с ней.

– Это все Марк. Карташов опять заговаривал о продаже квартиры, обещал свое содействие в приобретении новой и даже в ее отделке по нашему вкусу. Убеждал, что он всегда готов, и все такое. А Марк возьми да ответь, что если тот к нему надумает, так он тоже все сделает в лучшем виде. Теперь сосед с нами не здоровается.

– К нему – это в анатомичку, что ли? – улыбнулась я.

– Разве так шутят? – вздохнула Алиса Ивановна. – Проходите, он в своей комнате, а я пока чай приготовлю.

Марк Абрамович торопливо писал что-то, сидя за огромным столом столетней давности. От былого великолепия дворянского гнезда осталось еще пианино с канделябрами и горка красного дерева – в ней стояли книги, которые Марк Абрамович особенно ценил.

– Жалуется на меня? – понизив голос, спросил он, кивнув в сторону кухни, и поднялся нам навстречу.

– Мне ваша шутка понравилась, – улыбнулась я.

– На грех навел. Представляешь, говорит мне: Марк Абрамович, это же дворянское гнездо, вам, с вашей фамилией, здесь жить даже как-то неприлично. А ему с партбилетом в кармане в самый раз, в дворянском-то особняке. Бог с ним. Что ж, давайте знакомиться.

Он протянул руку Ковалеву, с интересом к нему приглядываясь. Я представила мужчин друг другу и коротко изложила, по какой такой нужде разыскивала Марка Абрамовича.

– Труп в Питере? Сейчас, одну минуту. – Он порылся в ящике стола и достал папку, нашел в ней лист бумаги и протянул мне. Я быстро прочитала текст на полстраницы. «Мужчина двадцати семи лет, рост…» и т. д. Труп обнаружен в лесу. Я быстро произвела подсчет. Это случилось примерно за месяц до нашего знакомства с Валеркой. Сердце вырвано, на груди, ближе к ключице, вырезан крест. Я стала читать дальше – имя, фамилия… и почувствовала, что почва уходит из-под ног. «Абсурд», – едва не произнесла я вслух.

– Труп этот чем интересен… – заговорил Марк Абрамович. – Господин Лагин Юрий Алексеевич, лидер одной из питерских группировок. Разумеется, у него были враги, но способ убийства… Конечно, бандиты не ангелы, но обычно они предпочитают стрелять, а здесь…

– Мафиози стал жертвой маньяка? – нахмурилась я.

– Как-то в такое не верится, верно? Я связался с питерскими коллегами, история занятная. Оказывается, отец этого мафиози – очень большой человек в определенных кругах. Так что возможно убийство сына – месть ему.

– Действительно занятно. Скажите, убийство в Питере и три убийства здесь совершил один и тот же человек?

– Я абсолютно уверен в двух случаях: Лагин и женщина, что так на тебя похожа, убиты одним человеком, – добавил Марк Абрамович с недовольством. – Нож один и тот же, очень характерной формы.

Он выложил на стол фотографии. Надо сказать, что архив у Марка Абрамовича был впечатляющим, интересные случаи он, по его выражению, «дублировал», то есть делал записи для себя. С появлением компьютера пополнять архив стало значительно легче, но, несмотря на это, книжные шкафы ломились от бумаг.

– Вот, взгляните. Здесь и здесь. В случае с Петровым и Прибытковым убийца использовал другое орудие убийства. В первом случае нож с узким лезвием, примерно вот такой формы, во втором, скорее всего, охотничий нож. Вот здесь, видишь?

– То есть с уверенностью мы можем говорить лишь о двух случаях? А что с убийством женщины, которую распяли?

– Я вернулся только вчера и лично им не занимался.

– Я правильно поняла: нет основания полагать, что все это – дело рук одного и того же человека?

– Судя по всему, в квартире женщины, которую распяли, побывали как минимум двое. Так что ни о каком маньяке речи быть не может. Если и действует маньяк, то с уверенностью можно приписать ему два убийства: одно в Питере, другое здесь, твоей тезки. А в трех других случаях кто-то имитировал маньяка. Вырванное сердце и крест, фирменный знак, так сказать. Кстати, я говорил с коллегами, и один вспомнил кое-что интересное, связанное с такой меткой. Было несколько случаев, когда на теле жертвы вырезали крест, я просил его узнать об этом подробнее, но оказалось, что информация закрыта. Соображаешь?

– Как тут не сообразить… Марк Абрамович, а еще фотографии у вас есть? Хотелось бы взглянуть на этот крест.

– Да, пожалуйста.

Он выложил на стол фотографии. Я взглянула и замерла как вкопанная. Увиденное произвело такой эффект, что я, забыв о том, что в комнате не одна, пробормотала:

– Стрекоза… – и почувствовала настоятельную потребность сесть. У меня перехватило дыхание. Я еще раз взглянула на фотографии, очень надеясь, что зрение меня подвело. Со зрением был полный порядок.

– Что? – спросил Марк Абрамович. – Какая стрекоза?

Слово было произнесено, так что отпираться смысла не имело.

– Это не крест. Крест – это две линии, образующие четыре прямых угла. А здесь, как видите, линии изогнуты. Это стилизованное изображение стрекозы.

– И что? – хмуро спросил Ковалев, который до сего момента скромно помалкивал.

– Невероятно, – покачала я головой. – Стрекоза погиб. Он не мог убить Светку.

– Ты можешь объяснить, кто такой Стрекоза и откуда он тебе известен? – рассердился Ковалев.

Я пожала плечами, прикидывая, как половчее выкрутиться.

– О нем мне рассказал знакомый фээсбэшник. Стрекоза – личность почти мифическая. Служил в ФСБ, выполнял сверхсекретные задания, определенного свойства, разумеется. Потом вдруг исчез, чтобы появиться вновь… уже наемным убийцей. Стрекоза на теле жертвы – его фирменный знак. Естественно, бывшие товарищи считали делом чести найти его и уничтожить, и примерно три года назад им это удалось. Теперь совершенно понятно, почему ребята из ФСБ вели себя так странно и почему все сведения о подобных убийствах засекречены, – повернулась я к Марку Абрамовичу.

– Да, свои секреты они не любят раскрывать, даже если они касаются прошлого.

– Подожди, – вновь заговорил Ковалев. – Но если Стрекоза мертв, то кто…

– Имитатор, – ответил ему Марк Абрамович. – Я же вам сказал: кто-то старательно имитирует убийства.

– Но зачем?

Иоффе пожал плечами:

– На этот вопрос, молодой человек, я вам не отвечу. Возможно, имитатору не дает покоя слава этого Стрекозы, как знать… Люди – странные существа.

– Один псих погиб, и на смену ему тут же пришел другой. Если я вас правильно понял, даже не один, а несколько психов. И что прикажешь с этим делать? – глядя на меня, сердито спросил Алексей Дмитриевич.

– Попробуем понять, что происходит, – пожала я плечами.

– Я бы тебе, Ланочка, не советовал вмешиваться в такое дело, – убирая фотографии, сказал Марк Абрамович. – Конечно, ты исключительная девушка, но ловить киллера… Пусть этим займутся те, кому по долгу службы положено. Стрекоза… – пробормотал он и головой покачал. – Да, занятно.

Я пребывала в каком-то лихорадочном состоянии, что, впрочем, неудивительно.

– Садись за руль, – сказала я Ковалеву, когда мы покинули квартиру Иоффе.

– Ничего не хочешь объяснить? – спросил он, заводя мотор.

– Что? – удивилась я. Взгляд его был тяжелым.

– Откуда ты о нем знаешь?

– О Стрекозе? Я же сказала.

– Да-да. О нем поведал знакомый фээсбэшник.

– Стрекоза к тому моменту был мертв, так что страшной тайны он не выдал.

– Допустим. А метку тебе тоже он показал? – Теперь в его голосе была угроза. Он мне не верил и даже не скрывал этого.

– Нарисовал на салфетке в баре. Иногда люди делают глупости.

– И он уверял, что Стрекоза мертв?

– Что значит уверял? Зачем ему было врать? Стрекоза был мертв, иначе откровенность моего знакомого действительно выглядит странно. Одно дело рассказать о событиях, которые уже стали историей, и совсем другое… Куда ты едешь?

– Домой. Есть другие предложения?

Он был прав. В том состоянии, в котором я сейчас пребывала, следовало побыстрее оказаться в родных стенах. Ну, если и не совсем в родных, то… хотя бы выпить чаю, успокоиться и подумать. Я уже совершила ошибку – назвала имя. Точнее, прозвище. Ошибка непростительная, но то, что я увидела на фотографиях, по-настоящему потрясло меня, и я на мгновение потеряла контроль над собой. Это чревато большими неприятностями. Ковалев уже смотрит волком, кое-какие мысли могут появиться и у других людей. Марка Абрамовича я не опасалась, он будет молчать. Он по опыту знает, чего может стоить неосторожно оброненное слово. Я и до этого не сомневалась, что враг у меня серьезный, а сейчас… Имитировать Стрекозу мог лишь тот, кто считал себя если и не лучше его, то ему равным, вне всякого сомнения. Следовательно, он киллер высшего класса. Звучит впечатляюще. А у меня в соратниках лишь участковый Ковалев, да и тот зверем смотрит.

Оказавшись в квартире, Алексей Дмитриевич начал заваривать чай. Двигался не спеша, взгляд отсутствующий. Он, как и я, мыслями был далеко отсюда.

– Ну вот, все готово, – сказал он, налил мне чаю и принялся помешивать ложечкой в чашке. Звук меня раздражал, а Ковалев его точно и не слышал. – Теперь поведение фээсбэшников становится понятно, – заговорил он. – Они с самого начала хотели, чтобы ты была в игре. Светлана каким-то образом была связана со Стрекозой…

– С имитатором, – поправила я. – И он ее убил.

– Хорошо, пусть будет имитатор, – кивнул он. – Мне все это очень не нравится, потому что теперь очевидно: они просто хотели сыграть на вашем сходстве. Оттого и позволили нам шляться по городу и приставать к гражданам с расспросами.

– Довольно глупо, ты не находишь? Если имитатор убил Светку, что они выгадают от моего присутствия здесь? Надеются выманить его из укрытия, используя меня в качестве приманки? Идея дохлая. Зачем я ему?

Я подняла голову, и наши взгляды встретились. В его глазах читался вопрос, он все еще злился на меня, и о причине такой немилости я догадывалась.

– Ты мне все рассказала? – все-таки спросил он.

– Что ты имеешь в виду?

Он усмехнулся, отодвинул чашку и вновь посмотрел мне в глаза.

– Давай зададимся вопросом, что имитатор делал в этом городе?

– Ну, скорее всего, выполнял заказ.

– Если так, то мы бы уже знали об этом. Он ведь не отказал бы себе в удовольствии поставить на теле жертвы фирменный знак. Или, по-твоему, его привычки изменились?

– Вряд ли… Он имитатор, изменить привычки мог бы Стрекоза, а этому остается следовать заведенной традиции.

– Согласен. Так что же ему понадобилось в нашем городе?

– У нас полно трупов, – невесело усмехнулась я.

– Петрова увез Гризли, если верить твоему источнику. Значит, скорее всего, он его и убил.

– А зачем ему понадобилось вырезать стрекозу на теле жертвы?

– Возможно, у него была причина. Парень в Питере и Светлана – дело рук Стрекозы № 2, а остальные…

– Ты хочешь сказать, что имитатор…

– Хочу, – кивнул Ковалев. – Он появился здесь отнюдь не случайно. Он приехал за ней. И этому должна быть причина.

– Тут только твои догадки.

– Предположим, его привело сюда некое дело. Что за дела у киллеров, известно, но Светлана каким-то образом узнала о нем, и киллер расправился с ней. В таком случае должен быть еще труп.

– Может, он и есть, просто мы о нем не знаем, – усмехнулась я.

– И все-таки я уверен: целью была она сама.

– Светка? Кому нужна ее смерть? Чокнутая девица, которая писала дрянные статейки.

– Ты права. Кандидатура не самая подходящая, – усмехнулся Ковалев, продолжая смотреть мне в глаза. Под его взглядом я почувствовала себя крайне неуютно. – Она сделала пластическую операцию. Зачем?

– Хотела быть похожей на меня. Я же сказала, она чокнутая.

– И у нее были твое имя, твоя фамилия, даже даты рождения у вас совпадают. Ведь так?

– Куда ты клонишь?

– Ты солгала старику и лжешь мне. Откуда ты знаешь о Стрекозе?

– Хочешь сказать, его цель вовсе не Светка, а…

– Ведь это очевидно! Разве нет? – Он поднялся и прошелся по кухне, подошел сзади и наклонился ко мне. – Так откуда ты узнала о Стрекозе?

– Стрекоза мертв. – Я чувствовала его за своей спиной. Он стоял очень близко, я чувствовала его дыхание на своей шее и невольно поежилась. – Терпеть не могу, когда кто-то стоит за спиной, – сказала я.

– Терпеть не могу, когда мне врут, – ответил он, а мне стоило большого труда усидеть на месте.

– Хорошо, – подумав, согласилась я. – Допустим, я догадываюсь, кто такой имитатор. – Ковалев резко выпрямился. – Сядь, – попросила я. – Сядь так, чтобы я тебя видела.

Он вернулся за стол. Теперь в нем не было и намека на обычное добродушие – суровое лицо и взгляд, который меня пугал.

– О Стрекозе мне рассказал знакомый. Тот самый парень, что в один непрекрасный момент исчез из моей жизни. И люди Меченого ищут именно его.

– Откуда такая уверенность?

– Фотография, – вздохнула я. – Чтобы объяснить, в чем дело, мне придется рассказать историю своей жизни.

– Внимательно слушаю.

– Она длинная и скучная.

– Ничего, потерплю.

И я рассказала ему о Светке, о наших странных отношениях, о моем бегстве в Питер и о встрече с Валеркой.

– И он рассказал тебе о Стрекозе? – с сомнением спросил Алексей Дмитриевич.

– Да. Как-то мы гуляли в парке, дети рисовали мелом на асфальте, – я говорила не торопясь, очень надеясь, что звучит все это убедительно, – и одна девочка нарисовала стрекозу. Не очень похоже, по-моему, как обычно рисуют дети ее возраста. Я спросила, что она нарисовала, и она ответила. Валерка присел на корточки и долго разглядывал рисунок.

– А потом поведал тебе эту историю?

– Точно. Он сказал, что читал рассказ о парне, который стал наемным убийцей и оставлял метки на телах своих жертв. Мне было странно его слушать. Хотя почему бы и не быть такому рассказу? Люди обожают подобные истории. Странность была в том, как он это рассказывал.

– И ты заподозрила, что он говорит о себе? – усмехнулся Ковалев.

Я чувствовала, что он мне не верит.

– Нет. Не заподозрила. Герой рассказа почему-то очень занимал его, он еще несколько раз возвращался к разговору о нем. А потом Валерка внезапно исчез. Я пыталась его найти. И тогда вспомнила рассказ о Стрекозе. У меня много знакомых в Питере, я ведь работала в крупной газете. Есть среди них и фээсбэшники.

– И ты отправилась к ним?

– Да. Согласна, звучит довольно глупо. Но я его любила. Очень любила. И когда он исчез… В общем, в тот момент трудно было ожидать от меня разумных поступков. Приятель заинтересовался моим рассказом и навел кое-какие справки. Валерка не мог быть Стрекозой, потому что тот к тому моменту был уже убит. – Я помедлила и сказала то, о чем думала все это время и чего боялась: – Он – тот самый имитатор, которого мы ищем.

– Откуда такая уверенность?

– Фотография. Светка жила в Питере, когда мы с ним познакомились, и, скорее всего, следила за нами, это на нее очень похоже. В общем, однажды я увидела на ее столе фотографию.

– Твоего Валерки?

– Мы были вдвоем, он и я. И она поставила ее на свой рабочий стол. И даже поместила в Интернет.

Ковалев присвистнул.

– Теперь ясно, как на нее вышли. Все до смешного просто. Фотография, ваше сходство, фамилии… Но зачем твоему Валерке тебя убивать?

– Возможно, он решил, что я слишком много знаю.

– Чепуха, – покачал головой Алексей Дмитриевич. – Он бы вас не перепутал. Ты сменила свой питерский адрес после его исчезновения?

– Нет.

– Вот видишь. И он знал тебя как Лану Алексееву. Он не может быть человеком, которого ты называешь имитатором.

– Главное, что так считают люди Строева.

– С чего ты взяла? – насторожился Ковалев.

– У меня были гости, – пожала я плечами. – Явились в гостиницу, сунули под нос фотографию. Именно ту, которая пропала со Светкиного рабочего стола незадолго до ее смерти.

– Что? – Алексей Дмитриевич даже вскочил с места. – И ты мне ничего не сказала?

– Тогда я еще не прониклась к тебе доверием и не торопилась раскрывать все свои тайны.

– Разумеется, в милиции тоже не знают? – Я в ответ вновь пожала плечами. – Вот что. Тебе надо немедленно уезжать отсюда.

– Разве мы уже не обсуждали данный вопрос? Я хочу разобраться в этой истории. Ты прав, в ней много противоречий… а для меня очень важно понять. К тому же, – усмехнулась я, – все заинтересованные стороны рассчитывают на то, что я останусь. Должно быть, уверены, что имитатор непременно тут появится и не откажет себе в удовольствии встретиться со мной.

– Глупости. Если у него есть мозги, он давно за тысячу километров отсюда.

– Но люди Строева думают иначе. Наверняка у них есть сведения, которые отсутствуют у нас. Они надеются, оттого за мной и приглядывают. Очень бы хотелось знать, что это за сведения, а заодно прояснить кое-какие неточности.

– И как ты собираешься их прояснять? – усмехнулся Ковалев.

– Проще всего встретиться с Александром Яковлевичем Строевым и поговорить. Доверительно.

– Если ты хочешь нагрянуть к нему домой…

– Нет, так далеко моя наглость не заходит. Давай подумаем, где его можно вывести на доверительный разговор.

– Светлана Сергеевна, у вас с головой все в порядке?

– Вы успели утомить меня этим вопросом, Алексей Дмитриевич. Я хочу с ним встретиться! А теперь давай прикинем, где это сделать.

– Ну… можно записаться к нему на прием. Правда, я не знаю, по каким дням он обычно принимает.

– Если ты не хочешь напрягать свои мозги, иди смотреть телевизор, а я здесь одна подумаю.

– Представляю, до чего ты можешь додуматься, – фыркнул Ковалев.

– Тогда, может, лучше не язвить, а принять участие?

– Хорошо, – издевательски произнес он. – Давай подумаем.

– Можно попробовать договориться с Гризли.

– Ага. Он вывезет тебя в ближайший лесок, вывернет наизнанку да там и оставит.

– С таким предложением трудно не согласиться. Как девушка с обостренным чувством самосохранения, я бы предпочла для встречи общественное место.

– Тогда, может, поболтаем с Меченым? – продолжил язвить мой участковый.

– Не люблю «шестерок». К тому же вряд ли у него есть интересующая меня информация.

– А Строев тебе все выложит как на духу?

– Почему бы и нет? Раз мы хотим одного и того же.

– Ты эту публику не знаешь. Единственное, чего ты добьешься: поставишь себя под удар. Ты им сказала, что на фотографии Светлана?

– Ага.

– Вот пусть они и продолжают думать…

– Мне надоело блуждать в потемках. Надо помочь родным органам найти убийцу. Ну, напрягись… Где Строев бывает?

– Где-то бывает… Но, скорее всего, с охраной. Будешь пробиваться к нему с боем?

– А как же мое женское обаяние? Или я больше не кажусь тебе красавицей?

– Ты собираешься его соблазнить? – озарило Ковалева.

– Сомневаешься в моих способностях? – широко улыбнулась я.

– Что ты… Просто вряд ли он окажется таким дураком, он ведь видел твою фотографию. Или ты намерена изменить внешность?

– Моя физиономия мне нравится, и я не хочу с ней расставаться.

– Слава богу. Я тоже успел к ней привыкнуть.

– Жду разумных предложений, – подвела я итог, потому что устала препираться.

– Допустим, узнать, где он обычно бывает, нетрудно, но…

– Все остальное предоставь мне.

Я сходила за телефоном и подала трубку Ковалеву.

– Звони. Или ты и так все знаешь?

– Как я должен объяснить свой внезапный интерес?

– Придумай что-нибудь. Должна же от тебя быть хоть какая-то польза.

Он чертыхнулся и ушел в комнату, но я слышала, как он с кем-то разговаривает по телефону. Вернулся Ковалев минут через десять, выглядел недовольным.

– Практически каждый вечер он ужинает в ресторане «Соломея».

– Один?

– Иногда с дамой.

– Что за ресторан?

– Наверное, дорогой. Я не интересуюсь ресторанами.

Я потерла нос и кивнула.

– Надеюсь, кормят там прилично. Что ж, Алексей Дмитриевич, вечером приглашаю вас в ресторан.

– Премного благодарен.

– Эй! – позвала я. – Самое неприятное, что там может произойти: нас просто выкинут на улицу. Отнесись к такому варианту как к забавному приключению.

– У тебя ничего не выйдет, – покачал он головой.

– Я бы посоветовала вам, Алексей Дмитриевич, сменить настрой.

Алексей Дмитриевич хотел что-то сказать, но промолчал. И я мысленно согласилась, что он принял правильное решение.

Должно быть, с целью приведения в порядок нервной системы Алексей Дмитриевич затеял готовить обед. Хотя, может, просто оголодал. Я вызвалась помогать, и как-то так получилось, что с кухни он удалился, а шеф-поваром стала я. Путь к сердцу мужчины лежит через желудок, и я старалась вовсю. В результате обед вышел на славу. Сердце участкового просто обязано было растаять.

– Алексей Дмитриевич! – позвала я.

Он вошел и с хмурым видом устроился за столом.

– Мог бы отметить мою старательность, – попеняла я, наблюдая за тем, как он ест.

– У меня кусок в горло не лезет от всех твоих выкрутасов.

– Я еще даже ничего не сделала. Кстати, можно, я забуду, что гожусь тебе в дочери, и наплюю на отчество?

– Наплюй.

– А как лучше тебя называть: Алеша или, может быть, Лешенька? Долго ты будешь злиться?

– Уже простил тебе все грехи, – сообщил он. – Налей добавки, Ланусенька.

– Я могу рассчитывать на продолжение наших нежных отношений?

– Безусловно.

– И у меня есть шанс тебя соблазнить?

– Сегодня у тебя Строев на очереди, – ядовито напомнил Ковалев, а я беспечно отмахнулась:

– Ну, одно другому не мешает. Скажите, участковый, а магазин «Стиль» на Садовой все еще существует? Впрочем, о чем это я… Ладно, будем надеяться, что город не настолько изменился. Доедай, мой посуду, и поехали.

– Куда?

– В магазин. Мне необходим вечерний туалет, а тебе приличный костюм.

– У меня есть костюм.

– Тот, что в шкафу висит? Ему лет десять. И даже во времена своей юности приличным он не выглядел.

– Мне не нужен костюм! – зарычал он.

– В чем же ты собираешься появиться в ресторане? Я красавица, и мой спутник просто обязан выглядеть на десять тысяч баксов. Как минимум.

– Ты же не собираешься тратить на костюм такие деньги? – испугался он. – Я с тобой век не расплачусь.

Магазин «Стиль» занимал все то же здание. Ковалев выглядел недовольным. Правда, всю дорогу молчал, более не комментируя мою затею. В магазине первым делом прошелся вдоль стойки с костюмами, но интересовали его исключительно ценники, после чего лицо приобрело выражение отчаянной решимости.

– Ты спятила! – зашипел он мне в ухо, гневно косясь на продавщиц, которые уже облепили нас.

– Это не я, – замотала я головой. – Видишь, что написано: цены от производителя. Ладно, поскучай здесь, а я загляну напротив, выберу себе платье.

– Я с тобой, – буркнул он едва ли не испуганно, вновь косясь на стайку девушек.

– Ладно, – не стала я спорить.

Выбор был невелик, но парочка платьев заслуживала внимания. Я удалилась в примерочную кабину и вскоре позвала Ковалева.

– Ну? – спросила с вызовом.

– Больно шоколадно для этого придурка, – с обидой заявил он. – Ты для него слишком хороша, даже если будешь в телогрейке.

– Мерси, но я надеюсь, мне никогда в жизни не придется ее надевать. Берем черное. Что скажешь?

– Ты красавица, вот что.

– Кто бы сомневался! – улыбнулась я.

Я выбрала туфли и сумку, Ковалев все это время скучал возле окна. Несмотря на его затрапезный вид, девушки предложили ему кофе и смотрели ласково. Разумеется, их вниманию сильно способствовала цена приобретенных мною вещей.

Не знаю, на что надеялся Ковалев, но он попытался прошмыгнуть мимо мужского отдела. Я тихонько свистнула, а потом указала нужное направление. Навстречу нам вышла дама лет сорока пяти. По повадкам ясно – сама хозяйка.

– Надо одеть его так, чтобы выглядел прилично, – объяснила я ей.

Дама прищурилась, очень внимательно посмотрела на Ковалева и ответила:

– Легче легкого. Он красивый мужчина.

Вместо того чтобы обрадоваться комплименту или, на худой конец, смутиться, Алексей Дмитриевич испугался чуть ли не до дрожи и взглянул на меня так, точно готовился к публичной казни. Ему предложили пройти в примерочную и отнесли туда три костюма. Я вынуждена была признать, что в них дама знает толк.

– Лана, – через пару минут позвал Ковалев, голос звучал как сигнал «SOS».

Я вошла в примерочную и взглянула на его отражение в зеркале.

– Ну что? – буркнул он.

– Алексей Дмитриевич, а не могли бы вы расправить плечи? – усмехнулась я и легонько треснула его по спине. – Что вы согнулись вопросительным знаком? Вы же боевой офицер! Вас что, форму носить не учили? Вот так, отлично, а теперь выдайте свою восхитительную улыбку.

– Иди ты…

– Тебе что, Лешенька, девушке улыбнуться трудно?

Он растянул рот до ушей, а я констатировала:

– Да вам цены нет! – И пригласила девушек на совещание.

Необыкновенное преображение Ковалева подействовало на них ошеломляюще. Все три впали в глубокую задумчивость. Должно быть, решили, что если костюм способен творить такие чудеса, значит, не все в жизни потеряно. Сколько их бродит по городу, потертых и сереньких, а ведь в хороших руках…

– Я же говорила, – удовлетворенно кивнула хозяйка.

– Ты произвел впечатление, – заметила я, когда мы вернулись в машину.

– Спасибо тебе большое, чувствовал себя мартышкой в клетке.

– Хозяйка просто провидица, – не унималась я. – Да, женщин не проведешь…

Я улыбнулась, Ковалев бросил на меня быстрый взгляд и тут же отвернулся. А я почувствовала смутное беспокойство. То есть я почувствовала его раньше, в тот самый момент, когда увидела в зеркале его отражение. Теперь беспокойство только увеличилось. Что меня так тревожило? Какое-то смутное воспоминание… что-то запрятанное в глубинах памяти… Оно рвалось наружу, но исчезало где-то по дороге.

– В прошлой жизни я была кошкой, а ты? – улыбнувшись, поинтересовалась я.

– Понятия не имею. Почему ты вдруг спросила? – по непонятной причине его это очень волновало.

– Я же говорила, где-то мы с тобой уже встречались, – еще шире улыбнулась я.

– И из этого не вышло ничего хорошего, – в тон мне добавил он. – Оттого у меня такая уверенность, что следует держаться от тебя подальше.

Когда Строев появится в ресторане, мы не знали. Вечер – понятие растяжимое. Мы решили, что приходить рано ни к чему, но и особо задерживаться с прибытием тоже не стоит, оттого отправились к восьми часам.

– Какая у него машина? – спросила я Ковалева, разглядывая автомобили на стоянке.

– Не знаю. «Мерседес», наверное. Узнать? – помедлив, поинтересовался он.

– Обойдусь.

Я приткнула машину недалеко от входа, Алексей Дмитриевич вышел и открыл мою дверь. Выглядело впечатляюще, и я не удивилась, когда швейцар бросился к нам с такой улыбкой, точно именно нас ждал всю свою жизнь. Надо сказать, что Ковалев вместе с костюмом приобрел замашки успешного человека. Маета из глаз исчезла, спину не горбил, губ не поджимал, в общем, совершенно не походил на моего знакомого участкового. Морщины на физиономии вроде бы тоже чудесным образом исчезли, хотя не так много их и было. Теперь он выглядел помолодевшим лет на десять.

– Слушайте, Алексей Дмитриевич, а вы отлично сохранились, – не удержалась я. – Познакомься мы сейчас, я бы решила, что вам лет тридцать.

– Рад стараться. Ты же предупредила, что рядом с тобой должен быть мужчина на десять тысяч баксов, как минимум.

– Ты уверенно перевалил за миллион.

– Ты мне льстишь, – ехидно улыбнулся он.

Между тем мы вошли в зал, и нас устроили недалеко от окна. Все помещение было как на ладони, что мне понравилось. Зал небольшой, почти все столики заняты. Я обратила внимание, что на столе в соседнем ряду стоит табличка «Стол заказан», потом насчитала еще четыре с такими табличками.

– Он здесь? – спросила Ковалева. Тот не спеша огляделся.

– Нет.

– Надеюсь, его привычки не изменились, – вздохнула я.

Подскочил официант, мы сделали заказ, причем в этот раз лицо Алексея Дмитриевича не наливалось краской при виде цен. Он был спокоен, даже вальяжен, точно с утра до вечера только и делал, что торчал в дорогих ресторанах.

В 20.40 в зал вошел мужчина лет сорока, в темно-синем костюме в полоску. Рядом с ним шла девушка с выбеленными волосами. Ее раскосые глаза были очень темными, что придавало ей сходство с вампиром в фильмах. Невероятно длинные ногти с очень ярким лаком сходство лишь усиливали.

– Это он, – взглянув через плечо, бросил Алексей Дмитриевич.

– Поняла, – кивнула я, приглядываясь к Строеву.

В нем не было ничего зловещего или особо интересного. Приятное лицо и манеры человека, знающего себе цену. Строев наклонился к своей спутнице, что-то шепнул ей на ухо, она обиженно надула губы.

– Жена или подруга? – спросила я, не очень-то надеясь, что Ковалев знает ответ. Во мне проснулся охотничий азарт, а болтала я от избытка волнения.

– Не женат, – ответил он и посмотрел на меня исподлобья.

– Ваш взгляд, офицер, вызывает в душе смятение, – съязвила я. – Думаешь, я не могу составить конкуренцию обесцвеченной?

– И в мыслях не было. Она, кстати, обратила на тебя внимание. По другим мазнула взглядом, а на тебе его задержала. Если я что-то понимаю в женщинах, отметила потенциальную соперницу.

– Да ты психолог! – восхитилась я.

– Стараюсь соответствовать. Ну, что, ты прямо сейчас пойдешь его соблазнять или салат доешь? Я советую основательно заправиться, потом, если кусок в горло не полезет, будет жалко потраченных денег.

– Не понимаю причину твоих сомнений, – покачала я головой. – Вот увидишь, все пройдет на высшем уровне.

– Еще бы.

– А где охрана?

– Ребятишки сидят возле входа. Видишь?

– Теперь вижу. Довольно далеко. Должно быть, ничего не опасаются.

– Они же не знают, что ты задумала.

Болтая таким образом, мы провели около часа. Вампирша поднялась и направилась к выходу. Наверное, решила посетить дамскую комнату. Охрана на это никак не отреагировала. Парни даже не взглянули в ее сторону – как объект она, скорее всего, не заслуживала их внимания.

– Ну, вот, – буркнула я. – Мой выход. Смотри-ка, мы привлекли внимание, ребята решили на нас посмотреть…

– И попрощаться, – съязвил Ковалев.

Я не спеша подошла к столу, за которым сидел Строев. При моем приближении он поднял голову от тарелки и взглянул на меня без приязни, но и без особого удивления. И сделал знак охране оставаться на месте.

– Здравствуйте, – вежливо сказала я и невежливо, то есть без приглашения, устроилась за столом, утешаясь тем, что я женщина и могу себе это позволить.

Строев хотел что-то ответить, но передумал и уткнулся в тарелку. Стало ясно: моя красота его сердце не задела.

– Пятьсот баксов на ветер, – с грустью констатировала я.

– Чего? – спросил он.

– Платье, – пожала я плечами. – Пятьсот баксов. И туфли. Еще двести.

– А… красивое платье.

– Я надеялась произвести впечатление, – сообщила я доверчиво. – А вы в тарелку смотрите.

– Пригласи меня на белый танец, – усмехнулся он. – У тебя все еще впереди.

– Вряд ли это понравится вашей подруге, – вздохнула я.

– Она переживет. – Он вытер рот салфеткой, взглянул на меня серьезно и продолжил: – Ну, чего ты хочешь?

– Поговорить, – развела я руками.

– Валяй.

– Если честно, я рассчитывала на обмен информацией.

– Да? У тебя есть информация?

– Мне кажется, мы ищем одного и того же человека, – понизила я голос. Строев на это никак не отреагировал. Я опять вздохнула. – Фотография. На ней я. – Он едва заметно кивнул. – Вижу, для вас это не новость.

– Расскажи мне о парне, – предложил Строев.

– Вашим ребятам я сказала правду. Или почти правду, – поправилась я, отметив, что выражение «вашим ребятам» он проглотил, глазом не моргнув. – Мы познакомились в Питере, пару недель он жил у меня, а потом исчез. Я пробовала его найти, но… Похоже, он не оставляет следов.

– Знаешь, какая для меня самая большая загадка? – вдруг спросил Строев. Если честно, я уже думала, что говорить придется мне одной. – Почему ты жива? Он не оставляет следов, – повторил он с усмешкой.

– И это внушает вам определенные надежды? По-вашему, он придет за мной?

– Разве тебя уже не пытались убить?

– Пытались, – кивнула я. – Только во всем этом деле царит большая неразбериха, потому что вовсе не Валерка пытался меня убить.

– Тогда кто?

– Понятия не имею. Но не он.

– Я тебе не верю, – ответил Строев. – Ты врешь или заблуждаешься. Мне все равно. Он здесь. И я его найду.

Тут к столу подошла вампирша, и я испугалась, что разговор окончен.

– Вы думаете, я бы не узнала человека, с которым спала? – спросила я сердито.

Строев поднял взгляд на свою подругу и буркнул:

– Погуляй где-нибудь.

Девица поспешно удалилась, никак не продемонстрировав своего негодования.

– Я узнаю его.

– По-твоему, оставив тебя в живых, он не позаботился о том, чтобы сменить внешность? Наверняка у него сейчас другое лицо, он может быть старше, моложе, он может быть кем угодно. Ты не узнаешь его, даже если он с тобой рядом.

– Теперь понятно, – кивнула я. – Вы уже лопухнулись дважды. Я права?

– Не слишком ли много ты знаешь? – зло спросил Строев, перегнувшись ко мне. Взгляд, которым его слова сопровождались, мне не понравился.

– Что говорит только об одном – я не зря болталась в городе, – быстро ответила я. – Отметка на телах жертв – это не крест, это фирменный знак Стрекозы.

Строев присвистнул.

– Ты действительно не зря здесь болталась. Или я ошибаюсь и ты знала о Стрекозе раньше?

– Маловероятно. Он ведь из бывших фээсбэшников, а они умеют хранить свои секреты.

– Тогда откуда?

– Слушаю внимательно, о чем говорят люди, и еще внимательнее отношусь к тому, о чем они молчат. На днях имела счастье беседовать с его бывшими коллегами. Они ведь его тоже ищут. – Строев кивнул и нахмурился, а я продолжила: – Они считают, что он мертв. – Это произвело впечатление, в лице моего визави особых перемен не наблюдалось, но взгляд застыл. – Стрекоза мертв, – повторила я. – Они уверены в этом. И пытаются разобраться, что за чертовщина происходит. Его последнее дело – убийство в Питере. Если Стрекоза – Валерка, выходит, он болтался там еще месяц после убийства. Странно, не так ли? А потом исчез, забыв убрать свидетеля, то есть меня.

– Ты считаешь, к убийству Стрекозы приложили руки фээсбэшники? – подал голос Строев.

– Уверена. Честь мундира и все прочее. Они не заинтересованы в огласке. Он просто исчез. И вдруг его метка всплыла вновь. За тысячу километров от Питера. Сначала два трупа, мужчины примерно одного возраста и одинаковой комплекции. Фээсбэшники знают, что Стрекозы нет, но кто-то действует так, как действовал бы он. Кто-то имитирует Стрекозу.

– И что ты думаешь по этому поводу? – усмехнулся Строев, но чувствовалось, что мой ответ его очень интересует.

– Я думаю, кто-то получил заказ, – понизила я голос. Наступал самый опасный момент. – И тут мне приходит на ум убийство в Питере. Погиб сын криминального авторитета. По крайней мере, так мне сказали. Парню вырезали сердце, вспороли живот… Для любого отца это страшное испытание, а для… Ничего удивительного, если он пожелал, чтобы с убийцей сына поступили так же.

– Если ты просто девчонка из Питера, которой не дает покоя смерть подружки, то должен заметить, что ты исключительно догадлива, – съязвил Строев.

Я не стала обращать внимание на его тон, а главное, на словечко «если». И продолжала:

– Не знаю, что его привело в этот город. Возможно, фотография, которую Светлана поместила в Интернете…

Строев усмехнулся:

– Смешно, правда? Все ищут этого типа, и вдруг…

– Со стороны убитого горем отца было логично обратиться к вам, – продолжала я свою мысль, очень опасаясь, что переступила черту.

Но Строев спокойно кивнул:

– Логично.

– И ваши люди стали действовать. Вы приглядывали за Светланой, надеясь, что он появится.

– И он появился. Только мои олухи его прошляпили. Неплохо для покойника, а?

– Вы ищете не того. Вы уже ошиблись дважды, приняв за убийцу двух невинных людей…

– У тебя есть доказательства?

– Нет. И я не собираюсь их искать. Я просто хочу разобраться в том, что происходит.

– А что происходит? – переспросил Строев. – Он здесь, в городе. Плевать, что думают по этому поводу фээсбэшники, мы тоже не лаптем щи хлебаем. Он здесь, и то, что тебя хотели укокошить, лишнее тому подтверждение. Он здесь, и я его найду. И даже не из-за денег, которые получу в этом случае. Это теперь дело чести, понимаешь?

– Еще бы. Но вы будете очень долго плутать в потемках, если не признаете очевидное: Стрекоза мертв. Вы ищете того, кого нет. Не он убил Светлану.

– Если ее убил не Стрекоза, то кто? – сердито спросил Строев.

– Не знаю. Человек, ему близкий. Человек, который хорошо его знал.

– По-твоему, он мстил ей? За ту дурацкую фотографию?

– Какой смысл в фотографии, если Стрекоза к тому моменту был уже мертв? Близкий человек не значит друг, – добавила я. – Он может быть врагом.

– Что-то слишком мудрено, – возразил Строев, приглядываясь ко мне.

– На самом деле так бывает, – кивнула я со вздохом. – В любом случае это имитатор, работающий под Стрекозу.

– Не вижу причины какому-то имитатору ее убивать, – нахмурился он.

– А зачем это Стрекозе?

– Фотография, – напомнил Строев.

– Какой в ней толк, если теперь у него другое лицо, если верить вашим сведениям?

– Но, зная, как он выглядел в прошлом, легче напасть на его след, – продолжил Строев, а я насторожилась, так как особой откровенности от него не ожидала. – Три года назад это удалось. Один парень смог набросать его портрет. Стрекоза не знал, что тот парень художник, не то вряд ли оставил бы в живых. Мы попробовали поработать с рисунком, и нам повезло.

– Фотография в Интернете?

– Точно. Было ясно, что девка знать не знает, с кем связалась. Я надеялся, что он здесь появится. Из любопытства или по другой причине. Ведь он почему-то не убил ее. Тогда я еще не знал, что не ее, а тебя. Возможно, он решит исправить ошибку. Но мои парни его прохлопали. Называй его как хочешь, но он тот, кто мне нужен.

– Теперь вы рассчитываете, что вам повезет больше?

Он усмехнулся и пожал плечами.

– Ты должна быть мне благодарна, я дал тебе надежную охрану.

– Насчет надежности не уверена, – ответила я, машинально коснувшись рукой своей шеи. Строев вновь пожал плечами, а я вдруг подумала, что, возможно, ткнула пальцем в небо. Ведь тогда имитатору помешали, правда, схватить его не удалось. – У меня есть подозреваемый, – сказала я. – Он устраивает странные игры с мертвецами, помешан на магии и вполне мог…

– Авдотьев? – усмехнулся Строев, по интонации было понятно, что серьезным претендентом он его не считает.

– Почему бы и нет? – усомнилась я.

– Не смеши. Авдотьев собрал вокруг себя отморозков, запудрил им мозги, а они на него молятся.

– Так вы знаете о том, что происходит на кладбище?

– На кладбище? – Он вроде бы удивился, потом решил, что ему это не пристало. – Я уверен, что бабу распяли его психи. Больше некому. О том, что твоя подружка с ним дружбу водила, вряд ли знали многие. Она знала. И ее поспешили убрать. Он растит из них зверенышей, оттого такая жестокость. К тому же наверняка рассчитывал, что менты решат: убийство совершил Стрекоза.

– Вы знаете и…

«Ну не в милицию же ему идти», – вовремя одернула я саму себя. Опять же, если вспомнить, на кого работает Авдотьев, такое поведение Строева вполне понятно: есть крючок, на который легко подцепить крутого бизнесмена Ярового. Тот сколько угодно может открещиваться от Авдотьева, но если докажут факт отравления вице-губернатора, никто не поверит, что Авдотьев действовал по собственной инициативе.

– Я еще кое-что знаю, – усмехнулся Строев. – Заказ получили не только мы. Старик недоволен, что уже три года мы не можем принести ему голову ублюдка. В городе появился вольный стрелок. Говорят, очень ловок. Считает себя лучшим в киллерском сословии. Кличка Чайка.

– О нем что-нибудь известно? – насторожилась я.

– Лично мне ничего, кроме того, что я уже сказал. Ставки высоки, так что… – Он широко улыбнулся и вдруг сказал: – Я даже не уверен, что это мужик. Эмансипация… Такая кличка подойдет и мужчине, и женщине.

– Как и Стрекоза, – кивнула я.

– Точно, – вновь улыбнулся он. – Так что смотри в оба. Мы здесь все – конкуренты.

– Я хочу сдать его ментам. Вас это устроит?

– Нет, – покачал головой Строев. – Ему вспорют брюхо, вырвут сердце и поставят его собственную метку.

– Хорошо, – кивнула я.

Я собиралась покинуть его, но Строев сделал мне знак остаться.

– Теперь я задам свой вопрос. Кто этот тип за твоим столиком?

– Уверена, вы знаете, – вежливо улыбнулась я.

– Костюм ему к лицу. Забавно, как одежда меняет человека. Или прическа, даже выражение лица…

– Я собралась за него замуж и пытаюсь сделать из него человека.

– Удачи, – кивнул он.

– И вам того же, – пробубнила я, правда, отойдя на значительное расстояние. К нему тут же подсела вампирша, бог знает откуда появившаяся.

Алексей Дмитриевич ждал меня, забыв про еду, хоть и отличался отменным аппетитом. Выглядел спокойным и даже скучающим, но меня его вид не обманул: ясно, что человек просто изнывает от любопытства. Я пробыла за столом Строева слишком долго для того, чтобы он просто послал меня к черту, и теперь Ковалев наверняка гадает, что он мне рассказал.

– А ты сомневался в моих способностях, – улыбнулась я.

– Он открыл тебе душу?

– Конечно. И замуж звал. Прямо сейчас. Но я отказала, раз мое сердце принадлежит другому. Отгадай, кому?

– О чем вы говорили?

– О моей необыкновенной сообразительности. Кстати, если верить Строеву, Авдотьев собрал банду отморозков, которые и убили Агнессу.

– И зачем им покойники?

– О том лучше у них спросить. Папаша убитого мафиози обратился к Строеву, чтобы тот нашел убийцу сына. Почему они решили, что наш имитатор в этом городе, не пояснил, сказал только, что они не лаптем щи хлебают. Странная фантазия – есть лаптем…

– Не отвлекайся, – нахмурился Ковалев.

– Их светлые умы дали маху. Или разведка подвела. Короче, дважды они были уверены, что вышли на убийцу, и оба раза промахнулись. Вот тебе и следы пыток…

– Он что, так прямо и сказал? – справедливо не поверил Ковалев.

– Это я сказала, а он не стал возражать. Слушай дальше. Они обнаружили фотографию на сайте и заинтересовались Светкой.

– Почему, собственно, их заинтересовала фотография?

– Потому что у них был набросок физиономии нужного парня.

– Откуда?

– Тебя это удивляет? Меня тоже. Парень дважды прокололся: оставил в живых свидетелей. Один оказался художником, а второй, то есть вторая… Конечно, не я его сфотографировала, а Светка, но все равно вышло так, что он прокололся. Вот на таких мелочах и заваливаются чокнутые гении.

– Ты по-прежнему убеждена, что Стрекоза и твой Валерка не могут быть одним и тем же человеком?

– Я убеждена, что Стрекоза мертв. А Валерка имитатор. Милый, интеллигентный парень, который развлекается тем, что вспарывает людям животы.

– Ты веришь в такое? – помедлив, спросил Алексей Дмитриевич. По неизвестной причине его это очень волновало.

– Главное, что верит Строев и Ко.

– Я не о том спросил. Ты знала этого парня, ты была с ним рядом какое-то время. Достаточно, чтобы узнать человека. Ты веришь, что он мог вспороть женщине живот и вырвать сердце?

Я закусила губу. Мне нелегко было ответить.

– Не знаю, – наконец сказала я. – То есть мне бы и в голову не пришло такое… но теперь я не знаю. Что можно узнать о человеке за несколько дней? Что он классный любовник, что он обожает варенье из ежевики и фильмы про Джеймса Бонда. Но ведь все это может быть враньем, талантливым притворством, а на самом деле он терпеть не может баб, варенье и кино.

– Здорово, – зло кивнул Ковалев и покачал головой. Потом заговорил, глядя куда-то поверх моего плеча: – Мрачную картинку ты нарисовала. Я не очень верю, что твой Валерка имитатор, как ты его называешь. Будь он тем, за кого его принимает Строев, он не оставил бы тебя в живых.

– Возможно, у него просто не было времени разделаться со мной. Мне тогда пришлось отправиться в командировку, а когда я вернулась, его уже не застала. Если ему срочно пришлось покинуть Питер…

– Странно, что он продолжал там оставаться еще месяц после своей последней акции, хотя должен был знать, что папаша убитого всех на уши поставит.

– На их месте логично было предположить, что он сразу же покинет город. Так что… В Питере его стали бы искать в последнюю очередь.

– Допустим, тогда ты была в командировке. Допустим, он вынужден был уехать, не дождавшись тебя. Но потом… Он ведь мог вернуться и все равно убить тебя. Он был просто обязан тебя убить! – Ковалев посмотрел мне в глаза, а я вздохнула.

– Вместо этого он убил Светку.

– Зачем? Из-за того, что она сделала фотографию?

– Неизвестно, что она еще успела, – пожала я плечами. – Зато Строев почему-то решил, что он в этом городе и что у него другое лицо.

– Они не знают, как он выглядит, и поэтому…

– И потому дважды лопухнулись. У обоих мужчин биографии самые подходящие. Ни родных, ни друзей, в городе появились чуть больше двух лет назад плюс пластические операции. Какие-то совпадения, которые Строеву показались существенными, и их судьба была решена.

– А если действительно кто-то из них?

– Человек под пытками обычно признается, хотя бы для того, чтобы побыстрее умереть. Говорят, есть чудаки, желающие перед смертью облегчить душу. В любом случае, если Строев продолжает его искать, значит, он уверен в своей ошибке. Я сказала ему, что Стрекоза погиб, – подумав, добавила я. – И привела те же аргументы, что и ты сейчас. Валерка бы не оставил меня в живых.

– Почему ты это сделала?

– У нас разные цели со Строевым. Он собирается вырвать ему сердце, а я…

– А ты? – нахмурился Ковалев.

– А я собираюсь засадить его в тюрьму до конца дней.

– И чем твой вариант лучше?

– Странный вопрос, – покачала я головой, глядя на него.

– Мне все равно, кто остановит этого психа, – продолжил Ковалев. – Так что устраивать гонки я не намерен. Если первым будет Строев… что ж, меня такой исход вполне устроит.

Я кивнула и принялась разглядывать скатерть. Я не хотела это говорить, но все-таки сказала:

– Знаешь, на самом деле мне трудно поверить, что имитатор – Валерка.

– Тогда, может, и не стоит? Строев ошибся уже дважды, вполне возможно, что ошибается и теперь.

– Надежда умирает последней, – невесело усмехнулась я. И неожиданно для себя самой добавила: – Я все еще люблю его.

– Зачем ты мне это говоришь? – разозлился Ковалев.

– Не знаю, – пожала я плечами.

Строев покинул ресторан довольно рано. Нам же торопиться было некуда, и я предложила Алексею Дмитриевичу получать удовольствие дальше. Я даже потащила его танцевать. Сопротивлялся он слабо, что позволило мне в конце концов приникнуть к его широкой груди.

– Участковый, я вас когда-нибудь соблазню?

– Непременно, – кивнул он. – Только… Вроде бы ты не так давно признавалась в любви к другому?

– Он же меня бросил. В твоих объятиях я его быстренько забуду. Между прочим, я практически на грани нервного срыва, и все из-за твоей неприступности.

– Девушке следует быть скромнее и ждать предложения от мужчины.

– От тебя дождешься! – присвистнула я. – Даже странно, обычно мне не приходится так долго напрашиваться на приглашение.

– Значит, я останусь в твоей памяти как один-единственный.

– Ага. Неприступная крепость. Ладно, поехали домой. Возможно, когда мы останемся вдвоем…

Он широко улыбнулся в ответ на мои слова, и я справедливо заподозрила, что в интимной обстановке мне тоже ничего не обломится. Но вечер был богат неожиданностями. Мы вышли из ресторана, по дороге к машине я начала жаловаться:

– Строев разбил все мои надежды. Мне очень приглянулся Авдотьев на роль имитатора. И что теперь? Даже имея в виду пластическую операцию, я не в состоянии вообразить, что Авдотьев и Валерка одно и то же лицо. К тому же брат просто обязан был заметить подмену. Разве не так?

– Я же сказал, Строев может ошибаться. Имитатор как раз Авдотьев и есть. Или кто-то еще, кого мы пока не знаем. Кстати, тип, который тебя едва не убил в машине, не показался тебе чем-то знакомым?

– Это в маске-то?

– Ну… голос, манеры…

– Не показался. Я так перепугалась…

Чтобы выехать на проспект, надо было для начала свернуть в переулок, так как прямо висел «кирпич», и, хоть бдительных стражей дороги не наблюдалось, я не стала рисковать, зная, как они любят появляться внезапно. А из-за моей машины с меня они всегда норовят содрать побольше, выручают только моя красота и обаяние. Ну, и светлый ум, конечно.

В общем, я свернула в переулок. И тут же из ближайшей подворотни на меня вылетел ветеран отечественного автомобилестроения – жуткая развалюха, которая когда-то была «Москвичом». На приличной скорости она влетела в мою красавицу «Ауди», вдавив крыло и заблокировав мою дверь. Пока я приходила в себя от изумления и пыталась найти слова для определения мастерства водителя «Москвича», дорогу нам с двух сторон преградили машины, на сей раз отнюдь не ветераны, и из них высыпало человек шесть парней, вооруженных бейсбольными битами. Они окружили «Ауди», рванули дверь со стороны Ковалева, а я затосковала о своем друге Гризли. Самое время ему появиться и спасти нас. А может, это как раз его ребятишки? Строеву не понравилось мое нахальство, и он решил меня проучить? Я еще только соображала, что к чему, а Ковалев уже начал действовать. Как известно, в такие мгновения человек ведет себя инстинктивно, а инстинкты у Ковалева были прелюбопытные, в этом я очень быстро убедилась. Дверь открылась, и какой-то из парней сунул физиономию в машину, уверенный в своей безопасности, раз дружки напирают сзади. Ковалев выстрелил, и парень сложился пополам. Алексей Дмитриевич, подхватив его, мгновенно выбрался из машины, держа раненого перед собой, как щит, и принялся палить по живым мишеням, успев мне крикнуть:

– Запри дверь и ляг на пол.

Этого я ему обещать не стала, собираясь принять в потасовке самое деятельное участие. У парней огнестрельного оружия не было, иначе они давно пустили бы его в ход, и баталия длилась недолго. Нападавшие скоренько загрузились в свои машины и отбыли, оставив нам подбитого товарища. Ковалев все еще держал его за куртку, прикрываясь им. Парень громко стонал, сообщая, что намеревается скончаться. Я готова была ему поверить, Ковалев вряд ли промазал, к тому же куртка успела намокнуть от крови.

– Сунь его в машину, – посоветовала я, понемногу приходя в себя.

– Какого черта? – рявкнул на меня Ковалев. Его настроение было мне понятно, и обижаться я не стала.

– А что с ним делать? Прежде чем он отбросит копыта, хоть узнаем, что эти придурки хотели от нас.

Ковалев вроде бы немного успокоился, по крайней мере моим словам внял. Открыл дверь, отодвинул сиденье и запихнул парня назад. Тот не сопротивлялся, продолжая громко стонать.

– Мы сможем ехать? – спросил Ковалев.

– Надеюсь.

– Черт, он все здесь в крови извозит.

– Переживу. Накрылась тачка, – заметила я со вздохом, поворачивая ключ в замке зажигания, мотор заработал сразу, а я вновь вздохнула, теперь с некоторым облегчением.

– Сочувствую, – кивнул все еще злой Ковалев. Непонятно было, на кого он злился: на парней, на меня или все-таки на себя.

– Да ладно. Она застрахована. А вот и наш друг Гризли, – заметила я. Знакомый джип появился в переулке, когда мы уже выезжали на проспект.

– Мне надо «Скорую», – подал голос парень.

– Ага, разбежался… – кивнула я. – И не мечтай, придурок, что мы тебя ментам сдадим. Сейчас мы убедительно попросим нашего друга Гризли задать тебе несколько вопросов, после чего он тебя и закопает. Так что обойдешься без ментов и «Скорой».

– Кончай болтать, мне правда «Скорая» нужна, – взвился парень.

Ковалев повернулся и въехал ему в ухо.

– Наркоз, – пояснил виновато, когда парень отключился.

– Гениально, – согласилась я. – Скажите-ка, участковый, вы давно взяли за правило носить с собой оружие?

– Как только услышал о киллере. Киллер не медведь, на него с рогатиной не ходят.

– Логично, – кивнула я. – А у тебя случайно нет укромного местечка, где мы могли бы побеседовать с товарищем?

– Гараж подойдет? И, кстати, ты не могла бы ехать побыстрее? Выстрелы слышали, сейчас весь район оцепят, нас ожидают неприятности. Особенно меня. А тебе вряд ли позволят и дальше оставаться в городе.

– Где гараж? – спросила я, сочтя его слова разумными и увеличив скорость.

– У кладбища. Верхнего, – добавил он хмуро.

Но прежде чем отправиться в гараж, необходимо было избавиться от Гризли. Покинув опасный район, мы поменялись с Ковалевым местами. Вот тут он и показал, на что способен. Зря Алексей Дмитриевич утверждал, что в шпионских играх ему участвовать не доводилось. У меня сложилось впечатление, что он изрядно поднаторел в них. В общем, у Гризли не было никаких шансов удержать нас в поле зрения. Избежав его опеки, мы направились к кладбищу.

Гараж был кирпичный, добротный. Я загнала «Ауди» внутрь, Ковалев запер ворота на железный засов. Парень скулил не переставая, Алексей Дмитриевич выволок его из машины, мельком оглядел и отошел в сторону. Я стащила с нашего пленника куртку и тоже посмотрела на рану, после чего подошла к Ковалеву.

– Что скажешь? – спросила я, кивнув на парня.

– Рана пустяковая.

– Ты уверен?

– Ему только бок ободрало. Выглядит внушительно из-за того, что он весь в крови.

– А чего он тогда так стонет? – озадачилась я.

– Умереть боится, – недовольно буркнул Ковалев. – Такие, как он, почему-то очень умирать боятся.

– Какие такие? – не унималась я.

– Такие, что бабам ножи в руки загоняют.

Я не была уверена, что именно этот парень загонял Агнессе в руки и ноги ножи, и потому решила его перевязать. А тот, вместо того чтобы сказать мне спасибо, вновь начал требовать «Скорую», грозился умереть и так надоел, что я всерьез подумала: жаль, что Ковалев его не пристрелил. Но черные мысли занимали меня недолго, я убрала аптечку и сказала парню:

– Значит, так. Машину вы мне изувечили, за одно это башку оторвать тебе не жалко. С ментами связываться совершенно не хочется, задолбают вопросами, что и как, а они непременно возникнут на горизонте, если «Скорую» вызвать. Так что забудь о ней сразу и навсегда. Если ты скончаешься, мы будем этому только рады. Полежишь немножко в смотровой яме, и когда все стихнет, мы тебя где-нибудь закопаем. Дружки твои на нас в милицию жаловаться не пойдут. Так что мы тебя сейчас свяжем, рот заткнем, чтоб не орал, и уйдем по своим делам, а ты здесь умирай на здоровье.

– Так я тебе и поверил, – нахально ответил парень. Он храбрился, но кровь, которая на этот раз лилась из него самого, его напугала.

– Вот уж что совершенно не имеет значения! – пожала я плечами.

– А перевязывала тогда зачем?

– Затем, чтоб ты здесь все не изгадил.

– У тебя есть альтернатива, – подойдя к пленнику, заявил Ковалев и пнул его ногой в простреленный бок. Разумеется, парень взвыл, а я недовольно покачала головой, хотя и вынуждена была признать, что это наиболее действенный метод. – Правда, выбор небольшой: сдохнуть здесь или рассказать нам о шалостях Авдотьева.

– Никакого Авдотьева я не знаю, – торопливо заверил пленник, за что тут же снова получил ногой в бок. Он взвыл, а я спросила:

– Тебя звать как?

– Не твое дело, – ответил парень сквозь зубы.

– Не хочешь, не отвечай. Буду звать тебя Таней.

Тут в разговор вмешался Ковалев.

– Почему Таней? – заинтересованно спросил он.

Нашего раненого, кстати, этот вопрос тоже, видимо, взволновал – он затих и смотрел на меня выжидающе.

– Как Зою Космодемьянскую, – пожала я плечами. – Ее мучили, а она все молчала и молчала.

– Так ведь она Зоя… – попытался проявить сообразительность парень.

Я закатила глаза, поражаясь чужому невежеству в вопросах не столь давней истории.

– Короче, Таня! У тебя один шанс остаться в живых: ответить на все наши вопросы. Ответишь, мы, так и быть, отвезем тебя в больницу.

– Никакого Авдотьева я не знаю.

– Да неужели? Мы ж с тобой виделись недавно в его конторе. Я ему письмецо приносила. Неужто ты моей красоты не заметил?

Физиономия парня еще в машине показалась мне знакомой. А теперь, когда я смогла его разглядеть как следует, сомнений не осталось: именно его я видела в комнате для охраны, когда передавала для Авдотьева свое провокационное письмецо.

– Ты еще просто не понял, в такое дерьмо вляпался, – продолжил разговор Алексей Дмитриевич, привалясь к верстаку.

– Надо полагать, Авдотьев вас отправил за нами из-за фотографии, где покойничек свою голову в руках держит? – сказала я. – Чего глаза таращишь? Про кладбище мы знаем. И послал он вас с целью захватить нас и устроить все на том же кладбище. Так, Таня?

– Юрий, – буркнул парень, которому все-таки надоело быть Таней. – Меня зовут Юрий. Только ничего такого он нам не приказывал. Сказал – тачку разбить, мужику слегка бока намять, а девку напугать как следует. Чтоб завтра же ее в городе не было.

– И как напугать хотели?

Вопрос ему не понравился. Точнее, ему не нравился свой ответ, который он должен дать на мой вопрос, то есть он был уверен, что ответ очень мне не понравится.

– Велел в гроб запихнуть тебя ненадолго. И заколотить, – все-таки сообщил он, будучи, как видно, по натуре парнем честным.

– Ну, такой ерундой меня не напугаешь, – покачала я головой. – Я, как Ума Турман, из гроба вылезу на счет «десять». Если не кулаком крышку пробью, то лбом точно.

– Это ты сейчас такая храбрая, – съязвил Юра.

– А ты-то чего разошелся? – удивилась я. – Сейчас страдать твоя очередь. – И быстро спросила: – За что убили Агнессу?

– Никто ее не убивал.

– Не пойдет. Авдотьев звонил мне. Номер телефона он мог узнать только из моей записки Агнессе. Она в двери торчала, значит, вы побывали у нее. – Данную информацию я выдала совершенно уверенным голосом. Но, конечно, блефовала: Авдотьев мог и не быть тем типом, что звонил мне и поджидал в машине. Но и Юра моему блефу поверил и испугался.

– Ты давай-ка соображай быстрее, – снова влез в наш разговор Ковалев. – Твой Авдотьев заигрался, и то, что он вас за нами послал, лучшее тому доказательство. Думаешь, он ментов боится? Ничего подобного. Ментам доказательства нужны, обезглавленные трупы еще связать с Авдотьевым надо, хотя свидетелей ваших развлечений мы уже нашли. Авдотьев твой боится Ярового, тот с перепугу, что его ненароком со смертью вице-губернатора свяжут, поторопится убрать своего экстрасенса. Да и вас, дураков, на всякий случай. Ему доказательства не нужны, достаточно одной фотографии, чтоб он решил, что вы на этой земле лишние. А фотографию мы ему уже послали. Так что у тебя единственный шанс спасти шкуру, Таня, то есть теперь Юра, – рассказать нам все, а потом отправляться в больницу и сразу давать показания ментам. Даже если мы тебя отпустим, твои же дружки тебя и пришьют. Зачем ты им с простреленным брюхом? Или Авдотьев лечит одним наложением рук? Дашь показания, пойдешь свидетелем. Если в убийстве Агнессы ты чересчур активного участия не принимал, срок скостят до минимума.

– Меня там даже не было, – ответил парень.

– Где? У Агнессы?

– Ну… к ней трое ходили. Игорь Сафонов точно, а кто еще, не знаю. Сафонов наркоман, убивать – его работа. Ему только в радость.

– А тебе?

– Я-то что? Ну, интересно было… в компании сначала.

Мы промучились с пленником еще полчаса, прежде чем он начал рассказывать подробно и ничего не утаивая. Многое из того, что он сообщил, было мне уже известно, но я все равно слушала с интересом. Строев, говоря об Авдотьеве, был прав. Предприняв неудачную попытку стать мессией, тот разочаровался в человечестве и, как это часто бывает, из одной крайности метнулся в другую. Судьба свела его с господином Яровым. Где и когда они познакомились, Юра не знал, да меня это не особенно и занимало. Авдотьев стал доверенным лицом Ярового. Может, гадал ему на кофейной гуще, а может, по руке судьбу предсказывал, одно несомненно: он смог убедить работодателя в своей полезности. Яровой, хоть и считался бизнесменом, методы предпочитал бандитские и людьми себя окружал соответствующими.

Из молодых парней, у которых, кроме желания пожить в свое удовольствие, других желаний не было (разве что поиздеваться над кем-нибудь, но это отлично вписывалось у них в понятие «удовольствие»), Авдотьев сколотил свою банду, о деятельности которой Яровой не знал. Мысль быть «великим и ужасным» прочно засела в голове Авдотьева. Не получилось быть богом, решил стать дьяволом. Поначалу все было довольно безобидно. Ребятишки собирались у него на даче, где он внушал им доморощенные идеи о сверхчеловеке. Подопечные слушали, зверели и начали рваться к подвигам. Особых подвигов Авдотьев предложить им не мог, так как боялся Ярового – тому самодеятельность была ни к чему. Но повязать парней общим преступлением было необходимо, и Авдотьев придумал идиотский ритуал на кладбище – свежим трупам отрубали головы. Кое-кто себя в этом охотно проявил, другие присмирели и испугались, потому что сообразили: вляпались. Покойники, они, конечно, покойники и есть, но и за такие игры тюрьма обеспечена.

А тут появилась возможность и на живых показать, на что способны новобранцы, обращенные в свою веру «черным мессией». Бомжи, обитавшие на кладбище, на новых соседей внимание обратили, и сверхчеловеки с ними разделались. Антоныч говорил о двух пропавших бомжах, но, возможно, их на самом деле больше.

Осквернено было три могилы. Так, во всяком случае, утверждал Юра. Хоронили на Верхнем кладбище редко, так что особо не разгуляешься. В банде восемь человек, не считая самого Авдотьева. Об их отношениях с Агнессой наш пленник мало что знал. По его словам, знакомы они были давно. Я склонна считать, что Агнессу привлекла его деятельность мессии. Женщины иногда бывают очень привязчивы, а еще они наблюдательны. Перемены в поведении Авдотьева Агнесса уловила и стала за ним приглядывать. Светка тогда мыкалась в поисках смысла жизни, протаптывая дорожку от церкви к эзотерическому центру и обратно. При очередном походе в церковь она познакомилась с Агнессой, а та, в свою очередь, свела ее с Авдотьевым. Возможно, Светка надеялась обрести в нем учителя, а он стал потчевать ее всякой чертовщиной. В любом случае с Авдотьевым Светку связывала нежная дружба. По крайней мере, Юра на этом настаивал.

У Ярового к тому моменту наметились серьезные разногласия с вице-губернатором, и он, должно быть, приказал Авдотьеву задействовать его колдовской арсенал, чтобы разделаться с недругом. Сам же Авдотьев обратился к Светке с предложением написать несколько статей и даже снабдил ее кое-какими материалами. Кукла лежала с иглой в сердце, но вице-губернатор все никак не умирал. Думаю, в конце концов его все-таки отравили. Авдотьев часто проводил время в японском ресторане и, скорее всего, воспользовался появлением там вице-губернатора. А еще вернее, что и приглашен он был туда Гусельниковым именно с такой целью. Не зря у вице-губернатора появились подозрения. Но это уже произошло после смерти Светланы. По словам Юры, ее гибель явилась для Авдотьева громом среди ясного неба.

– Разве ее убили не по его приказу? – не поверила я.

Юра был изумлен моим вопросом.

– Да ты что! Он был уверен, что она на него молится. И потому чуть не спятил, когда узнал, что она компромат собирала.

– Когда узнал? До ее смерти или после?

– Она же просто исчезла. То есть труп ее нашли не сразу, и Авдотьев очень беспокоился, не зная, куда она делась. Меня к ней послал, я у двери постоял, позвонил несколько раз – никто не открывает. И я назад вернулся. Вечером вместе поехали. Ключ от ее квартиры у него был. Я такой чудной квартиры сроду не видывал. Он в компьютере у нее пошарил, потом тайник нашел. А там фотки. Эта сучка засняла, как мы на кладбище покойников кромсали, разговоры записала на кассету и много чего… еще собрала. Авдотьева чуть инфаркт не хватил.

– То, что нашел в тайнике, он забрал с собой?

– Конечно.

– Ясно, – вздохнула я. – А в папку положил энциклопедию по черной магии, скачанную из Интернета.

– Он приказал девку найти, и мы искали. Да не там. Мы искали живую, а ей к тому моменту уже кишки выпустили.

– Почему ты думаешь, что ее убил кто-то другой, а не сам Авдотьев?

– Потому что видел, как он бесился. Вы правы, он Ярового боится. И если бы эта дура статейку в газету из собранных материалов тиснула… А когда ее убитой нашли, он вроде бы как понять ничего не мог. Потом стали болтать о вице-губернаторе, потом о маньяке, и он вдруг успокоился. Мужик он осторожный, со Светкой нигде не появлялся и был уверен, что менты на него не выйдут, до его дел не докопаются.

– Но об их отношениях знала Агнесса, – напомнила я. – И она была убеждена, что убил Светлану Авдотьев.

– А что она еще могла подумать? Авдотьев считал, что она будет молчать. Бабка чокнутая, запуганная. Но когда ты к ней таскаться принялась, он решил, что это опасно.

– И ее убили, – кивнула я. – Сердце в холодильник положить – чья идея?

– Почем я знаю? Не моя, уж точно. Под маньяка работали, чтоб все как со Светкой.

«Кажется, и правда Авдотьев не причастен к убийству Светланы, – думала я. – По крайней мере, о Стрекозе он не знал, оттого метка в виде креста отсутствует на трупе Агнессы. Для Авдотьева метка не имела никакого значения». Я уже собралась везти страдальца в больницу, как он вдруг сказал:

– А еще ему звонил кто-то…

– Что значит «кто-то»? – разозлился Ковалев, до того момента в беседе практически не участвовавший.

– Откуда мне знать? Какой-то тип. При мне звонил. И Авдотьев очень испугался.

– О чем говорили, не слышал? – спросила я.

– О тебе, – помедлив, ответил парень. Мы с Ковалевым быстро переглянулись. – Он велел отыскать девку, назвал номер и марку тачки.

– Авдотьев его как-то называл?

– Нет. И чувствовалось, что он его боится. Я еще очень удивился.

– Это не мог быть Яровой?

– Нет, конечно. Его голос я бы узнал. А этот говорил точно придушенный. Ясно, что голос нарочно изменил. Я думаю, он Авдотьева шантажировал. Оттого он его и боялся.

– Чем он мог его шантажировать?

– А что, нечем? Да одни эти покойники… И Агнесса. Парней кто-то мог выследить.

– Когда он звонил? – уточнила я.

– Сейчас соображу.

Юра сообразил, а я задумалась. Если он не ошибается, то, выходит, звонили в тот день, когда я посещала приют возле кладбища. Я вспомнила свои ощущения тогда… За нами кто-то следил, и этот кто-то не Гризли. Присутствие Гризли холода вдоль спины у меня не вызывало. Гризли ни к чему звонить Авдотьеву с требованием выяснить, кто я такая. Значит, в поле зрения этого человека я попала случайно. В какой момент? И я подумала о Вадиме Аркадьевиче. Что, если, с теплотой отзываясь о брате, он не гнушался его шантажировать? Правда, тогда мы еще не успели побеседовать с ним, но в «Белых облаках» я к тому моменту уже побывала. Вот и измененный голос. Голос… Я вспомнила типа, что подстерегал меня в машине… Юра очень точно подметил: голос какой-то придушенный. Мог это быть Вадим Аркадьевич? Теоретически мог. Если он отличный актер, наверное, мог. Но он не мог изменить внешность в ближайшие три года, следовательно, имитатор кто-то другой. А почему, собственно, пластическая операция? Бандиты Строева уже дважды совершили ошибку. А если они ищут не там и не того?

Юра молчал, Ковалев выжидающе уставился на меня, а я сообразила, что чересчур углубилась в свои размышления.

– Ладно, поехали в больницу, – сказала я.

Вместо того чтобы обрадоваться, Юра вдруг перепугался.

– Знаете что… Может, вы меня все-таки отпустите? А я уж как-нибудь сам.

– Чего сам? Ты забыл, что у тебя брюхо прострелено? – накинулся на него Алексей Дмитриевич. – Ерунда, конечно, но лучше показаться врачу. И насчет дружков твоих я не шутил. Они непременно поинтересуются, где ты был. И не поверят, что ты молчал. Следовательно, решат тебя на всякий случай укокошить. А если ты дашь показания, надобность в этом отпадет. К тому же ты будешь под охраной.

– В тюрьме? – хмыкнул Юра.

– В тюрьме лучше, чем в могиле. Опять же, если врать не будешь, вполне возможно, дадут условно за помощь следствию, чтоб с дружками на зоне не встретился. Поехали.

Это оказалось проще сказать, чем сделать. Поначалу все шло нормально, мы загрузились в «Ауди» и покинули гараж. Я не удержалась и спросила Ковалева:

– Гараж у тебя не из дешевых. Зачем он тебе, раз у тебя даже машины нет?

– Дружка гараж, – флегматично ответил Ковалев. – А тачку он разбил осенью, вот и пустует. Я здесь картошку храню.

– Серьезно?

– Конечно, – пожал он плечами. – У меня садовый участок недалеко от города, достался вместе с квартирой.

И в этот момент я заорала, потому что началась стрельба. Я не сразу сообразила, что происходит. Лобовое стекло моей многострадальной «Ауди» вдруг покрылось рябью. И тут же грохнул второй выстрел.

– Ложись! – рявкнул Ковалев, неизвестно, к кому обращаясь, и перехватил у меня руль. Раздался страшный грохот, машину занесло, но Ковалев каким-то чудом смог удержать ее на дороге.

– Что это? – завопил парень сзади.

– Граната, – серьезно ответил Ковалев. – Твои дружки передумали нас пугать.

Наверняка он прав. Авдотьев оценил ситуацию и надумал покончить с нами. Неразумно, но что делать человеку, на котором висит убийство, потрясшее весь город.

– Звони ментам! – крикнул Ковалев и перебросил мобильный Юре, правой рукой придерживая руль.

– Номер-то какой, куда звонить? – засуетился тот.

– 02, идиот!

Стреляли, кажется, отовсюду, и я уже сомневалась, что нам удастся вырваться, но тут на горизонте возникло провидение в виде… патрульной машины. Поначалу патрульные пришли в изумление, которое выразилось сильно затянувшимся столбняком, но как только очухались, порадовали. Вызвали подмогу и даже пальнули для острастки. Наши враги уже вторично за ночь с позором бежали. Но на этот раз фортуна им не улыбалась, и через полчаса четверых из нападавших доставили в милицию. Разумеется, туда же прибыли и мы.

– Повезло вам, – заверил меня Сева, который, должно быть, по чистой случайности обретался там в столь неурочное время. Правда, чуть позже выяснилось, что ему успел позвонить Ковалев. – Стрелять они толком не умеют, не то бы… – Он скроил подходящую случаю мину, а я настроилась на бессонную ночь, не очень от такой перспективы расстроившись. Одна бессонная ночь в милиции лучше беспробудных ночей на кладбище, так что приходилось мириться.

К утру появились дяди в штатском, с которыми я имела счастье беседовать на днях. Меня они принципиально игнорировали, все свое внимание уделив Ковалеву. Однако прочие сотрудники отнеслись ко мне с чуткостью и даже напоили чаем. Чуткость, скорее всего, относилась к тому обстоятельству, что к утру прошел слух: зверское убийство раскрыто. И не без моего участия. Выяснилось также следующее: Авдотьев исчез. То есть по месту жительства его не оказалось. Что ж, разумно поступил человек. Тем более что вряд ли Яровой будет спать спокойно, пока не убедится, что он исчез окончательно.

Я проявила любопытство и узнала, как Юрины дружки смогли нас отыскать в столь рекордно короткий срок. Оказалось, что позорно бежали они недалеко и позвонили Авдотьеву. Тот понял, чем ему может грозить сложившаяся ситуация, и дал приказ нас найти. Мы к тому моменту уже укрылись в гараже. А дальше вмешалась судьба: на пустынной ночной улице ребятишки увидели нас случайно, продолжая прочесывать ближайшие районы. Правда, к этому моменту они успели поменять машины и запастись кое-чем посущественнее бейсбольных бит.

Свою помятую «Ауди» я отогнала на станцию техобслуживания, просила сменить стекло и отремонтировать дверь, чтобы она хотя бы открывалась.

– Придется искать работу, – без особой печали сообщил мне Ковалев, когда мы на такси возвращались домой. – Если обойдется только этим, считай, легко отделался.

– Сам виноват, – съязвила я. – Нечего было лезть не в свое дело.

– Ничего хорошего я от тебя и не ждал, – огрызнулся он.

– Но все равно полез. Твои коллеги должны сказать тебе спасибо, неизвестно, сколько бы еще они провозились с этим убийством.

На это он ничего не ответил, только головой покачал.

– Как думаешь, имитатором может быть Авдотьев? – все-таки спросила я, когда мы уже были в квартире.

– Не говори глупости. – Он покосился на меня и решил быть добрее. – Твою подругу он не убивал. И ничего не знал о метке. И вообще для профессионального убийцы он неподходящая кандидатура. Вся эта чушь с куклами и кладбищем… Нет.

– Тогда кто? Вот свинство, подозреваемых не осталось. Если только Павлищев. Эзотерический центр – неплохое прикрытие. Кто же звонил Авдотьеву, неужели он?

Алексей Дмитриевич пожал плечами, помолчал и заявил:

– Не знаю, как ты, а я хочу спать.

Он отправился в ванную, а потом возился на кухне, застилая себе постель. Меня неудержимо повлекло туда. Ковалев вроде бы уже уснул или просто таким образом давал понять, что мое присутствие здесь совершенно неуместно. Я наклонилась и осторожно поцеловала его.

– Разве я тебе не объяснил все доходчиво? – спросил он с печалью в голосе, не открывая глаз.

– Тебе кажется, что доходчиво. А я ничегошеньки не поняла.

Он приподнялся на локтях и на меня уставился.

– Допустим, найдешь ты своего имитатора, и что дальше? Уедешь в Питер? А я буду пить чай по ночам, страдая от бессонницы, смотреть в окно и ждать твоего звонка?

– Так все равно же будешь, – улыбнулась я, стараясь перевести разговор в шутку. – А так у тебя будут приятные воспоминания.

– Лучше без воспоминаний. Катись отсюда.

– Только с кухни? Или из квартиры? Или еще лучше – из города?

– Не пойму, почему тебя так и тянет поиздеваться надо мной.

– Потому что есть опасения, что ты пудришь мне мозги, – ответила я, направляясь к двери.

– Что? – Он едва не задохнулся от возмущения, а я одарила его пленительной улыбкой.

Но выспаться Алексею Дмитриевичу так и не довелось. Не успела я устроиться на своем ложе, как зазвонил телефон. Чертыхаясь, Ковалев поднялся, с кем-то долго разговаривал, а потом заглянул ко мне.

– У них есть вопросы, – сообщил покаянно. Кто такие «они», догадаться было нетрудно.

– И не надоело людям… – ворчливо заметила я, но было ясно: ехать придется.

Полдня нас мучили вопросами, потом мы пообедали в кафе, погадали немного, что нас ожидает, и пришли к выводу, что ничего хорошего. Ковалев чувствовал себя не в своей тарелке и, должно быть, по этой причине оказывал мне повышенное внимание. Даже сказал, что я красавица, хотя я, против обыкновения, на комплимент не напрашивалась. Выбрав время, когда Ковалев ненадолго меня покинул, я сделала несколько телефонных звонков, в которых теперь видела необходимость, а потом набрала номер Пашки.

– Рад тебя слышать, – сообщил он, хотя особой радости в его голосе я не услышала.

– Ты мне кое-что обещал, – напомнила я.

– Думаешь, это так просто? Я работаю над твоим заказом.

– Поторопись, а то игрушка мне может уже и не понадобиться.

– Я не понял, это хорошо или плохо?

– Я тоже пока не поняла.

– Беда с тобой. Ты куда из гостиницы свалила? К своему другу менту?

– Догадливый. Решила, что у него безопасней.

– Я же предлагал тебе дружбу.

– И чердак в придачу? Я приличная девушка и нуждаюсь в душе два раза в день.

– А твой мент занятный, – продолжил Пашка. – Ты его давно знаешь?

– Всю жизнь.

– Да? А у меня есть сведения, что он приезжий.

– Откуда сведения? И что в менте такого интересного?

– Это я так, пытаюсь понять, чем он тебя обворожил.

– Прекрасной душой, я полагаю. Хочешь, накормлю тебя ужином?

– Опять затеяла какую-нибудь пакость? – заволновался Пашка и тут же вздохнул: – Я бы с удовольствием, но сегодня не получится. Кстати, народ болтает, что убийцу тетки нашли. Твоя работа?

– Шутишь?

– А Гризли все еще за тобой бродит? Или ему не до того?

– Я о нем в милиции даже не упомянула, если ты это имеешь в виду. К убийству моей подруги он отношения не имеет, а меня только оно и интересует.

На том мы пока и простились, и тут как раз подошел Ковалев.

Мы возвращались с ним домой, когда зазвонил его мобильный. Алексей Дмитриевич дважды ответил «да», а потом сказал: «Пока» и повернулся ко мне.

– Авдотьева нашли на даче, – сообщил хмуро.

– Живой?

– Нет. Вскрыл себе вены. Похоже на самоубийство.

– Насчет самоубийства сомневаюсь, но так как событие это было вполне предсказуемым, то и удивления от меня ждать нечего. Нет подозреваемых, нет! – развела я руками. – Ни у меня, ни у Строева, ни у ментов.

– Так, может, и нет никакого имитатора?

– А кто тогда убил Светку?

– Авдотьев и убил, а эта метка…

– Ага. Теперь на него все можно свалить.

Вечером Ковалев усердно потчевал меня чаем, оттого пить его я не стала. Взяла чашку, отправилась с ней в комнату, по дороге юркнув в ванную и выплеснув содержимое в раковину. Ковалев на кухне тоже не остался, вошел в комнату чуть позже, включил телевизор, а я делала вид, что чай прихлебываю.

– Что здесь? – спросила с интересом, кивнув на чашку.

– Лимон и мед. Вкусно?

– Очень.

– Предлагаю лечь спать пораньше. Не знаю, как ты, а у меня крыша едет.

– Согласна. Все равно ничего хорошего ждать от жизни не приходится.

Алексей Дмитриевич удалился на кухню, а я заняла свое спальное место. Правда, раздеваться не стала, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. Часа два в квартире царила тишина, потом Ковалев, решив, что времени прошло достаточно, бесшумно по-явился в комнате. Разумеется, я сладко спала, сунув нос под одеяло. Он постоял немного, прислушиваясь к моему ровному дыханию, и так же бесшумно вышел.

Я сразу поднялась. Входная дверь закрылась настолько тихо, что я едва уловила щелчок замка. Я подхватила кроссовки, куртку и сумку. Ковалев запер дверь, я слышала, как повернулся ключ в замке, что моих планов не нарушило – замок легко отпирался и с внутренней стороны.

Выждав время, я вышла на лестничную клетку, а чтобы замок не захлопнулся, сунула между ним и косяком пластиковую карточку постоянного клиента, которой меня снабдили в магазине «Стиль». Больше всего меня интересовало, как Ковалев намерен покинуть дом, ведь наш друг Гризли наверняка присматривает за подъездом. Я прислушалась, стоя возле двери в квартиру. Тишина. Подъездная дверь не открывалась – сделать это абсолютно бесшумно невозможно, там тугая пружина, от которой скрип по всему подъезду.

Где же может быть мой участковый? Тут мне на ум пришел Пашка и способ, которым мы с ним покинули дом, избегая пристального внимания Гризли. Здесь, кстати, тоже есть подвал. И я заторопилась туда.

Дверь была плотно закрыта, но не заперта. Я потянула ее на себя, боясь, что она заскрипит, но, видимо, Ковалев о ней заранее позаботился. Вниз вела лестница, освещенная тусклой лампочкой. Я спустилась, все еще держа кроссовки в руке, осторожно выглянула из-за угла: впереди в темном коридоре едва угадывался силуэт Ковалева. Мне стало ясно, что он собирается делать – в конце коридора окно, правда, забранное решеткой, но почему-то я была уверена, что Алексей Дмитриевич и об этом позаботился. Так и есть, решетку он снял и приставил к стене, легко подтянулся и выбрался на улицу. Я заспешила к тому же окну. Если не потороплюсь, в ночной темноте я его потеряю.

Через минуту я уже лежала на асфальте и оглядывалась, чуть приподняв голову. Джип Гризли стоял на углу. Его напарника наверняка интересовала дверь подъезда и окна квартиры участкового, но и меня они при известном старании могли заметить. Я откатилась в кусты и приподнялась. В ту сторону, где джип, Ковалев идти поостережется, значит, ему одна дорога: в обход дома к парку. Я очень надеялась, что не ошибаюсь. Обула кроссовки и, согнувшись, побежала к парку вдоль кустов.

Ковалева нигде не видно, я уже готова была взвыть от отчаяния и тут увидела, как от ближайшего дерева отделилась темная мужская фигура и юркнула в узкий проход между оградой парка и кустами. То, что фигура не Ковалева, мне стало ясно сразу, но выть от отчаяния я себе отсоветовала и устремилась следом. Вскоре мой преследуемый перемахнул через низкую ограду парка и на мгновение оказался на освещенном участке. Бейсболка, вместо рубахи в клетку, которая была довольно светлой, темная ветровка. Ну, понятно. То-то фигура сразу показалась мне знакомой. Прижимаясь к стенам домов, Пашка осторожно продвигался вперед. Он за кем-то следил. То есть не за кем-то, а за Ковалевым, ясное дело. Самого Алексея Дмитриевича я не видела. Просто следовала за Пашкой, боясь к нему приближаться, чтобы он меня не заметил, но очень надеялась, что парень участкового не упустит. А уж я точно не упущу Пашку. Так мы и двигали в темноте друг за дружкой.

Ковалев так же, как и я, предпочитал дворы, а я порадовалась, что он идет пешком, а еще попросила у господа удачи – в том смысле, чтоб Алексей Дмитриевич не передумал и не воспользовался транспортом. На такси он вряд ли поедет, но у него могла быть где-нибудь припрятана машина. Если так, то я останусь с носом. Надеюсь, Пашка тоже. Поймать такси в это время довольно трудно. Куда мы направляемся, я понятия не имела. Время шло, и мы шли: Ковалев за каким-то своим делом, Пашка за Ковалевым, я за Пашкой, точно в известной сказке. Пашка нырнул в очередной двор, а меня посетила догадка, потому что впереди я увидела кладбищенскую ограду. «Все дороги ведут наверх, к кладбищу», – мысленно процитировала я строки, написанные Светкой. И в этот момент увидела Ковалева – он вошел на кладбище через пролом в стене. Следом мелькнул еще один силуэт, я заторопилась и вскоре тоже была за оградой. Впереди тропа, освещенная луной, и ни души. Куда ж все подевались?

Я присела и малой скоростью начала двигаться вперед. Через некоторое время рискнула приподняться и отчетливо увидела Ковалева. Он стоял возле склепа необычной формы. Я не сразу сообразила, что одна стена у склепа на четверть разрушена, оттого он и имеет такой странный вид. Ковалев стоял и не спеша оглядывался, потом шагнул в сторону и… исчез. Минут через пять я смогла наблюдать, как Пашка мечется среди могил, из чего сделала вывод: Ковалева он тоже потерял. Я присела на корточки, привалясь к ограде, и стала ждать. Пашка прошел совсем рядом со мной, я видела его лицо – сердитое, даже мрачное. В лунном свете среди могил он показался мне выходцем с того света. Сделав полный круг, Пашка вернулся к склепу, исчез из поля моего зрения минут на десять, а потом вновь пошел по кругу. Не очень разумно. Ковалев наверняка его уже засек. Не зря он так внезапно исчез. Я еще немного посидела, а потом решила: если я права, разумнее побыстрее покинуть кладбище. Обнаружив слежку, Ковалев поспешит вернуться домой, значит, и мне надо поторопиться. Ничего полезного я все равно сделать не смогу, раз Пашка на боевом посту, а встречаться с ним мне не хотелось.

Согнувшись, чтобы меня нельзя было увидеть, я направилась к пролому в стене. Затем вышла к троллейбусной остановке и укрылась в тени деревьев. Вскоре появилась машина, я махнула рукой, она остановилась, я назвала адрес и устроилась в салоне. Парень лет двадцати пяти спросил, откуда я так поздно, и я рассказала про подругу и ее день рождения. Он высадил меня за два квартала от дома Ковалева, денег не взял и назначил свидание, а я, махнув ему рукой на прощание, вошла во двор. Затем выбралась к парку и, воспользовавшись подвальным окном, вскоре оказалась в квартире участкового. Ковалев отсутствовал, чему я порадовалась. Быстро разделась и легла спать.

Я была уверена, что не усну, прислушиваясь к звукам с улицы, но вторая бессонная ночь дала себя знать. Я не только уснула – я спала как убитая до восьми утра, когда меня разбудил телефонный звонок. Звонили на мобильный. Номер был мне незнаком, я сладко потянулась и ответила. И тут же замерла, сразу узнав голос.

– Горячо, – сказал он.

– Что? – спросила я, потому что на мгновение все-таки растерялась.

– Есть такая игра, – зашипел он. – Холодно – горячо. Ты ищешь меня. Горячо, сучка, горячо. Тебе повезло в прошлый раз. Так иногда бывает. Но я не спешу. Я охотно поиграю. А когда мы встретимся в следующий раз… ты будешь умирать очень долго, и я отвечу на все твои вопросы.

– За что ты убил Светку? Она знала, кто ты? – быстро спросила я.

– А ты еще не поняла? Вспомни нашу первую встречу, вы так похожи… У меня для тебя подарок. Поезжай на кладбище. Там тебя ждет купец первой гильдии Епифанов. Найди меня поскорее.

Он дал отбой, а я отшвырнула телефон в сторону и прошла на кухню. Раскладушки нет, Ковалев отсутствует. Не было его ни в ванной, ни в туалете.

– Что еще за подарок… – буркнула я. – Купец Епифанов… Горячо…

Тут хлопнула входная дверь, и в квартиру вошел Ковалев.

– Где ты был? – накинулась я на него.

– В магазине, – удивился он. – За хлебом ходил. – И в самом деле, в руках у него был пакет с провизией. Спросил тревожно: – А что случилось?

– Он звонил. Имитатор только что звонил мне.

– И что сказал?

– Поехали на кладбище. Быстрее.

– Ты объяснишь, зачем нам нужно туда ехать?

– Непременно, только сначала оденусь.

Через десять минут мы покинули квартиру. За это время я успела рассказать ему о звонке.

– Как спалось? – спросила я Ковалева, выходя из подъезда.

– Отлично, – ответил он, бросив на меня тревожный взгляд. – А ты как спала?

– Как убитая. Вот что, давай заберем мою машину. Стекло поменяли, ездить на ней можно, а на то, что она теперь больше похожа на консервную банку, я не буду обращать внимания. Для любящего сердца она все равно красавица.

– Хорошо, – пожал плечами Ковалев. – Но я так и не понял, что мы будем искать на кладбище. Могилу купца Епифанова? На это может уйти не один день.

– Интересно, что он называет подарком? – пробормотала я.

Через двадцать минут мы забрали мою машину, а еще через полчаса тормозили возле кладбищенских ворот.

– Иди вперед, – сказала я Ковалеву, открывая багажник. – На всякий случай прихвачу фотоаппарат.

Фотоаппарат лежал у меня в сумке, но кое-что я действительно прихватила и бегом догнала Ковалева. Он успел дойти до сторожки и теперь оглядывался.

– Начнем с этого края, – предложила я. – Будем двигаться к противоположной стене. Если повезет…

Лицо Ковалева вдруг изменилось, взгляд застыл, губы вытянулись в струнку.

– Не надо ничего искать, – тихо сказал он. – Взгляни.

Я посмотрела в ту сторону, куда он указывал. На грязно-сером каменном кресте что-то висело. Я сказала что-то, но не помню, что именно – мозг отказывался воспринимать увиденное.

– Вызывай милицию, – сглотнув, выдавила наконец я из себя. – Черт… если это кто-то увидит…

Ковалев бросился к кресту, и я побежала вместе с ним, забыв про телефон. Когда до креста оставалось несколько метров, меня вырвало. Руки мужчины были раскинуты в стороны и привязаны к кресту, ноги касались надписи «Купец первой гильдии Епифанов Кузьма Петрович. Прими, господи, душу усопшего раба твоего», грудная клетка проломлена, живот вспорот, на плече метка. Лицо, искаженное страданием, было почти неузнаваемым, темные волосы закрывали глаза, окровавленный подбородок упирался в грудь. Мужчина был голый. Одежда лежала рядом, аккуратно сложенная. Сверху бейсболка.

– Ради бога, прикрой его чем-нибудь, – с трудом расцепив губы, попросила я. Ковалев схватил ветровку, набросил на голову распятому.

– Звони в милицию, – почти крикнул он.

– Сейчас… не могу найти телефон.

Я сунула руку в сумку, Ковалев стоял ко мне спиной. Все остальное заняло мгновение: я достала электрошокер и коснулась его шеи. Он резко повернул голову и рухнул как подкошенный. Я сковала его наручниками, устроилась на корточках спиной к распятому, набрала номер телефона, сказала несколько слов и стала ждать. По небу плыли облака, и я старалась думать о них, а не о том, кто распят за моей спиной, и уж тем более не о том, кто лежит у моих ног.

– Ладно, кончай прикидываться, – позвала я. – Ты уже очнулся.

Ковалев лежал лицом вниз. Он чуть приподнялся и повернул ко мне голову.

– Парень догадался, кто ты, – сказала я, кивнув за свою спину. – И ты его убил.

– Твой приятель – паршивый киллер, – хрипло ответил Ковалев. – В моем кармане фотография настоящего Рагужинского Павла Ильича. Думаю, его труп найдут не скоро. Твой приятель киллер, но я его не убивал.

– Кто тогда? – усмехнулась я.

– Человек, которого ты называешь Стрекоза.

– Неудачная выдумка. Стрекоза мертв.

– Откуда такая уверенность?

– Стрекоза мертв уже три года. Питерское убийство – последнее в его списке.

– Ты так уверена, потому что…

– Потому что я убила его, – сказала я резко.

– Ну, конечно, ты же «охотник». Я узнал об этом еще в Питере, поэтому и уехал. Стрекоза жив. И он в этом городе.

– У нас есть немного времени, – сказала я. – За тобой скоро приедут, и мы больше не увидимся. Я хочу тебе сказать: я сожалею, что в конце концов нашла тебя. И я очень сожалею, что ты оказался такой мразью.

– Ты уже звонила им?

– Конечно. В твоих интересах, чтобы они приехали как можно скорее, потому что если наш друг Гризли заинтересуется, что мы делаем на кладбище, будет хуже. Их не устроит твой арест, они хотят проделать с тобой то же самое, что ты с твоими жертвами.

– Ты ошибаешься, девочка. Ты даже не представляешь, как ошибаешься! Помоги мне, и я тебе все объясню.

– А я все уже знаю, – ответила я. – Ты прекрасный актер, но… но этого мало, чтобы обмануть женщину, которая когда-то тебя любила. Мне все не давала покоя мысль, что я не замечаю очевидного. А потом все встало на свои места. Все началось с фотографии убитых мужчин. Они были чем-то похожи. Они были похожи друг на друга… и на тебя. Рост, строение тела… цвет глаз. Я думаю, у тебя тоже найдутся следы пластической операции, я пыталась их разглядеть, да крохотных шрамов под волосами не видно. У тебя был хороший хирург, кое-что подправил – и вот уже другое лицо.

– Послушай…

– Ты появился в городе два года назад, у тебя ни родни, ни близких. Имитатор звонил лишь тогда, когда тебя не было рядом. Ты не хотел, чтобы я ехала к Агнессе в тот вечер, а потом позвонил Авдотьеву и вынудил его убить женщину. Ты был этой ночью на кладбище. Даже то, что ты так старательно избегал моих объятий, теперь тоже понятно: рассчитывать на то, что я тебя не узнаю в постели, глупость. На это даже твоего мастерства не хватит. Участковый – хорошее прикрытие.

– Точно. Как и твое. Должен сказать, у тебя паршивая работа. Когда-нибудь ты это поймешь.

– Кто-то должен останавливать таких, как ты.

– Ну, конечно. Старая песня. Подумай, чем киллер на службе у Отечества отличается от обычного? Не жди от Родины наград, и на пенсию у нас тоже не выходят.

– Может, у меня не лучшая в мире работа, но я не вспарываю людям животы, как ты, чертов психопат.

– Я же сказал, ты заблуждаешься. Скажи на милость, зачем мне понадобилось везде таскаться с тобой, привлекая к себе всеобщее внимание?

– Иногда приходится рисковать.

– Я охранял тебя.

– Ага. Особенно в машине, с удавкой в руках.

– Ты считаешь, это был я?

– Я уже сказала, ты хороший актер. Мне понадобилось очень много времени, чтобы узнать в тебе своего бывшего любовника.

– Ты заблуждаешься, – снова повторил он. – Ты поймешь это, когда успокоишься и решишь немного пошевелить мозгами. Но будет поздно. В вашем ведомстве скоры на расправу. У меня к тебе просьба: будь осторожна. Он жив, и он идет по твоему следу.

– Зря ты надеешься, что я помогу тебе смыться, – покачала я головой.

– А я и не надеюсь, – усмехнулся он. – Это не твои друзья подъехали?

Я выпрямилась и увидела четверых мужчин, которые шли к нам от сторожки. Впереди невысокий мужчина в сером костюме и куртке нараспашку. Павел Иванович. А за глаза его называют у нас просто Иваныч. Добродушный с виду дядька. Правда, добродушия в нем – кот наплакал. Увидев меня, он вроде бы вздохнул с облегчением.

– Как ты? – спросил сердито.

– Скверно.

– Ты же сказала, что поехала в этот город по личным делам?

– Кто знал, что личное дело так обернется? – пожала я плечами. Мужчины рывком подняли с земли Ковалева. Иваныч повернулся и долго смотрел в его лицо.

– Это ты, – сказал хмуро, а Ковалев засмеялся и ответил:

– Рад, что вы меня еще помните.

– Не могу поверить, – с печалью покачал головой Иваныч. – Глаза. Глаза остались прежними.

– Не сомневался в вашей наблюдательности, – язвительно сказал Ковалев и повернулся ко мне: – Подумай над тем, что я сказал тебе. И будь осторожна.

– Уведите его. И пришлите кого-нибудь забрать труп.

– Я думаю, это Чайка, – кивнув на крест, сказала я, когда Ковалева увели.

– Тогда нам повезло, – ответил Иваныч и улыбнулся. – Хорошая работа. Поздравляю.

– Если не возражаете, я тоже отбуду.

– Конечно. Встретимся через недельку, когда ты немного отдохнешь.

Я уныло брела к своей машине. На душе было скверно. Никакого намека на радость победы или хотя бы удовлетворения. В голове настойчиво бились его слова: «Ты ошибаешься, девочка, ты даже не представляешь, как ошибаешься». Я бы хотела поверить. Очень хотела. Но поверить я не могу, я могу лишь обманываться. Горько, что человек, которого я любила, оказался зверем. Горько, что остановить его пришлось именно мне. Но поступить по-другому я не могла. И не потому, что моя работа – останавливать таких, как он. Я выбрала эту работу, потому что таким, как он, нет места среди людей.

На кладбище успели выставить оцепление, Гризли стоял рядом со своим джипом и хмуро смотрел в мою сторону. Надо бы сказать парню, что вожделенных денег они не получат. Я бы на их месте думала не о деньгах, а о том, что за два убийства придется отвечать перед законом, но в ту минуту мне было не до Гризли. Я села в свою «Ауди» и не спеша поехала к дому Ковалева. Ключи от его квартиры были у меня в кармане. Я собрала свои вещи, вышла на лестничную клетку, заперла дверь и посмотрела на ключи в своей руке. Что с ними делать? Подумала и позвонила соседям. Дверь мне открыла девочка лет одиннадцати.

– Передай ключи Алексею Дмитриевичу, когда он вернется, – сказала я и быстро покинула подъезд.

Надо было уезжать. Но оставить город оказалось не так просто. Я искала предлог задержаться здесь и поехала на квартиру к Светке. Прошлась по комнате, встала у окна.

«Имя, твое истинное имя знаю только я», – прочитала вслух. Она знала, кто он, и заплатила жизнью. Как их пути пересеклись вновь, я вряд ли узнаю. «Надо вернуть ключи ее матери», – решила я. Но вместо того, чтобы отправиться к Валентине Ивановне, легла на диван, разглядывала потолок и думала о Светке, о Ковалеве и о себе. А еще с горечью о том, что теперь никогда не смогу грустить о Валерке, фантазировать, мечтать, как мы вдруг встретимся где-нибудь, когда-нибудь. Я даже лица его не могла теперь представить, вместо лица – звериный оскал и запах крови.

– Придется мне это пережить, – вздохнула я. Но все эти мысли перебивали его слова, которые я слышала вновь и вновь: «Ты поймешь, что ошиблась». Да я бы свою жизнь отдала, чтобы ошибиться!

Не знаю, как долго я оставалась бы на диване, но из оцепенения меня вывел звонок на мобильный. Я взглянула на номер и слегка удивилась.

– Ты еще в городе? – спросил знакомый голос. – Немедленно уезжай. И будь очень осторожна. На некоторое время тебе лучше исчезнуть.

– Что случилось? – стараясь быть спокойной, спросила я.

– Он сбежал.

– Сбежал? – В моем голосе было столько удивления, что Павел Иванович, должно быть, подумал: я решила, будто он меня разыгрывает.

– Он очень ловкий, сукин сын. Немедленно уезжай. Это приказ.

Я захлопнула крышку телефона и взглянула на часы. «Ключи вернуть я обязана», – после минутного колебания решила я и направилась к двери. На ходу позвонила Валентине Ивановне.

– Я хотела бы вернуть вам ключи. Можно я сегодня приеду?

– Конечно, Ланочка. – Кажется, она что-то хотела спросить, но передумала.

Через полчаса я покинула город, увидела заправку и свернула. Притормозила и пошла к кассе. Расплатилась, а когда подходила к бензоколонке, из-за нее вывернул парень в оранжевой куртке и бейсболке и задел меня плечом, я дернула головой в сторону, уже сообразив, что произошло, но ничего сделать не успела. И отключилась. Те, кто был рядом, вряд ли что поняли. Мужчина открыл дверь машины и помог мне сесть. Потом сел сам. Обычная сценка, ничем не примечательная.

…Я очнулась и сразу открыла глаза. Чувство было такое, точно я вынырнула из глубокого темного колодца, и тут же вспомнила все. И похолодела от ужаса.

Я попробовала пошевелиться. Руки и ноги у меня связаны. И не просто связаны – я не могла пошевелить ими. Я лежу на каком-то длинном столе из металла. Он успел нагреться от моего тела, значит, я здесь уже долго.

Я попыталась приподнять голову, и тут же вспыхнула лампочка прямо над моим лицом, ослепив меня на мгновение. Я зажмурилась, а когда вновь открыла глаза, поняла, что рядом кто-то есть.

– Очнулась? – спросил Ковалев. Он сидел возле стены и читал газету. Сложил ее аккуратно и отбросил в сторону. Поднялся и не спеша подошел ко мне.

Мы в подвале или в гараже. Вряд ли меня кто-то услышит, даже если я буду орать во все горло. Он об этом позаботился. А орать мне сегодня придется. Долго. Очень долго. Пока не умру. Об этом он тоже позаботится.

Я покрылась холодным потом от таких мыслей и призвала на помощь все свое мужество, чтобы не заорать прямо сейчас, не дожидаясь, когда он приступит. И вновь подумала о Светке – о ее последних часах, о ее беспомощности. В смерти мы наконец-то сравняемся. А еще очень злила собственная глупость, что я так по-дурацки попалась в капкан.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Ковалев. – Извини, что пришлось связать тебя. Хоть ты и производишь впечатление хрупкой девушки, но я знаю, устранить Стрекозу не доверили бы кому попало. Я хочу поговорить с тобой, – наклонясь ко мне, сказал он. И я совсем рядом увидела его глаза.

– О чем? – спросила хрипло.

– О Стрекозе.

– Он мертв.

– Ты видела труп? Ты его видела? Уверен, что нет. Тот, кто оставляет метку на телах своих жертв здесь, в этом городе.

– Ты просто псих. – Я покачала головой, не находя слов. – Что, не дает покоя слава убитого Стрекозы?

– Настоящий Стрекоза – это я, – сказал он с печалью. Вздохнул и прошелся вдоль стола. Когда он отходил на несколько шагов, я не могла его видеть. Его близость пугала, и вместе с тем мне необходимо было видеть его лицо. – Когда-то у меня была та же профессия, что и у тебя сейчас, – продолжил он. – И те, кому положено знать, знали меня под этим именем.

– И ты оставлял метку на телах своих жертв?

– Мне бы это в голову не пришло, – усмехнулся он. – Я хороший стрелок и своих жертв видел в прицеле винтовки.

– Не очень-то я понимаю…

– Я и хотел поговорить с тобой, чтобы ты все поняла. Но для начала, если не возражаешь, я сделаю то, что очень давно хотел сделать. – Он опять наклонился и поцеловал меня, а во мне все замерло от отвращения. – Ты говорила, что любишь меня, – сказал он с горечью.

– Не тебя. Того, кем ты никогда не был.

– Я же предупреждал, ты ошибаешься.

– Тогда развяжи меня. И я тебе поверю.

– Хорошо, – подумав, ответил он. – Обещай, что выслушаешь меня.

И в самом деле он развязал веревки. Я села и потерла занемевшие руки, а он устроился на облезлом стуле возле стены.

– Я тебя слушаю, – сказала я, избегая его взгляда.

– Мы вместе учились в военном училище. Друзья-соперники. Я считал его другом, а он меня соперником. Ему хотелось быть лучшим. Не знаю, куда смотрели психологи, он ведь и тогда уже был чокнутым. Впрочем, мне тоже понадобилось несколько лет, чтобы понять очевидное. Нами заинтересовалось известное тебе ведомство. И я стал «охотником», как и ты. Но вскоре понял, что убивать даже тех, кого ты считаешь врагом… Тебе такие мысли не приходили в голову? Жаль. Я знал, что уйти мне не позволят, и тогда просто исчез. А вслед за мной исчез и дружок. Но по другой причине. Его не оставляло желание быть лучше всех, ему казалось, что его недооценивают. И он стал наемным убийцей. А на телах своих жертв ставил метку. Ту самую стрекозу.

– Зачем?

– Вспомни свою подругу. Зачем она хотела быть похожей на тебя? Я думаю, это была месть. Месть за то, что он считал меня лучшим. Я шел по его следу семь лет. А твои друзья шли по моему следу. Забавная такая игра. – Он усмехнулся, но веселья в голосе не было. – Я приехал в Питер, узнав об очередном выполненном заказе. И встретил тебя. Не поверишь, я был готов наплевать на свои поиски, но… на кое-какие вещи обращаешь внимание поневоле, если глаз наметанный.

– Ты меня выследил.

– Я не был уверен, что ты предпочтешь меня своей работе. Я совсем не был уверен, – покачал он головой. – И я оказался прав. Разве нет? Он здесь, в этом городе, – сказал Ковалев твердо. – Смерть Светланы – тому доказательство.

– Этого не может быть, – покачала я головой.

– Я опять задаю тебе тот же вопрос: ты видела его труп?

– Нет, – подумав, ответила я и зло добавила: – Он упал с моста. Свалиться с такой высоты и остаться в живых – большая удача… даже без четырех пуль в груди.

– Но труп не нашли?

Мне нечего было ответить на это.

– Теперь ясно, почему он убил твою подругу, – сказал Ковалев, точно думал вслух. – Он выжил. Не спрашивай как, я не знаю. Он выжил, и мы встретились через полгода. Шрам на моем боку – память о той встрече. Он ушел, но ему опять здорово досталось. Ему нужна была нора, чтобы отлежаться. Он понял, что и вы, и я у него на хвосте и мы не остановимся. Поиски привели меня сюда. Участковый – действительно хорошее прикрытие. Но как найти одного человека среди пятисот тысяч жителей, даже если ты участковый? Зато однажды утром я встретил тебя. То есть в первый момент мне показалось, что это ты. Я шел домой, и в соседнем дворе столкнулся с твоей подругой нос к носу. Я знал, что это твой город, и в общем-то удивляться не стоило. А потом началась путаница: ты Алексеева, она Старостина. Ты в тот момент была в Питере. Я проверил. Думаю, он тоже встретил ее. Случайно. Если бы шел по следу, понял, что это не ты. Но у нее было твое лицо, и это все решило. Возможно, она пыталась его убедить… Только убеждать психов бесполезно. Он все равно бы ее убил. Он любит убивать. А потом здесь появилась ты. Сначала я был уверен, что ты, как и я, идешь по его следу, но вскоре мне стало ясно: ты не понимаешь, что происходит.

– И ты решил ловить его на меня, как на живца? – усмехнулась я.

– Я решил тебе помочь. Потому что я за тебя боялся. Я не хотел, чтобы однажды…

– Допустим, я тебе верю, – нехотя сказала я. – Что дальше?

– Нам придется его найти. Иначе он найдет тебя. Мы снова будем искать его. Вдвоем.

– А что я делала все это время?

– Успокойся.

– Я спокойна. Лучше скажи, что тебе понадобилось на кладбище ночью?

– Осматривал склеп, – ответил он как само собой разумеющееся. И, увидев мой недоуменный взгляд, продолжил: – Интерес к кладбищу у меня появился уже давно, после истории, которую рассказал мне один бомж. Он утверждал, что в склепе завелось привидение. Я покопался в архивах и узнал интересную вещь: склеп принадлежал бывшим владельцам странноприимного дома, и с домовой церковью, что находилась в нем, его якобы соединял подземный ход. И вчера я решил проверить свои догадки.

– Почему было не рассказать мне об этом?

– Пришлось бы кое-что объяснять. А с тобой следовало быть осторожным. Я надеялся, что ты меня не узнаешь, и вместе с тем прекрасно сознавал, что я у тебя на подозрении. «Охотник» обязан никому не верить. Первое правило выживания.

– И что? – пробормотала я. – Проверил?

– Ага. Все так и есть. Выход за алтарем в церкви, под плитой. Она легко отодвигается, потому что ею не раз и не так давно пользовались. Не обнаружили до сих пор только потому, что ремонтные работы в церкви прекратились.

– Не может быть… – нахмурилась я.

– Может. А теперь вспомни: Светлана, незадолго до своей смерти, приходила в приют. На тебя напали после того, как ты тоже побывала там. Твой липовый Пашка следил за мной и наверняка решил заглянуть в склеп.

– И столкнулся со Стрекозой?

– Да, а мы, я думаю, разминулись с ним всего на несколько минут. Вот тебе и объяснение странного звонка Авдотьеву, о котором рассказал наш с тобой пленник Юра. Стрекоза знал, чем тот развлекается на кладбище, и его шантажировал. Приют – идеальное место, чтобы спрятаться. Никто не будет там искать.

– Картина… – закрыв глаза, прошептала я. – Ну, конечно… – Я вспомнила свои ощущения там, в приюте: чей-то взгляд, внезапный страх, но главное, картина. – Да, этот псих там.

– Конечно, там. Где еще быть психу, как не в психушке?

– В приюте нет видеокамер, и в церковь попасть не проблема, ключи висят на гвоздике. Он не мог выйти днем, а ночью был предоставлен сам себе. Который час? – спросила я, забыв про часы на своей руке.

– Пять утра.

– Надо ехать туда. Боюсь, мы его опять упустим.

– Теперь ты мне веришь? – тихо спросил Ковалев.

– Давай для начала его поймаем. Мы не можем рисковать, – помедлив, сказала я. – Если он опять уйдет…

– Сделаем так. По дороге вызовешь своих, но не спеши говорить им о склепе. Если он заподозрит неладное, уходить будет, скорее всего, через подземный ход. Я буду ждать там.

Звонки и объяснения заняли гораздо больше времени, чем я думала. В половине восьмого утра здание приюта было под наблюдением, а я, в сопровождении троих мужчин в штатском, звонила в дверь служебного входа. Открыла все та же старушка и посмотрела на меня с удивлением. Пока ей объясняли, в чем дело, я прошла в приемную и замерла перед картиной. Я смотрела на нее долго, и из хаоса разноцветных колец, которые точно затягивало в воронку, проступил контур, едва намеченный белой краской. Стрекоза.

– Чья это картина? – резко спросила я, повернувшись к женщине.

– Игоря Сергеевича.

– Он сейчас в приюте?

– Конечно. Пошел на процедуры.

– Быстро туда!

– Да что происходит? – возмутилась старушка, но ее уже никто не слушал.

– Где процедурный кабинет? – на ходу спросил кто-то из мужчин.

– На первом этаже, дальше по коридору.

Они меня все-таки опередили. Когда я влетела в кабинет, ошарашенная медсестра торопливо объясняла:

– Не знаю, что на него нашло. Подошел к окну, а потом бросился бежать как угорелый.

– Надо проверить все помещения! Уйти он не мог, дом оцеплен…

– Он в церкви, – перебила я.

Плита была сдвинута в сторону. Он так торопился, что не поставил ее на место. Черный провал заставил меня поежиться.

– Вы уверены… – начал один из мужчин, но я уже сделала шаг.

Удивительно, но подземный ход хорошо сохранился – здесь можно было идти в полный рост. Только я не шла, а бежала. И первой оказалась в склепе. Привалившись к стене, у моих ног сидел человек. Руки за спиной скованы наручниками, он был без сознания. Вряд ли бы я его узнала, встреться мы где-нибудь на улице. Невероятно худой, редкие волосы какого-то мышиного цвета, сквозь них виднелась розовая, как у младенца, кожа. Очень бледный, точно он никогда не видел солнца. Сидящий вдруг поднял голову, взглянул на меня, бесцветные губы раздвинулись в улыбке. И он прохрипел:

– Горячо.

Я сделала еще шаг и торопливо огляделась. Глупость, конечно, но я надеялась увидеть Ковалева. Он исчез.

Я отвезла ключи Валентине Ивановне и сообщила, что убийца ее дочери арестован. По-моему, она мне не поверила. От нее я поехала на кладбище, где похоронили Светку. Это всего в километре от дома, где жила ее мать. Памятника на Светкину могилу еще не поставили, и я едва не пропустила табличку с ее именем. Присела на корточки и коснулась рукой цветов из бумаги, которые успели выгореть на солнце. Я думала о Светке и не знала, что ей сказать. Долго сидела, глядя на небо, невероятно голубое в этот солнечный день. Время шло, а я все не могла подняться и уйти. И вдруг слова пришли сами.

– Прости меня, – сказала я тихо. – Эй, ты слышишь? Пожалуйста, прости меня.

Теперь я поняла: слова, которые она лихорадочно писала на стене, относились не к убийце, а ко мне. «Я знаю, кто ты», – написала Светка. Она знала и погибла вместо меня.

– Прости мне мою нелюбовь и мой обман.

Я поднялась, отряхнула джинсы и хотела идти к машине. Но тут ударил колокол в церкви, что стояла на кладбище. И меня неудержимо потянуло туда. Церковь оказалась большой, недавно отреставрированной. Я встала недалеко от двери, чувствуя удивительное спокойствие. Просто стояла и слушала пение женщин, пока вдруг одна из них не повернулась. «Девушка пела в церковном хоре». Белый платочек, светлые волосы и… мое лицо. Наверное, это игра света или моя собственная фантазия. Неважно. Круг замкнулся. С чего началось, тем и закончилось. В тот миг я верила: Светка меня слышит, это знак, который она подает мне. Знак прощения. Я подняла взгляд к куполу, откуда, раскинув руки, на меня смотрел Христос, улыбнулась и прошептала:

– Спасибо.

Через два дня я вернулась в Петербург и попыталась жить так, будто ничего особенного не произошло. Если честно, получалось плохо. Я все чаще задумывалась над словами Ковалева, и они не давали мне покоя. «Чем киллер на службе Отечеству лучше обычного убийцы?» – спросил он меня. Я гнала свои мысли прочь, я их боялась. Но они возвращались вновь и вновь.

А потом я получила заказное письмо. Обратный адрес разобрала с трудом, но он ничего не объяснял. Разорвала конверт и увидела авиабилет и записку: «Найти меня будет нетрудно». Подпись отсутствовала, но мне она и не была нужна. Я повертела билет в руках, потом убрала его в сумку. Что ж, у меня есть три дня, чтобы подумать… Три дня, чтобы проститься с любимым городом.

Ольга Володарская

Поединок с мечтой

Пролог

Он был одет не по погоде. Стояла жара, пусть не африканская, но вот уже неделю термометр показывал выше двадцати, и это в средней полосе России в первой половине мая. Горожане носили футболки, особенно теплолюбивые – тонкие свитера, и только Саид – куртку с капюшоном. Не по размеру большую, длинную, грязно-зеленого цвета. Его худое тело тонуло в ней. Руки Саид засунул в карманы, капюшон натянул на голову, чтобы скрыть лицо.

Он стоял у большого офисного здания. Роскошного, сверкающего идеально намытыми окнами и хромированными вывесками. К нему подкатывали дорогие иномарки, из которых выходили холеные господа и дамы, говорящие на непонятном языке. Саид, хоть и вырос в Таджикистане, отлично знал русский, но эти люди употребляли слова, незнакомые ему: консалтинг, брифинг, тендер…

Саид стоял у здания уже два часа и устал. Он был бы рад присесть на одну из лавок у крыльца, но, когда он попытался это сделать, его отогнал охранник. Пришлось отойти подальше, не привлекать внимания. Но Саиду нужно было видеть тех, кто подъезжает и подходит, чтобы не пропустить того, по чью душу он явился.

Его мелко трясло. Но, естественно, не от холода. Нервы были на пределе, вот и пробирало… Практически до костей. Которые обтягивала смуглая сухая кожа. У Саида не было ни грамма жира. И минимум мышц. Он был очень худ. Но все же физически слабым его трудно было назвать. Саид не гнул гвозди и не ломал о голову кирпичи, зато легко преодолевал огромные расстояния. Шел себе и шел. До города, в котором он сейчас находился, Саид топал четыреста километров. Денег на поезд или автобус не было, а автостопом он по России передвигаться опасался. Незнакомая страна, мало ли…

Саид посмотрел на часы, что висели над крыльцом. Они показывали четверть одиннадцатого. Офисы начинали работать в девять (а он явился заранее – к восьми), и сейчас мало кто подъезжал к зданию. Охраннику на входе нечем было занять себя, и он сверлил Саида взглядом. Тот понял, что, если не скрыться в ближайшие несколько минут, неприятностей не избежать. Но как уйти, если миссия не выполнена?

Еще глубже спрятав лицо под капюшоном, Саид стал подаваться назад, чтоб хотя бы частично скрыться от взгляда сурового богатыря, охраняющего подступы к зданию. Но тут в поле его зрения попал высокий русоволосый мужчина. До этого Саид видел его лишь на фотографии, но сразу узнал. Это был Святослав Глинка…

Тот, кого он ждал.

Пальцами правой руки Саид нащупал рукоятку пистолета и сжал ее. Стало немного спокойнее.

Пора, сказал себе Саид и рванул в сторону Глинки.

Часть первая

Глава 1

Святослав Глинка плохо спал этой ночью. Ему снилась какая-то дрянь. Но какая именно, он не мог вспомнить, как ни старался. Кошмары редко посещали Святослава. Он спал крепко и безмятежно, хоть и немного: пять-шесть часов его организму вполне хватало на отдых. Еще Глинка ни разу в жизни не принимал снотворного. Даже когда летал по делам в Америку, он в отличие от своих партнеров и помощников не закидывался таблетками, чтобы одиннадцать часов не мучиться, а после бокальчика вина и бутерброда с икрой откидывал кресло, закрывал глаза и проваливался в спокойный сон. Пробуждался за три часа до посадки, пил кофе, просматривал рабочие материалы и бодро спускался по трапу, тогда как его спутники еле тащили ноги. Почти все спрашивали, в чем его секрет. Глинка с легкой улыбкой отвечал: «В чистой совести».

Но сегодня он спал плохо. Поэтому встал разбитым. Привести себя в норму не смог – не помогли ни контрастный душ, ни кофе, ни огромный кусок шоколадного торта, съеденный на завтрак вместо привычной каши. Сейчас Глинка ехал в офис. А так как до пробок не успел, то передвигался на черепашьей скорости, что раздражало еще больше.

Стоя на очередном светофоре, Святослав принялся рассматривать свое отражение. Хоть он и был красив, но самолюбование его не увлекало. В том, что черты Глинки были близки к идеальным, не его заслуга. Спасибо за это родителям. А Святослав гордился только своими достижениями.

Ему исполнился тридцать один год месяц назад. Идеальный возраст для идеального мужчины. Красивый, успешный, здоровый… Еще молодой, но уже не бестолковый. К тому же холостой. На Глинку кидались женщины от пятнадцати до пятидесяти. Первые годились ему в дочери, вторые – в матери (он потерял невинность в четырнадцать, а его мама родила в девятнадцать), но Святослав не любил крайностей, поэтому выбрал для себя девушку среднего возраста. На праздновании ее двадцатипятилетия они познакомились и встречались восемь месяцев. Святослав отметил в электронном календаре дату знакомства, чтоб не забывать ежемесячно поздравлять свою пассию с этим знаменательным событием. Глинка знал, что девушки щепетильны в этих вопросах, и не хотел омрачать отношения. Он был перфекционистом и стремился к совершенству во всем. Как правило, добивался его. Даже в отношениях. Благо эмоции ему не мешали. Святослав не любил ни одну из своих избранниц, однако симпатизировал каждой. Но последняя казалась ему самой подходящей на роль жены. Собственный образ жизни пока Святослав считал идеальным, но понимал, что через пару лет все изменится. Великовозрастные холостяки вызывают недоумение. И не только у простых обывателей. Святослав настороженно относился к мужчинам из бизнес-среды, которые в тридцать пять, а тем более в сорок ни разу не были женаты и не имели детей. Женщин он за это не корил, потому что знал – удовлетворительного мужа (хорошего ищут до тридцати) найти сложно, а родить «для себя» не каждая решится.

…Показалось здание, в котором располагался офис компании Святослава Глинки. Но подъехать к нему в ближайшие десять минут не представлялось возможным: деловой центр города был перегружен с утра и до самого вечера. Поскольку Глинка и так опаздывал и не хотел тратить лишнее время в пробке, то оставил машину на ближайшей парковке и отправился к офису пешком. В отличие от большинства людей своего круга он не занимался спортом. Ни в тренажерный зал не ходил, ни в бассейн. Не играл в футбол или волейбол. Не катался на горных лыжах или сноуборде. Но при возможности Святослав ходил пешком. И ему это нравилось. Если выпадал часок-другой свободного времени, он отправлялся на прогулку. Любил бродить по лесу, благо жил в загородном доме. Но и по улицам мегаполиса было приятно пройтись.

Когда Глинка достиг офисного здания, на котором самой заметной была вывеска с названием его фирмы, то прежде, чем зайти в него, приостановился. Зазвонил телефон, а он никак не мог найти его в портфеле. Когда Святославу это удалось, он услышал крики. Среагировав на них, увидел, как охранник, дежуривший на улице, налетел на худого мужчину в огромной куртке. Он сбил его с ног и стал заламывать руки. При этом он вопил: «Лежать! Не двигаться!», а бедолага, чье лицо в кровь разбилось о брусчатку, требовал его отпустить и называл имя…

Святослава Глинки.

– Что тут происходит? – спросил тот, подойдя к дерущимся.

– Террориста поймал, – пропыхтел охранник. – Я его давно приметил. Отирался тут уже два часа, нужный момент выжидал…

– Я не… – начал было протестовать «террорист», но получил по зубам.

– Перестаньте его бить и поднимите, – разозлился Глинка. – Покалечите человека.

– Да у него наверняка под курткой бомба!

– Так проверьте.

– Я это и собираюсь сделать.

Охранник, которого согласно бейджику звали Олегом, выдернул из брюк ремень и ловко обмотал запястья своего пленника. После этого перевернул его на спину и стал расстегивать молнию куртки. Когда он сделал это, оказалось, что под курткой ничего нет, даже майки. Она была надета на голое тело, худющее и смуглое. Под правым соском Глинка заметил бугристый, но побелевший от времени шрам.

– Теперь вы успокоились? – холодно проговорил Святослав.

– Нет, – мотнул коротко стриженной башкой охранник. – Пусть я ошибся насчет бомбы, но у этого типа явно недобрые намерения.

– С чего вы взяли?

– С того! – и вытащил из кармана пленника пистолет.

– Этот человек называл мое имя, – заметил Глинка.

– Да. Я слышал. И видел…

– Что именно?

– Как задергался, когда вы оказались в поле его зрения. А потом бросился в вашу сторону, пытаясь что-то вытащить из кармана. Угадайте что?

Пока они разговаривали, спаситель Глинки осматривал другие карманы пленника. В нагрудном отыскал паспорт.

– Гражданин Таджикистана Саид Искандерович Гарифов, – сообщил мужчина Святославу. – Вы с ним знакомы?

– Нет.

– Да, – возразил Саид, сплюнув кровавые слюни.

Святослав посмотрел на него пристально. Молодой. Лет восемнадцати-двадцати. Смуглый, кареглазый… Но не похожий на таджика. Возможно, полукровка. И Глинка совершенно точно видел парня впервые.

– Дайте уже ему встать, – раздраженно проговорил он.

Охранник легко поднял Саида. Он оказался довольно высоким, в районе ста восьмидесяти сантиметров.

– Вы делали ремонт в моем доме? – осенило Глинку. Недавно он перестраивал террасу, и бригада рабочих состояла из таджиков.

– Я Макс. Твой брат, – услышал Святослав и едва не уподобился охраннику, двинувшему Саиду по зубам.

– Мой брат погиб семнадцать лет назад, – сдержав ярость, процедил Глинка.

– Нет. Меня спасли. И я преодолел тысячи километров, чтобы встретиться с тобой.

– Для чего? – и красноречиво посмотрел на пистолет.

– Это зажигалка нашего отца. Неужели не помнишь?

Глинка протянул руку, охранник вложил в нее пистолет. Он выглядел как настоящий. И весил так же. И все же это была зажигалка. Отцу ее подарили друзья из Тулы на день рождения. Заказали на оружейном заводе, сделали гравировку (Святослав как раз смотрел на нее в данный момент). Презент очень понравился имениннику. Всякий раз он прикуривал сигары именно от него. Но зажигалка оказалась одноразовой, и, когда в ней кончился газ, она стала бесполезной. Отец отдал ее своему сыну вместо игрушки. Старшему, Святославу. А когда в их семье появился Макс, пистолет перекочевал к нему.

– Саид, где ты взял эту вещь? – спросил Святослав.

– Она всегда была при мне… – ответил тот, утерев рот – кровь все еще сочилась из его уголка. – С детства. Я не расстаюсь с ней с трех лет.

Максим погиб в возрасте трех лет!

– Что будем с ним делать, господин Глинка? – подал голос охранник.

Святослав молчал – думал.

– Предлагаю вызвать полицию. Пусть пробьют по базам этого Саида Гарифова. Подозрительный тип, у меня нюх на таких.

– Не надо вмешивать органы, – взволнованно выпалил пленник и впился своими черными глазами в лицо Глинки. – Это наше семейное дело… И ты, Святослав, знаешь, о чем я.

И Глинка решился.

– Освободите его, – велел он охраннику.

Тот недоуменно на него воззрился.

– Под мою ответственность, – затем достал из кошелька две пятитысячные купюры и сунул их в карман Олегова пиджака. – Благодарю за бдительность.

– И все же я не советовал бы вам доверять этому человеку…

– Я никому не доверяю. А теперь отпустите парня.

Охранник освободил руки Саида, но Святослав заметил, как напряглось его тело – приготовился к удару или любому другому проявлению агрессии. Но освобожденный пленник только стыдливо запахнул свою куртку.

– Олег, я могу вам доверять? – обратился к охраннику Глинка.

Тот с готовностью кивнул. Голова как тыква. Большая, круглая. Шишковатый низкий лоб неандертальца. А лицо умное. Глаза проницательные.

– Вы не могли бы по-тихому провести Саида в какое-нибудь необитаемое в этот час помещение?

– Конференц-зал пустует, и он на первом этаже, недалеко от входа.

– Отлично. Будьте добры, сопроводите его туда. Я отправлюсь следом.

– Сделаем.

И повел Саида к крыльцу. Тот пару раз обернулся на Святослава, но он с каменным лицом доставал телефон – нужно было сделать несколько звонков.

…Младшего брата, который появился в семье, когда старшему было одиннадцать, звали Максимилианом. Но все называли его Максом. В отличие от Святослава, не признающего сокращений своего имени, младшенький просил, чтоб его называли Масей. Макс он не выговаривал и говорил – Мась.

Он не был похож на брата, русоволосого, голубоглазого хулигана, которому даже в колыбельке не лежалось спокойно. Темненький, пухлый, спокойный, он напоминал маленького Будду. Родители так и называли Максимилиана – наш маленький Будда. Он родился с улыбкой на губах, но, познав мир, стал серьезным. Не грустным или сердитым, а вдумчивым. Хорошо чувствовал настроение всех членов семьи. Когда кто-то нуждался в поддержке, но умалчивал об этом, Мася подходил и обнимал. Крепко-крепко. И становилось легче.

Мася обожал старшего брата и расстраивался из-за того, что тот редко с ним играл. Но у подростка было много своих важных дел. Отец мальчишек, крупнейший в их городе бизнесмен, хотел, чтоб Святослав стал ему достойной сменой. Поэтому у мальчика было несколько репетиторов. С восьми лет он занимался английским и немецким, в одиннадцать стал учиться программированию, в тринадцать постигать основы экономики. Еще он посещал психолога и занимался гимнастикой цигун. При такой загруженности у Святослава не оставалось времени на друзей и компьютерные стрелялки. Не говоря уже о девчонках. А тут еще братик лезет со своими обнимашками…

Святослав любил рубиться в космические войны. Но отец считал, что игры на приставках превращают детей в зомби, поэтому не покупал ему их. Разрешал иногда побаловаться на компьютере. Но следил за тем, чтоб ребенок не увлекался, а свободное время посвящал чтению. И поскольку отец вечно пропадал на работе, а мама давала слабину, для контроля за Святославом был приставлен гувернер. Мстислав Васильевич Бояров. Заумный, педантичный, холодный на грани надменности, но обращающийся на «вы» и к воспитаннику (а ему было всего десять, когда Мстислава наняли), и к горничным, и к дурачку Павлику, работающему садовником. Святославу казалось, что тот прибыл к ним из прошлого и еще вчера наставлял какого-нибудь барчука, а сегодня его, современного тинейджера. Созревать парень начал рано и уже в двенадцать вступил в фазу переходного возраста. Как и любому другому подростку, Святославу хотелось больше свободы. Он упросил отца избавить его хотя бы от гимнастики. Тот пошел сыну навстречу, отменил цигун. Но вскоре отдал его на карате, а программирование заменил на высшую математику.

Чтобы заниматься тем, что приносит не только пользу, но и удовольствие, Святославу приходилось хитрить. Благо и Боярова можно провести. Когда лучшему другу Вовке родители на день рождения подарили приставку со стереоочками, Святослав, чтобы бывать у него ежедневно, выдумал, что тот заболел воспалением легких и он обязался проведывать товарища и заниматься с ним. Пока мальчишки рубились в «Звездные войны», гувернер ждал Святослава в машине. Спустя час начинал звонить. Если через десять минут воспитанник не появлялся, шел за ним…

Но только не в ТОТ день.

Святослав с Вовкой играли до тех пор, пока мама друга не сказала, что им пора закругляться. Глянув на часы, ребята обалдели – три часа прошло. Глинка набрал номер гувернера, тот не ответил. И так пять раз подряд. Машины, на которой Мстислав Васильевич передвигался, у дома не обнаружилось. Святослав начал звонить родителям, у обоих было занято. И так на протяжении четверти часа. Вовкиной маме ничего не оставалось, как везти парня домой.

Когда Святослав вошел в коттедж, то сразу услышал мамин плач. Затем крик отца и еще один мужской голос. Он звучал тихо, но твердо. По всей видимости, человек в чем-то убеждал отца. Когда Святослав прошел в гостиную, где эти трое находились, то понял, что папа разговаривает с начальником службы безопасности своей фирмы. Имени его парнишка не знал, только фамилию – Хренов. Он запомнил ее, потому что, едва услышав, подумал, что хреново быть Хреновым, в их школе его точно задразнили бы.

– Что случилось? – спросил Святослав у мамы.

Она еще горше зарыдала и убежала в комнату. Пришлось адресовать вопрос отцу. Он, помявшись немного, дал ответ:

– Похитили твоего брата. Требуют выкуп.

Святослав хотел получить больше информации, но его отправили в свою комнату, а утром увезли в какой-то пансионат. Сопровождал его не Мстислав Васильевич, а Хренов. Вернулся Святослав в родной город спустя три дня. И сразу попал на похороны Маси. Отец, как ему и велели, заплатил за жизнь сына три миллиона долларов, но его все равно убили. Когда он явился в указанное похитителями место, оно полыхало. Это был заброшенный амбар на территории огромных угодий семьи Глинки. И, когда пожар был потушен, в нем нашли останки трехлетнего мальчика…

Максимилиана.

В его похищении обвинили гувернера Святослава. Улики были неоспоримы. Мстиславу Васильевичу дали двадцать лет.

Глава 2

Они сидели друг напротив друга. Молчали.

Саид пил воду, которую попросил у старшего брата. Тот барабанил пальцами по столу. Выстукивал мотивчик. У Саида не было слуха, но он предположил, что это «Сердце красавицы склонно к измене…».

– Откуда ты приехал? – спросил Святослав, сжав пальцы в горсть.

– Из Таджикистана.

– Город?

– Я жил в поселке Навабад. Он довольно большой. Пять тысяч жителей.

– Половина из которых уехали в Россию на заработки? – криво усмехнулся Святослав. – Кажется, у вас поселок называется кишлаком?

Саид не стал отвечать. Все то время, что они находились в конференц-зале, он рассматривал брата и пытался найти сходство между ним и собой. У них одни родители, и хоть одна фамильная черта должна быть общей… Но нет! Два абсолютно разных человека. Фигура, черты лица, цвет глаз и волос – все разное. Саид гадкий утенок по сравнению со Святославом. И дело не в его худобе и неухоженности. Просто он некрасивый, а брат – да. Породистое лицо, чуть волнистые густые волосы, длинные, умеренно тонкие пальцы… Голова правильной формы сидит на мощной кадыкастой шее, которая, в свою очередь, перетекает в широкие плечи. Саид не увидел в Святославе ни единого изъяна, пока не посмотрел на его ступни. Очень и очень маленькие для такого крупного мужчины. Размера тридцать восьмого.

– Ты в таком виде приехал? – продолжил допрос (а как его еще назвать?) Святослав.

– Нет, я был в приличной одежде, но ее украли в поезде. Как и деньги, они лежали в кармане джинсовой куртки, я забыл переложить их. Немного, двести долларов, но мне бы их хватило на первое время.

– Как же ты паспорт и зажигалку-пистолет уберег?

– Они лежали в рюкзаке, его я положил под голову.

– И где он сейчас? Рюкзак твой? Тоже украли?

– Я продал его за двести рублей, чтобы поесть горячей еды, выпить чаю и купить средство от комаров. Рюкзак был хорошим, армейским, из брезента.

– И в нем хранилась эта куртка?

– Нет, ее я подобрал у мусорных баков. Кто-то выкинул, а я взял. В рюкзаке были гостинцы для тебя. Курага, чернослив, изюм, но я съел все это, увы.

– Сухофрукты для тебя ценнее денег? Их ты под голову сунул, а доллары оставил в куртке?

– Подушки в поездах тонкие, приплюснутые, а я только на высоких спать могу, вот рюкзак и подложил. – Саид допил воду и бросил бутылку в урну. – Зачем ты задаешь мне все эти вопросы? Ловишь меня, как следователь на допросе? Пытаешься уличить во лжи, придираясь к мелочам? Я не обманываю тебя. Ни в чем. Ни в большом, ни в малом. Я твой брат. И я приехал из Таджикистана, где провел почти всю свою жизнь. Приехал, чтобы воссоединиться.

– Чтобы доказать родство, тебе придется пройти через ДНК-тест.

– Я это понимаю и готов. А теперь задай мне самый главный вопрос: как я выжил?

Святослав наморщил свой красивый нос и, разомкнув пальцы, начал вновь выстукивать мотивчик. Через пару секунд спросил:

– Ты есть хочешь?

– Нет.

– Что, курагой и урюком насытился?

Саид тяжело вздохнул. Он понимал, что брат в полной растерянности и не знает, как себя вести, но…

Не так же!

Дверь отворилась, в проеме возник охранник Олег.

– У вас все нормально? – спросил он у Святослава. Тот кивнул. – Через час тут заседание, я пришел предупредить.

– Спасибо, – кивнул Святослав.

Махнул рукой, торопя Олега – «уходи!», а когда за ним закрылась дверь, решительно проговорил:

– Поехали в ресторан. Я не могу на тебя смотреть. Ты истощен. Даже если ты и не Мася, все равно… Я хочу тебя покормить…

– А поговорить?

– Потом.

Святослав резко встал. Прошествовал к выходу походкой офицера, привыкшего к тому, что за ним следуют рядовые. И очень удивился, когда не увидел за спиной Саида. Обнаружив его на прежнем месте, хмуро проворчал:

– Чего сидишь?

– Я не могу поехать в ресторан в таком виде.

– Это я и без тебя знаю. В багажнике моей машины есть кое-какое барахлишко. Не бог весть что, но все лучше твоей куртки. Пошли.

– Почему ты тянешь? Боишься услышать правду?

– Да куда я уже от нее денусь? Сам согласился на разговор с тобой… А мог бы сказать Олегу «фас», – с этими словами Святослав распахнул дверь. Толкнул ее так резко, что она с грохотом ударилась о стену. – Я и сейчас еще могу тебя сдать полиции, и тебя, как субъекта без регистрации, загребут в обезьянник, после чего депортируют. Ты этого хочешь?

– Нет.

– Тогда поднимай свою худосочную задницу со стула!

Саид встал. Едва он это сделал, Святослав вышел за дверь. Двигался он стремительно, так что Саиду пришлось ускориться. Нагнал он брата только у проходной.

Когда они покинули здание, Святослав молча указал направление, в котором двигаться. Саид шел вслед за братом, который минут пять молчал, а потом заговорил:

– У тебя шрам есть?

– И не один.

– На груди я видел. Еще?

– Вот. – Саид задрал рукав и показал зигзагообразный шрам, похожий на молнию.

– Все?

– Нет, увы.

– Где третий?

– А какая разница?

– Ответь.

– В паху. На внутренней стороне бедра.

– Откуда он у тебя?

– Я не знаю. С детства. А что?

– Максимилиан уронил на себя кастрюлю с кипятком. Чуть писюн не сжег.

– Выходит, мой шрам сможет доказать мою личность?

– Даже не надейся, парень. Только анализ ДНК.

Саид не стал возражать. Экспертизы он не боялся, знал, пройдет ее, но доверие брата его порадовало бы.

– Я читал, что наши родители погибли, – вновь заговорил Саид. – Как это случилось?

– На машине разбились, – коротко бросил Святослав. – А где читал?

– В Интернете. Благодаря ему я тебя нашел.

– О, в вашем кишлаке имелся Интернет?

– Представь себе.

– Откуда ты так хорошо знаешь язык?

– Мама учила меня ему. Она при СССР работала в школе, преподавала русский язык и литературу.

– Мама?

– Женщина, которая меня воспитала. Ты должен помнить ее. Она работала горничной в нашем доме. Ее звали Чини.

Услышав это имя, брат изменился в лице. Пусть на мгновение, но оно утратило свою невозмутимость. Саид не успел уловить на нем ничего, кроме взволнованности, но и этого было достаточно. Святослав помнил Чини!

– У нас было много горничных, – проговорил Святослав, вернув на лицо привычную маску. – Возможно, среди них была и… – Он пощелкал пальцами. – Чини, так, кажется?

– А мама говорила, что вы довольно тесно общались. Ей даже казалось, ты питал к ней пылкие чувства.

– Да уж конечно, – хохотнул брат. – Вот моя тачка, пришли.

Саид плохо разбирался в сленге и современных идиомах. Но знал, что «тачка» в данном случае означает «машина». Та, которой владел Святослав, была хороша: большая, блестящая, темно-бордовая. Саид особо не интересовался автомобилями (если он и мог позволить себе тачку, то обычную садовую), но по эмблеме в виде четырех колец понял, что это «Ауди».

Святослав открыл багажник и стал в нем рыться.

– Где-то тут у меня был пакет с футболками, – бормотал он. – Купил и забыл. Ага, вот. – Он вытащил пакет с логотипом известной и, по меркам Навабада, невероятно дорогой фирмы. Многие его жители себе даже подделку под нее позволить не могли. – Еще кроссовки есть. Всегда с собой вожу на случай, если захочется пройтись. У тебя какой размер?

– Сорок второй.

– Будут маловаты, но ничего. Все лучше, чем твои… кхм… сандалии.

На Саиде были резиновые сланцы. А все потому, что его ботинки тоже украли. Они хорошими были, кожаными. Он во все лучшее оделся, когда отправился в путешествие. Вот и джинсы на нем сейчас неплохие. Не фирменные, конечно, но качественные. Сохранились они лишь потому, что он уснул в них.

– Иди в салон, переодевайся, – скомандовал Святослав. – В бардачке влажные салфетки возьми, оботрись.

– Какую из футболок я могу надеть? – уточнил Саид.

– Да какую пожелаешь. И вот еще что, носки сними. Запасных нет, но лучше обуй кроссовки без них.

Да, Саид был в носках. Он никогда раньше не носил их со сланцами, но без них он стер бы ноги, пока шел.

– Да топай уже, – прикрикнул на него Святослав.

Саид тут же скрылся в машине. Салон ее был из белой кожи. В нем чудно пахло. Парню казалось, что он оскверняет машину своим присутствием. Грязная одежда, тело, волосы… Он старался мыться при возможности, но разве приведешь себя в порядок, ополаскиваясь в туалетах. Он шел вдоль трассы. По обеим ее сторонам было множество гостиниц, но у него не было денег, чтобы снять номер с ванной хотя бы на пару часов.

Изведя пачку салфеток, Саид натянул на себя футболку-поло небесно-голубого цвета. Она была велика, но не так, как куртка. Просто свободно села – плечи у него были широкими. Саид глянул на себя в зеркало и с удивлением отметил, что выглядит неплохо. Голубой цвет шел ему. К темным глазам, смуглому лицу. Саид приподнял воротник, взъерошил челку и почувствовал себя настоящим мачо. Обувшись в белоснежные кроссовки, он выбрался из салона.

– Это еще что за кошмар? – первое, что услышал он от брата. – Немедленно опусти воротник и пригладь волосы, выглядишь как дешевый жиголо на турецком курорте.

Когда Саид сделал как велели, Святослав закрыл машину и кивком пригласил следовать за собой. Пройдя метров двадцать, он остановился у заведения с названием «Алыча».

– Ресторан кавказской кухни, – бросил Святослав, толкнув дверь. – Баранину для тебя тут так приготовят, что ум отъешь. Или ты и свинину ешь?

– Не ем.

– Мусульманин?

– В мечеть ходил, но вообще я атеист. К свинине я просто не привык. У нас никто не готовил ее, даже в русских семьях ели говядину и баранину.

– Боялись, что их камнями закидают? – вновь не удержался от колкости брат.

– Нет, просто на рынке не продавали свинину, а ехать за ней в город глупо. К тому же в дороге она, скорее всего, протухла бы. Ты наверняка знаешь, откуда пошел запрет на свинину у мусульман?

– Они считали хрюшек грязными животными?

– На территориях, где зарождался ислам, жаркий климат. А свинина – мясо скоропортящееся. Еще в нем полно паразитов, вызывающих разные инфекции. Поэтому люди травились, заболевали и даже умирали. Ради их блага и ввели запрет.

За разговором они пересекли холл ресторана и устремились к одной из кабинок, больше похожей на шатер. Их пытался до нее сопроводить администратор, но Святослав отмахнулся от него. И велел сразу же прислать официанта.

– Что хочешь? – спросил брат у Саида, когда они уселись.

– Супа какого-нибудь.

– Еще?

– Я говорил, что не голоден.

– Анорексик, – покачал головой Святослав.

Значение этого слова Саид не знал, поэтому переспросил:

– Кто я?

– Ты всегда таким тощим был?

– Нет, был нормальным. Твоего примерно телосложения. За последний месяц исхудал. Из-за стресса вес начал терять. Привычно питался, но худел.

– Курагой и черносливом?

– Пловом и мантами. Дед барашков держал, поэтому у нас с мамой всегда мясо было. Мы к нему привыкли. Ели каждый день, а не по праздникам. Когда дед умер, наш стол оскудел, конечно, но мы не голодали.

– Кстати, в меню наверняка есть хинкали, – нетерпеливо отмахиваясь от ненужной информации, проговорил Святослав. – Не манты, но похожи. Хочешь?

Саид пожал плечами. Он не чувствовал голода, но, представив, как бульон, наполняющий вместе с фаршем пирамидки из теста, брызжет ему в рот при первом укусе, мысленно облизнулся.

– Пьешь алкоголь?

– Нет.

– Свинину не ешь, не бухаешь… И хочешь убедить меня, что не веришь в Аллаха? Кстати, что с писюном? Отчекрыжена макушка?

– Если ты хочешь спросить, обрезан ли я, то мой ответ – да. Маме пришлось отвезти меня к врачу, чтоб он удалил крайнюю плоть. Я не мог быть Саидом со шкуркой.

Едва он договорил, в их кабинет ворвался официант. Суетливый, говорливый, он сразу же начал раздражать Святослава.

– Если хочешь чаевых, заткнись и замри! – рявкнул он, отобрав у парня меню. Пробежав глазами по списку блюд, он сделал заказ: – Чечевичная похлебка, салат овощной, шашлык из баранины на две персоны, баклажаны с орехами, хлебная корзина.

– Что будете пить? – робко спросил официант.

– Минералку, гранатовый сок и водку. Вот эту. – Он ткнул в строчку меню. – Ледяную. С закупоренной крышкой. А теперь брысь отсюда.

Паренек унесся.

– Сурово ты с ним, – заметил Саид.

– Я гомофоб.

– Что это значит?

– Не люблю голубых.

– А этот паренек…

– Как небо в июне, – заявил Святослав и поморщился.

Саид в отличие от брата гомофобом не был, поэтому, когда официант вернулся с корзиной, наполненной хлебом, и подносом, на котором стояли запотевшая бутылка водки и боржоми, ободряюще улыбнулся ему. Парень тут же зачирикал:

– Салатик будет через минуту, баклажанчики и супчик следом, а шашлычка придется подождать.

Святослав тяжело посмотрел на парня. Тот, поймав взгляд, торопливо сунул поднос под мышку и нырнул под балдахин, которым был отгорожен от ресторанного зала кабинет.

– Салатик, баклажанчики, супчик, шашлычок, – передразнил его Святослав. – Уши режут эти уменьшительно-ласкательные суффиксы. – Он взял бутылку и скрутил с нее крышку. – Давай выпьем.

– Я же сказал, что не употребляю. – отрицательно покачал головой Саид.

– Я тоже… – вздохнул Святослав. – Точнее, употребляю редко и никогда в первой половине дня. Но сейчас нужно.

– Ты же за рулем.

– Не проблема.

– Поедешь пьяным? – испугался Саид.

– Вызову трезвого водителя.

Святослав взял стаканы, предназначенные для воды или сока, и стал разливать в них водку. Саид с ужасом на это смотрел. Нет, он слышал, что в России мужики глушат алкоголь стаканами, но где-нибудь в подворотне и алкаши, а не миллионеры в дорогих ресторанах. К счастью, брат налил не по целому. И все равно получилось много – где-то сто пятьдесят миллилитров.

– Ну, давай выпьем! – Святослав подвинул один стакан Саиду, второй взял в правую руку. – Без тоста. Залпом.

– Я не смогу.

– Будь мужиком, – сказал Святослав и опрокинул стакан.

Саид, помявшись, сделал то же самое. Водка, пусть и ледяная, обожгла горло. Захотелось ее выплюнуть, но это за столом непозволительно. Пришлось проглотить. Огонь распространился. Теперь жгло и желудок. Саид закашлялся. Святослав протянул ему хлебную палочку, проговорив:

– Закуси.

Саид мотнул головой и припал к бутылке с минералкой.

Вновь появился официант. Поставил на стол салат и сок в графине. Ничего не сказал, тут же скрылся.

– Ты правда никогда не пил? – спросил Святослав, нанизав на вилку помидор черри и отправив его в рот.

– Было раз. В юности перебрал с друзьями молодого вина. Домой принесли. Мама плакала. Я ничего не помню о том дне, только это… Тогда я дал себе слово больше не пить, чтоб не видеть ее слез.

Саид почувствовал, как защипало глаза. Резко наклонился, сделав вид, что желает потуже затянуть шнурки на кроссовках.

– Чини умерла? – услышал он голос брата.

– Пять недель назад, – ответил Саид сипло. – А перед смертью открыла мне правду.

Он продолжал теребить шнурки до тех пор, пока в кабинку не зашел официант. Увидев его ботинки, Саид выпрямился.

– Ваш супчик, – улыбнулся ему паренек. Баклажанчики же поставил на стол молча.

– Поешь, – мягко проговорил Святослав.

Саид снял крышку с горшочка и окунул в него ложку. Варево было густым и ароматным. В животе заурчало.

– Горячо, – пробормотал Саид, попробовав похлебку.

– Подуй, – улыбнулся брат. И Саид вдруг вспомнил, как делал это в детстве. Ему так нравилось дуть на все, что он даже над ложкой со сметаной вытягивал губы трубочкой и выпускал воздух. – Когда-то мой брат…

– Да, дул на все. Ты меня этому научил.

Святослав как будто смутился. Отвел взгляд от лица брата и тут же вперил их в баклажаны.

– Выглядят аппетитно, – сказал он и принялся поедать закуску.

– Она спасла меня, Святослав.

– А? – Брат оторвался-таки от баклажанов.

– Чини. Горничная семьи Глинки.

– Тогда кто сгорел в том сарае?

– Ее сын. Саид.

– Она его спалила, чтобы ты выжил? – с ужасом проговорил Святослав.

– Думай, что говоришь, – вскипел Саид. Водка ударила в голову, и впервые за свою сознательную жизнь он понял тех, кто под хмелем бьет кому-то рожу.

– Эй, спокойно. Я не хотел никого обидеть. Просто не понял… – Святослав потянулся к бутылке.

– Мама была святой женщиной. И если бы я верил в рай, то ни на миг не усомнился бы в том, что она сейчас там.

– От чего она умерла? Молодая такая? Ей от силы было лет пятьдесят.

– Сорок восемь.

– Рак?

– Нет, сердце не выдержало. У мамы проблемы с ним начались давно, я тогда классе в пятом учился. Я слышал, в России есть поговорка – все болезни от нервов, только срамные от удовольствия.

– Если дословно, то триппер.

– Мамина хвороба точно от нервов была.

– Какие ты слова знаешь… Хвороба, надо же. У нас уже никто их не употребляет.

– Я учился русскому на классической литературе. Поэтому многие слова, что употребляете вы, современные россияне, особенно молодые, мне незнакомы. – Саид увидел, что Святослав снова наливает водку, и запротестовал: – Нет, мне хватит, я больше не буду.

– Помянем Чини. У нас принято за упокой души пить. И делают это даже атеисты. Традиция, понимаешь?

Саид тяжело вздохнул. У него еще после первого стакана все внутри полыхало, даже похлебка не помогала, и перед глазами начал образовываться туман… Но традиции есть традиции. Нужно соблюдать.

– Что нужно сказать, прежде чем выпить? – спросил Саид, взяв стакан в руку. Во второй он зажал стакан с соком, чтобы запить водку.

– Сначала встать. – И первым поднялся. Саид последовал его примеру. – Пусть земля тебе будет пухом, Чини, – выпалил он и влил в себя водку.

Саид повторил. И слова, и действия. Потом опустился на диван и стал доедать похлебку. Когда горшочек опустел, Саид вытер салфеткой не только руки, но и лицо. Ему стало жарко – то ли от водки, то ли от похлебки, и пот струился по его телу. Зато желудок успокоился: ни жжения, ни голодного урчания…

– Вижу, поплыл, – услышал он голос брата.

– Да, есть немного, – отозвался Саид.

– Значит, пришло время рассказать тебе свою историю. Начинай…

И Саид начал.

Глава 3

ПРОШЛОЕ…

Маленький мальчик сидел на руках молодой женщины и таращил огромные, полные слез глаза в окно. Он не понимал, куда его везут. Они провели двое суток в поезде, где было жарко, как в топке, где воняло потом, гнильем, рвотой, а людей набилось столько, что были заняты даже третьи, багажные полки плацкартного вагона.

– Чини, я пить хочу, – жалобно проговорил мальчик. Буква «Ч» ему пока не давалась, и это прозвучало как «Тини, я пить хотю…».

– Знаю, Мася, потерпи. Будет остановка, я куплю воды.

– Но я хочу сейчас, – захныкал Мася.

Пожилая женщина, сидящая на боковой полке, протянула Чини эмалированную кружку, в которой было немного воды. На адской жаре всем хотелось пить, и жидкость быстро заканчивалась. Естественно, ее можно было купить в вагоне-ресторане или у проводника, но втридорога. В плацкартах же ехали люди, у которых на счету была каждая копейка. Чини поблагодарила сердобольную старушку и напоила Масю. Жажда мучила и ее, но когда становилось нестерпимо, женщина делала несколько глотков воды из-под крана в туалете. Когда же она дала ее Масе, у того начался понос и рези в животе.

– Хочу к маме, – продолжал капризничать измученный ребенок. – Где она?

– Далеко, но ты скоро ее увидишь.

– Мы едем к ней?

– Да.

– И к Сьяве?

– И к Славе. – Старший брат Максимилиана никому не разрешал сокращать свое имя. Настаивал на том, чтоб его называли Святославом. Но брату позволял, добавляя, что поблажка действует до тех пор, пока малыш не научится выговаривать все буквы. – А теперь поспи.

– Не хочу. Хочу к маме. И пить… Дай мне еще водички.

Чини прижала его головенку к своей груди и стала укачивать. До следующей станции еще полтора часа как минимум. Но поезд еле-еле плетется и может где-нибудь встать. Если это случится, придется идти за водой к хапуге-проводнику. Мальчик все же уснул. Задремала и Чини. Но когда открыла глаза, оказалось, что они стоят среди степи, и ее попытка сэкономить провалилась.

…Саид не помнил тех мучительных трех суток, что провел в дороге. Детская память – короткая. То, как они приехали к родителям Чини и как неприветливо их встретили, тоже из нее выветрилось. Осознавать себя мальчик начал в пять. Он уже был обрезан, отзывался на имя Саид и называл Чини мамой. По-таджикски он говорил лучше, чем по-русски, и был уверен в том, что добрый дед, равнодушная бабка, злая тетка, смотрящие на него свысока кузены – его настоящие родственники. Много лет спустя, когда Саид сидел у кровати умирающей матери, она рассказала ему о том времени. И всю правду о себе.

Она была любимицей отца, Юсупа. Самой красивой и умной из всех его дочерей, а их у него было пять. И только один сын. Последыш. В поселке мужчине сочувствовали. Понимали, как трудно ему будет всех девушек замуж выдать. Каждой нужно приданое собрать. Как минимум ткани, ковры, домашнюю утварь, украшения. Без этого никак, но и с этим могут не взять. Только насчет Чини никто не сомневался, все были уверены, что она точно найдет себе лучшего жениха в округе. На нее многие парни виды имели. В том числе из зажиточных семей. Удачное замужество могло избавить от бедности не только Чини, но и всю ее семью, и отец надеялся на нее. Однако не давил. Когда к дочери посватался сорокапятилетний вдовец, единственным достоинством которого было его благосостояние, и Чини его отвергла, он не стал ее принуждать. Хотя мог бы. Его девочка достойна не только достатка, но и любви. Одного требовал – найти единоверца. Когда Чини училась в педагогическом техникуме, то дружила с русским мальчиком. Он был сыном очень большого человека и мог составить ей прекрасную партию, но Юсуп поставил ему ультиматум – или принимаешь ислам, или забываешь о Чини навсегда…

Мальчик ислам не принял. А уж забыл ли о Чини – поди узнай. Но больше они не встречались.

Когда любимая дочь представила отцу мужчину своей мечты, Искандера, он был разочарован. Хотя избранник Чини на первый взгляд во всем соответствовал представлению об идеальном спутнике. Красивый таджик тридцати двух лет, у которого водились деньги. Он приехал, весь разодетый, на дорогой машине, привез подарков каждому члену семьи и сообщил Юсупу, что имеет серьезные намерения. Но с родителями своими познакомить не мог, поскольку они жили далеко. И о том, чем зарабатывает на жизнь, говорил как-то невнятно. А еще он собирался уехать в Россию и взять жену с собой.

– Мне он не нравится, – честно признался дочери Юсуп, когда она спросила, что он думает о ее женихе.

– Но почему? – удивилась тогда Чини. – Он мусульманин, подходит по возрасту. Ты ведь всегда считал, что супруг должен быть чуть постарше, но не годиться в отцы. Искандер хорошо зарабатывает и мечтает о крепкой семье… И хочет образовать ее со мной, а не с кем-то еще.

– Ты – лучшая, – упрямо проговорил отец.

– Для тебя.

– Не только.

– Да, возможно, в нашем поселке я считаюсь завидной невестой, но он из Душанбе. В столице таких, как я, тысячи. А сотни – лучше меня. Они изысканны, лучше образованны, за них дают большое приданое. Не две подушки и фарфоровый сервиз, как за меня, а квартиры и машины.

– Вот пусть они, столичные, между собой и женятся. А мы тебе хорошего парня в поселке найдем.

– Поздно, папа.

– Ты что, уже отдалась ему? – гневно вскричал Юсуп и замахнулся. Он никогда не поднимал руку ни на жену, ни на дочек, чем вызывал недоумение односельчан, но есть вещи, за которые даже он побил бы.

– Нет, что ты, – поспешила успокоить его Чини. – Я берегу себя, как и положено. Просто если я не выйду за него, то останусь старой девой. Как наша Барфи.

Так звали старшую дочь Юсупа. Старшая его дочь в свои тридцать до сих пор жила с родителями. А все потому, что договорной брак сорвался. Ее еще в колыбели просватали сыну троюродного брата матери. Но когда он вырос, то заявил, что не те времена, чтобы жениться по воле предков и непонятно на ком. В итоге сочетался узами брака с этнической немкой, когда служил в Казахстане, и уехал с ней в Германию. А Барфи осталась верной уговору. Ждала, когда жених одумается… Вот уже восемь лет.

И отцу ничего не осталось, как дать согласие на брак Чини и Искандера. Потому что Чини слов на ветер не бросала.

Была скромная свадьба, на которой со стороны жениха присутствовали только два друга. Зато за Чини заплатили большущий калым. А пресловутые подушки и фарфоровые тарелки жених не взял. Сказал, другим дочкам оставьте.

Молодые уехали в Душанбе спустя сутки. Там провели месяц. Жили на съемной квартире, и обживать ее Чини муж запретил. Как и устраиваться на работу – потому что скоро уезжать.

Весь день Искандер где-то пропадал: занимался делами. Чини ждала его, готовя вкусный ужин и вылизывая до блеска арендованное жилье. Ей было тоскливо, поэтому известие о переезде она восприняла радостно – в Москве она никогда не была. Но, как учитель русского языка и литературы, всегда мечтала об этом. Хотелось познавать культуру и историю, ходить по музеям, галереям, театрам, просто прогуливаться по улицам, наблюдая за людьми и беседуя с ними, пробовать неведомые продукты: маринованные грибы, квашеную капусту, копченые щучьи головы – эти вкусности со смаком описывали в своих произведениях и Толстой, и Гоголь, и Салтыков-Щедрин. Чини составила список мест, которые хотела бы посетить в Москве. Начиная с Третьяковской галереи, заканчивая подвалом, где собирались первые советские панки.

Но ее даже на Красную площадь не отвезли. На московском вокзале сразу пересадили из поезда в поезд и отправили в другой город.

Он тоже был большим, старинным и красивым. И в нем имелся кремль, не говоря уже о музеях и театрах, но Чини не разрешали выходить из квартиры без повода. Повода было два: поход в магазин и доставка пакета с отходами до мусорного бака. Однажды Чини ослушалась и отправилась на прогулку. Всего-то лишь прошлась по пешеходной улице и заглянула в Музей народных промыслов. Но когда возвращалась домой, ее остановила милиция для проверки документов. Когда оказалось, что их при Чини нет, а те, что она имеет, не дают ей права проживания на территории Российской Федерации, она поняла, что муж ее не самодур, который хочет засадить ее в клетку, – он пытается оградить ее от неприятностей.

Прозрела Чини спустя год, когда родился Саид. Мальчика нужно было регистрировать, и супруг сделал это самостоятельно. Взял справку из роддома, паспорт Чини и оформил свидетельство, не подключив к этому жену. Оказалось, у него имеется не просто временный вид на жительство, а российское гражданство. То есть Чини была той самой птичкой в клетке. Пусть и любимой. В том, что супруг обожает ее и не видит рядом с собой никакую другую женщину, Чини по-прежнему не сомневалась. Но она нужна была ему не просто послушной – бесправной.

Чини впервые устроила мужу скандал. Сказала, что если он не позаботится о том, чтобы и она получила легальный статус, то уйдет от него… Вместе с ребенком. Тот пообещал все исправить, но… Обманул. Чини не просто не получила российского гражданства, она осталась и без таджикского паспорта. Муж спрятал его, чтобы она никуда от него не делась, но это выяснилось позже…

Они прожили вместе еще полгода. Чини все еще любила супруга, но уже не доверяла ему. И когда пелена с глаз спала, она поняла, что вышла замуж за преступника. Чем конкретно промышлял Искандер, Чини не выяснила. Склонялась к тому, что наркотиками. Поставлял их из Таджикистана. А может, не только их. Или не их вовсе. Но что легальный бизнес по транспортировке фруктов и овощей всего лишь прикрытие для теневого, это было очевидно. Выходя на базар, Чини разговаривала со своими соплеменниками, что торговали дынями и помидорами, привезенными из Таджикистана. Вкалывая с утра до вечера, они зарабатывали хорошо лишь по меркам Навабада. Тогда как муж Чини всегда был при больших деньгах. Он снимал отличную квартиру, ездил на машине бизнес-класса, одевался в бутиках, пировал в ресторанах (Чини находила в его карманах чеки, визитки, дисконтные карты). На подарки жене и сыну тоже не скупился. У Чини было столько золота, что оно не умещалось в шкатулку. А игрушки Саида занимали половину детской. Пока молодая жена доверяла мужу, она принимала байку об успешной транспортной компании как должное. И когда к благоверному приходили в гости друзья, слыша «на таможне возникли проблемы с товаром», представляла себе ящики с хурмой и коробки с алычой.

Неприятности у супруга начались, когда Саиду исполнилось восемь месяцев. Искандер стал являться домой нервным, закрывался в комнате и постоянно висел на телефоне. Чини подумала было, что у него роман на стороне, но нет. Проблемы были посерьезнее… С товаром на таможне. И еще с кем-то из конкурентов. Муж ничего не объяснял Чини до тех пор, пока в их квартиру не вломились. Хорошо, что никого дома не было. Чини гуляла с Саидом в сквере. Вернулась домой и увидела разгром. Позвонила мужу. Тот тут же примчался. Да не на «Мерседесе» – его сожгли, а на убитой «десятке». Когда Чини собралась вызывать милицию, муж ее остановил.

– Не нужно привлекать к нашей проблеме органы, – сказал он.

– Но в наш дом ворвались! – Чини от одной мысли, что кто-то рылся в их вещах, становилось не по себе. А ведь эти люди могли и подкарауливать их… – Разве не в таких случаях вызывают милицию?

– Я все решу.

– Как?

– Это не твоя забота.

– Я устала быть беззаботной, – твердо заявила Чини. – Объясни мне, что происходит.

– Проблемы у меня, – признался Искандер. Но тут же добавил: – Временные. И я теперь понимаю, что лучше от них скрыться.

– Ты же сказал, что все решишь.

– Да, но позже, когда все немного утрясется…

– Что делать мне?

– Собираться. Мы уезжаем.

– Куда?

– Не могу сказать точно. Как получится.

– Ты хочешь обречь жену и грудного ребенка на скитания?

– Ты все еще ему сиську даешь? – попытался, видимо, отвлечь Чини Искандер. – Пора отучать.

Но Чини не дала себя отвлечь, не обиделась на грубость.

– Мы никуда не поедем, – решительно заявила она.

Тогда Искандер впервые ее ударил. Не сильно, и все же… Побои не только и не столько физическую боль причиняют. Чини всего лишь влепили пощечину, а ей показалось, что в сердце воткнули иглу и она уже никогда не сможет дышать с той же легкостью, что и прежде.

– Немедленно собирай вещи! – рявкнул муж и ушел в кухню звонить.

Чини послушалась, и через час они с минимумом вещей загрузились в машину.

Ехали недолго, где-то час. Остановились в ближайшем к городу селе. Четыре улицы, полуразрушенная церковь, магазин. Дальше – болота. Тихое место. Искандер привел жену, у которой на руках спал Саид, в дом. В нем уже жили люди. Двое мужчин, три женщины и куча ребятишек. Когда Чини только зашла, то не поняла, сколько их. Потом оказалось, пятеро. Все друга Искандера – Хаяда. Он был частым гостем в их доме. Две женщины тоже были его: старшая и младшая жена. Третья – подруга второго мужчины. Его Чини не знала. Но подивилась тому, что с ним русская девушка. Золотоволосая, полная, белотелая, с глазами-плошками голубого цвета, по мнению худой и чернявой таджички, невероятно красивая. Зачем ей скитаться вместе с тем, кто ей даже не муж, а всего лишь сожитель? Нашла бы себе достойного русского парня, родила бы таких же щекастых, белобрысых деток…

Именно с ней, а не с женами Хаяда она подружилась. Звали красавицу Аленушкой, как сказочную героиню. И сообщила она Чини о том, что их мужчины пытались вытеснить дагестанскую наркомафию (то есть муж на самом деле наркотиками занимался – не ошиблась Чини в своих догадках), но потерпели поражение. Сейчас думают договориться с местной. В обмен на защиту предлагают товар по сниженной цене.

Когда Чини немного отошла от шока и все переварила, то поняла, что нужно бежать. Спасать себя и сына. Потому что в конечном итоге мужчин убьют. Дагестанская мафия или русская, неважно. Возможно, милиция. А вместе с ними пострадают женщины и дети. Но у нее нет ни денег, ни паспорта. Свидетельство о рождении Саида тоже у Искандера. Золото, что муж надарил, он же и отобрал. Продать нечего. Но это ладно. Можно у отца попросить помощи. Стыдно, но что делать? Он по всему поселку пройдет, одалживая по малости, но пришлет денег. Только как она их получит, не имея документа?

Замкнутый круг…

Прошла неделя. Мужчины постоянно где-то пропадали, а женщины сидели в доме, ожидая их. Готовили, стирали, смотрели за детьми. Их как будто ничего не беспокоило. Даже Аленушку. Она всем была довольна. Ей нравилось то, что ничего самой решать не надо. Как и работать. В колхозе, в котором она родилась, ее с малых лет заставляли коровий навоз убирать или брюкву прореживать. Как лето, так девочку отправляли на заработки. Чтоб хоть копеечку в дом приносила. И это не считая того, что ежедневно она за курами да гусями ходила и огород поливала, таская воду из колодца. А Аленушке хотелось на мягких перинах лежать да чай с вареньем пить.

Вскоре мужчины уехали. Куда – не сказали. Когда вернутся, тоже. Женщины, довольные тем, что им оставили вполне приличную сумму на расходы, этим и удовлетворились. А Чини не могла сидеть сложа руки, поэтому нашла работу. Через поселок проходила трасса, и по ней, пусть и не сплошным потоком, ездили машины. Кому-то пришло в голову открыть придорожное кафе. Туда-то Чини и устроилась посудомойкой и уборщицей. За труд свой брала ежедневную плату. Малую, да. Но копеечка к копеечке… А там, глядишь, и рубль.

Пока она трудилась, за Саидом приглядывала Алена. Делала она это с удовольствием. Ей нравился сын Чини. Впрочем, как и всем. Он был красивым настолько, что никто не обращал внимания на его капризы. Оба родителя Саида имели привлекательную внешность, но мальчик уродился просто идеальным. Картинка, а не ребенок. Гуляя с ним, Чини всегда привлекала внимание. К ней подходили люди разных возрастов и полов и сюсюкали с малышом. Он улыбался им и мило гугукал, а дома устраивал матери истерики. Чини не сомневалась в том, что растит будущего артиста.

Мужчины отсутствовали месяц. Вернулись сумрачные. Но зато живые. Велели готовиться к очередному переезду. Женщины безропотно взялись за сборы. На которые им выделили три дня.

Чини надеялась, что они вернутся на родину, но нет. Искандер считал, что в России их ждут великие дела, нужно только подождать, когда закончатся неприятности…

Но Чини не верила в это. Уже на следующий день она увидела братков славянской внешности на джипе неподалеку от кафе, в котором работала. Они искали «чурок». У двоих под куртками были пистолеты.

И Чини решилась!

– Я хочу убежать вместе с Саидом, – поделилась она своими планами с подругой.

– Куда? – вытаращила на нее свои голубые глаза Аленушка.

– Не знаю. Все равно.

– Но у тебя же нет паспорта. И свидетельство о рождении Саида у мужа.

– Убегу без документов. В худшем случае меня депортируют.

– А в лучшем? Будешь бомжевать с ребенком? Не лучше ли остаться при муже?

– И попасть под пулю? – резонно заметила Чини. – Или сгореть? Машину уже сожгли, а если и дом запалят? Нет уж. Я могу найти работу в какой-нибудь богатой семье. Буду убираться в доме или следить за детишками. Денег немного попрошу, главное, чтоб кров и еду нам с Саидом предоставили. Со временем восстановлю документы…

– Я не решилась бы на такое, – призналась Аленушка.

– Родишь ребенка и поймешь, что главное – это защитить его.

– И когда ты собралась бежать?

– Завтра, когда мужчины уедут, – поделилась своими планами Чини. – Я сейчас соберу все необходимое и перенесу в кафе, чтобы выйти налегке, как будто погулять с Саидом. Прикроешь меня?

– Конечно, подруга.

Тем же вечером, когда Чини вернулась домой, муж встретил ее ударом кулака в челюсть. Когда она упала, Искандер пнул ее в живот. Затем еще раз и еще…

– Тварь, – прорычал он. – Сына решила у меня украсть? – Очередной удар пришелся по спине. – Сука!

Краем глаза Чини увидела Аленушку. Она не то чтобы была довольна, но и расстроенной не выглядела. Просто стояла и смотрела на то, как избивают ее «подружку». Она сразу положила глаз на красавца Искандера и все думала, как увести его от жены. И Саида она любила. Своих детей после трех абортов, последний из которых был сделан на дому, Аленушка иметь не могла, а очень хотела. И вот судьба дала ей шанс! Теперь у нее и мужчина шикарный, и красавец сынок.

Больше Искандер супругу не бил. Перевернув на спину, плюнул в лицо и ушел в комнату. Чини потеряла сознание, а когда очнулась, в доме никого не было.

Она попыталась встать, не получилось. Поползла. Дышала с трудом и выла от боли. Смогла выбраться из дома, но на этом ее силы иссякли…

Чини выходила соседка. Ее куры сбежали, она пошла искать их, а наткнулась на бесчувственную девушку с окровавленным лицом. Подняла на руки, она крупной женщиной была, и к себе в дом отнесла. И вовремя! Потому что в ту же ночь в дом бандиты ворвались. Никого не найдя, разозлились. Побили окна, снесли двери. Попадись им Чини под горячую руку, неизвестно, чем бы для нее все обернулось.

Оклемавшись, Чини вернулась к работе. Теперь она в кафе круглосуточно находилась. В нем и спала, а больше негде. Там-то ее и встретил Иван Глинка.

Он ехал в машине к себе в загородный дом, пил кофе, ел пиццу. Увлекся и не заметил собаку, перебегающую дорогу. К счастью, в последний момент успел затормозить. Пес остался жив. Но кофе выплеснулся на рубашку, а пицца шлепнулась на штаны. Увидев кафе, Иван затормозил возле него, чтобы посетить туалет и там привести себя в относительный порядок.

Его как раз мыла Чини. Увидев, что приключилось с мужчиной, она сбегала за водкой.

– Я за рулем, – обалдело проговорил он. Ладно, ему предлагают снять стресс спиртным, но почему в туалете?

– Залить нужно пятна на брюках. Вы салфеткой сначала отряхните их, потом водку нанесите.

– Спасибо, – поблагодарил ее Глинка.

– А рубашку вам лучше снять, я ее замою, пока кофе не въелся.

– Да пес с ней, – махнул рукой Иван.

– Красивая, жалко, – жалостливо сморщила смуглое личико Чини.

Иван коротко рассмеялся, но рубашку снимать не стал, у него полон шкаф их. Потом расплатился за водку и купил сердобольной барышне огромную коробку конфет.

– Как зовут тебя, красавица?

– Чини.

– И что означает?

– Фарфор.

– Тебе идет. Ну, пока, фарфоровая куколка.

И уехал к себе. А через неделю вернулся, чтобы забрать Чини к себе в особняк.

* * *

Ей было хорошо в имении Глинки. К ней с душой относился не только хозяин Иван, но и хозяйка Клементина. И все равно Чини страдала. Она тосковала по сыну и переживала за него. Ее отрадой стал сын Ивана и Клементины Максимилиан. Он был младше ее Саида. И ничем на него не походил – ни внешностью, ни характером, но она потянулась бы к любому мальчишечке… А этот еще был и очень славным. Не таким, как ее сын. Тот, чуть не по его, закатывал истерики, кидался игрушками, плевался кашей, этот был само спокойствие. Если Саида Чини в будущем представляла артистом, то Максимилиана философом.

Госпожа Глинка собиралась нанять для него няню, но, видя, как замечательно с ее сыном справляется горничная (с педагогическим образованием), решила, что обойдутся и без нее. А чтобы Чини не перетруждалась, работая по дому, ей в помощь наняли еще одну женщину.

С тех пор как девушка покинула Таджикистан, она не видела родных. Но поддерживала с ними связь. Регулярно писала письма, а звонила редко – дорого. Тем более телефона в доме Юсупа не было, только у соседей.

О своих неприятностях Чини родне не сообщила. Даже о том, что Искандер отобрал у нее сына и скрылся, умолчала. Ее послания были радостными, оптимистичными и насквозь лживыми. Ей было стыдно признаваться в том, что она выбрала в мужья самого неподходящего мужчину. Не послушалась отца… дура! Уж лучше бы за вдовца пошла… Он вскоре после отъезда Чини женился на одной из ее сестер. И она была если не счастлива, то довольна. Растила его ребятишек от первого брака, своего родила…

Чуть меньше трех лет провела Чини в доме Ивана Глинки, когда ей позвонил отец – она оставила ему номер на экстренный случай. Испугалась. Подумала, что с кем-то из близких беда приключилась. Но нет, все были живы и здоровы. А звонил отец, чтобы передать «привет» от Искандера.

– Сегодня телеграмма пришла от муженька твоего. Просил он меня с тобой связаться и номер телефона передать. Записывай.

– Сейчас, только ручку поищу… – Она забегала по дому с трубкой радиотелефона.

– Что ж ты не сказала, что не вместе вы? – горестно спросил отец. – Врала зачем-то…

– У нас временные трудности. Все наладится.

– Временные? Ты мне этот номер оставила два с половиной года назад, а Искандер его не знает.

– Все, нашла, – не стала вдаваться в объяснения Чини. – Диктуй.

Когда цифры были записаны, Чини тут же хотела отключиться, чтобы набрать их, но пришлось минуты три заверять отца в том, что у нее все хорошо. Когда их прервали (Юсуп звонил с телеграфа), она торопливо ввела номер. Ей не ответили. Повторила звонок через пять минут, опять тишина. Чини весь вечер бегала к телефону, пока не довела себя до истерики. Она рыдала в кладовке, когда в нее заглянул Святослав.

– Что тут за потоп? – спросил парень. Чини неплохо к нему относилась, хотя, по ее мнению, он был слишком дерзок со взрослыми. Особенно с матерью. Ей Святослав тоже грубил и мог довольно жестко разыграть, но Чини когда-то работала в школе, а потому знала, что мальчишки зачастую так демонстрируют свою симпатию. А что старший сын Ивана к ней неровно дышит, можно было не сомневаться.

– Я не могу дозвониться до мужа, – всхлипнула Чини и швырнула на пол скомканную бумажку с номерами телефонов.

– Так он же у тебя объелся груш, – удивился Святослав. – Или нет?

– Передал через отца свой номер, а сам трубку не берет, – призналась Чини.

Святослав подобрал бумажку, развернул.

– Это номер сотового. Ты как его набирала?

– Как написано.

– Надо было восьмерку подставить. – Он вынул из кармана широченных джинсов мобильник. – Держи, звони.

Но трубку снова не взяли. Чини приготовилась излить очередную порцию слез, но Святослав встряхнул ее.

– Не ной, прошу! Тоже мне трагедия…

– Ты ничего не понимаешь. Мой сын у него.

– Да знаю я твою историю, – пробурчал он. – Твой муж ни от кого не скрывается?

– Не знаю. Возможно.

– Боится незнакомых номеров. Надо написать эсэмэс. Сообщить, что это ты. Сейчас, – с этими словами Святослав быстро набрал текст. И уже через минуту раздался звонок от Искандера.

Говорили недолго. Муж сказал, что хочет увидеться. Назначил встречу на завтра. Место выбрала Чини – в кафе, где она когда-то работала. Оно все еще существовало.

– Спасибо тебе огромное, Святослав, – проговорила Чини с чувством. – Что бы я без тебя делала?

– Покажи сиськи – и будем в расчете, – ухмыльнулся подросток.

В этом был весь он, Святослав Глинка.

На следующий день Чини на автобусе доехала до нужной остановки, зашла в кафе, заказала чаю. Потом еще и ватрушку – Искандер опаздывал. Явился он через полчаса. Сразу увел Чини из кафе и усадил в машину. Не «Мерседес», но и не развалюха – приличная тачка. Одет муж тоже был хорошо. А золота на нем стало еще больше, даже во рту оно поблескивало. Но выглядел Искандер плохо. Обрюзг и постарел. Набрякшие под глазами мешки говорили о том, что он много пьет.

– Как Саид? – первое, что спросила Чини.

– Нормально.

– Я думала, ты привезешь его.

– Он простыл, температурит.

– У тебя есть фото? – с волнением спросила Чини.

Муж достал бумажник, а из него снимок. Саид стал еще красивее. Только мало вырос и был очень худеньким.

– Ты что, его не кормишь? – ахнула Чини. – Посмотри, какие у него ручки… Как веточки. И щечки впали.

– Накормишь его, – хмуро проговорил Искандер. – Это не буду, то не буду.

– Когда я смогу его увидеть?

– Об этом я и хотел… – Он тяжело вздохнул. – В общем, понял я, что нехорошо поступил с тобой. Да и с ним… Ребенку нужна мама, а не какая-то там… тетя.

– Ты все с Аленушкой?

– Та русская шлюха бросила меня, – прорычал Искандер. – Променяла на совладельца сельхозрынка.

– А ты ждал верности от женщины, которая из одной койки прыгнула в другую, да еще выпихнув из нее законную жену?

– Не надо морали мне читать… – огрызнулся Искандер. – А то передумаю.

– Молчу, – испугалась Чини.

– Завтра у меня дела. Давай послезавтра я тебе привезу Саида. Где ты живешь?

– В деревне Приозерье.

– Это где имение Ивана Глинки?

– Да. Я работаю у него горничной.

– А он не будет против ребенка?

– Не думаю. Он очень хороший. Но если откажет, я уеду с Саидом домой.

– Хорошо, договорились, – кивнул Искандер. – Только давай встретимся не на глазах у всей деревни.

– Что, опять тебя кто-то ищет? – поинтересовалась Чини.

Муж тяжело посмотрел на нее и ничего не ответил.

– Ладно, когда въедешь в деревню, сверни с главной дороги в лес. Есть накатанная колея, не ошибешься, – теперь уже Чини диктовала условия. Пусть незначительные, но все же. – Доберешься до речки, увидишь заброшенный амбар. Возле него я буду тебя ждать.

На том и порешили.

Вернувшись в имение, Чини первым делом бросилась к хозяйке. Заливаясь счастливым смехом, сообщила ей о том, что муж надумал вернуть ей сына.

– Это просто замечательно! – порадовалась за нее Клементина. – У Маси появится друг-ровесник.

– То есть вы не против, что я привезу Саида? – осторожно переспросила Чини.

– Конечно, нет.

– А хозяин?

– Чини, – улыбнулась Клементина, – мой муж обожает детей. И тебя. Но особенно меня, поэтому, даже если он заартачится, я всегда смогу его уговорить.

– Можно я возьму пару выходных? – окончательно осмелев, попросила Чини. – Хочу походить по магазинам, выбрать игрушки, какую-то одежду для сыночка. Да и себя порадовать. Я не тратила деньги, что вы мне платили. Пора шикануть.

– Тогда я тебе еще и премию дам, – радостно сказала Клементина. – Гулять так гулять!

* * *

Утром следующего дня Чини отправилась в город в таком потрясающем настроении, в каком не пребывала очень и очень давно. Она сходила на художественную выставку, прогулялась по кремлю, поела в «Макдоналдсе» (давно мечтала), потом отправилась в торговый центр, а не на рынок и накупила подарков Саиду. Но не забыла и о себе. Спасибо Клементине за премию! Благодаря ей Чини смогла приобрести брючки, блузку и ботинки на каблучке.

Она так увлеклась прогулками и покупками, что последний автобус в Приозерье пропустила. Переночевала у женщины, что ее выходила – до поселка, в котором они когда-то обитали с Искандером, Саидом, Аленушкой и прочими, доехала на последней маршрутке, дальше никак… Та была рада гостье.

Вернувшись в имение, Чини узнала страшную новость – похищен Мася. За него требуют выкуп в три миллиона долларов. Сумма огромная, но Глинка собрал ее в срок и повез в указанное место.

Как бы Чини ни переживала за своего воспитанника, но о своем сыне не забывала. Ей не терпелось поскорее воссоединиться с ним. Поскольку в доме творилось что-то невообразимое, она просто ушла, никому об этом не сказав. Дорога до амбара занимала где-то минут двадцать. Но Чини шла дольше, потому что перла с собой все подарки. Они решила отвезти Саида в дом женщины, у которой ночевала. У Глинки сына похитили, а она своего приведет? Нет, не время. Нужно подождать Масиного возвращения.

На сей раз Искандер не опоздал, а приехал раньше. Вышел из машины и сразу направился к жене, сидящей на пакете с детскими вещами, в обнимку с плюшевым зайцем и с роботом в руке. По его лицу Чини поняла – что-то не так.

– Ты не привез Саида?

– Привез. Он в машине спит.

– Слушай, планы немного изменились, – проговорила Чини. – Я хочу с сыном сейчас поехать в поселок, где мы когда-то жили. Там женщина есть хорошая, соседка наша бывшая…

Искандер не слушал. Шарил по карманам, что-то доставал.

– Вот свидетельство о рождении Саида, – прервал ее муж. – Твой паспорт. И немного денег. Больше нет, прости… – Он сунул Чини документы и несколько купюр. – Отвезти тебя никуда не могу. Мне нужно срочно уезжать из области.

– Во что ты опять вляпался? – спросила Чини.

– Не твое дело. Пошли, заберешь сына.

Он чуть не бегом бросился к машине. Распахнув заднюю дверку, Чини склонилась над спящим ребенком. Тот был бледен, как будто сильно нездоров.

– Саид все еще хворает? – всполошилась Чини.

– Да, но уже идет на поправку.

– Не похоже…

Искандер взял Саида на руки и передал его Чини.

Он оказался таким легким! Мася был бутузом. Его десять минут потаскаешь и устаешь. А Саид как пушинка.

– Что с ним?

– Не знаю, – пожал плечами Искандер. – Им Алена занималась. Когда она уходила от меня, он кашлял. Потом перестал. Я решил, что выздоровел. Но температура не проходит уже несколько дней.

– Ты даже к врачу не обращался?

– Вызывал на дом. Он прописал парацетамол. Я давал.

– Он еле дышит, – дрожащим голосом произнесла Чини.

– Нет, – замотал головой Искандер. – Он просто тихо спит. Покажи его семейному доктору своих хозяев. Уверен, он быстро его поставит на ноги.

Это были последние слова Искандера. Произнеся их, он запрыгнул в машину, хлопнул дверью и уехал.

Чини постояла некоторое время, глядя на удаляющееся авто. Она была в ступоре.

«Встряхнись, встряхнись, встряхнись!» – мысленно приказывала себе она, но оставалась неподвижной.

Саид завозился. И беззвучно заплакал – скривил свой маленький ротик и сморщился. Это и заставило Чини встряхнуться. Она потрогала лоб сына. Холодный. Температура упала до тридцати пяти. Заботливый отец перекормил ребенка жаропонижающими. И что теперь делать? Бежать в усадьбу, вызывать «Скорую помощь».

Чини, прижав сына к груди, припустила в сторону дома, но тут услышала хрип. Его издавал ее малыш. Она остановилась, взглянула на него…

Глазки Саида закатились, и он замолк.

Чини поняла, что ее сын умер.

Она попыталась сделать ему искусственное дыхание и массаж сердца, но это не помогло.

Пульс так и не появился.

Вдруг до нее донесся слабый писк. Это тоненько плакал маленький ребенок. Чини едва от счастья не умерла, решив, что этот звук издает ее сын, но нет…

Он доносился из амбара.

Строение это хоть и было заброшено давным-давно, оставалось крепким. Возводилось оно еще до революции зажиточными крестьянами. Двери и окна в нем были заколочены, но Чини смогла отодвинуть одну из досок и заглянуть внутрь.

В амбаре было темно, поэтому она ничего не увидела. Но плач услышала явственнее.

– Эй, малыш, – позвала Чини. – Где ты?

Ответа не последовало. А плач стих.

– Не бойся, я тебе помогу…

– Чини? – раздался детский голосок.

– Да, да, это я… – Ее имя было произнесено через «Т», и она поняла, что внутри амбара Мася. – Подойди к двери, я за ней. Можешь это сделать?

Горький плач был ей ответом.

– Успокойся, малыш, я сейчас приду за тобой.

Оторвав доску, едва державшуюся на ржавом гвозде, Чини пролезла внутрь амбара. Саид все еще был на ее руках. Она никак не могла заставить себя оторвать его от своей груди.

Максимилиана Чини нашла быстро. Он был помещен… В клетку-переноску для собаки. В такой хозяева возили к ветеринару своего пса Герцога. Мальчик лежал в ней, свернувшись калачиком. Судя по мутным красным глазам, был напичкан каким-то снотворным.

И Чини решилась. Она положила на землю своего мертвого сына, которого не успела спасти, и бросилась на помощь чужому.

– Кто тебя притащил сюда, солнышко?

– Не знаю… – По грязной мордашке потекли слезы, оставляя белые бороздки на щеках.

– Сейчас я тебя выпущу. Только найду, чем сбить замок.

Но она не обнаружила ничего подходящего и тут вспомнила про робота. Он дорогой, железный. Да еще с выдвигающимся оружием, базукой и мечом. Чини бросилась за ним, но Мася, видя, что она уходит, залился плачем. Она хотела вынести клетку, но та была зафиксирована цепью.

Чини достала из кармана большой чупа-чупс, приготовленный ею для Саида. Масе такие вещи не покупали. У него выступал диатез от сладкого, а всякая химия вызывала зуд.

– Знаешь, что это? – спросила Чини. Мальчик мотнул головой. – Устройство, которое спасет Землю. Его надо держать во рту до тех пор, пока не останется одна палочка. Не выплевывать, не разговаривать, не плакать. И я доверяю эту волшебную вещь тебе. Ты должен держать ее во рту, пока я хожу за роботом. Он будет спасать Землю после тебя. Справишься?

Мася замотал головой. Но Чини уже развернула конфету, после чего засунула мальчику в рот.

Когда она вернулась, он сосредоточенно сосал чупа-чупс.

Чини сбила замок. Открыла клетку. Мася выбрался из нее и тут же бросился на шею своей спасительнице. Он несколько раз обмочился и обкакался, пока находился в амбаре. Чини переодела его в вещи сына. Сунула ему зайца и робота. Собралась уводить… Как услышала тяжелые шаги.

Уже стемнело, но луна не показалась, и Чини не смогла рассмотреть человека, подошедшего к амбару. Она поднесла ко рту вытянутый указательный палец, призывая Масю к молчанию. Но он спасал Землю, и это было лишним.

Вдруг… Вспышка.

Чини припала к щели между досками. И увидела горящий факел. Он летел на нее. Чудом сдержав крик, женщина отпрянула. Света стало больше. Огонь разрастался. Он охватил пожухшую траву, росшую за амбаром, затем перелез на стены. Чини понимала, что, если ничего не предпримет, они с Масей сгорят. Она схватила мальчика и бросилась к лазу. Но он вырвался. Вновь забрался в клетку. Чини решила, что он от шока совсем перестал соображать, но ребенок просто забыл свою игрушку – пистолет. С которым тотчас вернулся. И продолжил спасать мир. А заодно и себя – для чего шустро пополз рядом с Чини.

Женщина и ребенок смогли выбраться из горящего здания. И сползти с откоса.

– Чини, все! – закричал Мася, вытащив изо рта палочку.

– Умница, малыш, – переводя дыхание, улыбнулась Чини.

Огонь разрастался. Его всполохи освещали берег. Чини силилась рассмотреть того, кто устроил поджог, но не могла – мешало пламя. Тут до нее дошло, что сама она как на ладони. Сверху видно лучше, и если поджигатель заметит ее, а главное, Масю, то все напрасно… Его добьют. А заодно и ее.

– Солнышко, нам нужно уходить отсюда, – зашептала Чини, схватив ребенка в охапку.

– Домой?

– Нет, не домой.

– Но почему?

– Те нехорошие люди, что заперли тебя в амбаре, могут быть там. – Чини знала, что мальчик пропал, гуляя по территории усадьбы. Значит, кто-то из приближенных к семье был соучастником преступления. К тому же собачья клетка как две капли воды похожа на ту, в которой возили к ветеринару Герцога. Его так и не вылечили, пес скончался, а переноска перекочевала в кладовую. – Хочешь прокатиться на автобусе?

Мальчик радостно закивал. Его всегда возили на автомобиле представительского класса, а он хотел на бензовоз и в автобус. А как его завораживала мусорка…

У Чини было мало времени на раздумье. Решение нужно было принимать в мгновение. До усадьбы далеко, и путь небезопасен, до остановки десять минут. Если идти вдоль реки, их никто не заметит. У Чини есть деньги, они доедут до города, там сразу отправятся в милицию. В деревне, конечно, есть участковый, но он беспробудно пьет и вообще человек ненадежный.

Тогда она еще не понимала, что собирается сделать…

Осознала лишь тогда, когда в городе уже отправилась не в милицию, а на той же автостанции, до которой добралась, пересела на автобус до Москвы. А через семь часов в поезд, следующий до Душанбе, при этом купив билет не в кассе – их там просто-напросто не было, – а у какого-то спекулянта.

Аллах отнял у Чини Саида, но взамен дал Масю.

Чини спасла его, а он спасет Чини.

Она поклялась себе, что больше не впустит в свою жизнь, а значит, и в лоно, мужчину. Значит, у нее больше не будет детей. Она посвятит себя Максимилиану. Да, Чини не даст ему того, что смог бы дать Иван Глинка… Но с другой стороны, она уже сделала больше, чем он, – сохранила ему жизнь. Имея целую толпу охранников, Иван не уберег своего беззащитного маленького Масю от беды. Так где вероятность, что сможет сделать это впоследствии? Разве что поместит его в клетку, пусть не собачью, а золотую…

С Чини Максимилиану будет лучше и безопаснее!

Убедив себя в этом, она забралась на подножку поезда и отправилась в свою новую-старую жизнь.

* * *

В родном доме Чини не были рады. Но, естественно, приняли. Выделили для них с Масей отдельную комнату, для чего пришлось потесниться. Замуж вышли только две из сестер. Барфи, у которой сорвалась свадьба, и Зеда, самая младшая, остались при родителях. И если первая гордилась тем, что хранит верность жениху, который от нее отказался, и несла свою девственность как знамя, то вторая, косоглазая и заикающаяся, давно с ней рассталась, надеясь хотя бы удовольствие от мужчин получить. На супружество не рассчитывала, но от секса не отказывалась. Бывало, сбегала из дома, чтобы провести часок-другой с кем-то из парней. Возвращалась довольная. Барфи тут же доносила на нее матери, и та била ее, но Зеде все было нипочем.

Единственный сын Юсупа тоже не стал папиной отрадой. Был ленивым, инертным. Ни работать, ни учиться не желал. А вот вкусно покушать – да. Поэтому разъелся до ста двадцати килограммов.

Юсуп тащил на себе троих детей, а тут еще одна доченька нагрянула. Да не одна, с ребенком. Бесспорно, он был рад тому, что она жива-здорова, но два лишних рта – это много.

– Другие в Россию за длинным рублем ездят, – вслух рассуждала Барфи, желая, чтоб ее услышала Чини. – А наша сестренка мало того без гроша вернулась, так еще без золота и одежды. А мы читали ее письма и помним, как она хвалилась своей сытой жизнью.

Пока дело касалось ее, Чини помалкивала. Все сказанное Барфи было правдой. Вместо того чтобы помочь семье, она ее объедает. Но когда сестра начала цепляться к Масе, все изменилось. Как-то Чини услышала следующее:

– Мама, ты все еще веришь ей? Думаешь, от мужа родила? Да ты посмотри на этого мальчишку. Метис он.

– Вроде на Искандера похож, – отвечала мама. – Хотя я плохо его помню.

– Нет, он хоть и черненький, но не наш. Языка не знает, пипирка необрезанная и имени своего не признает. Не хочет быть Саидом. Масей себя называет. Нагуляла Чини его. За это ее муж и выгнал. А теперь мы ее ублюдка кормим…

Тут Чини и сорвалась. Выскочила из-за угла и отхлестала сестру по губам. Потом взяла Масю, который играл с роботом и пистолетом, на руки и ушла.

В никуда…

Денег не было. Продать – нечего. Разве что кольцо обручальное да крестик Маси, но много ли за это дадут? Но оказалось, вполне прилично. В кольце бриллиант, а крестик, как выяснилось, не из серебра был изготовлен, а из платины. Уехали в город, где Чини училась. Там остались знакомые.

…Неприкаянными Чини и Саид Гарифовы оставались до тех пор, пока не пришло известие о смерти Искандера. Чини связь с отцом не теряла, и он сообщил дочке о том, что ей осталось наследство от него. Зная мужа, она не ждала несметных сокровищ. Не ошиблась. Ей досталась комната в коммунальной квартире, правда столичной, машина и те личные вещи, что не растащили. Все продав, Чини смогла купить часть дома в Навабаде. Там Мася-Саид пошел в школу, и его первой учительницей стала мама.

Они жили у черты бедности, но не перешагивали через нее. Как мог, помогал Юсуф. Приносил баранины, что-то чинил в доме, садик во внутреннем дворике обихаживал, потому что дочь с внуком не знали, как это делать. Чини оставалась его любимицей. И Саид ему нравился больше остальных внуков. Хотя он был согласным со старшей дочкой – не Искандер его отец. Но вопросов Чини Юсуф не задавал. Принимал ее версию.

Дед скончался на глазах Саида. Они вместе ковырялись в земле, смеялись над чем-то… И тут Юсуф замолчал. Потом схватился за сердце и упал лицом вниз. Инфаркт миокарда. Мгновенная смерть.

Его дочери так не повезло…

Чини занемогла после похорон. Но взяла себя в руки и сделала вид, что у нее все хорошо. Несколько лет Чини строила из себя здоровую. Когда стало невыносимо, пошла на обследование. Сказали, нужна операция по замене сердечного клапана. Бесплатно такие не делают, а денег взять негде.

Чини пришлось уйти с работы, а Саиду бросить институт. Он поступил в него играючи. На бюджетное отделение престижного лингвистического факультета. И не сомневался, что восстановится так же легко, когда закончатся семейные неприятности. Он не знал всей правды и думал, что Чини скоро поправится. Но она угасала…

Понимая, что осталось недолго, она и раскрылась Саиду.

Рассказала все, без утайки. В мельчайших подробностях.

– Ты прости меня, сынок, за то, что поломала твою жизнь, – прошептала она, закончив исповедь. – Ты мог бы сейчас жить как принц…

– Ты спасла меня, – твердо сказал Саид.

– Да, но не вернула родителям. Обрекла на страдания и их, и тебя…

– Я счастлив быть твоим сыном.

– Тебя же били, я знаю. Обзывали ублюдком – моя старшая сестра не заткнула свой поганый рот даже после того, как я отхлестала ее по губам. Ты такой же, как я, скрытный. Поэтому не жаловался, но я видела раны на твоем теле. Тебе так нелегко пришлось…

– Что нас не убивает – делает сильнее. Фридрих Ницше. Благодаря тебе я знаю, кто это… – Саид ревел, как маленький ребенок. Когда его обзывали ублюдком и закидывали камнями, он только орал от боли и бессилия, но не плакал. – И вся моя жизнь… Я живу только благодаря тебе.

Чини вытирала его слезы своей слабой рукой.

– Когда я умру, найди свою настоящую семью. Я записала все, что помнила об Иване, Клементине и Святославе. Блокнот с информацией в моих личных вещах. Сейчас, в век Интернета, добыть информацию нетрудно.

– Постой, – встрепенулся Саид. – Но если мои биологические родители богаты, то они могут помочь нам. Давай отыщем их, напишем… Попросим денег. Для них это копейки. И у тебя будет новый сердечный клапан!

– Когда они узнают правду, то возненавидят меня, – вздохнула Чини. – Дай мне спокойно умереть.

– Не дам. Я хочу, чтоб ты жила.

– Устала я, сынок… – едва слышно проговорила Чини. – Посплю, – с этими словами она закрыла глаза.

Саид поцеловал маму в лоб и, достав из ее ящика блокнот с записями, отправился в сад, где был лучший сигнал, чтобы через мобильный Интернет поискать в сети родню. Но связь была ни к черту. Постоянно обрывалась. Однако Саид все же смог найти Святослава Глинку, успешного бизнесмена. Его не было ни в одной из общедоступных социальных сетей, и написать ему не получилось, но это ерунда. Есть юридический адрес его фирмы, значит, найти брата он сможет.

Желая поделиться радостью с мамой, Саид прервал свои интернет-изыскания и вернулся в дом, но…

Чини была уже мертва.

Глава 4

Бориса Хренова многие боялись. У него был грозный вид, громовой голос и репутация сурового человека. Таковым он и являлся. Но был справедлив. Не самодурствовал. Прежде чем карать, выслушивал защитные речи и проверял факты.

У Бориса была крупнейшая в городе охранная фирма под названием «Витязь». Штат огромный. Каждого нанятого лично не проверишь. Поэтому случались осечки – принимали и неблагонадежных. Они своими действиями портили имидж фирмы, чем выводили Хренова из себя. Он годами нарабатывал репутацию, а из-за одной паршивой овцы…

Одна такая сейчас стояла перед Хреновым, понурив голову. Если точно, то был баран. Глупый мужик, водящий на закрытый объект, который охранял, телок. Дома – жена, дети. Гостиницу снимать денег жаль. А ночью на объекте никого. В твоем распоряжении комната отдыха. И вахту нести не скучно, и тратиться не надо на апартаменты. Так бы и жил счастливо «баран», если б в его смену из лаборатории сверхтоксичное вещество не пропало. Началось расследование, и хоть оно и доказало непричастность охранника (и женщины, что была у него в ту ночь), его непрофессионализм был замечен и отмечен. За это Хренов увольнял без сожаления. Но и уволить можно по-разному. Кого просто отпустить, а кого в черный список занести. Тот, кто в этот список попадает, не найдет себе нормальной работы. В магазин охранником устроится, и то если повезет.

«Баран», что стоял перед Борисом, был явным кандидатом на вылет, но Хренов пока не мог решить, какие санкции к нему применить: просто лишить выходного пособия или еще и права на последующее трудоустройство.

– Борис Аркадьевич, не губите, – проблеял мужик. – Знаю, накосячил, но…

– Понять тебя и простить? – рявкнул Хренов. – Как коллегу твоего… этого… как там его? Картавого? Из телика?

Проштрафившийся охранник сжался, когда Борис навис над ним. Он был невысок, а Хренову до двух метров не хватало трех сантиметров. И массой он превосходил подчиненного. Причем мышечной, а не жировой. Пятидесятипятилетний Борис имел практически идеальное тело. Спортом занимался регулярно, да не в зале, а на улице и в любую погоду. Он бегал, подтягивался, приседал. Можно сказать, проходил, как когда-то в армии, полосу препятствий. Регулярно он проводил соревнования среди своих ребят и поражался тому, какой хилой стала молодежь. На первый взгляд бравые парни, с кубиками пресса и внушительными «банками», а ни настоящей силы в них, ни выносливости, фактура одна. А он ведь брал на работу только тех, кто прошел армию…

Тут распахнулась дверь, и в кабинет влетела помощница Хренова, Мария. Она была очень молода, еще не окончила институт, невероятно собою хороша, и все считали, что Борис не просто так принял на работу сопливую студентку и либо спит с ней уже давно, либо начал, когда взял под свое крыло. На самом же деле Маша не только не являлась его любовницей, она даже не рассматривалась в этом качестве. Бориса не привлекали «дочки», тянуло к зрелым женщинам, ровесницам. Мария же устраивала его как личный помощник. Да, неопытна, но легкообучаема, сообразительна, энергична, отлично знает компьютер, умеет ладить с людьми, в том числе с боссом. Зная, как Хренов не любит многословных людей, Маша умудрялась докладывать обстановку одной фразой. Сейчас же она превзошла саму себя и уложилась в две буквы:

– ЧП.

– Где?

– В деловом центре.

– Что там случилось?

– Почту откройте, я вам отправила файл. – Мария покосилась на проштрафившегося охранника. – Проводить посетителя к выходу?

– Да, будь добра. – Борис протянул руку к компьютерной мыши. – И позвони в отдел кадров, скажи, чтоб приняли от этого гражданина заявление об уходе по собственному желанию.

– Спасибо, Борис Аркадьевич, – выдохнул охранник с облегчением.

– Но зарплату за месяц не получишь. Ты оштрафован. Все! – и так зыркнул, что мужик как ошпаренный к двери понесся, боясь, что Хренов передумает.

Маша вышла вслед за ним. Борис остался один и стал смотреть короткий ролик, явно снятый на мобильный. На нем один из его охранников сбивает с ног какого-то бомжа, а потом валяет его по брусчатке. Оба кричат, но слышно плохо – мешает шум, доносящийся с шоссе.

Хренов, поглядывая на экран, достал телефон. Всех ребят, что отвечали за безопасность в деловом центре, он не знал, но не того, что был запечатлен на камеру. Олега Панкратова он лично привел к себе в фирму. Он был сыном лучшего друга Бориса. Парень служил в горячей точке, вернулся травмированным. Никому не рассказывал, через что прошел там. Он вообще мало общался с родителями, хоть и жил с ними под одной крышей. На заработанные на войне деньги купил машину, стал на ней в такси работать. Через полгода сорвался и избил клиента, который, будучи в состоянии сильного алкогольного опьянения, обмочился в салоне. Избил жестоко. Чтобы под суд за это не попасть, пришлось машину продать и заплатить пострадавшему. После этого были депрессия и попытка суицида. Родители отправили Олега на реабилитацию. Благо для таких, как их сын, имелись бесплатные клиники. Парню помогли, он пришел в норму, и Борис взял его к себе. Сделал одолжение другу. Первый год держал на расстоянии от людей, отправлял на охрану складов или строительных объектов. Но Олег ни разу не прокололся. Поэтому Борис перевел его в бизнес-центр. Охраняли его лучшие из лучших, поскольку платили ребятам более чем хорошо.

Набрав номер Олега, Хренов стал ждать, когда ему ответят.

– Дядя Боря, привет, – услышал он.

– Здорово. Знаешь, что я сейчас смотрю?

– Нет, – через паузу ответил Олег.

– Запись того, как ты метелишь бомжа у бизнес-центра. На ютьюбе нашел, прикинь? Поздравляю, ты стал звездой Интернета.

– Я сейчас все вам объясню…

– А раньше, мать твою ети, ты этого сделать не мог? – взревел Хренов. – Сразу после того, как натворил дел? Нас же общественные организации сейчас загнобят, раздуют в прессе шумиху…

– Позвольте все объяснить.

– Да и так все ясно. Опять сорвался?

– Вовсе нет. Я проявил бдительность, и только. Никакой агрессии. Парень не пострадал.

– Да ты его размазал по тротуару.

– Он выглядел подозрительно, вел себя так же. А еще имел при себе пистолет.

– Да ну? Тогда почему мне еще не пришел отчет о происшествии?

– Оружие оказалось ненастоящим, хоть и выглядело реалистично. Меня попросили замять этот инцидент.

– Кто?

– Святослав Глинка. Он директор фирмы, занимающей целый этаж в нашем здании…

– Я знаю, кто такой Святослав Глинка, – перебил его Хренов. – А какое он имеет отношение к избитому тобой бомжу?

– Тот назвался его братом…

Рука Бориса, державшая телефон, дрогнула, и аппарат его едва не выпал.

– Его брат погиб в возрасте трех лет, – смог выдавить из себя он.

– Глинка так и сказал. Но парень, по документам Саид Гарифов, утверждал, что он смог выжить.

– Гарифов? – переспросил Борис. Он знал эту фамилию!

– Именно. Я запомнил. На всякий случай. Как серию и номер паспорта.

Хренов схватился за мышь, чтобы промотать видео еще раз. Нажав «плей», впился глазами в экран.

– Надеюсь, Глинка не поверил лжебрату?

– Он был настроен скептически, но согласился на разговор. Некоторое время Святослав и Саид беседовали в конференц-зале, потом ушли.

– Куда?

– Мне не доложили, дядя Борь.

– Ладно, понял.

Хренов отключился и прогнал запись еще раз. Но на ней не видно лица поверженного Олегом парня. Да и тело его тонет в огромной куртке. Понятно, что худенький – шея тонкая. И совсем не агрессивный. Защищается, не пытается нанести удар. Кричит только…

Прибавив звук, Борис услышал: «Святослав Глинка! Мне нужен Святослав Глинка. Я должен с ним поговорить!»

Хренов вскочил со стула, прошелся по кабинету, снова сел…

Максимилиан Глинка – Мася – жив?

Нет, такого не может быть!

Иван Глинка стал первым солидным клиентом охранного предприятия «Витязь». До него Хренову приходилось иметь дело с рыночными торгашами, ларечниками, мелкими рестораторами и оптовиками. Глинка же был птицей высокого полета. Бывший комсомольский лидер, он вовремя перестроился и стал учредителем банка. Вскоре его филиалы открылись не только в городе, но и в области.

На момент, когда Хренов заключил договор с Глинкой, у Ивана был только один ребенок. Святослав. Максимилиан появился через три года. С обоими он познакомился много позже, как и с супругой Ивана. Ее звали Клементиной. Но для своих она была Тиной. Однако госпоже Глинке очень нравилось ее нестандартное имя, и она желала, чтоб ее дети носили такие же. Поэтому в семье сначала появился Святослав, а потом Максимилиан. И Иван не спорил, он обожал свою жену. Присмотрел ее, когда Клементина еще в школе училась, в выпускном классе, и на торжественных линейках вместе с мальчиком и еще одной девочкой вышагивала с комсомольским знаменем. Они поженились, когда девушке исполнилось восемнадцать, а спустя год у них появился сын.

Святослава Хренов узнал, когда тот уже был подростком. Длинный, сутуловатый, с острыми локтями и проблемной кожей, парень был олицетворением всех «прелестей» переходного возраста. Но его угловатость и воспаленные прыщики на лбу – ерунда по сравнению с особенностями характера, появившимися в период переходного возраста. Борис не знал Святослава до этого, но, по словам его матери, мальчишку будто подменили. Он стал просто отвратительным. И с этим Хренов не стал бы спорить. Ему приходилось общаться с тинейджерами, включая собственного сына, но все они были ангелами по сравнению с отпрыском Глинки. И не то чтобы Святослав творил что-то из ряда вон выходящее: принимал наркотики, дрался, мучил животных… Нет, ничего подобного. Он просто всех презирал! Всех без исключения, даже близких, и не считал нужным это скрывать.

Родители очень переживали по этому поводу. Особенно отец. Его Святослав побаивался и вел себя с Иваном более-менее нормально. Доставалось доброй и безгранично любящей матери – большую часть презрения сынок выливал на нее. Тина пыталась наладить отношения, но чем больше предпринимала попыток, тем сильнее отдаляла от себя Святослава. Ему хотелось, чтоб его оставили в покое. Все, включая младшего брата. Максимилиан, Макс, Мася, или Маленький Будда, тянулся к Святославу, но тот намеренно избегал его. Но улизнуть не всегда удавалось. И тогда старшему брату приходилось терпеть объятия и поцелуи младшего. И, глядя на ребят, Борис думал, что Святослав намеренно корчит страдальческую гримасу, не желая показывать, как дорог ему Мася.

– Борис Аркадьевич, – услышал Хренов голос секретаря. Оторвав взгляд от монитора, на котором застыли три фигуры – Саида, Олега и подошедшего к ним Святослава, переместил его на Марию, стоявшую в дверях. – Вы только не нервничайте, хорошо?

– Что, еще один мой охранник стал звездой Интернета?

– Хуже.

– Хорошо предупредила, что мне нервничать нельзя, а то я сейчас волосы на себе рвал бы.

– Хотела бы я на это посмотреть, – усмехнулась Мария. Хренов два раза в месяц проходился машинкой по своему черепу, и на нем сейчас был короткий седой ежик. – Почта пришла.

– И?

– Вам доставлено ОСОБЕННОЕ письмо.

Хренов застонал.

– Будете читать или выбросить?

– Давай его сюда.

Мария прошла к столу и положила на него конверт.

– Хотите, я вам чайку с травками заварю? Успокаивает.

– Нет, спасибо. Я уезжаю. – Борис сунул письмо в карман. – Это прочитаю позже.

– Вернетесь сегодня?

– Не могу сказать точно. Позвоню.

И, достав из ящика ключи от машины и бумажник, покинул кабинет.

Авто, на котором ездил Хренов, было, мягко говоря, не новым. Финансы позволяли его сменить, но Борис относился к своему «крузаку» 1995 года выпуска не как к средству передвижения, а как к боевому товарищу. Он спасал Бориса от многих погонь и вместе с ним страдал в перестрелках. Поэтому Борис не избавлялся от своего автомобиля, а чинил его и красил. Благо в прошлом веке машины на совесть делали, и «крузак» доставлял своему хозяину немного хлопот.

Хренов забрался в салон, устроился на чуть потертом кожаном сиденье и распечатал письмо.

Оно было от жены…

Бывшей. С которой Хренов развелся еще в девяностых.

Ее звали Верой. Борис познакомился с ней в поликлинике. Он проходил медкомиссию, она принимала кровь на анализ. Миниатюрная брюнеточка заинтересовала Хренова. Ему всегда нравились дюймовочки, и темные волосы привлекали больше светлых. «Я не джентльмен», отшучивался он, когда друзья спрашивали, почему среди его пассий нет ни одной блондинки.

Вера и Борис стали встречаться и вскоре поженились. Родился сын, через четыре года – дочка. Со стороны – нормальная семья, даже образцовая. Но Борис не ощущал себя счастливым в браке. Чего ему в нем не хватало, он не мог определить. Решил, что просто не рожден для семьи. Провозгласил самого себя одиноким волком и отправился на войну.

Отсутствовал долго. Вернулся поседевшим, похудевшим, нервным – изменившимся, но не другим, как думала жена. Попросил развода. Вера не дала. Сказала: «Ты пока не в себе, отойди, потом все обсудим». Борис знал, что не передумает, но спорить не стал. Через три месяца он вернулся к разговору о разводе, но супруга сообщила о том, что беременна. Хреновы сексом занимались всего раз после возвращения Бориса с войны, но его было вполне достаточно для того, чтобы зачать ребенка. Уходить от беременной женщины – верх непорядочности, и Борис остался. Вера была счастлива. Она во что бы то ни стало хотела сохранить семью. Поэтому выдумала свое интересное положение. А следом – выкидыш. И осложнения после него. Больную Борис тоже не бросит, ему не позволит совесть.

Так бы, наверное, и жили, не узнай Борис правду. Спасибо за это дочери. Девочка в него пошла – совестливой была. Покрывала маму год, а потом не выдержала, отцу рассказала о том, что его за нос водят. Вера, как оказалось, семейный совет собрала. Усадила перед собой детей и поведала им о своих планах. Просила подыгрывать. Дочке сразу эта идея не понравилась, а сыну – да. Он хотел жить в полной семье, даже если она только на вид благополучная… В мать пошел парнишка.

Борис ушел от жены и подал на развод. Вера и в суде боролась за придуманное ею же семейное счастье. На первом заседании рыдала и умоляла дать мужу шанс одуматься, не забыв упомянуть о его военном прошлом и двух контузиях. На втором – предъявляла финансовые претензии. На третьем, когда Борис официально отказался от всех прав на имущество, их развели.

Из здания суда Хренов выходил под градом проклятий. Вера бежала за ним и кричала, кричала…

Даже сыну стало за нее стыдно. И он увел мать. А доча подскочила к отцу и чмокнула в щеку. Она была на его стороне.

Это был последний раз, когда он видел сына. Мать запретила детям встречаться с отцом. Мальчик послушался. А девочка – нет. Она тайком приезжала к Борису на съемную квартиру. Жарила ему оладушки, то ванильные, то кабачковые, то банановые, или кексы пекла, с изюмом, цедрой, курагой, и с довольной мордахой смотрела, как папа ест. Когда она выросла и получила специальность технолога пищевого производства, Борис открыл для нее кондитерскую. Сыну тоже пытался помочь с малым его бизнесом, но тот не желал иметь никаких дел с отцом-предателем. В итоге разорился, захандрил, ладно, хоть не запил.

В мать он пошел не только характером… Верины психические отклонения также ему по наследству достались. Хотя Борис где-то читал, что передаются они обычно дочерям. Той же Вере от бабушки… счастье прилетело. Бабушка в психушке умерла, хотя могла бы в тюрьме – привлекалась, и не раз. Женщиной она была неопасной. На врагов своих (которые виделись ей повсюду) не бросалась с пеной у рта, чтобы вгрызться в глотку, но закидывала их фекалиями. Или оставляла кучи под дверью.

Веру в конечном итоге тоже закрыли. И сделал это сын. Они жили вместе, и терпеть женщину, чье расстройство прогрессировало, становилось ему все труднее. Любимое чадо отправило родительницу в лечебницу. Но считало, что во всем виноват Борис. Он довел мать до помешательства. У себя же самого пусть уже взрослый, но ребенок отклонений не наблюдал. Хотя то, что ему всюду мерещились то агенты вражеской разведки, то инопланетяне, то суккубы, говорило о многом. Сын же видел в этом свою избранность. Называл себя то магом, то экзорцистом, то мессией. Не работал. Таскался по кастингам, пытаясь попасть на какое-нибудь шоу экстрасенсов. Ни на одно не взяли. А когда сын устроил представление с изгнанием бесов на городской площади, был бит «одержимыми». Борис просил сестру присматривать за ним и передавал через нее деньги. Экзорцистам тоже нужно кушать.

Где сейчас находился его отпрыск, Борис не знал. Сын два года назад уехал на Алтай и за это время не подал ни одной весточки…

Тогда как Вера не оставляла бывшего мужа без внимания.

В дурдоме она провела уже пять лет. Иногда ей становилось лучше, и можно было бы забирать на время, но у дочки появились дети, два пацана, рожденные с разницей в десять минут, разве к ним приведешь умалишенную? Вера, будучи в более-менее здравом уме, понимала это. Но в периоды обострений изливала проклятия на головы мужа и дочери. Первому писала, второй звонила…

Борис покрутил в руках конверт, раздумывая над тем, вскрывать его или нет. С первыми Вериными посланиями он знакомился. Думал, может, надо лекарства какие привезти или другим чем-то помочь. Небольшую вину он за собой чувствовал. Нормально же жили. Не хуже, чем многие. А он ушел, толком не объяснив почему. А не объяснил, потому что не мог. Разлюбил? Так и не любил никогда, Вера просто нравилась, и, поскольку забеременела, Борис, как честный человек, повел ее под венец. Другую нашел? Нет, не нашел. Жена изменила? И такого не было. Вера блюла себя, верно ждала с войны. Еще держала дом в чистоте, замечательно готовила и выглядела отлично. Чего же не хватало Борису?

Много позже он понял, чего… ЛЮБВИ!

Хренов нашел ее в конечном итоге. Но на его чувство не ответили. И он, уже не по своей воле, оставался одиноким волком по сей день.

…Решительно разорвав конверт, Борис завел мотор. Он намеревался встретиться со Святославом Глинкой. Человеком, который избавился от Хренова как от какого-нибудь старого, пропитанного неприятными запахами и заселенного клопами дивана, едва вступил в права наследования.

Глава 5

Ольга стояла у окна со стаканом молока в руке и смотрела на сад. Весной он выглядел не так роскошно, как летом, когда на многочисленных клумбах распускались цветы, но все равно глаз радовал. Лично Оле особенно нравилась в нем простота. Никаких тебе альпийских горок, фонтанов, фигур, вырезанных из деревьев, – всего того, что имеется в садах при богатых домах. Ухоженные растения и только. За ними следит Павлик. Он же занимается огородом. В нем не только грядки, но и три теплицы. В одной растут огурцы и кабачки, в другой – томаты и перцы, в третьей – ананасы. Последние не вызревают, и их не то что есть, на украшения нельзя пускать, но Павлик не желает сдаваться и возится с ними уже который год.

В тот момент, когда Оля допила молоко и собралась отойти от окна, он появился из-за угла дома с ведром в руке. Пошел обрабатывать стволы так и не зацветших яблонь каким-то чудо-составом. Павлик работал при доме с того момента, как он был построен. Он являлся родственником хозяев, и они пригрели его. Это случилось, когда Павлик был совсем молодым человеком, сейчас же садовник разменял пятый десяток. Но выглядел максимум на тридцать пять. Статный, симпатичный, с гладким лицом и волнистыми русыми волосами без единого седого, он производил приятное… первое… впечатление. Помнится, когда Олю с ним познакомили, она подумала: «Какой красавчик». И подивилась тому, что Павлик живет на территории усадьбы, куда работникам категорически не разрешается приводить посторонних. Никого, включая ближайших родственников, не говоря уже о любовниках или любовницах. А так как в отпуска он не ходит, а выходной берет раз в месяц, то можно сделать вывод, что у него нет никакой личной жизни. Или он тайком встречается с горничной или поварихой, но шашни между прислугой тоже были под запретом. Да, Павлик находился на особом положении, и его не выгнали бы, если б это вскрылось, но его пассию – легко. Однако когда Ольга узнала садовника чуть лучше… совсем чуть… то поняла, что он не совсем нормальный. Проще говоря, дурачок. Как она потом узнала, Павлик не родился таким, а стал после тяжелой травмы головы. Его сильно избили, и парень (ему было семнадцать) пробыл в коме две недели. Врачи думали, умрет, но Павлик выжил. И тело его быстро зажило, а вот мозг так и не восстановился.

Ольга решила распахнуть окно, чтобы в помещение влетел аромат цветущей вишни. Жаль, ее было немного в саду, поскольку после нашествия тли выжило всего шесть деревьев. Павлик любил растения, ухаживал за ними, но в силу, а точнее, слабость своего ума не понимал, как это лучше делать. Верил в любую, даже самую дурацкую рекламу, в итоге… яблони не плодоносили, а ананасы не вызревали. Зато цветы, которые нуждались только в регулярном поливе, цвели пышным цветом.

Когда Оля открыла окно, толкнув обе створки, в комнату ворвался ветер. С самого утра было тихо, а к обеду он разыгрался. И на небе появились облака.

– Погода портится, – услышала Оля. – Завтра будет ливень. Привет, Павлик, – поздоровалась она с садовником. Створки громыхнули, и звук привлек его внимание. – Зато тебе завтра грядки не поливать.

– Зальет все. Лета не будет.

– А синоптики обещают затяжную жару.

– Врут, как всегда, – отрезал Павлик и потопал к яблоням, что-то бурча себе под нос.

Он постоянно разговаривал сам с собой. Еще с растениями. И с птицами, которых он прикармливал, чем раздражал хозяина. А вот людей сторонился. Чужих особенно. Когда в дом приезжали гости, Павлик скрывался в своей комнате и отсиживался там, пока они не убирались восвояси. Он ждал этого, не спал, даже если компания задерживалась до утра, и, едва она скрывалась за воротами, выбегал в сад, чтобы проверить, не осквернили ли его. С остальной прислугой Павлик тоже мало общался. Но все же в диалоги вступал. А к Оле проникся как-то сразу. Ей он жаловался на неплодоносящую яблоню и невызревающие ананасы. На тлю. На кротов и медведок. На погоду, как сегодня. А еще он приносил ей лакомства с огорода. Пупырчатые огурчики, молодую зелень, клубнику, завернутую в лист лопуха, растреклятые ананасы…

Другая на месте Ольги подумала бы, что он в нее влюбился. Но она знала – это невозможно. Даже дурачки, а может, особенно они, не влюбляются в уродин…

А она была чудовищно некрасива.

Нет, Ольга не страдала каким-то редким генетическим заболеванием, отражающимся на внешности, не имела приобретенных изъянов, типа сломанной челюсти, носа, разорванных губ. Она просто родилась некрасивой. И нисколько не изменилась с возрастом в лучшую сторону. Гадкий утенок не превратился в прекрасного лебедя.

У Оли были очень крупные черты и узкое, вытянутое лицо с острым, почти треугольным подбородком. Глаза, нос, рот едва умещались на нем. Плюс ко всему у нее были оттопыренные уши. Не спасали макияж и удачная прическа, тем более волосы не поражали густотой. Когда Оля надеялась хоть что-то в себе изменить, намеренно полнела. Ела гамбургеры, запивая их газировкой, но отрастила только безобразный живот, а лицо как было худым, так и осталось. Никаких тебе милых щечек и округлившегося подбородка, только на талии складка жира толщиной в спасательный круг…

Оля забралась на подоконник, сожалея о том, что налила себе маленький стакан молока. Она сейчас еще выпила бы. Дел у нее на сегодня было немного, и хотелось насладиться этим днем. Тем более завтра погода испортится. Павлик никогда не ошибался. Ему бы в Гидрометцентре работать.

– Оля, ты где? – донесся голос из глубины дома. Он принадлежал горничной Фатиме.

– В кабинете.

– Тебе Святослав Иванович звонит.

Ольга тут же спрыгнула с подоконника и пулей кинулась в кухню, именно там она оставила свой сотовый. Добежать успела до того, как звонок оборвался.

– Слушаю, – выпалила она, поднеся телефон к уху.

– Где тебя носит, Оля? – недовольно спросил Глинка. Он привык к тому, что те, кому он звонит, берут трубку после первого гудка.

– Извините, я была на втором этаже, а телефон оставила на первом.

– С собой носи, на то он и мобильный.

– У вас для меня поручение, Святослав Иванович?

– Нет, я хочу заняться с тобой сексом по телефону! – рявкнул Глинка. – Естественно, поручение. Приготовь флигель к приему одного гостя. И поскорее.

– Весь или одну из комнат во флигеле?

– Весь.

– Как скоро он должен быть готов?

– В наикратчайший срок. Желательно уложиться в два часа.

– Но там сто двадцать квадратов с кухней, боюсь, на то, чтоб привести в порядок все помещение, понадобится целый день.

– Оля, я тебе хорошо плачу?

– Более чем.

– Тогда постарайся меня не разочаровать и выполни поручение.

На этом господин Глинка разговор закончил.

Ольга работала у него чуть больше двух лет. Он называл ее экономкой, она же предпочитала другое слово – домоправительница. В ее подчинении находились горничная, повариха и разнорабочий. Охранники и Павлик отвечали лично перед хозяином. Когда Оля нанималась, думала, что в доме живет большая семья, а иначе зачем столько прислуги. Но оказалось, что в нем обитает один человек. Да, у него бывают гости, но не так часто. По мнению Ольги, домашние заботы мог взять на себя один человек. Многофункциональный. Который и приготовит, и приберет, и за покупками съездит. А если унитаз засорится или дверь с петель слетит, всегда можно вызвать «мужа на час». Но Глинка так не считал. Он не доверял приходящей прислуге и не желал, чтобы женщина, драящая его туалеты, еще и готовила. А покупки, оплату счетов, свои личные вещи и контроль за всем происходящим в доме он мог доверить только человеку с хорошим образованием. Таковым стала Оля, окончившая с красным дипломом Государственный университет управления.

– Фатима! – крикнула Оля. – Ты мне нужна.

– Я в гостиной, подоконники мою, – ответила та.

– Сильно грязные?

– Совсем нет, но ты же знаешь Святослава Ивановича.

– Брось. У нас сверхзадача.

Ольга сполоснула стакан из-под молока, поставила его в сушилку. После этого выглянула в окно и посмотрела на флигель. Два этажа, четыре комнаты, плюс ванная с туалетом и кухня. И это не считая балкона. Возможно, Фатима и одна справилась бы за два часа, если б флигель использовался хотя бы раз в пару месяцев. Но в нем никто не останавливался даже на ночь вот уже год, с момента грандиозной вечеринки по случаю подписания контракта с китайцами. Тогда народу было столько, что троих особо пьяных гостей в бане разместили. Но сейчас дом пустовал, и в нем были три свободные спальни, в которых царил порядок. Почему же Глинка велит подготовить практически заброшенный флигель? Да еще для одного человека?

– Вы чего раскричались? – услышала Оля за спиной. Обернувшись, увидела повариху Оксану, красивую черноволосую женщину лет сорока, с пышными, но аккуратными формами, которым позавидовали бы порномодели.

– Аврал, – коротко ответила Оля. – Возможно, и твоя помощь потребуется.

– Будут гости? Нужно что-то приготовить?

– Гости будут, да. Но насчет еды Святослав Иванович никаких распоряжений не давал.

– А что хотел?

– Чтоб за два часа подготовили флигель.

– За два? – это уже Фатима подала реплику. – Он что, совсем ку-ку? Там все в пыли. Надо не только все вылизать, шторы, белье поменять, начистить ручки, кухню подготовить.

– И балкон. На нем наверняка грязь, листья, дерьмо птичье.

– Я не успею.

– Помогу. Как и Оксана.

– Нет, Олечка, – запротестовала повариха. – Если у нас гости, я должна заняться едой. Даже если Святослав Иванович ничего о ней не говорил.

– Будет всего один человек.

– Где один, там и несколько. Иначе комнату велели бы подготовить, а не флигель. А если помощники нужны, позовите Андрея. – Андреем звали мастера на все руки, или «разнорабочего», как его должность указывалась в ведомости – он и Оля были официально устроены. В отличие от Фатимы и Оксаны.

Обе были нелегалками. Работали, можно сказать, за жилье и питание. Получали мало, но рады были и этому. Обе подворовывали, и Оля об этом знала. Но пока повариха с горничной не наглели, она закрывала глаза на мелкое крысятничество. Как и на то, что Оксана крутит шашни с мастером на все руки. Обе женщины справлялись со своими обязанностями на пять с плюсом. Но в этом не было Олиной заслуги, когда она пришла сюда, Фатима и Оксана уже работали.

– Давайте хотя бы все вместе сходим во флигель и оценим масштаб бедствия, – сказала Ольга. – Нам лишние зоркие глаза тоже не помешают.

Повариха спорить не стала, и три женщины направились к выходу.

* * *

– Кажется, все, – выдохнула Фатима, утерев пот со лба. Она ввалилась в кухню, бросив на пороге пылесос и ведро с тряпками и губками. Благо воду из него она вылила до этого.

– Мы молодцы, – слабо проговорила Оля. Она взяла на себя кухню и так устала, натирая плиту, перемывая посуду, отчищая невесть откуда взявшийся жир на ручках гарнитура, что руки подрагивали от напряжения, а ноги гудели. – Но в два часа не уложились, – констатировала она, глянув на экран телефона.

– И занавески не везде сменили, только обрызгали. – Фатима подошла к раковине, включила воду и попила прямо из-под крана. – А кто гость?

– Мне не сказали.

– Мужчина или женщина?

– Не знаю, говорю же.

– Странно все как-то…

– Согласна. Пойдем чайку выпьем.

Забрав ведро и пылесос, Фатима с Олей вернулись в дом. Пока первая убирала свои орудия труда, вторая ставила чайник. Оксаны в кухне не было, но о ее недавнем в ней пребывании говорили ароматы. Пахло жареным мясом и специями. Оля сняла крышку со сковородки. На ней оказались котлеты из рубленого телячьего фарша с зеленью. А в духовке доходила грудинка. Святослав Иванович магазинные деликатесы не ел. Колбасы, даже самые дорогие, отвергал. Но мясные бутерброды любил. Поэтому Оксана постоянно готовила для Глинки то карбонат, то язык, то печеночный рулет. Запекала, остужала и нарезала. Получалось не просто хорошо… Превосходно, идеально, совершенно… Перфекто! Именно так отозвались о мясных деликатесах синьорины Оксаны итальянские партнеры Глинки, гостившие у него пару дней.

– Приехал! – услышала Оля за своей спиной. Обернувшись, увидела Оксану. Она была в униформе с фартуком, точно в такой же, что и Фатима носила, но волосы ее оказались влажными. То ли Оксана только что принимала душ, то ли занималась любовью.

– Святослав Иванович? – решила уточнить Оля.

– Да. Машина только что въехала в ворота. Пойдем посмотрим, что там за важный гость такой.

– Ага. – И, забыв о чайнике, Ольга поспешила за поварихой.

Из кладовки, услышав разговор, выскочила Фатима. И присоединилась к товаркам.

Они стояли на крыльце, когда «Ауди» Глинки затормозила возле него. Первой открылась водительская дверь, и из салона выбрался незнакомый женщинам парень.

– Кто это? – шепотом спросила Оксана у Оли.

Та пожала плечами. Краем глаза заметила Павлика. Он шел из огорода и нес в руке маленький недозрелый ананас.

Парень из «Ауди» тем временем прошел к одной из задних дверей и открыл ее. Из машины показался Святослав Иванович. Оля даже про себя называла его так, хотя это было смешно – ведь он ее ровесник.

– Эй, приятель, просыпайся, – крикнул Глинка, склонившись над дверью. – Приехали.

– Вам помочь? – обратился к нему водитель.

Святослав отмахнулся от него и стал тормошить того, кто спал в салоне. Потом плюнул и выволок его.

– Это тот самый гость? – разочарованно протянула Оксана.

И Оля ее понимала. Она тоже думала, что к ним заявится какой-то очень солидный дядя. Возможно, важная тетя. Но не мальчишка. Да еще пьяный…

– Павлик! – это Святослав заметил садовника. – Иди сюда. – Тот бросился к Глинке. – Отнеси парня во флигель. Девочки, – это уже Оле, Оксане и Фатиме, – помещение готово?

– Да, – коротко ответила экономка, она же домоправительница. – Удобнее всего будет положить гостя в комнату рядом с кухней.

– Слышал, Павлик?

– Лучше я его наверх отнесу, там окошки классные. – Садовник легко поднял на руки пьяного парня. – А кто это?

– Неважно, тащи.

Пьяный парнишка, с одной ноги которого свалилась кроссовка, обнажив не очень чистую ступню, приоткрыл глаза. Несколько секунд они ничего не выражали, но вдруг в них появилась какая-то искра.

– Павлик, – пробормотал он, улыбнувшись. – Я тебя узнал.

Садовник замер.

– Мася?

– Это я, – еще шире растянул губы парень и обвил руками шею Павлика.

Глава 6

Борис Хренов подкатил к воротам и посигналил. Из будки охраны показался паренек в камуфляже. Совсем зеленый, лет двадцати двух. Фигура прекрасная, прокачанная в спортзале: мышцы так и играют под одеждой. А тыльные стороны ладоней гладкие, без шрамов. Ясно, что паренек никогда всерьез не дрался.

– Чего тебе? – непочтительно спросил он.

– Позвони хозяину, сообщи, что приехал Борис Хренов.

И охранника как подменили!

– Тот самый? – с трепетом проговорил он.

– Не понял?

– Владелец «Витязя»?

Борис кивнул.

– Да вы легенда!

Это, конечно, было преувеличением, но Хренов был первым, кто смог обеспечить безопасность бизнесменам, осмелившимся пойти против бандитов. Собрал своих боевых товарищей-афганцев, основал «Витязь» и вступил в войну с братвой, крышующей его клиентов. На ней многие пострадали, включая самого Бориса. Его дважды пытались убить, но оба раза он чудом выживал. В память о тех временах у него остались на теле шрамы, а в голове титановая пластина. Человек, построивший дом, возле которого Хренов сейчас стоял, Иван Глинка, был одним из его первых клиентов.

– Так ты позвонишь? – спросил Борис у паренька-охранника.

– Да, да, конечно, сейчас, – и скрылся в своей будке.

Через минуту ворота разъехались.

Хренов въехал на своем «Лендкрузере» на территорию усадьбы.

Иван Глинка купил участок еще до того, как Борис начал на него работать. Он был огромным, невероятно живописным, с соснами, березами, прудом. На нем при желании можно было бы построить небольшой коттеджный поселок. Земля тогда была не особо дорогая. Не везде, но в обычных деревнях, пусть и близких к городу. И Иван Глинка, мечтающий о родовом поместье, приобрел сразу три гектара (ближайшие земли скупил чуть позже). Вскоре начал строить дом. И возвел в наикратчайшие сроки. Да добротный, а не как сейчас многие собирают, как конструктор «Лего». Правда, дизайн у здания был так себе. Супруга Ивана, Клементина, училась на архитектора два года. Едва забеременела первенцем, взяла академический отпуск, да так и не восстановилась в институте. Но когда супруг задумал грандиозное строительство, вспомнила о былых амбициях и вызвалась сделать проект. Иван не возражал. Он души не чаял в своей женушке. В итоге построил дом по ее проекту, и если бы не флигель, он напоминал бы обычную двухэтажную хрущевку, но с высоким крыльцом и нелепыми мини-балконами. Сама же Клементина считала, что ее творение лаконично и изысканно и напоминает Ливадийский дворец. Борис видел его воочию, когда бывал в Крыму, и не находил никакого сходства имения Глинок с летней резиденцией Романовых, но держал мнение при себе. В отличие от Святослава. Этот мальчишка, когда семья переехала за город, только вступил в пубертатный период и был дерзок, остер на язык, задирист. И, конечно же, имел на все свое мнение, которое, как подростку казалось, самое правильное. Творение матери он считал убожеством. О чем сообщал ей при любом удобном случае. И добавлял, что, если б ему дали волю, он перестроил бы все к чертям…

И вот прошло двадцать лет, а дом все тот же!

Да, он подновлен, и к нему пристроена терраса… И вместо парка, который пыталась разбить Клементина, обычный, можно сказать, деревенский сад…

Но дом, к чертям, не перестроен!

Борис остановился у крыльца. Заглушив мотор, вышел из машины.

– Я тебя помню, – услышал Хренов и обернулся на голос.

Увидел мужчину. В рабочем комбинезоне, резиновых сапогах и соломенной панаме с обтрепанными полями. По ней Хренов его и узнал.

– Павлик? – решил уточнить Борис. – Ты все еще тут живешь?

Дурачок кивнул. Он почти не изменился. Как и его головной убор. Именно в нем Павлик приехал из деревни. Он набедокурил там. Столкнул, играючи, какого-то мальчишку с обрыва, тот повредил позвоночник, и мать парня, сестра Ивана Глинки, обратилась за помощью к брату. Тот дал денег семье пострадавшего и приютил племянника. Как считалось, на время. Но прошло два десятилетия, а он все тут…

– Мася вернулся, – сообщил Павлик.

– Где он сейчас?

– Спит, – и махнул рукой в сторону флигеля.

– А Святослав?

– А я не сплю, – донеслось до слуха Бориса. – Здравствуйте. Проходите в дом. – Хозяин поместья показался на крыльце. Он был одет по-домашнему, в треники, свободную футболку и шлепанцы. Борис обратил внимание, что размер ноги у Святослава с детских лет так и не увеличился.

Хренов поднялся по ступеням, подошел к Глинке и пожал ему руку.

– Не ожидал вас увидеть после стольких лет, – проговорил тот.

– Ничего, что я вот так… как снег на голову?

– О, сегодня такой день, – хмыкнул Святослав. – Снежный.

Хозяин провел Бориса в дом, усадил на диван в гостиной. Внутреннее его убранство тоже разительно не изменилось. Добавились какие-то современные вещи и только. Борис сделал вывод, что наследник империи Глинки дорожит воспоминаниями о тех временах, когда родители были живы.

– Вас зовут Борис? – обратился к Хренову Святослав.

– Точно.

– Простите, но я имя ваше забыл. Хорошо, фамилия запоминающаяся.

– И с ней хреново жить, – скупо улыбнулся Борис. – Я слышал, как вы говорили это, будучи подростком.

– Извините меня за это.

– Нет, вы были правы, Святослав. Мне много пришлось носов разбить, чтоб меня не обзывали Хреном.

– И как же вас обзывали в итоге?

– Гестапо.

– Тоже ничего хорошего.

– Согласен.

– Что привело вас ко мне?

– Охрану бизнес-центра осуществляет моя фирма. Мне доложили об инциденте… – Борис выжидательно посмотрел на Святослава, предполагая, что тот вступит в диалог, но Глинка молчал. – А сейчас Павлик сообщил мне, что Мася вернулся… Это правда?

– Вроде того.

– Этого не может быть, – решительно возразил Борис. – Я лично выносил его трупик с пепелища.

– Детские останки, вы хотели сказать. В те времена никто не проводил диковинных генетических экспертиз. Но сейчас это норма. Поэтому я завтра отправлюсь в лабораторию вместе с братом. Будем считать его братом до тех пор, пока анализ не докажет обратное. И выясню правду.

– Но откуда он взялся?

– Из Таджикистана. Его спасла и воспитала Чини, она работала у нас горничной, но вы ее вряд ли помните…

О, как он ошибался!

Борис не просто помнил… Не забывал ее все эти годы…

Он увидел ее впервые на ромашковом поле. Чини сидела посреди него и плела венок. Маленький Мася носился рядом, гоняя стрекоз. Все это происходило на территории усадьбы, которая, как успел заметить Хренов, сейчас стала меньше (половину земли Святослав продал либо за ненадобностью, либо нуждаясь в средствах). Борис подумал, что перед ним хозяйка, госпожа Глинка. И подивился тому, что его работодатель взял в жены таджичку. Пусть и самую прекрасную на свете! Иван был помешан на чистоте крови. Расистом не являлся, но считал неправильным смешение рас.

Пока Борис справлялся со своим потрясением, Чини доплела венок и водрузила его себе на голову.

– Мася, посмотри, – крикнула она мальчонке. – Красивая я?

– Васееее…

Он знал мало слов, и большая часть из них входила в лексикон брата… «Ваще» употреблялось Святославом чаще остальных.

Но об этом всем Борис узнал много позже. А то, что перед ним горничная, – совсем скоро.

Чини, почувствовав взгляд, подняла голову и широко улыбнулась Хренову. Он воевал в Таджикистане и знал, какими бывают красавицами местные женщины, но эта… Чини была не просто хороша, хотя и это тоже: персиковая кожа, высокие скулы, аккуратный носик, глаза как две вишни… Она будто светилась изнутри… Как дорогой фарфор, поднесенный к свету. Не зря ей дали имя Чини.

– Госпожа Глинка, – обратился к девушке Хренов. – Разрешите представиться…

– Госпожа Глинка? – расхохоталась она, запрокинув голову. Венок с нее тут же упал, и это развеселило ее еще больше. – Я горничная, Чини. А Клементина Романовна в доме.

– А меня зовут Борис. Я отвечаю за безопасность господина Глинки. – Хренов посмотрел на мальчика, который внимательно следил за взрослыми. Он был темненьким и черноглазым, и Борис решил, что Чини его мама. Мысль свою он тут же озвучил и вызвал очередной приступ смеха:

– Нет, это младший сын хозяев.

– Я Мася, – представился мальчишка и протянул Хренову свою ручонку для рукопожатия.

– Вы ему нравитесь, – заметила Чини. – Обычно он с посторонними ведет себя настороженно.

– Хочешь, пацан, на плечах моих прокатиться? – Тот закивал и радостно прокричал: «Дя!»

Но перед тем как усадить ребенка, Борис помог Чини встать. Она оказалась легонькой и маленькой. Гиганту Хренову до плеча едва доходила. Он вполне мог усадить Масю на одно плечо, ее на другое и нести их не то что до дома – до города…

– Так вы помните нашу горничную или нет? – услышал Борис голос Святослава и встряхнулся. Он унесся так далеко в прошлое, что растворился в нем.

– Да, конечно. Очень милая девушка. Но как ей это удалось?

– Если вам действительно интересна эта история, я расскажу. Мне не помешает мнение со стороны.

– Я весь во внимании.

Но начать рассказ Святославу не дали. В гостиную вбежала симпатичная черноволосая женщина в униформе и с обидой проговорила:

– А что же вы, Святослав Иванович, гостя к столу не пригласите? Я такой вкуснятины наготовила, а вы не едите.

– Тебя кто просил это делать? – вскинул одну бровь Глинка. – Я?

– Нет, но сказали, гости будут. Вот я и расстаралась. Котлетки пожарила, ваши любимые, с зеленью, запекла грудинку, и она уже остыла, хлеб сейчас поспеет с семечками.

– Борис, вы голодны? – обратился к Хренову хозяин дома.

– Честно признаться, я только завтракал сегодня.

– Отлично, значит, будем пировать. Накрывай, Оксана, стол на веранде. И неси свою фирменную хреновуху. Или вы, Борис, не употребляете?

– Почему же? Под хорошую закуску очень даже.

– Все мигом организую, – просияла Оксана и унеслась.

– Не зря говорят, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок, – усмехнулся Святослав. – Всем остальным за несоблюдение субординации попало бы, а эта женщина готовит так, что я не могу на нее злиться.

– Ваша мама, насколько я помню, тоже была прекрасным кулинаром. А невеста? Я слышал, вы в отношениях.

– Она не имеет представления о том, как жарится мясо или тушится рыба, зато знает, в каких местах лучше это заказать. – Святослав поднялся с дивана, Борис последовал его примеру. – Если желаете помыть руки, то уборная там, – и указал направление.

– А где сейчас Максимилиан? – спросил Хренов.

– Спит. Он изможден до предела. К тому же я его накачал водкой.

– Зачем?

– Что у трезвого на уме, у пьяного на языке. Так говорила матушка Павлика, моя тетка. А поскольку у меня под рукой не было сыворотки правды, я воспользовался той, что подают в ресторанах.

«Уж не поэтому ли ты мне сейчас выпить предложил? – мелькнуло в голове у Бориса. – Но даже если так, тебе, мальчик, меня не разговорить. На меня даже сыворотка правды не действует, я калач тертый-затертый…»

И, усмехнувшись про себя, направился в уборную, чтобы помыть руки перед едой.

Глава 7

Он сидел на полу и вырезал из липового бруска розу. Только бутон, потому что не хотел усложнять себе работу. Главное, изготовить красивый и бесплатный подарок для женщины, которая считает его своим женихом…

Для Оксаны, поварихи.

Эта женщина привлекала Андрея. Она была красивой, сексуальной, заботливой и чудно пахнущей. Пожалуй, именно последнее его и привлекло. Не налитая грудь пятого размера, не крутые бедра, чувственные губы, длинные, в меру полные ноги, а запах. Когда Андрей познакомился с ней, от Оксаны веяло ванилью и сдобой. Приятный аромат, но не подходящий к ее жгучей внешности. И Андрей стал принюхиваться к поварихе всякий раз, как встречал. Он улавливал разные запахи, и пусть ни один не шел Оксане, все они оказывались приятными. Даже рыбный. Святослав обожал речную рыбу. Да не благородных судаков, даже не щуку, а лещей, сомов, плотву. Рыбу он любил, но запах ее Андрею не нравился. Но кожа Оксаны, которая эту рыбу готовила, казалось, способна раскрывать любые запахи с их лучшей стороны…

У них с Оксаной давно завязались отношения. Как думал Андрей, несерьезные, интимно-дружеские. Но женщины (возможно, не все, а те, кого выбирал он) после нескольких проведенных вместе ночей начинают видеть в своем партнере по сексу будущего мужа. Опять же, наверное, не во всех. В Андрее – точно. Он холост, спокоен, не подвержен вредным привычкам, работящий. Да, небогат, но с принцессами он и не связывался. Ему нравились женщины простые, но яркие внешне. Такие, как Оксана. Вот только не собирался он ее под венец вести. И пропускал мимо ушей все ее намеки. Однако, когда слышал, что она называет его своим женихом, не одергивал. Пусть себе тешится.

Андрей сдул мелкую стружку с последнего лепестка и с интересом посмотрел на плод своего труда. Надо же, отлично получилось! И не скажешь, что изготовил дилетант. Андрей хоть и был по образованию учителем труда и год после института проработал в школе, где под его чутким руководством недоросли сколачивали табуретки, но это было очень давно. А навык, значит, сохранился.

…В дверь постучали.

– Кто? – крикнул Андрей.

– Я, – услышал в ответ. Голос был женским, но, кому он принадлежал, поди пойми. Точно не невесте, но на территории усадьбы постоянно обитают еще две представительницы так называемого слабого пола.

– Оля?

– Это Ника.

Рубанок застыл в руке Андрея.

Ника? Невеста хозяина?

Что ей нужно от него, разнорабочего?

– Минутку, – попросил Андрей. Затем встал, отряхнулся и пошел открывать – он всегда запирался.

Отодвинув щеколду и распахнув дверь, он увидел красивую девушку. Не в первый раз, Ника часто бывала в доме, и они пересекались. Он знал, что ей двадцать пять, но дал бы больше. И дело не в том, что Ника плохо сохранилась для своего возраста. Она была свежа лицом и телом, гладкая румяная кожа, ни сантиметра целлюлита, а взгляд как у сорокалетней… Проницательный, спокойный и немного скучающий. Казалось, Ника знает все обо всем. И уже не ждет, что кто-то ее удивит.

Как-то они провели у бассейна около часа. Андрей явился его почистить, а Ника сидела на бортике, болтая ногами в воде. Разговорились. Она была под легким хмельком и рассуждала вслух о разных вещах. Он слушал, иногда вставляя замечания. Все они Нике нравились. Она уверяла, что ее никто так не понимал, как Андрей. А потом ушла. Точнее, убежала. Вскочила, подняв кучу брызг, и унеслась в дом…

И вот теперь эта девушка стоит на пороге его комнаты!

– Привет, – поздоровалась она с Андреем.

– Добрый день.

– Мне сказали, где тебя можно найти…

– Кто?

– Женщина, что работает тут. Я не помню имени. Некрасивая… С ушами, – и приставила к голове растопыренные ладони.

– Я ей нужен?

– Не ей – мне.

– Не понял?

– Я хотела поговорить. Можно войти?

Андрей посторонился, позволяя гостье сделать это.

На Нике сегодня был брючный костюм. Белый, приталенный, с короткими штанишками. На ногах босоножки на высоком каблуке. Шея и запястья в бусинах, перемешанных с металлом. Громоздко, но наверняка модно. Волосы собраны в пучок на макушке. Бабушка Андрея носила такой, и во времена его юности подобная прическа считалась старческой. Но сейчас, по всей видимости, все изменилось.

Ника окинула взглядом комнату. Бегло, но Андрей не сомневался в том, что ничего от взора гостьи не укрылось. Женщины в этом смысле были не хуже терминатора – фиксировали каждую мелочь.

– Какая прелесть! – воскликнула Ника, узрев розу. – Ты настоящий художник.

– Ремесленник, скорее.

– Нет, в твоем изделии есть душа…

Сказав это, она подняла розу, неотшкуренную, неполаченную. Обычную обструганную чурку. Какая в ней душа? Что за глупости?

Андрей принюхался. Нет, от Ники не пахло алкоголем, она была абсолютно трезва. Но почему тогда себя так странно ведет?.. Да и смотрит не так, как обычно. Во взгляде нет ни скуки, ни спокойствия… Андрей подумал бы, что в нем волнение, граничащее с паникой, но… С чего бы?

– Я пришла извиниться, – потупив взор, проговорила Ника.

– За что? – Андрей был в искреннем недоумении.

– За свое поведение…

– Не совсем понимаю.

– Помнишь, как мы сидели у бассейна и болтали? А потом я ни с того ни с сего вскочила и убежала? Это было невежливо.

– Ерунда.

– Нет, ты мог подумать, что я какая-то взбалмошная богачка, которая ни во что не ставит тех, кто работает на таких, как она…

Так оно и было. Золотая молодежь ни в грош не ставила прислугу. Люди старшего поколения, рожденные при СССР, были уважительнее. Родители этих самых драгоценных деток. Тот же Иван Глинка, у которого работал отец Андрея, по его словам, был вежливым и понимающим боссом. Святослав другой, типичный самодур с манией величия. Но, надо сказать, сверху вниз он смотрел не только на прислугу, но и на людей своего круга. Не на всех, но на многих. А истинная теплота в его взгляде появлялась лишь в те моменты, когда Святослав болтал с Павликом. И это замечали все. Оксана считала, это потому, что он единственный родной ему человек – родителей Святослава, брата, бабушек и дедушек нет в живых. Андрей же был уверен, причина в другом. Павлик боготворил Святослава, и тот, получая поклонение, проникался симпатией к своему «апостолу».

– Ты не помнишь меня, да? – вновь заговорила Ника.

Вопрос поставил Андрея в тупик. Она что, считает его склеротиком? Или у самой что-то с головой? И эти ее глаза, огромные, лихорадочно блестящие… Уж не наркотики ли? Сейчас у золотой молодежи не модно пить, а вот нюхать или глотать какую-нибудь дрянь, это да…

– Вы Ника, невеста Святослава.

– Не помнишь, значит, – вздохнула она. – А я тебя – да. Ты в нашей школе труд мальчикам преподавал. И когда физрук в запой уходил, его подменял.

– Было дело, но давно, – с удивлением проговорил Андрей.

– Да, я тогда в девятом классе училась. Все девчонки в тебя влюблены были. Я в том числе.

– Приятно слышать.

– Когда физрук в завязку ушел, – продолжала Ника, – я ему в сок водки подлила, чтобы он сорвался и забухал.

– Я всегда знал, что влюбленные школьницы коварны, – улыбнулся Андрей.

– У меня не было иного выхода, ведь ты вел труд только у мальчиков, и я не могла попасть на твои уроки. Оставалась только физра. Помню, как ты подсаживал нас, девочек, на канат, и мы млели от твоих прикосновений. Я стала шорты носить спортивные вместо штанов. И гольфы. Мне казалось, что я вылитая Бритни Спирс. – Ника внимательно следила за выражением лица Андрея. Ждала, что на нем промелькнет что-то наподобие озарения. Но он так и не вспомнил девочку Нику в гольфах, похожую на Бритни Спирс. – А мне казалось, что ты тоже меня выделяешь, – с оттенком грусти проговорила она.

– Возможно, так и было, но столько лет прошло… – виновато развел руками Андрей.

– Ты разрешил обращаться к тебе на «ты»! – воскликнула Ника.

– Это странно. Ученики не могут тыкать своим педагогам.

– Был выпускной. Скромный, потому что мы только девять классов окончили. Проходил он в спортзале. Ты тоже присутствовал, но не так долго, как всем хотелось бы. Забежал, поздравил нас, выпил с учителями и хотел быстренько свалить, но я тебя пригласила на танец. На мне было голубое платье с обтягивающим лифом и пышной юбкой. Короткое спереди, длинное сзади. Шлейф струился по полу… Ты сказал, что я одета в лучших традициях Голливуда…

Снова этот вопрошающий взгляд: ты вспоминаешь?.. Но для Андрея тот год, что он провел в школе, был как в тумане. Его отец, отбывающий наказание в колонии строгого режима, оказался серьезно покалеченным в драке, а маме диагностировали рак. Двадцатитрехлетний Андрей разрывался: ездил навещать первого, заботился о второй, подрабатывал сборщиком мебели, чтобы заработать на лекарства… Какие платья со шлейфами? О чем она, эта девочка?

– Я призналась тебе в любви, – огорошила Андрея Ника. – Как это можно забыть?

– Наверное, я был пьян? Я от стакана вина становлюсь таким… – Андрей помахал пальцами в воздухе. – А тогда мы употребили больше.

Ника подошла к Андрею. Близко-близко. Взяла одну его руку и положила себе на талию, вторую сжала в своей ладони.

– Мы танцевали под Джорджа Майкла, – тихо проговорила она, начав медленно двигаться. – И болтали. Так, ни о чем. А потом ты сказал, что уходишь из школы. Я не ожидала такого… Думала, впереди у нас еще два года. Я вырасту, и мы… Мы сможем быть вместе. И тогда я выпалила: «Я люблю вас». По наивности думала, что это все изменит. Но ты улыбнулся и ответил: «Можешь называть меня на «ты». Я больше не твой учитель…» И, поцеловав меня в щеку, покинул бал.

Андрей отстранился и посмотрел на Нику. Была девочка, с которой он танцевал на балу. Тощая, прыщавенькая, в нелепом платье, которое сидело на ней просто чудовищно. Звали ее?.. Как-то обычно звали… Леной или Светой. Уж точно не Никой.

– Ты сменила имя? – Андрей тоже решил перейти на «ты».

– Да. Мне мое имя Вера никогда не нравилось.

– По-моему, оно прекрасно.

– Возможно… Но я всем представлялась Вероникой, потом сократила имя до Ники. Ника – богиня победы. А я собиралась свернуть горы, чтобы добиться цели.

– И что же это была за цель?

– Стать девушкой на миллион.

– У тебя получилось, – не льстил, а констатировал факт Андрей. – Ты выглядишь роскошно. Я думал, ты дочка богатых родителей, которая училась в Лондоне, отдыхала на Мальдивах, а обновляла гардероб в Милане.

– Я училась в Лондоне, отдыхала на Мальдивах и обновляла гардероб в Милане, но родители мне в этом не помогали. Я всего добилась сама. Это относится и к внешности. По наследству мне досталась самая что ни на есть посредственная внешность. Хотя… Я когда-то думала, что ты видишь меня красавицей.

– У тебя и в детстве были прекрасные глаза, – польстил Андрей, который никаких глаз прыщавой девчонки, конечно, не помнил.

– Да, пожалуй, это единственное, с чем мне повезло, – охотно согласилась Ника. – Над остальным пришлось поработать.

– Пластика?

– Только грудь. Лицо корректируется инъекциями, уходом и грамотным макияжем. Над телом я тружусь в зале четыре раза в неделю. Я Ника! И я побеждаю. Добилась всего, к чему стремилась. Даже нашла себе идеального жениха.

– Что ж… Поздравляю.

– Вот только я уже не знаю, нужен ли мне мой идеальный жених.

– Почему?

– А ты не догадываешься? – спросила Ника. И так красноречиво посмотрела, что Андрей понял, в чем дело, еще до того, как услышал ответ: – Я встретила тебя, и все во мне всколыхнулось. Не думала, что это случится. Я давно выросла из коротких штанишек или, как в моем случае, спортивных гольфиков. У меня все другое, имя, внешность, статус. Я должна была стать массажисткой, как моя мама. Меня к этому с детства готовили. Я имела талант и навык. А еще потенциальных клиентов – мама нашла бы мне их без труда. Но мне хотелось большего, и я рискнула сыграть на бирже. Начинала с мелочовки, занятой у друзей и знакомых, пока не освоилась и не стала загребать по-крупному. Скопив достаточную сумму, открыла интернет-магазин, который сейчас приносит мне миллионы. Я – Ника, успешная предпринимательница, умница, модница и светская львица. Для всех, включая моего жениха. Но я, как теперь оказывается, осталась все той же бестолковой девчонкой, по уши влюбленной в своего преподавателя.

Ника была чересчур многословна и откровенна. Андрей не знал, как реагировать на ее признания. Поэтому молчал. А она не могла остановиться:

– Когда я впервые увидела тебя после стольких лет, то подумала, что обозналась. Ты изменился. Не так, как я, и все же… Годы берут свое. У тебя другое тело, волосы… Они были пшеничного цвета, теперь потемнели. Зато не видно седины. И, я сказала бы, возраст тебе к лицу. Хотя ты ведь еще довольно молод? И сорока нет? Просто половина моей жизни прошла с тех пор, как я тебя полюбила.

Андрею было неловко. Девушка как будто обнажалась перед ним, а он и хотел бы ее остановить, но боялся обидеть.

– Ника, тебя, наверное, жених заждался, – выдавил из себя он.

– Он там пьет с каким-то мужиком и, я уверена, даже не замечает моего отсутствия, – махнула рукой Ника.

– У него гости? – удивился Андрей. – Не знал.

– Ты намеренно прерываешь меня, ведь так? – с горечью заметила Ника. – Но я все же закончу, хорошо? Мне многого стоило прийти сюда, признаться… Я хотела это сделать еще тогда, у бассейна, но струсила.

Она волновалась все больше. Кусала свои чувственные (благодаря гелю) губы, теребила бусины браслета. Андрей положил ей руку на плечо, не интимно – по-отечески.

– Ника, дорогая, мне очень приятно было вспомнить тебя, – мягко проговорил он. – И лестно услышать признание…

– Нет, не продолжай. Я знаю, будет «НО».

Андрей кивнул:

– Ты уже не та девочка, а я не тот молодой учитель, что танцевали на выпускном балу, что бы ты себе ни придумывала. Однако «НО» не в том. Между нами тогда была пропасть, а сейчас она стала еще глубже. Ты успешная молодая предпринимательница, умница, модница и светская львица, а я разнорабочий в кризисном для мужчины возрасте.

– Все это не имеет для меня никакого значения, – замотала головой Ника.

– А для меня – да. Так что возвращайся к своему блестящему жениху и не забивай себе голову ерундой.

Ника порывисто подалась к Андрею. Он отступил. И тут распахнулась дверь…

На сей раз явилась Оксана.

– Ой, – неподдельно удивилась она, увидев невесту хозяина. – А я думаю, почему не заперто, а у Андрея гости. Да какие важные…

– Ника уже уходит, – проговорил Андрей. – Она за этим пришла. – Он взял вырезанную из дерева розу и сунул ее в руки девушки.

Ника, бегло и сухо улыбнувшись ему и Оксане, ушла. Но дверью хлопнула так, что оба вздрогнули.

– Я не поняла, – пробормотала «невеста». – А зачем ей эта фигня?

– Ты о чем?

– О поделке твоей.

Андрею стало немного обидно. Вот так, значит, воспринимают плод его труда? Фигней называют? А ведь он старался ради Оксаны. Хотел ее порадовать…

– Ника посчитала мою поделку произведением искусства, – сердито буркнул он. – Хотела подарить ее на день рождения подруге.

– Андрюшечка, если я тебя обидела, извини, – защебетала Оксана. – Я просто ничего не понимаю… В искусстве.

Андрюшечка отмахнулся. Но Оксана умела подлизываться. Подошла, обволокла телом, обдала приятным запахом, на сей раз сдобно-хлебным.

– А на день рождения любая женщина хочет получить в подарок украшение. Я вот, к примеру, о браслетике мечтаю золотом. Они сейчас есть, и недорогие. Я в Интернете смотрела, такие интересные, и всего по пять тысяч…

Намек Андрей понял. И еще больше рассердился. Оксана, как ей казалось, тонко намекала на то, что желает получить в подарок. Ему не жаль было пяти тысяч, хоть сейчас ему не до жиру, но одно – презентовать что-то по велению души, другое – под мягким давлением.

Он отстранился. Взял совок и веник, чтобы убрать стружку.

– Давай я? – предложила Оксана.

– Сам справлюсь.

– Тебя хозяин зовет. Я и пришла, чтобы тебе сообщить об этом.

– Что ему нужно?

– Баню растопить. У Святослава Ивановича новый гость.

– Кто такой?

– Не видела раньше. Солидный такой мужчина, в возрасте… Но очень интересный внешне.

Она хотела вызвать у Андрея ревность?

Пожалуй. Но «жених» остался равнодушным к ее словам. Он заметал стружку, представляя себе реакцию Оксаны на его самодельный подарок. Как принцесса из сказки «Свинопас» она, конечно же, себя не повела бы, но вряд ли смогла «удержать лицо». Что ж, они друг друга стоили – он вырезал розу не по велению души, а «для галочки», она не выражает восторга по поводу его творчества…

– А тот хлюпик молодой, которого хозяин днем привез, спит во флигеле, – проинформировала Андрея «невеста». Сам Андрей не присутствовал при том, как приехал гость, но был наслышан.

– Так кто он? Все еще непонятно? – проявил любопытство Андрей.

– Павлик говорит, брат Святослава Ивановича.

– Еще один двоюродный? Из деревни?

– Нет, родной.

Веник замер. Совок, в который Андрей собрал всю стружку, вдруг стал тяжел, как будто она была металлической.

– Он же умер давным-давно, – с трудом произнес Андрей. И очень постарался, чтобы фраза прозвучала нейтрально.

– Да. А теперь, оказывается, жив. Но это по словам Павлика. Ты же его знаешь, он порой такую чушь несет, – хмыкнула Оксана. – Я не всегда понимаю, о чем он.

– Но ты рассказывала, что они узнали друг друга.

– Хлюпик Павлика – да. Когда тот взял его на руки, он назвал Павлика по имени. Тот тоже что-то пробормотал, но я не расслышала. Мне показалось: «Маша». Но хозяин привез явно не Машу. Мишу, возможно?

– Или Масю? – не с Оксаной, с самим собой говорил Андрей.

– Да, похоже прозвучало. А теперь пойдем в баню. Хозяин хочет париться.

Андрей пошел. И затопил баню.

Пока в печи прогорали дрова, сменил воду в бочке, подвешенной к потолку, чтобы обливаться после парилки. Да, в ста метрах имелся бассейн, но он был теплым, с подогревом, а Святослав любил свое разгоряченное в бане тело окунуть в холод. Зимой в сугроб нырял.

Все подготовив, Андрей прошел к беседке, где заседал хозяин с гостем. Но оказалось, мужская компания разбавлена Никой. Она сидела чуть в стороне на кресле-мешке. Пила мартини и закусывала его не оливками или сыром, а тыквенными семечками. Мужчины не обращали на нее внимания, говорили о землях, окружающих имение. Вспоминали о том, что когда-то они все принадлежали Ивану Глинке. Значит, эти двое давно знакомы.

– Святослав Иванович, баня готова, – сказал Андрей громко.

Хозяин и его гость обернулись на голос. Тогда как Ника сделала вид, что ничего не слышит и никого не видит, хоть сидела в отличие от них лицом к входу.

Глинка кивнул и вернулся к разговору с мужчиной… которого Андрей узнал. Борис Хренов. Владелец охранного предприятия «Витязь». Бывший вояка, умудрившийся в девяностые найти управу на городских бандюков. Естественно, не самых крупных. Мафиозные доны к тому времени уже в Думе заседали и позволили Хренову шантрапу разогнать.

– Я свободен? – спросил Андрей. Он не сразу ушел, потому что хотел лучше рассмотреть Хренова… Человека, которому не доверял. Были у него с ним личные счеты. О которых сам Борис не догадывался.

– Да, спасибо, Андрей.

– Мне ваше лицо кажется знакомым, – проговорил Хренов. – Мы раньше не встречались?

– Не думаю. – покачал головой Андрей и заспешил к себе, пожелав всем доброй ночи.

…Андрей лег в кровать, но спать не мог. Однако, когда в его дверь заскреблась Оксана, не прореагировал. К счастью, она не стала проявлять настойчивость – ушла. А Андрей лежал и лежал, тараща бессонные глаза в потолок. Измучившись, встал, подошел к окну и приоткрыл его. Высунувшись по пояс, огляделся. Никого. И тихо… Значит, хозяин и его гости уже почивают.

Натянув на ноги кроссовки, Андрей выбрался через окно на улицу. Никто не знал о том, что он частенько бродит по территории ночами. На это у него были причины. И о них… тем более о них… тоже никто не должен был догадываться.

Андрей направился к флигелю. Шел осторожно, с оглядкой. Не хотел, чтоб его кто-то застукал.

И кто-то – это, скорее всего, Павлик. У него был свой особый режим. Существуют совы и жаворонки. Есть сони и люди, страдающие бессонницей. Но Павлик не относился ни к одной из этих категорий. Он мог лечь под утро только потому, что клубника подмерзает от росы. Но укрывать ее с вечера – издевательство, она может задохнуться. Он относился к растениям как к разумным существам. Говорил с ними. Что они ему отвечали, остается только гадать. Судя по тому, что ананасы упорно не желали вызревать, хотя для них чудо-лампы и обогреватели купили, яблони гибли, а тыквы вырастали роскошными на вид, но годными только для украшения дома на Хеллоуин, но никак не для еды, не со всеми ему удавалось найти общий язык.

Андрей обогнул домик для прислуги, миновав огород, и направился к бассейну. За ним – флигель. Он дошел только до зоны с шезлонгами, когда увидел…

Привидение!

Андрей резко сел. Поскольку в призраков он не верил, то понял, что перед ним человек. И, судя по всему, он завернут в простыню.

«Привидение» стало озираться. Потом выдохнуло хрипло:

– Павлик.

Простыня сползла. Андрей увидел черноволосую голову и смуглое лицо. На фоне белого материала оно казалось негроидным. Но черты вполне европейские. Не сказать, что правильные, но приятные.

Так вот ты какой, Максимилиан Глинка.

– Павлик, где ты? – не унимался парень.

– Тут я, – послышалось из-за кустов.

Андрей успел спрятаться до того, как Павлик вышел к бассейну. Все в том же комбинезоне, в панаме, хотя солнце скрылось давным-давно, зато босой.

Максимилиан бросился к нему. Чуть не упал, когда нога оказалась на сыром камне. Павлик поймал его. Усадил на бортик джакузи. Сам опустился рядом. Андрей и хотел бы остаться, чтобы послушать, о чем они будут говорить, но дурачок как будто чувствовал, что за ними наблюдают, и озирался то и дело…

Пришлось уйти.

Часть вторая

Глава 1

Он проснулся, но лежал неподвижно и глаз не открывал. Нежился в широченной постели с ортопедическим матрасом, наслаждаясь мягкостью подушек, шелковистостью простыней и едва уловимым ароматом, исходящим от белья. Саиду еще не приходилось почивать в подобных, казавшихся ему царскими условиях. В обычном комфорте, и то давно. Последнюю неделю спал на автобусных остановках, положив под голову рюкзак, до этого на полке плацкартного вагона…

Саид сладко потянулся и разлепил-таки веки. Комната, в которой он находился, была небольшой, но очень светлой. Кроме окна на стене имелось еще одно – на потолке. И, глядя в него, Саид видел бегущие по небу облака. Он рывком сел. На прикроватной тумбочке обнаружил бутылку минеральной воды. Открыл ее, попил.

Он практически не помнил события вчерашнего дня. Не всего, а только второй его половины. Кажется, он уснул в машине, когда они ехали за город, потом его кто-то вытащил из нее и отнес в дом… Саид откинул одеяло и обнаружил на себе трусы. Но не свои. Те были дешевыми плавками, а эти атласные боксеры. Выходит, его не только раздели, но и переодели. А еще помыли. Тело было чистым, гладким, и пахло от него каким-то неведомым фруктом. Если бы Саид в них разбирался, то определил бы, что маракуйей.

Хотелось в туалет. Оглядевшись, Саид понял, что он где-то за пределами комнаты. Встав с кровати, он направился к двери. Но замер, не успев открыть. Что, если в доме дамы? А он в одних трусах. Но его одежды нигде не было. Как и не его. Пришлось выходить из комнаты в том, в чем был.

Переступив через порог, Саид увидел несколько дверей и лестницу, ведущую вниз. Решил, что туалет на первом этаже, и стал спускаться. Когда осталось преодолеть пять оставшихся ступеней, Саид замер…

В окно он увидел женщину. Она шла по дорожке с букетом цветов в руке. Названия их Саид не знал, какие-то белые, изящные… Невинные. И та, что держала их у своего лица, чтобы понюхать, была такой же. Секунда, и женщина исчезла из виду. Но и секунды Саиду хватило, чтобы влюбиться.

Сбежав с лестницы, он бросился к окну, в котором мелькнула незнакомка, но никого не увидел. Она привиделась ему? Что ж, это возможно. Саид частенько грезил наяву.

И тут распахнулась входная дверь. Сначала в помещение ворвался солнечный свет, не яркий, а приглушенный… Ласковый, немного интимный. Даже странно было видеть то, как стремительно он заполняет прихожую. Такому свету подкрадываться бы… Обволакивать. Но когда вслед за ним в открытую дверь вплыла ТА САМАЯ женщина, Саид понял весь замысел высших сил (даже атеисты во что-то да верят). Солнечный свет ворвался, чтобы сконцентрировать его внимание. Как софит, направленный на приму-балерину…

– О, вы встали! – воскликнула ОНА, заметив Саида. – Так рано, не ожидала. Доброе утро!

– Доброе, – едва смог вымолвить он.

– Я Ольга, домоправительница. Цветочки вот вам принесла, чтобы весеннее настроение создать.

– Как они называются? – чуть слышно произнес Саид.

– Нарциссы. – Ольга прошла в кухню и достала из навесного ящика простую стеклянную вазу. – Сейчас поставлю и уйду, чтоб вам не мешать.

– Нет, не уходите! – выкрикнул Саид.

Она удивленно вскинула брови. А потом рассмеялась:

– Поняла, вы хотите, чтоб я вам кофе приготовила. Но тут ничего приличного. Обычный растворимый. Если хотите по-настоящему бодрящего напитка, вам придется пройти в дом.

– Растворимый пойдет.

– Хорошо, я сейчас. – Она водрузила вазу с цветами в центр круглого стола. Полюбовавшись на букет несколько секунд, подошла к плите. – Но тут и продуктов нет нормальных, галеты, конфеты… А вы наверняка хотите нормального завтрака…

– Только кофе, – перебил ее Саид. «И вас!» – добавил мысленно. И только тут осознал, что стоит перед женщиной в одних трусах. Да еще и таких, которые не только не скрывают, а подчеркивают все анатомические особенности организма. – Вы простите меня за внешний вид, – запоздало извинился Саид и спрятался за диванной спинкой. – Но я не нашел своей одежды.

– Святослав Иванович велел ее выкинуть, – объяснила Ольга с улыбкой. – Но я постирала, она в сушильной. Я чуть позже поглажу ее и принесу.

– Надеюсь, не вы вчера меня раздевали и мыли?

– Нет, конечно. Павлик. А если вам некомфортно в одних трусах, возьмите банный халат, он в ванной, – с этими словами Ольга указала на одну из дверей.

Саид тут же бросился к ней. В ванной был и унитаз, и полный набор средств личной гигиены, поэтому он смог облегчиться и почистить зубы.

Когда Саид вернулся в кухню в белоснежном халате, кофе уже был готов. Чашка стояла рядом с вазочкой, наполненной печеньем и конфетами.

– Приятного аппетита, – сказала ему Ольга и, к счастью, не ушла, а принялась что-то прибирать.

– А вы что же? Не хотите кофе?

– Я только что пила. И тоже растворимый. Мне больше такой нравится. – Ольга подошла с тряпкой к настенным часам и протерла циферблат. – Вчера вроде бы все убрали, а сегодня оказывается, что кое-какую пыль пропустили, – пояснила она с извиняющейся улыбкой. – Надеюсь, у вас нет на нее аллергии?

Саид покачал головой. А когда заметил, сколько времени показывают часы, с удивлением спросил:

– Сейчас десять утра?

– Нет, – ответила Оля. – Всего шесть. В часах батарейка села, надо поменять.

– Вы всегда так равно встаете?

– Да. Святослав Иванович спит мало и в половине седьмого, как правило, уже на ногах, а поскольку я занимаюсь его гардеробом, то должна вставать раньше.

– Но одежду можно подготовить с вечера.

– Никогда не знаешь, какая будет погода. Впрочем, как и настроение. А одежда должна соответствовать и ей, и ему. И быть безупречно чистой и отглаженной. Святослав Иванович очень педантичный человек.

– Он еще не встал?

Оля покачала головой:

– У Святослава Ивановича гость был. Они выпивали и засиделись допоздна. Сейчас оба спят.

– А с кем он живет здесь?

– Один. Если не считать прислуги. И, естественно, Павлика. Но у Святослава Ивановича часто ночует невеста Ника. Она и сейчас тут.

– Давно они вместе?

– Полгода или чуть больше.

– И какая она?

– Блестящая. Умница, красавица, труженица. Идеальная пара для Святослава Ивановича. Да вон, собственно, и она… – и указала пальцем в окно, которое решила приоткрыть.

Саид привстал и выглянул. Увидел барышню. Заспанную блондинку с красивыми ногами. Она терла глаза, но шагала так, будто находится на подиуме и ее снимают фотографы. Ничего особенного Саид в ней не разглядел.

А Ника тем временем дошла до бассейна и скинула халат. Точно такой же был на Саиде. Вот только у него под ним имелись трусы, а эта девушка… Она была нагой!

Через секунду Ника нырнула в воду.

– Красивая, правда? – услышал Саид голос Ольги. В нем не было женской зависти, только искреннее восхищение.

– Обычная, – пожал плечами Саид. – В отличие от вас.

– Издеваетесь?

– Даже не думал. Вы по-настоящему прекрасны. В отличие от нее.

– Как вам не стыдно? – Ольга резко повернулась и вперила в него взгляд, полный возмущения.

Саид не понимал, чего ему стыдиться, поэтому молчал. Он был малоопытным в общении с женщинами. Мама не в счет. Она понимала его без слов и любила без оглядки.

Понимая, что нужно что-то сказать, чтобы Оля сменила гнев на милость, Саид открыл рот, но тут раздался пронзительный визг!

Саид глянул в окно и увидел, как невеста Святослава, беспорядочно суча ногами и руками, барахтается в бассейне. Он решил, что она тонет, и бросился на помочь. Оля поспешила следом за ним.

Они подбежали к бассейну и стали вытаскивать купальщицу. Когда тяжело дышащая Ника оказалась на «берегу», Саид укутал ее своим халатом.

– Что случилось? – спросила Оля, присев рядом.

– Да вы сами не видите, что ли? – истерично выкрикнула Ника. – В джакузи труп!

Саид не знал, что такое джакузи, но понял, о чем речь. В круглом отделении бассейна, небольшом, где-то два на два, плавало тело. Мужское. В одежде. Лицом вниз.

– Это Павлик? – услышал он дрожащий голос Оли.

– Судя по комбинезону и валяющейся на плитке панамке, да, – ответила ей Ника, которая немного пришла в себя.

– Боже, что же с ним случилось?

– Ясно что – утонул.

– В этой луже?

– В ванне тонут, а тут – джакузи. – Невеста Святослава сунула руки в рукава халата, запахнула его и туго затянула пояс. – Но на черта он полез туда одетым?

– Споткнулся, быть может, и упал, – предположила Ольга. – Я посмотрю.

Но Саид остановил ее.

– Давайте лучше я, – сказал он и двинулся к джакузи.

– Может, Павлик еще жив? – с надеждой проговорила Оля.

– Он всплыл, значит, труп, – возразила Ника. – Павлик вообще умел плавать?

– Да. Он в жаркие дни бегал на реку купаться.

Саид тем временем спрыгнул в джакузи. Воды в нем было меньше, чем казалось, – она доходила парню до середины бедер. Утонуть, естественно, можно и в таком ее количестве воды, но если ты потерял сознание, уснул или напился. Саид во вчерашнем своем состоянии точно пошел бы на дно джакузи и захлебнулся.

– Максим, ну, что там? – услышал он Олин голос. Не сразу он понял, что обращаются к нему. Прожив почти всю свою жизнь как Саид, он не скоро научится откликаться на Максима. Сокращенную версию Максимилиана.

– Минуту. – Саид перевернул Павлика на спину и внутренне содрогнулся. Утопленников ему видеть не приходилось, и он не был готов к этому. Сизое, вздувшееся лицо, открытый рот с почерневшими губами, по которым стекает вода, выпученные глаза…

А ведь Павлик умер не так давно, подумал Саид, от силы часов восемь назад.

– Раны на теле есть? – спросила Ника. Она осмелела и сделала несколько шагов по направлению к джакузи.

– Видимых нет, – ответил Саид, осмотрев тело. Его начало подташнивать, и он не мог больше находиться рядом с трупом. Даже то, что он стоит в той же воде, в которой он плавает, вызывало омерзение.

– Плохо стало, значит, – высказала предположение Оля. – Голова закружилась, например. Весь день на солнце, а оно вчера скрывалось всего на пару часов, остальное время шпарило по-летнему.

– Да он в панамке ходил постоянно, – проговорила Ника. – Скорей уж что-то с сердцем. Не мальчик уже.

– Но и не старик. Да и не жаловался никогда…

Саид торопливо выбрался из джакузи. Но ему не стало легче. «Трупная» вода струилась по его телу. Саиду казалось, что она проникает через его поры и отравляет организм. А еще пахнет…

– Эй, что там у вас за митинг? – раздался крик со стороны особняка. Голос принадлежал Святославу. Он стоял на балконе с большой бутылкой минеральной воды.

– Святослав Иванович, беда у нас, – ответила ему Оля.

– Какая еще?

– Павлик умер.

Пару секунд стояла тишина. Затем раздался звон. Это из рук Святослава выскользнула бутылка, оказавшаяся не пластиковой, а стеклянной, и рухнула на брусчатку двора.

– Он утонул, Святослав Иванович, – пояснила Оля и указала на джакузи, в котором, теперь уже лицом вверх, плавал Павлик.

Она хотела еще что-то сказать, но ее работодатель уже скрылся из виду.

Саид, кожа которого начала зудеть, нестерпимо хотел помыться. Встать под горячий душ, облиться тем мылом или гелем, которым еще полчаса назад пахло его тело, и натереться мочалкой. Но он не мог бросить женщин одних, поэтому терпел. Однако, когда на дорожке, ведущей от дома к бассейну, показался Святослав, Саид все равно остался. И увидел, как брат прыгнул в джакузи, схватил тело Павлика, прижал к груди и зарыдал.

Оля и Ника ошарашенно на него посмотрели.

Ни они, ни кто бы то ни было не видел слез Святослава Глинки.

Глава 2

Хренов хмуро смотрел на полицейского, который беседовал со Святославом Глинкой. Было ему на вид лет сорок, что говорило о немалом опыте работы в органах, но Борису он казался совершенно бестолковым.

– Я так и не понял, кем был покойный? – задал он очередной вопрос Глинке. Выглядел при этом рассеянным. И ничего не записывал.

– Садовником.

– Но при этом приходился вам родственником?

– Двоюродным братом.

– А обитал он в особняке или в домике прислуги?

– Ни там, ни там. У Павлика был свой шалаш.

– Шалаш? – переспросил полицейский. У него была фамилия Иванов. Шикарная, по мнению Бориса.

– Он так называл сарай, который обустроил под свое жилье. Он на территории огорода находится, – и указал направление.

Борис, проследив за его жестом, увидел основательную теплицу с покатой крышей.

– Я думал, богатые люди не занимаются садоводством и огородничеством, а у вас тут и грядки, и плодовые деревья, – заметил полицейский.

– Вы правильно думали. Я этим всем не занимаюсь. Садоводство и огородничество были страстью Павлика. Я ничего не имел против этого. Мне нравится есть огурцы с грядки и пить компот из только что снятых с дерева вишен.

– Вот я и спрашиваю: кем же был Павлик? Садовником или родственником? В первую очередь?

Борис пока не понимал, к чему клонит Иванов, но мысленно снял с него ярлык «бестолочь», который сам же и приклеил.

– Павлик был на особом положении. Что естественно, мы ведь родная кровь. Но я спрашивал с него точно так же, как с остальных своих работников. И если бы брат напортачил, я наказывал бы его рублем.

– Но он не портачил?

– Нет. Он делал больше, чем требовалось. К примеру, разводил ананасы.

Хренов знал, что отец Святослава Иван Глинка был деревенским. Рос в захолустье, где пить самогон начинали лет с двенадцати, а после восьмилетки устраивались скотниками в колхоз. Кто поумнее, ехал в город, чтобы отучиться в ПТУ и получить специальность тракториста или механизатора. Особо честолюбивые заканчивали техникумы. Мама Ивана надеялась на то, что ее смышленый сын станет агрономом. Чтобы он больше занимался, освободила его от многих домашних дел. Но Ваня мечтал о большем. Он видел себя шишкой, сидящей в роскошном кабинете. Возможно, правительственном. Поэтому не пошел после восьмого класса в техникум, а продолжил учебу. Два года, пока не получил аттестат, мотался в село, что находилось в пятнадцати километрах от их деревни – ближайшая средняя школа была там. В девятом классе он вступил в комсомол и стал активно принимать участие в делах организации. Иван понимал, что знаниями он себе путь к успеху не проложит – не так уж он и башковит, но рассчитывал получить путевку в жизнь от коммунистического союза молодежи. Не прогадал. Как лидер комсомольской организации школы, смог поступить в институт. Там достиг уровня председателя вузовской ячейки. Впоследствии стал главным городским комсомольцем. Даже кабинет заимел. Но, что важнее, заимел связи. Благодаря им Иван Глинка и заработал свои большие деньги. Советский Союз разваливался, и крах его политических организаций был предрешен. Деньги на нужды ВЛКСМ перестали поступать как от государства, так и от его членов. Многие тогда сложили лапки, но только не Иван Глинка. Он сводил новых русских (выскочек-предпринимателей) со старыми (партийцами, пусть с трудом, но еще удерживающимися на своих постах), за что получал «откаты». Можно сказать, он приложил руку к разворовыванию страны. Огромное количество земли и недвижимости было приватизировано благодаря его стараниям. Деньги за посредничество Глинке несли «дипломатами». И он вкладывал их в то же, что и клиенты: землю и недвижимость. Перепродавал впоследствии с выгодой и становился еще богаче. В 1994 году Иван Глинка возглавил официальный список самых влиятельных людей города.

Пока он прокладывал себе дорогу к счастью, его родные жили привычной жизнью. Мама работала почтальоном, сестра – дояркой. У первой муж погиб молодым, пьяным попав под трактор, у второй сбежал за длинным рублем на Север, да там и сгинул. Иван помогал маме с сестрой, но не баловал их. И не потому, что было жаль денег. Он предлагал им переехать в город, женщины отказались. Где родился, там и пригодился, твердили они. Как будто Иван на Марс хотел их отправить! И он не стал спорить. Как хотят. Если в умирающей деревне им хорошо, то пусть в ней и остаются. Дом он им подправил, баньку обновил, техники бытовой купил, счет открыл, куда перечислял деньги на повседневные нужды. Но дорогими подарками не заваливал и большие суммы не переводил (ограбят алкаши деревенские, а то и убьют). Готов был отправить мать на лечение в санаторий, а сестру с сыном на курорт, но они до ужаса боялись покидать некомфортную зону своего комфорта.

Мать с сестрой ни разу не были у Ивана в гостях. Они боялись большого города. Он их навещал, но редко. Зато старшего сына своего с семи лет летом отправлял в деревню минимум на две недели. И не только для того, чтоб Святослав с родственниками время проводил. Считал, тому будет полезно посмотреть, как живут люди за пределами того узкого мирка, в котором вращались Глинки. Мальчишка, попав в деревню впервые, пришел в ужас. Он не мог ходить по-большому в вонючую дырку деревянного туалета, а мочиться – в лопухи, умываться ключевой водой, есть плохо помытые овощи, лечить порезы подорожником, оттирать навоз с подошв своих сандалий. Его пугали коровы, гуси, гигантские слепни. Еще больше – деревенские обитатели. Особенно ребятня. Даже пьяные мужики, что орали на всю улицу и дрались друг с другом, казались Святославу менее опасными, чем дети. Мужики ему бы ничего дурного не сделали. Своих детей могли отлупить, но чужих не трогали. А мальчишки и даже девчонки именно на пришлых задирались. Мутузили ребят из соседней деревни, стоило им «перейти границу», а городских готовы были со свету сжить.

Неизвестно, как закончились бы каникулы Святослава, если бы не Павлик. Он стал другом и защитником двоюродного брата. И последующие годы тот с удовольствием отправлялся в деревню, потому что там его ждал Павлик.

Пожалуй, он был и, судя по всему, оставался до последнего самым близким человеком Святослава…

И вот его не стало.

– Кто-то мог желать смерти вашему брату? – задал очередной вопрос Глинке господин полицейский по фамилии Иванов.

– Нет, – резко ответил Святослав.

– Почему вы так уверены в этом?

– Павлик был безобидным дурачком. Таких если и убивают, то при других обстоятельствах.

– Каких, например?

– Не так давно толпа подростков забила городского сумасшедшего в парке. Ради забавы, можно сказать. Они просто издевались над ним, не понимая, что могут причинить непоправимый вред его здоровью. Я читал об этом в Интернете, а вы должны были узнать из ваших полицейских сводок. – Святослав, увидев горничную Фатиму, которая семенила от флигеля к дому с мусорным пакетом в руке, махнул ей. – К юродивым на Руси всегда было особое отношение. Их даже цари к себе приближали. Но времена изменились. Теперь все напоказ. Те же подростки-преступники все снимали на телефон, чтобы выложить в Сеть.

– Вы к чему ведете, Святослав Иванович?

– К тому, что Павлик жил тут, на территории усадьбы, практически ее не покидая. Выходил иногда за забор, но ненадолго. Прогуливался по деревне и окрестностям, не более. В город не ездил. Так откуда взяться тем, кто желал бы ему смерти?

Подошла Фатима. Святослав велел ей принести воды. Женщина кивнула и унеслась.

– Но у вас тут полно народу. Этой ночью, к примеру, сколько человек было на территории?

– Я, моя невеста, господин Хренов, вон он, за вашей спиной… – Иванов обернулся и кивнул Борису. – Плюс прислуга: экономка, горничная, повар, разнорабочий. То есть, не считая охранника, шесть человек. – И ни слова о брате Максимилиане, но это Бориса не удивило. – И я поручусь за каждого. Никто из нас не желал смерти Павлику.

– Вы так хорошо всех знаете?

– Да я вообще, по сути, кроме себя, никого не знаю, – вспылил Святослав. – Под кожу и в голову никому не залезешь. Но какой смысл кому-то из этих людей убивать Павлика? Господин Хренов и Ника, невеста, его знали постольку-поскольку… С прислугой он практически не контактировал, а если и общался, то без агрессии. Павлик был абсолютно безобидным малым.

– Вы смотрели фильм «Человек дождя», господин Глинка?

– Да, конечно.

– Герой Дастина Хофмана, аутист Реймонд, тоже не был агрессивным. Но он причинил вред младшему брату. Не по злобе. А в силу своего… скудоумия – не скажешь, вспоминая сюжет. Употреблю другое словосочетание – особенности сознания.

– Павлик уже раз натворил дел… – вздохнул Святослав. – Из-за скудоумия или особенностей своего сознания, как хотите это называйте. И это было чуть ли не двадцать лет назад.

– Что он сделал?

– Столкнул, играючи, одного парня с обрыва. Тот чудом выжил, но остался инвалидом. Для Павлика это стало уроком. Он начал держать между собой и остальными людьми дистанцию. Не вступал ни с кем в эмоциональный и физический контакт.

Иванов снова посмотрел на Бориса. На сей раз цепко, а не вскользь.

– А господин Хренов вам кем приходится?

– Мне – никем, – поморщился Святослав. Он устал отвечать на вопросы, был раздражен и еле сдерживал свои эмоции. – Он работал на моего покойного отца, был начальником его службы безопасности.

– Насколько я знаю, ваш папа погиб больше десяти лет назад. Вы до сих пор поддерживаете связь с его охранником?

Святослав резко обернулся и гаркнул:

– Где моя вода, черт побери? – После этого возобновил диалог с Ивановым: – Мы давно не виделись с Борисом Аркадьевичем. Но вчера вот решили посидеть вместе, вспомнить былое…

– Если у вас есть ко мне вопросы, – включился Борис, – я готов на них ответить.

– Позже, – сухо проговорил Иванов.

– Позже мне хотелось бы уехать на работу.

Тут примчалась Фатима с тремя бутылками минералки. Она раздала их мужчинам. Святослав откупорил свою первым и с жаждой припал к горлышку. Перебрал вчера. Молодежь совсем не умеет пить, заметил Борис. Он хоть и употребил больше Глинки, но чувствовал себя бодро.

– Боюсь, вам придется задержаться, – все с той же постной миной проговорил полицейский.

– В чем дело, господин Иванов? – напрягся Хренов.

– Человек погиб, разобраться надо.

– Есть подозрения, что смерть насильственная?

Иванов поиграл бровями. Но тоже как-то вяло. Казалось, он только-только вышел из анабиоза.

– Я не заметил на теле никаких повреждений, – произнес Хренов.

– А вы что, имеете опыт следственной работы?

– Нет, – покачал головой Борис, – но покойников повидал немало.

– А я птиц, – произнес Иванов, и Борис покосился на него с удивлением. Что он несет? – Смотрите, сколько их, – продолжил тот и указал на небо, по которому носились галки. – Каждый день мы сталкиваемся с пернатыми, но это не делает нас орнитологами.

Тут Святослав вмешался:

– Вы считаете, Павлика убили?

– Под волосами гематома. На шее синяки.

– Ударился, когда упал в бассейн?

– Как вы мне сами сказали, он плавал лицом вниз. Так что повреждения на теле, которые заметит не всякий, говорят о том, что вашего брата-садовника ударили сзади, а когда он потерял сознание, погрузили в воду и удерживали за шею, пока он не захлебнулся. Естественно, пока это всего лишь предположение. Выводы будут сделаны после осмотра тела судмедэкспертом. Но сейчас я хотел бы поговорить со всеми, кто в ночь гибели Павлика был на территории усадьбы. К вам, господин Глинка, у меня на данный момент больше вопросов нет. К вам, – он ткнул пальцем в Хренова, – будут позже. Девушка в передничке тоже пока может идти. Мне нужна та дама, что обнаружила тело. Это ваша невеста, господин Глинка, не так ли?

– Да. Она в доме. Я позову ее, вы присаживайтесь, – сказал Святослав и указал Иванову на шезлонг.

– Я лучше в дом прошел бы. Жарко тут.

– Я провожу, – кивнул Святослав, – только сделаю распоряжение прислуге. Секунду.

Он подошел к горничной, которая стояла поодаль и жадно вслушивалась в разговор.

– Если кто-то из вас проболтается о человеке из флигеля, уволю, – прошептал Святослав, но Борис услышал его. – А потом урою. Так всем и передай. – И уже громко: – Фатима, сообщи Оле, Оксане и Андрею о том, что с ними хотят побеседовать представители правоохранительных органов. Потом пойди и вымой баню.

Девушка кивнула и убежала, а Глинка с Ивановым пошли в дом. Борис, помедлив несколько секунд, двинулся следом. У бассейна действительно было очень жарко!

Глава 3

Ольга сидела в своей комнате и грызла ногти. От этой бесспорно вредной привычки она избавилась давно, когда училась в институте. И не вспоминала о ней многие годы, но сегодня… Попутали бесы, не иначе!

Обкусав ногти до мяса, Оля вскочила с кровати и бросилась к тумбе, на которой лежала пачка чипсов. Не есть хотелось – что-то грызть. А как иначе успокоиться?

Разорвав обертку, Оля запустила руку в раскрытую пачку. Чипсы были соленые, острые, и кончики пальцев, пораненные зубами, сразу защипало. Захотелось плакать. Не от дискомфорта, естественно… Нервы сдали!

Когда прибежала Фатима и передала слова Святослава, Ольга лишь пожала плечами. Хозяин – барин. Если настаивает на том, чтоб прислуга умалчивала о том, что во флигеле обитает его брат, то так тому и быть. Значит, есть на это причины. Причем Оля предполагала, что знала главную из них. Святослав хочет защитить Максимилиана. И она ему поможет в этом. Но когда дошло до дела, она струхнула. Вспомнилось, что дача ложных показаний – уголовно наказуемое преступление. А сокрытие фактов – это помеха следствию, что тоже противозаконно.

В общем, натерпелась она за время короткой беседы с полицейским. Когда эта беседа закончилась, закрылась в туалете, где провела полчаса, не меньше. Желудок от стресса расстроился… Теперь вот жор напал… И жар. Олю бросало в пот, как климактеричку, и пот этот неприятно пах.

…Она выбежала из своей комнаты и метнулась в ванную. В домике для прислуги она была одна, но, к счастью, в данный момент ее никто не занял. Включив душ, она быстро разделась и забралась под него. Думала, полегчает, но нет. Желание плакать усилилось, и Оля, опустившись по стене на пол, обхватила колени руками и зарыдала. Слезы, смешиваясь с льющейся на голову водой, потоком стекали по ее лицу…

В дверь заколотили. Ольга вздрогнула.

– Занято! – выкрикнула она.

– Оль, это ты там? – раздалось через дверь.

Голос был мужской, значит, это Андрей.

– Я.

– Извини, что беспокою, тебя Святослав Иванович зовет. Говорит, срочно.

– Иду.

И стала выбираться из кабины.

Сделав это, Ольга наскоро вытерлась и оделась. Прежде чем покинуть ванную комнату, глянула на себя в зеркало. Глаза не красные, это хорошо. Никто не поймет, что она плакала. Мокрые волосы Оля собрала в привычный хвостик на затылке. Когда-то она пыталась сооружать на своей голове красивые прически, но, когда поняла, что они если ее и красят, то незначительно, перестала усложнять себе жизнь. Она мыла волосы хорошим шампунем, чтоб блестели, расчесывала, а когда высыхали, зажимала заколкой или резинкой.

Когда Ольга вышла из домика для прислуги, то увидела Андрея. Он сливал воду в бассейне.

– Полиция уехала? – спросила она.

– Минут двадцать назад.

– А где Святослав Иванович?

– Во флигеле.

Ольга кивнула и направилась туда.

Хозяина она застала в кухне. Он сидел за столом и пил сок. Лицо сумрачное, взгляд направлен внутрь себя.

– Звали, Святослав Иванович? – обратилась к хозяину Оля.

Тот тут же встряхнулся и коротко кивнул.

– Ты, насколько я помню, прекрасно обращаешься со шприцами, – сказал Святослав.

– Я проучилась в мединституте год.

– Да-да, ты говорила, когда колола меня… – Святослав как-то застудил поясницу и не мог встать, Оля вызвалась помочь с назначенными уколами. – А забор крови из вены сделать сможешь?

– Да, но… Я не практиковалась давно. Могу не сразу попасть в вену… Не лучше бы вам обратиться к настоящему профессионалу?

– Если я обращаюсь к тебе, значит, нет, – поморщившись, проговорил Святослав. Он терпеть не мог, когда ему возражали.

– Но могут остаться синяки.

– Переживем.

– Как скажете. Тогда я сбегаю за своим медицинским набором.

– Все уже тут. – Святослав хлопнул по серебристому чемоданчику, покоящемуся на стуле.

– Закатывайте рукав, – скомандовала Ольга, – я пока руки помою.

– Кровь не у меня брать нужно, а у Максимилиана, – сказал Святослав. – Свою я в медкабинете сдам.

Оля ничего не поняла, но не стала задавать лишних вопросов. Подошла к раковине и стала намыливать руки жидким антибактериальным средством. Хозяин настаивал на том, чтобы оно стояло во всех ванных, туалетах и кухнях. Иной раз Ольге казалось, что у Святослава Глинки рипофобия – мания чистоты. И еще парочка других легких психических отклонений, поскольку его перфекционизм и стремление к контролю выходили за рамки обычного.

За спиной раздался скрип, это кто-то спускался по ступенькам. Оля обернулась и увидела Максима. Он был в спортивном костюме. Судя по тому, как он висел на худом его теле, принадлежал он Святославу. И все равно выглядел в нем Мася очень неплохо. «А он симпатичный, – мелькнуло в голове у Оли. – Только очень худой… И молодой. А когда поправится и возмужает… Станет завидным женихом!»

– Я готова, – сказала Оля после того, как вытерла руки.

Святослав раскрыл чемоданчик и указал на него. Максу же указал на стул. Тот послушно сел.

Ольга достала шприц, спирт, вату и жгут. Разложила все это и краем глаза заметила, как пристально смотрит на нее Макс. Но не так, как другие…

Она привыкла к взглядам. Косым, любопытным, сочувствующим, снисходительным… К дурнушкам привлечено почти столько же внимания, как и к красавицам. Их рассматривают. Причем детально. Будто препарируют взглядом какое-то редкое животное или вскрывают инопланетянина. Не без брезгливости, но с интересом…

Макс смотрел на Олю иначе.

Если бы она верила в то, что может привлекать хоть кого-то, то подумала бы, что он ею восхищается.

– Начинай, – отдал команду Святослав.

Оля затянула жгут на руке Макса. Она была худой, но жилистой. И с хорошими венами. Игла вошла мягко и с первого раза.

Во время процедуры по набору крови Святослав смотрел в окно. Встал со стула и отвернулся к нему, едва увидел в руках Оли шприц.

– У вас волшебные руки, – услышала она едва различимый шепот Максимилиана. – Я ничего не почувствовал.

Этот невинный комплимент смутил Олю.

– Держите тампон и прижимайте его к месту укола, – строго проговорила она. – Лучше всего согнуть руку в локте.

– Закончили? – поинтересовался Святослав.

– Да, – ответил ему Макс.

– Хорошо. – Он развернулся и прошествовал к Оле, чтобы забрать у нее шприц. – Можешь быть свободной пока. Но проследи за Андреем, я распорядился поменять в бассейне воду и отдраить кафель до состояния стерильности. – Ольга кивнула. – И отправь Фатиму в баню, пусть там все вымоет. Я велел ей это сделать еще часа полтора назад, но она так и не приступила.

– Потому что выполняла другое ваше поручение. Знаете какое.

– Все, выполнила, пора за основную работу приниматься. Я плачу Фатиме за поддержание чистоты, а в бане бардак, – с раздражением произнес Святослав. – Не мне тебе говорить, как меня это бесит.

– Я прослежу за тем, чтоб все было убрано. Что-то еще?

– Ты за покупками сегодня собираешься?

– Да, нужно кое-что из продуктов приобрести. – Гипермаркет находился в получасе езды от деревни, Ольга моталась туда два-три раза в неделю на старой машине хозяина. Он специально не продал ее да еще снабдил парой переносных холодильников, чтобы продукты к столу доставлялись в наилучшем виде.

– Тогда сними мерки с Макса и загляни в вещевые отделы, чтобы купить там одежду его размера. Элементарную – трусы, штаны, майки… И что там еще ему понадобится…

– А не проще взять его с собой?

– Делай, как тебе велят! – рявкнул Святослав и покинул флигель, не глянув больше ни на экономку, ни на брата.

– Мне нельзя выходить за пределы участка, – услышала Оля голос Макса. – Поэтому кровь для анализа взяли у меня вы.

– Я не совсем понимаю…

– Святослав мне не доверяет. Он сомневается в том, что я его брат. Поэтому хочет сделать тест на ДНК. Для лучшего результата подходит венозная кровь. Сейчас Святослав поедет в лабораторию, где проведут анализ.

– Тут все ясно. Но почему вам запрещено выходить? – удивилась Оля. – Если вы самозванец, то и скатертью дорога.

– Святослав считает меня причастным к смерти Павлика.

– Это он вам сказал?

– Нет. Но я вижу, как он на меня смотрит, и все понимаю… – Макс разогнул руку, приподнял тампон и глянул на прокол. Он все еще кровил. – Стоило мне появиться, как погиб человек.

– Но он утонул.

– Вы что, ничего не знаете?

Оля вопросительно посмотрела на Макса.

– Павлика, скорее всего, убили. Стукнули по голове, чтоб лишить сознания, а потом удерживали его голову под водой, пока он не захлебнулся.

– Это бредовая версия весьма странного представителя правопорядка по фамилии Иванов, – усмехнулась Оля. – Мне кажется, он возомнил себя комиссаром Мегрэ или Коломбо. Заскучал. Скоро на пенсию, а ни одного громкого дела не раскрыл – иначе не послали бы его к обычному утопленнику.

– А мне он показался человеком проницательным.

– Но вы же не общались. Святослав Иванович скрыл от следствия факт вашего присутствия. Или я что-то упустила?

– Я сижу во флигеле с самого утра и делаю вид, что не существую. Но глаза у меня есть. Я выглядываю в окно. И Иванова я видел. Он только старается казаться глуповатым и отстраненным. Как тот же Коломбо.

– Я имела с ним беседу. Скажу честно, волновалась страшно, – призналась Ольга. – А все из-за того, что ваш брат потребовал сокрытия информации. Я врать не люблю и не умею. Но речь сейчас не об этом. Я не верю в то, что Павлика убили. И не потому, что ни у кого нет причин желать ему смерти. Хотя и это тоже…

– Но вы не знаете меня. И моих желаний. А еще господина Хренова, что ночевал сегодня в доме. Да и в потемках Никиной души заблудитесь.

– Вы перебили меня. А я не закончила мысль.

– Простите…

– Павлик никого к себе не подпускал. У него была боязнь прикосновений. Сам он мог до людей дотрагиваться, но им этого не позволял. То есть инициатива должна была исходить от него. Протянул руку – возьмись, можно. Он не получит удовольствия от прикосновения, но потерпит. Поэтому Павлик всегда был настороже. Как-то Оксана решила пошутить и подкралась сзади, чтобы закрыть его глаза ладонями. Невинная забава, которая едва не привела ее к серьезной травме. У Павлика было звериное чутье и отменная реакция. Он развернулся до того, как Оксана коснулась его, и выбросил вперед кулак. Разбил ей нос, а мог бы челюсть снести.

– То есть вы хотите сказать, что никто не подкрался бы к Павлику сзади?

– Он этого не допустил бы. А раны на затылке, скорее всего, появились раньше. Он мог в теплице удариться обо что-то. Или на него там же свалился ананас.

– Вы сообщили об этом странному полицейскому по фамилии Иванов?

– Конечно. Но мысли свои выразила сумбурно, не знаю, дошло ли до него. А Святослав Иванович Павлика знал лучше меня в сто раз. Поэтому уверена, он вас не подозревает в убийстве. Просто хочет защитить.

– Спасибо вам.

– За что? – Оля закрывала чемоданчик так сосредоточенно и тщательно, как будто в нем была ядерная кнопка. Ей было интересно, что скажет Максим, но зачем же это показывать?

– За поддержку. Если б не вы, я совсем раскис бы, – улыбнулся Саид.

– Не стоит благодарности, – не смогла не улыбнуться и Ольга. – В первую очередь я выполняю свою работу. И, кстати, о ней. Святослав Иванович поручил мне снять с вас мерки, но я и так вижу, что у вас классическая «эска». Рост какой?

– Сто восемьдесят два.

– Размер ноги?

– Сорок второй.

– Что бы вы хотели получить из одежды и обуви?

– В чем ходить, мне без разницы. Но я очень-очень-очень хочу антибликовые солнечные очки. Это дорого? Если да, то обойдусь.

– Разные есть, в том числе бюджетные. А зачем они вам?

– Люблю смотреть на небо. Особенно в ясную погоду. И чтобы разглядеть на солнце пятна, мне нужны хорошие очки.

– Я куплю их для вас.

– Не спросив, чем меня так привлекают пятна на солнце?

– Меня это не касается. Святослав Иванович распорядился приобрести для вас необходимое, и я это сделаю.

– А если бы я потребовал «Феррари»?

– Я купила бы вам игрушечную, – рассмеялась Ольга. – На карте, с которой я езжу за покупками, лимит – тысяча долларов. Хотите оставаться без очков, но с микрокопией спорткара?

Саид мотнул головой.

– Возьмите еще духи.

– Одеколон, вы хотели сказать?

– Нет, именно духи. Женские. По вашему вкусу. Но если в аромате промелькнут нотки весенних цветов, – молодой человек указал глазами на нарциссы, – это именно то, что подойдет больше всего.

– Зачем вам женские духи?

– Хочу подарить кое-кому.

– Не угодите. Каждый аромат на коже раскрывается по-разному.

– Поэтому я и попросил вас подобрать по своему вкусу… Вы же будете на запястье брызгать?

– Нет, на бумажную полоску. И если вы хотите сделать презент мне, то не стоит. Я не пользуюсь духами. И тем более не принимаю их от посторонних.

– А чем пользуетесь? – вскинулся Саид, но осекся и спросил осторожно: – И что принимаете?.. От посторонних?

– Хорошего дня вам, Максим. До встречи вечером.

– Я буду ждать.

– Новых шорт?

– Вас.

Ольга уничижительно фыркнула и прошагала к двери, зачем-то прихватив с собой медицинский чемоданчик.

* * *

У Оли была тайна…

Впрочем, как у всех. Каждый человек что-то да скрывает. Например, Олина мама несколько лет скрывала от мужа то, что у нее есть мужчина на стороне. Как и он от нее…

У папы тоже… был мужчина на стороне.

И это был один и тот же человек – их семейный доктор.

Ольга росла в богатой семье. Ее дед по отцовской линии был крупным партийным бонзой, по материнской – завмагом. Кто был круче при СССР – поди еще разберись. Но брак между детками двух могучих мужей был заключен по любви. Правда, она быстро прошла. Однако супруги не разводились, жили вместе, потому что на свадьбу столько добра надарили, что делить жаль. К тому же в семье появился ребенок. Мальчик. Наследник. Сережечка. Дедушки души в нем не чаяли. Баловали. Друг перед другом как будто соревновались в этом. Один велосипед купит дорогущий, второй тут же машину тащит. Да, пока не настоящую, детскую, но со значком «БМВ» и кожаным салоном.

Олин брат умер в тринадцать лет от передозировки (по официальной версии – от сердечной недостаточности). Ее тогда еще на свете не было.

Она родилась спустя год. Отец с матерью решили, что пережить потерю ребенка им поможет только появление другого. Но Оля не справилась. Она была не так симпатична, смышлена, весела, талантлива, как ее покойный брат. Она во всем ему проигрывала. Каждая вторая фраза родителей начиналась словами: «А вот Сережечка…» Дальше следовало сравнение не в пользу Ольги. Не Олечки или Лельки. К ней всегда обращались почти официально. Она же не Сережечка…

Оля привыкла жить в тени своего покойного брата. Она старалась заслужить родительскую любовь и признание, но, когда ей это не удавалось, принимала поражение как данность. Сережечка был великим! Где уж ей с ним тягаться? Неудивительно, что, когда Оля узнала о том, что он с двенадцати лет принимал наркотики, от которых спустя год и умер, не поверила. Но удостоверившись в том, что информация правдива, была раздавлена. Она в свои четырнадцать ни табака не нюхала, ни спиртного не пробовала, училась на одни пятерки, рисовала так, что ее работы отправляли на международные конкурсы, а все равно недостаточно хорошая? Где же справедливость?

И Оля обиделась на родителей. Впервые! И так сильно, что перестала их любить. Да, вот так… Взяла и перестала.

Это было странно. Еще вчера ее переполняла нежность к ним, благодарность, жажда ласки и желание отдать себя, лишь бы они были живы, а сегодня… ничего. Оля видела себя грелкой, из которой вылили теплую воду. Сравнение дурацкое, но у нее всегда было не очень с воображением.

Но надо сказать, что на поведении Ольги это никак не отразилось. Она была вежлива и исполнительна. Целовала родителей на ночь. Но если раньше делала это с чувством, то теперь лишь по традиции. А отец с матерью и не замечали. Они плохо разбирались в эмоциях дочери. Им было не до них. Особенно в последние годы, когда у мамы появился мужчина на стороне… И он же у папы.

Оля узнала о любовном треугольнике, когда училась на первом курсе мединститута. Туда она попала благодаря их семейному доктору – Вячеславу Игнатьевичу, Вячику, как его ласково называли родители. Впервые он появился в их доме, когда у Оли начались месячные, и тогда ей было двенадцать. Первая менструация сопровождалась такими адскими болями, что мама вызвала медика. Приехал Вячик. Корчащаяся от спазмов девочка-девушка тогда его не рассмотрела особо, но отметила, что у доктора очень мягкие и ласковые руки. Ей от одних его прикосновений стало спокойнее.

Позже, когда у папы обострился гастрит и чудо-доктор снова прибыл на зов платежеспособных клиентов, Оля смогла оценить его внешность. Красавец, похожий на Алена Делона, должен был бы ей понравиться, но… Что-то было в его красивом лице бабье. И в походке. Но Оля была очарована его чувством юмора и эрудированностью. Опять же руки… Она помнила их тепло. И девушка решила, что Вячик ей по душе.

Вскоре он стал частым гостем их дома. Приезжал не только когда кто-то из членов семьи хворал, зачастую просто так. И Оля, возвращаясь из школы, заставала его в компании мамы или папы. Обоих он убедил в том, что дочке нужно идти в медицинский. Обещал помогать чем сможет. И Оля была не против. Лечить людей – это здорово. И скрывать свое некрасивое лицо под маской (она планировала стать хирургом).

У девушки имелись подозрения насчет мамы. Она знала, что родители давным-давно не спят вместе, и предполагала, что Вячик – тот человек, кто греет ее постель. Однако застала Оля доброго доктора не с мамой – с отцом. К счастью, не в самый интимный момент. Всего лишь видела, как мужчины страстно целуются в машине. Оле обещали на восемнадцатилетие автомобиль, и она захаживала в салон, находящийся неподалеку от дома. Увидела отца, садящегося в миленькое авто белого цвета. Решила, что он выбирает для нее подарок. Но оказалось, не для нее. Для Вячика. Именно на белом «Пежо» он приехал к ним в гости в следующий раз. А поскольку Оля начала за ним следить, то застукала матушку с любовником. Но себя не выдала. Посмотрела на совокупляющихся людей и тихонько покинула квартиру. Как будто ее в ней и не было.

Спустя месяц она столкнула лбами родителей и их любовника. Притащила в дом маму, когда папа принимал Вячика. Это была не месть за то, что ее недолюбили. Не мелкая пакость. Не желание развести родителей, чтобы остаться с кем-то одним. Оля просто хотела торжества правды, поскольку устала от лжи…

Отец с матерью разошлись. Недвижимое имущество разделили по-честному. Жене – квартиру, мужу – дом. Оля осталась жить в квартире с мамой, а отец переехал в дом с Вячиком. Вилла в Болгарии на Солнечном Берегу стала приданым дочери. Ее вместо машины подарили ей на восемнадцатилетие. Вроде бы круто, но Оля понимала, что из нее хотят сделать богатую невесту, чтобы хоть кто-то взял в жены.

Она бросила институт, хотя прекрасно сдала летнюю сессию, и уехала в Болгарию. Она надеялась обрести СЕБЯ в СВОЕМ доме. Но нет… Не вышло. В ноябре, когда море стало свинцовым, ветер – ледяным, горы – туманными, Оля вернулась на родину.

Матушка была разочарована. Она надеялась на то, что на Олю клюнет какой-нибудь болгарин. Живут они в массе своей небогато, поэтому мечтают хорошо пристроиться. Дочка, конечно, мягко говоря, не красавица, но молода, неглупа, приятна в общении… И у нее есть шикарный дом на берегу моря. Такой можно под частную гостиницу переделать при желании.

Но Оля продала виллу по весне. Родители пытались ее отговорить от этого, но девушка оставалась непреклонной. Ей не нужна была летняя резиденция, а вот своя квартира – да. С мамой жить она больше не могла. Та постоянно находилась на грани нервного срыва. А все из-за Вячика. Оля и не предполагала, что ее родительница так его любила.

Приобретя жилье, девушка задумалась о том, чем заниматься. Она поступила на заочное отделение и стала искать себе применение. Деньги были, остались от продажи виллы, да и отец подкидывал, но Оля не могла сидеть без дела. И решила она открыть маленькое брачное агентство. Помогать людям находить друг друга – не менее замечательно, чем лечить их. Оле довелось познакомить нескольких своих приятельниц из мединститута с парнями. Она была девочкой из привилегированного класса, и в круг ее общения входили весьма достойные ребята. Они хорошо к ней относились. По-братски. А вот с гламурными телочками у нее не ладилось общение. Те не хотели брать в компанию дурнушку. Да, у каждой красивой девушки должна быть страшненькая подружка, но не уродка же… Оля выбивалась из общей, прекрасной, массы. Было время, когда она хотела с ней слиться и прилагала к этому усилия, но едва поняла, что гадкого утенка стая лебедей не примет, а лишь заклюет, решила быть гордой одинокой птицей. Но с «серыми шейками» Оля сближалась. Подругами их не называла – приятельницами, да. И приводила на вечеринки для узкого круга. Можно сказать, на лебединые озера. И знакомила с хорошими ребятами, которых уже тошнило от этих самых гламурных телочек. Одна из трех пар, образованных благодаря Оле, сочеталась узами брака после двух лет отношений. Именно это и заставило девушку поверить в то, что она сможет стать Купидоном.

Естественно, у глупой, неопытной девчонки ничего не вышло. Агентство прогорело. Оля выбросила на ветер деньги и обзавелась еще одним комплексом. Она сидела в офисе, который снимала, собирала личные вещи, чтобы забрать их домой, как открылась дверь. Звякнул колокольчик, Оля подняла глаза и обомлела…

Перед ней стоял самый красивый мужчина на Земле!

Рост, фигура, черные волосы, зеленые глаза, волевой подбородок с ямкой, всему этому позавидовал бы любой голливудский секс-символ. А еще улыбке незнакомца, обезоруживающей, мягкой. Потом оказалось, что он не растягивает рот широко, потому что во рту не хватает нескольких зубов.

– Здравствуйте, – поприветствовал Олю визитер. – Это брачное агентство «Купидон»? Я не ошибся адресом?

Вывеску Оля сняла, но объявления с рекламой «Купидона» все еще печатались в газете.

– Вы не ошиблись, но… Мы закрылись. Извините.

– Я, как всегда, опоздал, – тяжело вздохнул красавец мужчина, понурив буйную головушку. В густых черных волосах Оля увидела перхоть и отметила, что его руки нуждаются в маникюре. Но эти мелкие недостатки нисколько его не портили. Мужчина одинок, вот и не ухожен. Оля бы его быстро в порядок привела. Но увы, такой дурнушке, как она, даже и мечтать о подобных самцах не приходится.

– В городе есть еще несколько брачных агентств, обратитесь туда.

Красавец грустно кивнул и собрался уходить, но Оля его остановила:

– Хотите кофе? Я как раз собиралась пить.

– Не откажусь.

Через пять минут они сидели за столом и пили растворимую бурду – кофемашину, как другие ценные вещи, Оля вывезла еще вчера. В офисе осталось что-то несущественное, типа запасных колготок и удобных балеток, которые так ни разу и не пригодились. Еще электрический чайник и пара кружек с купидонами.

Красавца звали Ильей. Это имя Оле нравилось, но, по ее мнению, оно ему не подходило. Пожалуй, сработала ассоциация с былинным богатырем, крестьянином, пролежавшим на печке до тридцати трех лет, а ее новый знакомый походил скорее на персидского принца.

– Вам дать адреса других салонов? – спросила Оля после того, как они познакомились. – У меня они есть… Надо знать своих конкурентов, сами понимаете.

– О нет, спасибо. Я хотел именно вас.

Оля едва кофе не подавилась. А Илья, поняв, как двусмысленно это прозвучало, начал оправдываться:

– Не в смысле – вас. А «Купидона»… Черт, так еще хуже все звучит. В общем, я просматривал газету «Из рук в руки», искал работу. Пил при этом чай. Он был горячим, я ошпарился и пролил напиток на газету. Угадайте, куда он попал?

– На рекламу «Купидона»?

– Совершенно верно. И я решил, что это знак. Дело в том, что работы у меня нет всего месяц, а жены уже десять лет. Я развелся в двадцать девять…

– То есть вам сорок? – Получалось, что Илья годился ей в отцы.

– Будет скоро.

– Ни за что бы не дала столько, – призналась Оля.

– Да перестаньте, – отмахнулся он. – Мужчина без женщины начинает, как пенек, мхом покрываться, пока не зарастает. Я на пути к этому.

– Но что вам мешает найти себе пару? Вы… – Оля сдержалась, чтобы не излить на Илью поток комплиментов, – весьма привлекательный мужчина.

– Я скромный, – признался Илья. – К женщинам, которые привлекают, стесняюсь подойти. А те, что бросаются на мужиков сами, меня настораживают и немного пугают.

– Сейчас появилось много сайтов знакомств. Можно написать той, что вам приглянулась. Это легче, чем подойти.

– У меня нет компьютера, и Интернетом на телефоне я не умею пользоваться. Одна надежда была на вас, – вздохнул Илья.

– А знаете что? – заявила Оля. – Я помогу вам! Остались у меня телефоны некоторых невест, я могу связаться с ними…

– Нет, вы можете сделать лучше, – и накрыл ее ладонь своей. – Дать мне свой номер.

И в этот момент Оля поняла, что затея с «Купидоном» не провалилась. Плевать на убытки… На недовольных клиентов. На то, что стала посмешищем для многих… Оля нашла счастье для себя!

С Ильей они поженились спустя два месяца после знакомства. Скоропалительно, как считали родители. Но со свадьбой помогли. Отец дал денег, мать занялась устройством торжества. Дед-партиец, переживший торгаша, подарил тур на Канары.

Это было самое счастливое время в жизни Оли. Конфетно-букетный период, подготовка к свадьбе, само торжество, медовый месяц…

Ольга любила Илью так, что готова была убить за него… Или умереть. Иногда чувство, которое она пыталась в себе сдерживать, выходило из-под контроля, и она начинала задыхаться. От счастья! Мама беспокоилась. Думала, у Оли в связи с началом половой жизни начались какие-то гормональные проблемы, а ее просто распирало от переизбытка любви и признательности. Илья был первым, кто не сравнивал ее ни с кем, не пытался переделать. И он отвечал на ее чувство, пусть и не так страстно, как ей хотелось бы, зато искренне…

Вернее, так Оля думала тогда, в счастливые времена.

Год они жили неплохо. Все благодаря отцу, который помогал деньгами. Оля работала, но ей много не платили – студентка-заочница, таким нелегко устроиться на хорошие места. А Илья любил и вкусно покушать, и хорошо одеться, и посетить какое-нибудь модное место. Он стал лощеным, вставил зубы, избавился от перхоти, привел в порядок ногти. И все равно не мог найти работу. Абы какую не хотелось, а на руководящую должность не брали.

Илья считал, что Оля должна потребовать у отца денег. Не тех грошей, что он с барского плеча подкидывал им на хлебушек с маслом. Пусть даст много, и они замутят бизнес. Не глупый, брачный, а масштабный. Какой именно, Илья не придумал. Считал, что идеи придут вместе с деньгами. Оля объясняла, что даже в глупый брачный бизнес она вложила свои денежные средства, потому что родители и так много ей дали, и тянуть с них всю жизнь – это неправильно. Тем более она теперь замужем, и они с Ильей просто обязаны справляться сами…

Потом умер дед. Оле в наследство досталась квартира. Шикарнейшая трехкомнатная сталинка. Она хотела бы в нее переехать, но Илья сказал, что это глупое решение. Им такие хоромы ни к чему, и в ремонт придется вложить кучу денег, так что лучше трешку продать, купить две обычные, но приличные хаты и их сдавать. Вот тебе и прибыль!

Оля послушалась.

В двадцать два она забеременела. И то было чудом, потому что Илья считал, что им еще рано думать о потомстве, нужно для начала пожить для себя… Будто не нажился еще! Пятый десяток мужику, а он все еще боится ответственности. Как оказалось, с первой женой он из-за этого и развелся. Она мечтала о детях, а он был к ним не готов. Но за это Оля его не осуждала. Парни до тридцати имеют право быть мальчишками, нагуливаться перед тем, как стать по-настоящему взрослыми… Но Илье уже сорок три!

Он всегда пользовался презервативом, но как-то раз кондом порвался… И свершилось чудо зачатия.

Оля родила девочку. Маленькую, худенькую, чахлую и… невероятно похожую на себя. От красавца отца Лолита (такое имя дали крохе) взяла лишь ямочку на подбородке. Оля удивилась этому. Она готовилась стать матерью очаровательной малышки с пухлыми щечками и черными кудряшками. Именно такой она видела Лолу во сне, когда носила ее. Чем не ребенок с рекламы памперсов и детского питания? Но когда она увидела впервые свою доченьку, то поняла, что ту, картинную, не смогла полюбить бы так же сильно, как своего чахлика.

Лола плохо ела, почти не спала, постоянно болела. Она доставляла матери столько хлопот, что другая взвыла бы. А Оля радовалась своему материнству бесконечно. И стойко со всем справлялась без помощи мужа. Тот, едва появился ребенок, еще и хворый, стал проводить большую часть своего времени вне дома. Одну из квартир он стал сдавать по часам. Это прибыльно, но хлопотно. Нужно искать клиентов, отвозить-привозить ключи, следить за порядком.

Как-то Илья вернулся домой поздно ночью и застал жену спящей в обнимку с Лолой. Оля подмяла ее под себя, не заметив этого. У дочки была температура, она беспрестанно плакала, и когда та успокоилась наконец, измученная мама отключилась. А когда проснулась, потревоженная мужем, оказалось, что Лолита не дышит.

– Ты задушила собственную дочь! – кричал Ольге муж, когда спустя полгода потребовал развода. – Ты – детоубийца! И если не согласишься на мои условия, я тебя отдам под суд.

Она не боялась суда. Себя саму она уже казнила. Медленно и мучительно. Тюрьма не страшна тому, кто в душе мертв. Но Илье отдала машину и одну из квартир (по закону он имел на это право), ту самую, что он сдавал по часам и где сам встречался с женщинами.

Они развелись. Но бывший муж продолжал мучить Олю. Оказалось, что он явился в «Купидон» не случайно. История с чаем, попавшим на объявление, была всего лишь байкой. Илья был брачным аферистом. Он пользовался услугами многих агентств. И на сайтах знакомств «рыбачил». Но когда познакомился с Олей, дочкой богатых родителей и внучкой бывшего председателя горисполкома города, понял, что поймал кита. Думал, что озолотится, но увы. Женушка оказалась с принципами, всего хотела добиться сама, и куш аферисту достался не такой уж и жирный. Но это если не сравнивать с предыдущими. До Оли он, как Остап Бендер, ситечками довольствовался да стульями. Но и не женился ни на ком официально десять лет. И детей не заводил. Мотался от бабы к бабе. Жил за счет своих сожительниц, находя новую, сбегал, прихватив «на память» деньги, золото, технику.

Можно сказать, Илья себя растрачивал по мелочи. Но его беда была в сексуальной слабости. Природа, одарив прекрасной внешностью, сэкономила на другом. Еще и поэтому девственница Оля так хорошо подошла Илье. Она не понимала, что хочет от секса. Она не раскрылась. А он говорил – ты фригидная – и не дотрагивался до нее неделями.

И все равно она его любила. Даже когда разводилась. Ольга справилась бы с чувством, сохранив добрую о нем память, но Илья не дал ей этой возможности. Он звонил и приходил. Ему то что-то нужно было узнать, то забрать. Ничего не требовал, просто наслаждался властью над бывшей женой. Истязал ее морально. И ладно бы просто рассказывал о том, как склеил ее, дуру, и других… Он неустанно напоминал Ольге о том, что она…

Задушила свою дочь!

Неумный был человек. За что поплатился.

…Илья перехватил ее у работы. Ольга, получив диплом и отличные знания, устроилась на крупное предприятие кадровиком. Не бог весть что, зато при деле, и постоянное общение с людьми – его-то Оле и не хватало в последнее время. Илья караулил ее у входа. Сидел в машине. Той, что была куплена на Олины деньги. Он нашел себе очередную дуру, обитал у нее, а квартиру по-прежнему сдавал. И так же водил в нее баб, чтобы доказать себе свою половую состоятельность. Но истинное удовольствие Илье приносило издевательство над бывшей супругой. Если неделя без этого прошла, считай – не задалась.

– Нам нужно кое-что обсудить, – выпалил Илья, завидев бывшую жену.

– Иди к черту, – бросила Оля.

– Пойду. Но сначала мы поговорим.

– Что тебе еще надо от меня?

– Сядь, Оля, – с этими словами он открыл дверь машины. Когда бывшая супруга забралась в салон, Илья спросил: – У тебя остались какие-то вещи детские?

– Одежду, игрушки, памперсы, присыпки я отвезла в дом малютки, – ровно ответила Оля.

– А кроватку, коляску, ванночку?

– Отдала коллеге. Она готовится к материнству.

– Поторопилась ты. Мне все это нужно.

– Зачем?

– Я скоро стану папой во второй раз. Моя гражданская жена беременна.

– Очень за тебя рада, – выдавила из себя Ольга.

– Я тоже. Но дети – удовольствие не дешевое, сама знаешь… А у меня сейчас небольшие финансовые трудности. Поэтому я надеялся на то, что ты отдашь мне вещи, оставшиеся после Лолиты. Тебе они ни к чему, ведь так?

Снова укол. Да в самое сердце.

Раньше Илья только обвинял бывшую жену в том, что она пусть и неосознанно, но убила своего ребенка, теперь же указал на то, что другого у нее не будет. От кого Оля родит его? Залетит от пьяного малолетки, которого снимет в клубе под самое утро? Сделает искусственное оплодотворение? Но Илья знал, Оля не пойдет ни на то, ни на другое. Ей нужны отношения. И дети, рожденные в них. Но рассчитывать на взаимную любовь и нежность – для нее все равно что строить воздушные замки. Только Илья позарился на Олю. На юную, свежую… Как он сам говорил, без пробега. Теперь она другая. Изменившаяся. И не в лучшую сторону. Илья не уставал говорить о том, что Олина грудь обвисла, живот утратил упругость, а лоно стало похожим на медузу.

– Может, заберешь у подруг хотя бы кроватку? – услышала она бодрый голос бывшего мужа. Он, как истинный энергетический вампир, питался за счет тех, кого мучил. А Ольга была для него как атомный реактор.

– Не заберу.

– Но мебель, игрушки, одежда для ребенка покупалась, когда мы были в браке. Так нечестно. Я имею право на половину этих вещей.

– То есть тебе мало того, что ты оттяпал у меня? – взвилась Оля.

– Я с тобой сейчас по-человечески разговариваю, – проговорил Илья с ноткой укора в голосе. – И не требую – прошу. Я вообще с тобой обошелся более чем хорошо. А ты не ценишь.

– Отстань от меня, пожалуйста.

– Если бы не мое молчание, ты сейчас сидела бы в тюрьме.

Вот тогда-то и кончилось Олино терпение.

Оно, как песок из собранных в ковш ладошек, вытекало. По крупинке… Потом тонкой струйкой. Когда руки начали уставать, ссыпалось бо́льшими порциями…

Но в тот день Оля их опустила. Отряхнулась. И захотела смыть с ладоней остатки песка.

Управу на Илью она могла бы найти, еще будучи в браке. Достаточно было пожаловаться отцу. Но она же была зрелой, независимой и сильной. Она все проблемы решала сама. В этот раз она не стала изменять себе. Папу не подключила. Но за помощью обратилась. Среди ее приятелей-парней были не только мажоры. Имелся один «отброс». Его так называли, потому что вырос в семье алкашей, с тринадцати его поставили на учет в детской комнате милиции, а в семнадцать дали условный срок. Родители запрещали Оле общаться с ним. Боялись, что научит плохому. А он если чему и научил, то составлению сложных уравнений и поэтической игре «буриме». Они вместе ходили на дополнительные занятия к преподавателю биологии в одиннадцатом классе (Оля училась в обычной школе) и как-то сблизились. «Отброс» был не просто умным парнем – гением. И собирался поступать на биофак, мечтая стать тем, кто изобретет лекарство от рака. Но на него повесили кражу, впаяли условный срок, и о бюджетном отделении можно было перестать мечтать. А учиться на платном парень не мог. Поэтому судьба его сложилась не так, как могла бы…

Или она сложилась именно так, как должна была!

«Отброс» стал тем, кем все ожидали… Преступником. Но не тупым отморозком. Он сколотил группировку кибермошенников, но по неопытности попался. Отсидел, хоть и немного. Откинувшись, занялся полулегальным бизнесом. Его коллекторская компания была зарегистрирована, но методы, к которым прибегали ее сотрудники, чтобы выбивать долги, выходили за рамки закона. Оля поддерживала связь со школьным приятелем на протяжении всех лет, прошедших с того момента, как они оказались за одной партой кабинета биологии. Даже в тюрьму писала, чтобы подбодрить парня. Когда он вышел, они всего дважды встречались. Один раз ходили в ботанический сад на выставку орхидей, второй – на битву роботов. «Отброс» выставлял и растение, и своего механического бойца. Он оставался гением и, как думалось Оле, хорошим человеком… Пусть и преступником.

Именно ему она позвонила, выбравшись из машины своего бывшего мужа. Сразу же, как поняла, что песок, что утек через ладони, нужно смыть. В тот же день она встретилась со школьным приятелем и все ему рассказала. Как есть – не таясь. И спросила совета.

– Таких людей учить надо, – заметил «отброс».

– Да, но как?

– На мокруху не подписываюсь. Но чтоб наваляли гниде, ребят своих отправлю.

– Не покалечат они его?

– А ты как бы хотела?

– У Ильи ребенок скоро родится, зачем ему папа-инвалид?

И товарищ с ней согласился. Правда, как оказалось, сожительница Ильи беременной не была. Он придумал это, чтобы в очередной раз расковырять Олину рану. Когда его два дюжих парня в черной коже похитили, Илья струхнул. Все выложил после того, как обмочился. Его для острастки продержали сутки в подвале. А когда выпустили, велели больше бывшую супругу не беспокоить. Илья так перепугался, что уехал из города. Больше Ольга о нем не слышала.

С тех пор прошло несколько лет. И все то, что было, не то чтобы забылось, стало видеться в ином свете. Да, Оле было до сих пор больно вспоминать о дочке, но она перестала себя терзать. Однако всякий раз, вспоминая о том, что она позволила себе поверить в чудо, ей становилось стыдно. Все твердят, что внешность не главное. Первична – душа. Многие дурнушки в это верят. А что им остается? Ольга сама попалась на удочку. И дала заморочить себе голову брачному аферисту, вместо того чтобы трезво смотреть на вещи. Она не рождена для личного счастья, это очевидно. Душа ее прекрасная так глубоко скрывается за непривлекательной оболочкой, что мало кто сможет (или захочет) ее рассмотреть…

Да и так ли она прекрасна, после всего произошедшего с Олей?

Глава 4

Андрей стоял на дне бассейна и мыл его при помощи аппарата высокого давления. Тот, что он держал в руках, не всякая автомойка могла себе позволить. Но Святослав Глинка на чистоте не экономил. В распоряжении его работников была самая дорогая и передовая бытовая техника.

– Бог в помощь, – услышал Андрей. Аппарат работал шумно, но женщина, что обращалась к нему, повысила голос до крика.

Андрей обернулся и кивнул. Но Ника, а это была именно она, не ушла.

– Я принесла «мохито». Не хочешь освежиться?

Выключив свой агрегат, Андрей ответил:

– Я не пью на работе.

– Коктейль безалкогольный. Лед, газировка, тростниковый сахар, лайм и мята.

Отказываться было глупо. Пить хотелось нестерпимо, да и отдых Андрею сейчас не повредил бы.

– Сейчас поднимусь, – сказал он.

– Нет, лучше я спущусь.

– Тут сыро.

– Ничего страшного, – с этими словами Ника сошла по ступенькам, выложенным мозаичной плиткой, на дно бассейна. – Здесь хорошо, прохладно, – с улыбкой проговорила она. – И никто нас не видит.

Сегодня она была одета просто: в короткие шортики и майку. Но макияж нанести не забыла. И уложить волосы – они вились кольцами и пахли лаком. Андрей не считал себя большим знатоком женщин, но даже он понял, что Ника желает продемонстрировать ему свои прелести (накачанную попу, силиконовую грудь), но предстать в естественном виде опасается. Детские комплексы неистребимы. И если Ника когда-то считала себя дурнушкой, она до сих пор нет-нет да ощущает себя ею.

– Прошу. – Она протянула высокий стакан с «мохито» Андрею. Второй оставила у себя.

Он поблагодарил и приготовился сделать глоток, но Ника его остановила:

– А тост?

– Ты же сказала, что коктейль безалкогольный.

– Да, но мы можем сделать вид, что алкоголь в нем есть.

– Лучше не надо, – поморщился Андрей и утолил-таки жажду.

«Мохито» оказался вкуснейшим. В меру сладким и холодным. Андрей не любил, когда добавляли слишком много льда и нёбо немело от этого.

– Отличный коктейль, спасибо.

– Я не умею готовить пищу, но коктейли у меня получаются. Иной раз подумываю о том, что не тем занялась в жизни. Нужно было идти в бармены. И работать в каком-нибудь пляжном баре, – улыбнулась Ника.

– У тебя еще все впереди.

– А ты прав. Если я продам свой бизнес, то смогу купить Beach Club практически в любой точке мира. Отвязная Ибица, чинный Лас-Америкас, страстная Пунта-Кана, располагающий к самопознанию Арамболь… Все эти места нравятся мне, но какое выбрать? Что посоветуешь?

– Нигде не был, кроме Лоо, – признался Андрей.

– Лоо? Это где-то в Азии?

– Нет, в Краснодарском крае. Недалеко от Сочи. Семьей мы ездили в Лоо каждое лето.

– То есть ты ни разу не был за границей?

– Не довелось.

– А хочешь?

– Я не задумываюсь об этом. Скорее да, чем нет. Но цели побывать там не ставлю. Я из тех куликов, что свое болото хвалят.

– Конечно, если других не видел. – Ника достала коктейльной палочкой со дна кусочек льда и сунула его в рот. Пососав, спросила: – Поедешь со мной?

– Куда?

– Сначала в Испанию, потом в Индию, далее в Доминикану. А потом решим, где именно откроем пляжный бар.

Андрей залпом допил остатки «мохито» и сунул стакан с остатками льда Нике в руку.

– Спасибо за коктейль, но мне работать надо.

– Я пугаю тебя своей напористостью?

– Нет, вызываешь ею несколько иное чувство, – хмуро проговорил Андрей. Что о себе думает эта девчонка?

– И какое?

– Раздражение, – честно ответил Андрей и, отвернувшись от Ники, включил аппарат, чтобы продолжить очистку бассейна.

Проработал он минут десять, прежде чем его снова потревожили. На сей раз по его душу явилась Оксана. Она не принесла коктейля или хотя бы воды – только новости:

– Хозяин уехал в город, чтобы удостовериться в том, что паренек из флигеля не самозванец, а реально его брат.

– Кто тебе об этом сказал?

– Никто. Я просто держала ушки на макушке.

– Что еще нового? – Андрей утер вспотевший лоб тыльной стороной ладони. Жара стояла невыносимая. Даже не верилось, что в обед прошел пусть короткий, но ледяной дождь. В первой половине мая он обычно меняет погоду.

– Господин Хренов тоже отбыл.

– Да, я видел.

– Он и тебя допрашивал?

– Он со мной поговорил, и только. Он же не полицейский, чтобы допрашивать.

– Да, но он действовал по указке Святослава. Похоже, наш хозяин не доверяет расследование доблестным стражам порядка. А Хренов – человек проверенный. Я поспрашивала у Сашки…

– Сашка— это кто?

– Охранник наш. Так вот, он сказал, что Хренов еще на отца Святослава работал. Долгие годы, между прочим. В девяностые от бандитов отбивал. Грудью своей закрывал от пуль.

– Как в кино, да? – усмехнулся Андрей. Он прекрасно знал, что фирма Хренова осуществляла охрану предприятий Глинки и его самого. Но Борис не был телохранителем Ивана. Да и не покушался на него никто. Так что Сашенька историю с пулями выдумал. – Ладно, мне работать надо. К вечеру бассейн нужно залить.

– А мне еды наготовить. Вчерашняя подчистую съедена. Но работа – не волк, в лес не убежит… – Оксана демонстративно расстегнула пуговку на своем форменном платьице, давая пышной груди вырваться из оков плотного хлопка. – Сделаем перерывчик? – игриво прочирикала она.

– Оксана, немедленно застегнись! – возмущенно воскликнул Андрей. – Ты что творишь?

– А что такое?

– Если ты забыла, то напомню – сексуальные отношения между прислугой категорически запрещены. Хочешь, чтоб нас обоих уволили?

– Но Святослава нет. Как и Оли, она в магазин уехала. Фатима драит баню. Мы с тобой одни тут. Грех не воспользоваться, я считаю…

– Еще есть Ника.

– Черт, про нее я совсем забыла.

Насупившись, Оксана застегнула пуговицу.

– Иди займись готовкой. А я продолжу мыть бассейн.

– Ты такой неромантичный.

– Что есть, то есть…

– И занудный. Понять не могу, что я в тебе нашла.

Андрей ничего на это не ответил. Включил аппарат. Брызги попали на Оксану, и она с писком побежала к ступенькам, чтобы подняться наверх.

Очистив бассейн от баб, которые его достали, Андрей стал неспешно домывать углы бассейна. Нужно его вылизать так, чтоб специальный аппарат, определяющий уровень чистоты, показал нужный результат. Куда ведущей программы «Ревизорро» до Святослава Глинки, он никаких поблажек не дает. На территории его усадьбы все должно быть в лучшем виде!

Пока он прохаживался по дну бассейна, за ним наблюдала Ника. Андрей чувствовал ее взгляд. Но не реагировал на него. Ему хотелось верить, что она не видела, как с ним сексуально заигрывала Оксана. К чему лишние проблемы? Тех, что уже имеются, достаточно…

Глава 5

Святослав основательно устроился на кожаном диване медицинского центра. Под спину подложил подушку, на колени поставил ноутбук, а на столик – чашку кофе и блюдце с мини-пирожными. Он работал и перекусывал.

– Господин Глинка, – услышал он приятный женский голос и оторвал взгляд от экрана. Увидел перед собой медсестру, показавшуюся из-за двери лаборатории. – Ваши результаты готовы, заходите.

За экспертизу Глинка заплатил немалые деньги. Анализ сам по себе стоил прилично, а за то, чтоб его приняли без предварительной записи, и за срочность пришлось накинуть еще семьдесят процентов от первоначальной стоимости.

Святослав сложил ноутбук, кинул в рот миндальный орешек, упавший с пирожного «Картошка», и проследовал за медсестрой в кабинет.

Там его уже ждал важный пузатый мужик в белом халате. То ли доктор, то ли лаборант – главный по анализам. Святослав не запомнил ни его должности, ни имени с фамилией. Он не забивал себе голову лишней информацией.

Усевшись на стул, он нетерпеливо выпалил:

– Итак?

– Экспертиза показала, что между вами и человеком, чью кровь вы предоставили для анализа, есть кровное родство, – изрек то ли доктор, то ли лаборант, глянув на Глинку из-под узких очков, опущенных на кончик мясистого носа.

– Это здорово. Спасибо. – Святослав протянул руку. – Я могу взять результаты?

– Естественно, я отдам их вам, но чуть позже.

– Я тороплюсь.

– Понимаю, вы деловой человек и ваше время дорого, но… – Мужчина снял очки. Без них его лицо было как будто пустым. Даже нос не выдавался, сливался с мясистыми щеками. – Вы заплатили большие деньги за анализ, и я хочу, чтоб вы получили полную информацию…

– Не врублюсь, к чему вы ведете?

– Я объясню. Когда вам выдали бланк, вы его не заполнили правильно. Многие пункты пропустили. Поэтому я не знаю, что вы пытались выяснить. Если, к примеру, подтвердить свое отцовство, это одно…

– А материнство – другое? – хохотнул Святослав. Острота не удалась, и ему самому стало за нее немного стыдно. Взрослый мужик, а несет какую-то чушь.

То ли доктор, то ли лаборант схватил очки со стола и сунул дужку в рот. Глинка раздражал его, поэтому он вгрызся в нее зубами и таким образом гасил это раздражение.

– Кем вы считаете того, чью кровь привезли для анализа?

– Братом.

– Родным?

– Да.

– В таком случае вынужден вас огорчить, вы хоть и являетесь кровными родственниками, но у вас не идентичный набор генов.

– Естественно, мы же не близнецы.

– И все равно, если бы вы были детьми одних и тех же родителей, сходства было бы значительно больше. Смею предположить, что у вас одна мать и разные отцы, или наоборот.

Святослав посмотрел на собеседника с таким скептицизмом, что тот вспыхнул:

– Если не доверяете моему мнению, проконсультируйтесь с кем-то еще! Результаты анализов остаются при вас. – Он швырнул бумаги через стол. – Прощайте.

– Адрес, – ответил ему Святослав, подхватив распечатки до того, как они спланировали на пол.

После этого он покинул кабинет. К нему тут же подскочила администратор и что-то защебетала, но Глинка отмахнулся. В голове роились мысли, и нужно было разобраться с ними.

Он сел в машину, включил кондиционер и легкую музыку. Но через минуту магнитолу поставил на «стоп»: посторонние звуки, даже приятные слуху, мешали сосредоточиться. Святослав попил воды, а остатки ее вылил на голову. Потом разложил кресло, удобно улегся и стал размышлять.

Итак…

Саид – не Макс. Это очевидно. Тот погиб в пожаре. Но Саид – не чужой ему, Святославу. Он его кровный родственник. Близкий. Анализ это показывает. Выходит, он сын Ивана Глинки. Внебрачный ребенок хозяина, рожденный горничной. Бастард.

Когда Саид спросил у Святослава о Чини, тот соврал. Сказал, что всех горничных, что работали у них, не упомнишь… но только не ее! Чини была незабываемо прекрасной. И это отмечали все. Под ее очарование подпадали мужчины разных возрастных категорий, а женщины не ревновали ее к ним. Мама Святослава совершенно точно. Когда отец привел Чини в дом, она с радостью согласилась взять девушку на работу. Не побоялась, что супруг польстится на прелести восточной красавицы, хотя до этого старалась отсеивать молоденьких и симпатичных. Она недавно родила Масю, была не в лучшей форме и, естественно, опасалась того, что Иван переключит свое внимание с нее на другую. В Чини она соперницы не увидела. Как видно, зря. Та, судя по всему, имела связь со старшим Глинкой еще до того, как появилась в доме, поскольку беременной Святослав ее не видел. Родила, сына оставила на какую-нибудь родственницу (они же целыми кишлаками приезжают на заработки) и переехала в дом к любовнику под видом горничной…

Нет, что-то не сходится.

Отец не бросил бы своего ребенка. И не заставил бы любимую драить унитазы в доме. Он мог себе позволить купить для Чини квартиру и обеспечить ее и сына.

И тут Святослав вспомнил рассказ брата. Чини была замужем. И родила, будучи в браке. Наверное, она не была уверена в том, от кого ребенок. А если и была, не могла признаться в адюльтере, чтобы не опорочить себя в глазах других.

Видимо, отец познакомился с Чини задолго до того, как она устроилась в придорожное кафе. Приметил ее в городе, затащил в койку, обрюхатил, сам того не зная… А когда у девушки начались трудности, помог чем смог.

…Размышления Святослава прервал телефонный звонок. Номер был незнакомым.

– Глинка, слушаю, – рыкнул Святослав, думая, что звонят из полиции. Потому что деловые звонки напрямую не проходили. Все через помощников.

– Святослав Иванович, здравствуйте. Это Олег.

– Какой еще Олег?

– Охранник бизнес-центра. Не помните меня?

– А, да… Конечно. Вы новая звезда ютьюба, как мне сказали.

– Вот из-за этого я вам и звоню.

– А телефон где взяли?

– У нас есть личные номера директоров всех фирм, арендующих у нас помещения.

– Принимается. Дальше?

– У меня проблемы из-за этого чертова ролика. Зеваки таскаются на меня посмотреть, журналисты местные приезжали, пытались интервью взять. Я уж не говорю о том, как на меня смотрят те, кто в здании работает.

– Потерпите, Олег. Завтра вас забудут, – усмехнулся Святослав. – Интернет-слава скоротечна.

– Мне она не нужна. Только работа. Но от меня избавляются. Я, видите ли, создаю плохой имидж…

– Стоп! Вы же из «Витязя»? И ваш самый большой начальник господин Хренов?

– Да.

– Но мы вчера с ним пили водку, и он ни словом не обмолвился о том, что собирается от вас избавиться. Хотя о ролике я от него узнал.

– Борис Аркадьевич дорожит репутацией своей фирмы. Поэтому дрючит… ой, простите, – Олег смущенно покашлял, – наказывает всех, кто наносит ей урон. И ни для кого исключений не делает. Вчера он еще не осознавал масштаба, так сказать, бедствия…

– Какие глупости. Давайте я с ним поговорю, и он оставит вас в покое. В отпуск неоплачиваемый отправит, но вы это переживете.

– Вы не понимаете, Святослав Иванович. Мой батя с Хреновым кореша. Все об этом знают. И если дядя Боря – я так его называю – даст мне поблажку, это разрушит уже не репутацию фирмы, а имидж лично его как беспристрастного и справедливого начальника. Он должен меня уволить.

– Устроить показательную казнь? Что ж, понимаю… А мне-то вы зачем звоните?

– Хочу к вам на работу попроситься. Дядя Боря сказал, что у вас щенки какие-то работают бестолковые. А вам серьезная охрана нужна. Тем более сейчас, когда на территории усадьбы произошел… инцидент.

– Он-то тут при чем?

– О, вы бы знали, как смерти привлекают неадекватных людей. Тем более насильственные. Я как-то охранял один объект, на котором мужчина убил двоих. Это было небольшое производство. Работники варили холодец из конских голов и свиных срезов, делали прессованное мясо. В общем, там была огромная промышленная мясорубка. В нее-то убийца и засунул голову своего врага, мужика, что спал с его женой. А когда ему пытались помешать, вонзил нож в шею заступника. Еще одного ранил, но тот, слава богу, остался жив. Производство закрыли. Никто не хотел есть холодец, переработанный в той же мясорубке, что и человеческая голова, но в здание постоянно пытались залезть всякие неадекваты. Кто просто посмотреть, кто провести какие-то ритуалы. Не поверите, последователи у убийцы появились. Мясорубку украсть хотели. Чтобы с ее помощью лишить жизни еще кого-то.

– История очень интересная, – раздражаясь, произнес Святослав. – Спасибо за нее. Только я не особо впечатлительный. Лучше бы сказали, Святослав Иванович, за вами небольшой должок. Я мог бы прессе поведать историю неожиданного воскрешения брата видного бизнесмена Глинки, но не сделал этого. При нынешнем дефиците на сенсации она стала бы бомбой. Причем не регионального масштаба, а общероссийского.

– Спасибо за подсказку. Сам не додумался бы, – усмехнулся Олег. И продолжил: – Так что, берете меня к себе?

– Приезжай завтра, – хмыкнул Святослав. – Обсудим.

И отключился.

Посидев минут пять в машине и так не сумев сосредоточиться на прерванных звонком мыслях, Глинка покинул салон. Сначала хотел просто пройтись, но потом увидел вывеску «Барбершоп» и решил зайти туда.

Святослав многие годы стригся у одного и того же парикмахера. Не то чтобы он был в восторге от того, какими он делает его волосы, просто привык именно к нему. Глинка замечал за собой то, что «прилипает» к некоторым вещам, действиям, людям. И не факт, что любит все то, к чему прилип. Тот же парикмахер… Он был рассеянным. Мог задуматься и обкорнать один висок так, что для того, чтобы выровнять второй, волосы приходилось стричь под машинку. Но когда он прикасался к голове Святослава, наступал покой. А именно к нему стремился бизнесмен Глинка.

Он очень старался не нервничать. Не получалось, увы. Но для тех, кто окружал его, это оставалось тайной. Все думали, что Святослав непробиваемый. Да, суровый, строгий, требовательный, порою нетерпимый, повышающий голос и давящий на людей, но в глубине души остающийся непоколебимым. Никто не видел мечущихся в панике человечков, что жили внутри его. Сейчас, к примеру, они, устав от собственного ора и беспорядочных движений, упали и, обхватив руками подрагивающие колени, замерли. Святослав решил дать им передохнуть. А заодно и себе.

Зайдя в «Барбершоп», он сразу сказал:

– Не примете – прокляну.

Это было похоже на шутку, и один из мастеров хихикнул. Второй глянул на визитера и тут же потерял к нему интерес. Занят был именно он, колдовал над лицом мальца, у которого волосы на щеках пока росли клочками, но ему очень хотелось быть брутальным и модным, иначе говоря, иметь бороду.

К Святославу подскочил администратор. Что-то защебетал. На нормального мужика не тянул. Как и хихикающий. Поэтому Глинка обратился к тому, что трудился над жидкой бороденкой клиента:

– Когда освободишься?

– Послезавтра. У меня запись.

– А у меня непреодолимое желание постричься и побриться.

– Мастер Антон сейчас свободен, – чирикнул администратор. – Не желаете привести себя в порядок с его помощью?

– Нет, – отрезал Святослав.

Все видели, что клиент важный – эти ребята из дорогих салонов на раз определяли платежеспособность. Ясно, что цена за услуги фиксирована, но заполучить в качестве постоянного посетителя миллионера почетно для заведения. А для мастера тем более. Уйдет в другое место, блатного клиента с собой заберет.

– Десять минут подождете? – спросил брадобрей, переглянувшись с администратором.

– Если мне принесут кофе. Желательно капучино.

Глинке нужно было в офис. Не так чтобы очень, но все же… Он завидовал тем бизнесменам, которые не просто перекладывали часть своей работы на помощников, но и не перепроверяли все за ними. Святослав не мог оставить подчиненных без контроля. Поэтому сейчас испытывал некий дискомфорт.

Снова звонок. На сей раз от Ники.

– Что делаешь? – спросила она, едва Святослав взял трубку.

– Жду, когда меня постригут и побреют.

– Проследи за тем, чтоб тебя опять не оболванили. А то в последний раз ты был похож на урку.

– Ты говорила, что на Джуда Лоу, – хмыкнул Святослав.

– Так он лысый.

– У него просто большой лоб. Но я постараюсь проследить за тем, чтоб меня, как ты выразилась, не оболванили.

Перед Глинкой возникла чашка кофе. Это была пятая за сегодня.

– Я тут кое-что видела, – продолжила диалог Ника.

– Что именно?

– Как одна из твоих работниц домогалась Андрея.

– Не выдумывай. Девочки дорожат работой и не стали бы рисковать ею ради сиюминутного удовольствия… – Святослав сделал глоток капучино и поморщился. Дрянь, а не кофе. – К тому же сомнительного. Андрюха как-то не тянет на мачо.

– Он довольно привлекательный мужчина, – возразила Ника. – А бабы твои наверняка без секса изнывают. Иначе не вываливали бы перед Андреем грудь. И это средь бела дня и не в укромном уголке.

– Фатима заголялась? – Глинка замечал, что она с интересом на разнорабочего поглядывает.

– Нет, Оксана.

– Как-то мне не верится…

– То есть я вру?

– Нет, конечно. Возможно, неправильно трактуешь ее поведение. – Разговор этот казался Глинке дурацким, поэтому он решил перевести его в шутку: – Грудь у Оксаны пышная, может, пуговка отлетела, она и выскочила наружу.

И тут Ника огорошила.

– Уволь ее, – требовательно проговорила она.

– И не подумаю.

– Но она тебя ослушалась. Да и вообще… Обнаглела. Хабалится, не соблюдает субординацию…

– Женщине, которая божественно готовит, можно простить некоторые слабости. И если между Оксаной и Андреем что-то есть, я уволю его. А теперь извини меня, мне на стрижку пора.

И раздраженно нажал на кнопку отбоя.

– Ох уж эти бабы, – пробормотал Святослав. – Одна головная боль от них.

– И не говорите, – хихикнул администратор, желая поддержать разговор.

– Ты-то от мигреней явно не страдаешь, – хрипло бросил Святослав и, сунув сизокрылому голубю чашку с недопитым кофе, направился к опустевшему парикмахерскому креслу.

Глава 6

Он смотрел на звездное небо и плакал.

От одиночества…

Потому что даже оно… небо… было не такое, к какому он привык.

Звезды ниже, луна меньше, горизонт не так четок. Как будто на другой планете находишься.

Саид вытер слезы и спустился из своей спальни в кухню, чтобы попить воды. Он не выходил из флигеля с тех пор, как уехал брат. Хотя мог бы. Ему запретили лишь территорию покидать. По ней же – ходи не хочу…

Но Саид не хотел.

Он открыл холодильник и обозрел его недра. Соки, йогурты, желе. И ничего существенного. Саид знал, что в доме есть нормальная еда. И ее погреют по его просьбе. Или же приготовят что-то быстрое, типа яичницы или манной каши. Но он никак не мог себя заставить переступить порог своего убежища. Этот флигель за сутки стал восприниматься Саидом именно так.

Когда он достал из холодильника йогурт, в дверь постучали.

– Открыто, – крикнул Саид.

Он надеялся, что это пришла Оля. Но нет… По его душу явился мужчина.

– Добрый вечер, – поздоровался он с Саидом.

– Добрый.

– Я Андрей. Работаю тут. Мы можем поговорить?

Саид пожал плечами. Он не понимал, о чем ему говорить с Андреем (он видел его из окна, тот занимался бассейном), но, в принципе, был не против беседы.

– Хотите чаю? – спросил у него Саид.

– Нет, благодарю.

– Это хорошо, что вы отказались, потому что я даже не знаю, где искать заварку.

– Тут. – Андрей указал на ящик, висящий над плитой.

Саид открыл его и обнаружил несколько пачек чая и банку кофе. Ради интереса стал их рассматривать. А потом решил выпить чашечку «Золотого дракона», зеленого, с мятой.

– Вы весь день тут просидели? – услышал он голос визитера.

– Сначала прятался от полиции по настоятельному совету брата, потом уже по собственному желанию, – признался Саид.

– Но тут ни телевизора, ни чтива. Чем же вы занимались?

«Листал книгу своих воспоминаний!» – мысленно ответил ему Саид, но вслух сказал:

– Спал. Мой организм не привык к спиртному. А меня сюда, как вы наверняка знаете, привезли в состоянии… Как у вас говорят? Состоянии нестояния? И я никак не отойду от него.

– Что-нибудь помните о прошлой ночи?

– Я и вечера не помню. – Вода закипела, и Саид заварил себе чаю. – Только утро сегодняшнего дня. Беспробудно проспал половину суток. А потом еще несколько часов…

– Нет, не беспробудно. Вы выходили из флигеля ночью. Я видел вас.

– Такого не может быть, – покачал головой Саид. – Я туалет не нашел бы, не то что выход…

– И тем не менее.

– Да я бы себе шею свернул, пока спускался с лестницы. Вы видите, какая она крутая?

– Вы были обмотаны простыней. Звали Павлика.

Тут за окном раздался шорох листвы. Саид выглянул. Ничего не увидел.

– Это птицы. Павлик прикармливал их, – успокоил его Андрей. Но Саид все же захлопнул створки. И запер их. Потом вернулся к прерванной теме:

– И что? Он явился на мой зов?

– Да. И вы сели на бортик бассейна, свесив ноги в джакузи.

– И что было дальше?

– Не знаю. Я ушел спать.

– Вы кому-нибудь рассказывали об этом?

– Нет.

– Даже Святославу?

– Никому. Решил сначала с вами поговорить. Все ждал, когда вы покажетесь, но вы засели тут… Пришлось мне самому к вам явиться.

– Но зачем? Хотите шантажировать меня? Увы, у меня ничего нет.

– Не оскорбляйте меня, – напрягся Андрей.

– Простите.

– Я рассказал вам об этом, чтоб вы попытались вспомнить события минувшей ночи. Сам напивался. Это случилось лишь раз. Когда моего отца посадили. Я забыл все, что творил под действием алкоголя. Но когда мне рассказала моя тогдашняя девушка, я начал вспоминать. Оказывается, я пытался разбить машину того, кого считал виновным в том, что папу осудили.

– Вы думаете, это я убил Павлика? А потом благополучно об этом забыл?

– Нет, я не вижу в вас душегуба. Разворошите затухший костер вашей памяти. Пролейте свет на минувшие события. Быть может, вы стали свидетелем того, как убивали Павлика, но запамятовали.

Он хотел еще что-то сказать, но распахнулась дверь. Во флигель вошел Святослав. С большим пакетом в руке.

– Вечер добрый, – сказал он.

Увидел он сначала только брата. Но, пройдя в кухню, обнаружил Андрея. Ничего не спросил, только приподнял одну бровь. Этого было достаточно, чтобы работник почувствовал себя не в своей тарелке.

– Зашел спросить, как Максимилиан устроился, – выпалил Андрей, вскакивая. – Уже ухожу.

Он дошел до двери, открыл ее и собрался переступить порог, как Святослав бросил:

– Мне с тобой кое о чем поговорить надо.

Андрей обернулся и вопросительно посмотрел на хозяина.

– Но это подождет до завтра, – и махнул рукой. – Иди.

– У меня выходной.

– Ладно, до послезавтра.

– Может, объясните в двух словах?

– Нет. Топай, – с этими словами Святослав плюхнулся на диван, предварительно сняв с себя пиджак. Его не бросил, а аккуратно повесил на спинку стула. А пакет передал Саиду со словами: – Это вещи, которые Оля для тебя купила. Если хочешь, сходи переоденься.

– Потом.

– Как знаешь. Но мои портки с тебя вот-вот свалятся. Затяни шнурок потуже.

– Хорошая у тебя стрижка, – сделал комплимент новой прическе брата Саид. Еще утром она была небрежной, а сейчас волосы лежали идеально.

– Ага, самому нравится. И бороду решил растить. – Глинка провел ладонью по щетинистому подбородку. – Мне сказали, ты из флигеля не выходил весь день. – Саид кивнул. – Проголодался, наверное?

– Есть такое дело.

– Так позвонил бы в дом, тебе принесли бы еды. Вон телефон на стене. На трубке номера указаны.

– Не догадался.

– Рыбу любишь?

– Очень.

– Какую?

– Форель.

– Ишь ты.

– В горных реках она в основном и водится.

– Ну, я тебе форели предложить не могу, только пескарей. Сейчас Оксанка их запекает. Они мелкие, есть нужно осторожно, чтоб не подавиться костью, но вкусные.

– Мы пойдем в дом?

– Нет, она сюда принесет. – Святослав глянул в окно. – А вот и она…

Через несколько секунд дверь отворилась. Вошла Оксана с подносом. На нем были хлеб, икра из баклажанов и овощи: помидоры, огурцы, ярко-желтые болгарские перцы, красиво порезанные и разложенные на большом блюде вместе с зеленью. В центре его находилось специальное углубление для масла.

– Рыба вот-вот поспеет, – сказала она, пройдя к столу и водрузив на него поднос. – Я еще картошки вам принесу с укропом.

– А что на попить?

– Да что захотите. Компотов у нас полный погреб.

– Тащи вишневый.

– Ника приехала, – сообщила Оксана, расставляя тарелки по столу.

Святослав был удивлен:

– Она не говорила мне, что и сегодня будет тут ночевать.

Оксана пожала плечами.

– Недовольная какая-то. Со мной сквозь зубы… – Повариха нахмурила свои красивые черные брови. Невесту хозяина она явно недолюбливала. – А учуяла запах рыбы, сморщилась и ушла в спальню.

– Укорочу я тебе когда-нибудь язык, чтоб молола им поменьше, – проворчал Святослав, но беззлобно. – Приборы давай и топай.

Оксана достала ложки, вилки и ножи. Брат рассмотрел их на свет и остался недовольным. Велел перемыть.

Сделав это, повариха ушла. Святослав подтолкнул к Саиду баклажанную икру и велел есть. Тот положил ее себе на тарелку, добавил зелени, взял горбушку еще теплого хлеба и принялся все это уплетать.

– Очень вкусно, – проговорил он с набитым ртом.

– Оксанка в зиму заготавливала. – Святослав зачерпнул немного икры и намазал ее на хлеб. – У меня до нее работал повар с парижским дипломом. Готовил мне блюда французской кухни. И не скажу, что невкусно, нормально. Только рататуй – это наше рагу. Крутоны – гренки. Буйабес, можно сказать, уха. Спросишь, что на ужин, он завернет что-нибудь эдакое, а принесет обычного цыпленка в соусе. Как-то пытался меня лягушачьими лапками накормить. Тогда-то я и стал ему искать замену. Все эти изыски, если захочу, в ресторане поем. Причем в парижском. А дома я хочу питаться обычной пищей. Вкусной, сытной, а не размазанным по тарелке суфле из трюфелей. У Оксанки даже образования специального нет, у нее природный дар. Я ее случайно нашел. Ехал из соседней области, где земли смотрел, домой, проголодался, остановился у ближайшего кафе. А оно закрыто, но свет горит. Постучал. Открыла женщина. Я объяснил, чего хочу. Она мне – не повар я, а сторож. Спросил: готовить умеешь? Она – да. Я ей две тысячи дал, сказал, сваргань чего-нибудь горячего. И она мне такой омлет забабахала… А потом ленивую ватрушку. Вроде бы творог на булке, а не оторваться. Я ее из того кафе и забрал. А француза своего выгнал.

– А Олю где нашел?

– Ее по объявлению. Сначала немного покоробила меня ее внешность, а потом подумал, что это даже плюс. Замуж не выскочит…

– Почему?

– Да кто ж такую страшилку возьмет? – фыркнул Святослав и соорудил себе еще один бутерброд.

– По-моему, она прекрасна.

– Чего-чего?

– По-настоящему, а не как твоя невеста.

– Да, у Ники сиськи сделанные, губы тоже, но сейчас это в порядке вещей.

– Я не об этом.

– Да пофиг, – отмахнулся Святослав, вернувшись к бутерброду. – Но невесту мою больше не тронь. Ее критиковать имею право только я.

– А ты не тронь Олю, – набычился Саид.

– Уж не влюбился ли ты, малыш?

К счастью, в этот момент снова распахнулась дверь, и Саиду можно было не отвечать.

Оксана внесла рыбу. Пахла она необыкновенно. И Саид пожалел о том, что уже столько всего слопал. Следом за поварихой вошла горничная. Она в одной руке держала графин с компотом, в другой глубокую тарелку с картофелем. Стол в кухне был небольшим, и все яства на нем не помещались.

– Картошку не ставь, – сказал Фатиме Святослав. – И хлеб убери. Мы по куску возьмем.

Она кивнула. В отличие от поварихи горничная перед хозяином робела. Или же, как истинная женщина Востока, демонстрировала покорность мужчине, как ее с детства учили.

Убрав картошку и хлеб, она взяла испачканные тарелки и сменила их на чистые. Грязные тут же вымыла.

– Хорошая девочка, – похвалил Фатиму брат. – Но приборы в следующий раз мой тщательнее.

– Вы ешьте, ешьте, пока не остыло, – защебетала Оксана. – Лимончиком поливайте. Так вкуснее. А если десерт захотите, звоните.

И, взяв горничную за руку, зашагала к выходу. Едва за женщинами закрылась дверь, Святослав подал голос:

– Теперь, когда нас точно не побеспокоят, поговорим.

– Давай.

– Но и поедим. Так что налетай, – и первым взял с блюда рыбку. – Напоминаю о костях. Будь аккуратнее. Итак, какие у тебя планы? На будущее?

– Ближайшее или…

– Начни с него.

– Дождаться результатов экспертизы.

– Дождался. Дальше?

– Когда ты убедишься в том, что я твой брат, я хотел бы вернуть себе свое настоящее имя. Получить гражданство. А потом пойти учиться.

– На кого?

– На психолога. Или педагога.

– А у себя там ты какую профессию получить пытался?

– Менеджера.

– К этому возвращаться не стоит. Как и в педагогический поступать…

– Хочу работать с проблемными детьми и помогать им.

– Это не принесет тебе денег.

– Я понимаю, – улыбнулся Саид. – Но ведь мы богаты? Так почему бы не найти работу, приносящую мне удовольствие, а людям пользу?

– Богат я, – уточнил Святослав. – И это потому, что пашу как проклятый. Причем с восемнадцати лет. А в те годы мне хотелось стать рэпером.

– Но ты же унаследовал империю отца.

Святослав расхохотался. Но не весело – зло.

– Чини рассказала о несметных богатствах и бескрайних угодьях семьи Глинки? – отсмеявшись, поинтересовался он. – Да, были времена, когда мы жировали, но они закончились еще до того, как я вступил в права наследования. Нерентабельные предприятия с кучей долгов – вот что мне досталось.

– Я не знал, – вздохнул Саид.

– Конечно, нет.

– На твое не претендую. Помоги только сделать документы и отдай мне квартиру родителей. Хотя бы на нее я право имею?

– Не факт. – Святослав потянулся к пиджаку, засунул руку в нагрудный карман и достал из него аккуратно сложенные в четыре раза листки. – Ознакомься.

– Что это?

– Результаты экспертизы.

Саид развернул листки, разгладил и стал изучать.

– Я ничего не понимаю, – вынужден был признать он.

– Заключение внизу прочти. Мы с тобой не являемся братьями по матери и отцу.

– Как это?

– Вот так… Ты не Максимилиан. Чини обманула тебя. Но для твоего же блага.

– Нет, она не сделала бы этого! – замотал головой Саид.

– Серьезно? Ты до девятнадцати лет дожил, считая себя сыном Искандера Гарифова. Она врала тебе долгие годы. Это у нее в привычку вошло. Перед смертью заменила одну ложь на другую. И я не осуждаю ее. Чини хотела позаботиться о будущем сына.

– Я Максимилиан, – повысил голос Саид.

– Нет, он сгорел в пожаре, – уверенно заявил Святослав. – Но ты все равно мой брат. И я помогу тебе.

– Я Максимилиан! – заорал Саид. – Не веришь? Докажу! – И, вскочив, стянул с себя спортивные штаны, продемонстрировав шрам на внутренней стороне бедра. – Вот клеймо мое.

– А, ты об этом… – усмехнулся Святослав. – Тоже мне доказательство. Я сейчас вылью на ляжку кипяток, и через какое-то время у меня будет такое же клеймо.

– Нет, ты не понял. Я помню… – Саид навис над братом. Штаны так и оставались спущенными, и, наверное, он выглядел комично в таком виде, но сейчас ему было плевать. – Это ты обварил меня кипятком. Не я опрокинул кастрюлю, а ты. Примчался на кухню, чтобы перехватить чего-нибудь. Увидел сковороду с котлетами… Представь, всплыло и это. Схватился за крышку, обжегся, бросил ее, она попала на кастрюлю и снесла ее… Кипяток вылился на меня. Я заголосил, ты испугался. Знал, что тебя накажут. А я так любил тебя, что не хотел этого. И никому ничего не сказал.

– Масе было тогда два года с крохотным хвостиком, он не мог это запомнить, – отрезал Святослав.

– А я не мог узнать об этом от кого-то, потому что свидетелей не было! – воскликнул Саид. – И ты это знаешь!

Святослав отбросил кусок рыбы. Брезгливо сплюнул то, что пережевывал.

Саид натянул-таки штаны. Сел. Налил себе компота и залпом выпил.

– Что ты еще помнишь? – услышал он.

– Да ерунду всякую. Про то, как ты меня учил дуть на горячее, но я уже говорил об этом. Помню ромашковое поле, на котором летали стрекозы, а я за ними гонялся, хоть бегать не любил… Пруд с уточками. Папа катал меня по нему на надувной лодке, и мы кормили птиц крошками. Кота с разорванным ухом и бельмом на глазу.

– Пирата, – кивнул головой Святослав. – Это животное ходило за Масей по пятам. Когда кот понял, что тот не вернется, ушел от нас.

– Я не помню ни пожара, ни похищения… Ни адаптации в новых условиях и под новым именем. Обрезания, кстати сказать, тоже. Хотя делали его без анестезии. Тогда мне было около четырех.

– Твое подсознание защитило тебя от страшных и неприятных воспоминаний, – сказал Святослав.

– Теперь ты веришь тому, что я Максимилиан?

– А у меня есть выбор? – Брат отодвинул от себя тарелку. У него пропал аппетит. Впрочем, как и у Саида-Максимилиана. А вот пить хотелось, и он взял остывший чай, потому что компот жажду не утолял.

– Выходит, экспертиза лжет?

– Такого не может быть.

– Но как ты объяснишь ее результаты?

– Еще днем объяснение у меня было. Но теперь я не знаю, что думать…

– Напрашивается мысль о том, что наша мама изменила папе и родила меня от любовника, – робко предположил Саид.

– Нет, – отрицательно покачал головой Святослав. – У них была любовь. Мама не подпустила бы к себе другого.

– Уверен?

Святослав задумался. Встал, сунул руки в карманы и стал ходить по кухне. Саид ему не мешал. Чай, показавшийся ему дрянным, Святослав вылил и наполнил чашку обычной водой.

– Она очень хотела еще детей, – проговорил он, остановившись. – Но не получалось. Никак. Мама не беременела год, два, три, пять, десять. И, наконец, чудо! Родился Мася.

– Искусственное оплодотворение?

– Быть может. И если верить экспертизе, донором был не Иван Глинка.

– А если наоборот? Сперма его, а яйцеклетка другой женщины?

– Как вариант. Но рожала тебя именно она. Я помню ее пузатой. Она все разговаривала с тобой и желала, чтобы я делал то же самое. А мне не хотелось. Но как откажешь беременной женщине?

– Если меня зачали в пробирке, – подумав, сказал Саид, – остались бы какие-то документы, не так ли?

– Среди тех, что хранились в доме, ничего подобного не было. Но снимок УЗИ, на котором ты плаваешь в амниотической жидкости, имелся. Я его выбросил, уж извини.

– Мы с тобой совсем не похожи. Почему родители не выбрали донора, похожего на папу? Или маму? Богатые люди могли выбрать кого угодно, хоть звезду.

– Мне все больше кажется, что Клементина Романовна гульнула, – с трудом произнес Святослав. – Многие женщины идут на измену, если не получается зачать от супруга. А непохожесть всегда можно объяснить. Да, чернявенький ребенок родился, так баб русских больше двухсот лет татаро-монголы портили…

– Как же мы узнаем правду?

– Никак, – пожал плечами Святослав.

– А если частного детектива нанять?

– Вот как денег заработаешь, так сразу и наймешь. Ведь это тебе хочется узнать свое происхождение.

– Что ж, справедливо, – согласился Саид-Максимилиан.

– Но я на твоем месте не стал бы ворошить прошлое родителей.

– И жил бы в неведении?

– Ага. Развлекая себя фантазиями на тему, кем был мой папочка. Кстати сказать, матушка любила отдыхать в Эмиратах. Моталась в Дубай каждые три месяца. За морем и тряпками. А что, если за горячей любовью? Твоим отцом вполне может быть какой-нибудь шейх.

Святослав взял с блюда кусок огурца, сунул в рот.

– Устал я, пойду лягу, – сказал он, прожевав. – Попрошу Нику массаж сделать. Ее матушка научила… Ладно хоть этому.

– Доброй ночи.

– Пошли в дом? – предложил Святослав. – Там кинотеатр есть, посмотришь какой-нибудь фильмец.

– Нет, я останусь тут, – отказался брат.

– Как хочешь. Тогда я велю девчонкам принести тебе планшет.

– Лучше книги.

– На нем и почитаешь.

– Нет, я люблю бумажные.

– Да-а, отстал ты в своем кишлаке от цивилизации, – улыбнулся Святослав. – Ладно, принесут и то и другое.

Он снял со спинки стула пиджак и, перебросив его через согнутую в локте руку, направился к двери.

– Если будешь еще есть, отложи себе, – распорядился он, ни на миг не забывая о чистоте и порядке. – Остальное унесут и уберутся тут.

– Я и сам могу.

– Ясно, что можешь. Но Фатима тут не только для того, чтобы украшать собою мир. Хорошенькая она, да? А как ей идет розовая униформа?

– Ты это к чему?

– Она не таджичка – узбечка, но из ваших…

– Каких еще – наших?

– Восточных женщин, к которым ты привык. Признавайся, нравится тебе Фатима?

– Подложить ее под меня хочешь?

– Напротив, не дать ей лечь под тебя. Ника сегодня высказала предположение о том, что мои девочки изнывают без секса. И если ты вдруг полезешь Фатиме под юбку, она может не устоять… И после этого нам придется с ней распрощаться. Вне работы пусть хоть в оргиях участвует, но тут обязана себя блюсти.

– Не беспокойся, я не собирался приставать к твоей горничной, – заверил Святослава брат.

– Хорошо. А ты вообще… – и похлопал рукой по сжатому кулаку.

– Что? – не понял Саид.

– Имел сексуальный опыт?

– Это тебя не касается!

– Значит, нет, – усмехнулся брат и покинул флигель.

А Саид поднялся в свою комнату и стал смотреть через окно в потолке на переливающееся звездами небо. Он ждал, когда одна упадет, чтобы загадать желание.

Часть третья

Глава 1

Долгожданный выходной! Андрей встал пораньше, чтобы успеть до пробок – дорога до его дома была неблизкой, и ехал он с двумя пересадками. Собрался быстро, но перед выходом замешкался. Он занимал комнату, соседствующую с той, в которой обитала Оксана. Когда он будет запирать дверь, она услышит и выскочит, чтобы пожелать «жениху» доброго утра и выспросить о планах. Андрею же не хотелось разговаривать ни с кем, а с Оксаной и подавно. В последние дни она начала его раздражать. Почему, он сам не знал. Ничем ее поведение от обычного не отличалось. Но Андрей едва сдерживался, чтобы не рявкнуть на нее. И секса ему с прекрасной Оксаной не хотелось.

«Не в Нике ли дело? – как-то спросил у самого себя Андрей. И тут же ответил: – Нет. Она мне не интересна. Мне даже не лестно ее внимание…»

Возможно, Андрей врал самому себе, но от скрупулезного самоанализа он давным-давно отказался.

…У него была сложная жизнь. Ничего не давалось просто так. А то, что могло бы, ускользало. Он родился в прекрасной семье, и будущее виделось ему радужным. Отец – декан престижного университета, мать – врач. Андрей как минимум ожидал того, что благодаря родителям получит хорошее образование и отмажется от армии. Но папу подсидели, поскольку он сам взяток не брал и другим не давал, и он устроился работать гувернером. Старыми связями он воспользоваться отказался, и Андрей не стал ставить перед собой сверхзадачи и поступил в педагогический. Потом в семье произошла трагедия – папу обвинили в похищении и убийстве и посадили. Когда объявили приговор, всегда сдержанный отец заплакал. Как ему было тяжело, Андрей мог только догадываться. Но и им с матерью было, если мягко сказать, не сладко. Он стал сыном убийцы, мама – женой. Первое время оба они пытались доказать тем, кто наклеил на них эти ярлыки, то, что их отец и муж невиновен, и многие делали вид, что тоже так думают, но выдавали себя взглядами. Были и те, кто не скрывал своих эмоций за фальшивым пониманием и сочувствием. Но они вели себя по-разному. Кто-то просто выражал свое мнение и закрывал тему, а кто-то оскорблял словом или действием. Словом – ладно. К этому можно привыкнуть. Но надписи «Здесь жил убийца детей!» на двери квартиры… Разбитые окна, в которые влетают обожженные кирпичи – намек на то, что жертва отца сгорела… Плевки в лицо…

Да, одна из коллег плюнула маме в лицо. Ее девятилетнюю дочку изнасиловал какой-то наркоман, и все, кто причинял вред детям, вызывали у нее не просто ненависть, а желание убивать. Поскольку она не могла ничего сделать похитителю и убийце трехлетнего Максимилиана Глинки, она сорвалась на его супруге. Муж и жена – одна сатана!

Это стало последней каплей. Мама уволилась с работы и наняла риелтора, желая переехать в другой район. Андрея еще и фамилию сменить заставила. Настояла на том, чтоб он ее девичью взял.

Все эти переживания даром не прошли. Андрей завалил сессию, а мама начала болеть. Он был призван в армию, а она увлеклась гомеопатией. Лечила себя порошочками, продажей их зарабатывала.

Часть, куда попал Андрей, оказалась… не образцово-показательной. В ней царила такая страшная дедовщина, что солдатики готовы были покалечить себя, лишь бы вырваться из ада, в котором находились. При Андрее один прострелил себе ногу, второй бросился под танк. Первый легко отделался, его комиссовали всего лишь хромающим, второго увозили на гражданку в инвалидном кресле. Андрея, когда он был «духом», тоже унижали и били, но он был стойким оловянным солдатиком. На оскорбления после травли на гражданке у него, можно сказать, иммунитет выработался, а физическое насилие он переносил довольно легко. У Андрея был высокий болевой порог, и удары сапога или пряжки ремня хоть и приносили страдания, но не вырубали его, как остальных. Он делал вид, что теряет сознание, и его оставляли в покое.

Став «дедом», Андрей вел себя точно так же, как остальные. Не хотел выделяться. Он унижал и бил салаг, но больше для вида. Кайфа от превосходства над ними он не испытывал, но и революцию в части устраивать не собирался. Главное – дослужить и вернуться на гражданку.

Когда это свершилось, Андрей восстановился в институте, начал помогать матери распространять биодобавки, которые она тоже стала продавать. Теперь они жили в другом районе, без клейма, зато с неплохими деньгами, что зарабатывали благодаря сетевому маркетингу. Жизнь более-менее наладилась. Но ненадолго…

Болезнь мамы не ушла, как она думала, а просто затаилась. И напомнила о себе после сильного стресса. Когда пришли известия о тяжелейших травмах отца, полученных в тюрьме, слегла и мама. А так как фирма, с которой они сотрудничали, перестала существовать (в чудодейственных порошках из Китая и Таиланда нашли опасных паразитов), Андрею пришлось искать новые статьи дохода. В школу его взяли тут же. Там платили копейки, зато стабильно. А «калымы» он отыскивал где мог. Когда крупы фасовал в супермаркетах, когда там же разгружал левый товар, а иногда даже на нелегальном производстве стиральных порошков в коробки с красивыми иностранными надписями фасовал соду. И вот по прошествии года ему выпал шанс – Андрея без специального образования взяли на работу в коммерческий банк. Пристроиться помог армейский друг. Платили отлично, но и пахать приходилось по десять часов и с одним выходным. Но, к счастью, маме стало лучше, и он мог себе позволить пропадать на работе. Тем более обещали повышение.

Андрей сделал все, что мог. И даже больше. Он выложился на сто двадцать процентов, но…

Банк лопнул!

Служащие остались без работы и без зарплаты за последние два месяца – им говорили, что задержка связана со слиянием и сразу после него им выплатят все, включая огромную премию.

И в тот момент Андрей сломался.

Я – неудачник, осознал он.

И впал в депрессию.

Дни Андрея проходили в лежании на диване и самокопании. Он мог бы устроиться учителем, пойти фасовать крупы или стиральный порошок, как раньше, попробовать поискать новую работу в банковской сфере, теперь у него был опыт, но Андрей ничего не предпринимал… Лежал на диване и ковырял душевные раны, не давая им заживать.

А потом умерла мама. Неожиданно. Вроде бы бодрой была, тормошила сына и бегала к метро торговать семечками, говоря, что делает это не ради денег (какие уж там деньги?), а просто чтобы чем-то заниматься и общаться с людьми, но как-то легла отдохнуть вечерком и не проснулась. Возможно, если б сын так не упивался своими переживаниями, заметил бы, что с мамой неладно. Товарки ее на похоронах говорили, на обезболивающих таблетках жила в последнее время. Но принимала их тайно. Закинет в рот пилюлю, запьет водичкой и снова улыбается, будто все в порядке…

Они заметили. Сын – нет.

Похоронив мать, Андрей не то чтобы встряхнулся… А как-то иначе на все смотреть стал. Неудачи? Да подумаешь… Когда твои родные живы, пусть и не здоровы, и не рядом с тобой, все остальное не особо и важно. Карьера? Пфффф… Даже если бы банк не лопнул и Андрей вознесся бы до управляющего, и что? Стал бы он счастливее? Возможно, если бы его семья так и оставалась той, в которой он появился на свет. В существующих же обстоятельствах он должен был оставаться в школе, подрабатывать по возможности, проводить время с больной матерью и чаще навещать отца.

Осознав это, Андрей понял, что, дабы переоценка ценностей не сломала его психику, надо уехать куда-то и дать своему разуму очиститься. И он собрал рюкзак, положив в него самое необходимое, и отправился в глухую деревню, где когда-то давно у предков его отца было имение. Мстислав Васильевич происходил из обедневшего дворянского рода Бояровых. Они еще до революции разорились, и усадьба начала ветшать в самом начале двадцатого века. После экспроприации в ней разместился приют для беспризорников, в тридцатых она была прибежищем больных туберкулезом, пока не стала непригодной для жилья. Когда Мстислав впервые привез сына в деревню, Андрей увидел лишь развалины. И не почувствовал ничего, хотя отец много говорил о силе и энергетике места, на котором два с половиной столетия обитали его предки. Сам он якобы заряжался от него. И просветлялся, оказываясь в разрушенной часовне.

Денег у Андрея было крайне мало. Но в тех краях много и не требовалось. Даже на жилье – в деревне было множество брошенных домов, любой выбирай. Почти во всех печки функционировали. Прожил Андрей на земле предков полгода. Сил не набрался, душой не просветлел, хоть и ходил в разрушенную часовню чуть ли не каждый день, но умиротворился. И соскучился по шуму города, движению, действиям. Вернулся. Думал, ждут его. Ан нет…

Женщина, что любила его все годы и поддерживала, замуж вышла. Звали ее Светланой. Познакомились они на втором курсе института. Она сразу поняла, что Андрей ее судьба, он… Он так и не понял. Но решил, что лучше не найдет. Женщин у него за эти годы было не то чтобы много – достаточно, но ни одна не была с Андреем так терпелива, покладиста, ласкова. Ни одна не принимала его таким, каков он есть, со всеми тараканами. Ни одна не прощала невнимания, капризов, измен…

Только Светлана.

Но когда он явился к ней, оказалось, поезд ушел. Света вышла за другого, пусть не любимого, но близкого, и ждет ребенка. Она сообщила Андрею об этом будничным голосом. Потом добавила, что, если бы он позвал ее с собой в глушь, она, не задумываясь, отправилась бы с ним, но… Он не позвал… И что-то сломалось в Светлане. И теперь, как у Пушкина: «Я Вас люблю, к чему лукавить, но я другому отдана и буду век ему верна!»

Это счастье Андрей упустил сам. Поэтому хоть и расстроился, но пережил спокойно и стал жить дальше.

И дальше пошло как-то легче.

* * *

Он покинул-таки свою комнату. Старался не шуметь, ступая мягко, как кот. Андрей и ключ в скважине поворачивал медленно-медленно. Другой бы оставил ее открытой – на охраняемую территорию усадьбы вор не проникнет, а своим он доверял – никто не возьмет чужого… Да и нечего брать у него… Но у Андрея были свои маленькие тайны, о которых никто не должен знать. Оля и Фатима не позволят себе рыться в вещах, а вот за Оксану он не поручился бы… А теперь еще Ника!

За которую тоже НЕ…

Андрей запер дверь, и это получилось почти бесшумно, и все равно «невеста» уловила чутким ухом тихое щелканье.

– Доброе утро, – поприветствовала его Оксана. Андрей ответил ей кивком. – Как ты рано сегодня. – Она подошла и поцеловала его в губы. Смачно, пытаясь просунуть в рот язык. Андрей мягко отстранился. – Чего это так рано? Выходной же, поспал бы.

– Надо кое-какие дела в городе уладить.

– Что за дела?

– Квартирные.

– Проблема с жильцами? – Андрей говорил ей, что сдает свою двушку, и это было неправдой.

– Нет, со счетами. Хочу в ЖКО попасть поутру, пока очередей нет.

– А потом чем займешься?

– Не думал, – пожал плечами он.

– По магазинам не пройдешься? – поинтересовалась Оксана. – А то мне кое-что по мелочи надо.

Андрей знал, что ей надо – браслет. Она уже придумала себе подарок. И желала получить его от «жениха».

– Если соберусь, я тебя наберу, – выпалил Андрей. – Извини, мне надо торопиться, чтобы на автобус до города успеть.

– Ладно, беги, – с легкой обидой проговорила Оксана.

– До вечера.

Андрей торопливо зашагал к выходу, чувствуя взгляд в спину. Возможно, Оксана ждала, что он обернется, чтобы помахать ей, но он лишил ее этой маленькой радости.

…До города Андрей добрался за час. И это была удача – нигде не застрял, даже на остановке в ожидании нужного автобуса. Выйдя у своего дома, зашел в магазин и накупил еды: тушенки, консервов, круп, макарон, ржаного хлеба. Взял немного овощей, самых простых: лука, моркови, свеклы. Приобрел чай и фруктовой карамели к нему. Хотел захватить еще дыню, она выглядела весьма аппетитно и продавалась по акции, но Андрей знал, что, если принесет что-то лишнее домой, его не похвалят.

Из магазина он вышел с двумя набитыми пакетами. Подойдя к подъезду, поднял голову и посмотрел на балкон. На нем лежала куча старого хлама: тумба, раскладушка, кресло-качалка, старые лыжи, в количестве пяти штук, горшки и банки. Все это копилось годами, но еще в те времена, когда была жива мама. Она ничего не выбрасывала, а оставляла до случая на балконе. Андрей мог бы очистить его после ее смерти, но не стал. На тумбу его, маленького, сажали, когда одевали для гуляния, с раскладушкой он отправлялся в школьный лагерь, в кресле любил читать отец, на лыжах они всей семьей катались зимой по лесу, но Андрей сломал одну, однако вторую все равно притащил домой… А банки и горшки… В них мама выращивала герань и закатывала огурчики.

Андрей уже хотел было продолжить свой путь, как заметил, что кресло не пустует. На нем сидит маленький худой старик, закутанный в клетчатый плед.

– Папа? – вырвалось у Андрея. Поскольку квартира находилась на третьем этаже, его услышали.

– Решил подышать, – ответил старик.

– Это очень хорошо, но… Ты же болеешь, может, лучше вернуться в постель?

– Я утеплен. – Отец распахнул плед и продемонстрировал фланелевую пижаму. Ее купила Андрею мама, когда ему было двенадцать, но он категорически отказался ее носить. И вот спустя годы она пригодилась его отцу.

– Иди ставь воду для макарон, будем готовить обед.

Старик кивнул и, тяжело встав с кресла, поковылял в комнату.

Отца выпустили из тюрьмы досрочно. По формулировке, за хорошее поведение. На самом же деле государству было невыгодно содержать заключенного с кучей серьезных болячек, но сильным сердцем и волей к жизни. То есть он не умирал, невзирая на проблемы со здоровьем, тогда как многие, годящиеся ему в сыновья, испускали дух, заболев обычной пневмонией. У Мстислава Васильевича было богатырское здоровье, которое тюрьма подорвала, но не отняла…

Он вернулся четыре месяца назад, в начале февраля. Адская погода, если ад представлять не пеклом, а стужей. Мстислав был похож на солдата наполеоновской армии, отступающего от Москвы. Он был в двух шапках, какой-то старой искусственной шубе, да еще замотан в бабью шаль. Когда Бояровы приехали домой (сын встречал отца на вокзале) и Мстислав разделся, Андрей едва сдержал возглас удивления. Они не виделись три года, переписывались, перезванивались, да, но не встречались лицом к лицу. Во время последней свиданки сын отметил, что отец сдал: исхудал, осунулся, ссутулился. Но это был все еще довольно крупный и сильный мужчина пожилого возраста. С сильными руками, густой, абсолютно седой шевелюрой. И вот проходит три года, а перед ним – согбенный старец.

Мстиславу здорово досталось в той драке, что едва не привела к летальному исходу. Он остался хромым и слепым на один глаз, и травма позвоночника не давала ему покоя все последующие годы. Но отец два года назад еще и туберкулезом заразился. Форма была закрытой, и для окружающих он не представлял опасности, но болезнь буквально сжирала его. Андрей никогда не думал, что человек может уменьшиться вдвое. Не в ширину – в высоту. Отец, когда работал гувернером, был красавцем мужчиной, ростом сто восемьдесят пять сантиметров. Статная фигура, развернутые плечи, гордая посадка головы… Мама долгие годы боялась, что ее Мстислава уведут. Но он был идеальным мужем и неплохим, хоть и излишне требовательным отцом. На фотографиях того периода, когда Бояровы были образцово-показательной семьей, все как на подбор. Глава – сильный, красивый, неустрашимый, его супруга – нежная и скромная, отпрыск – крепкий, смышленый, готовый взять все лучшее от отца и матери…

И что в итоге?

Андрей неудачник, без приличной работы и семьи. Мама в могиле. Отец полутруп, проведший треть жизни в тюрьме.

– Сынок, я что-то картошки захотел, – услышал Андрей, переступив порог квартиры. У отца, утратившего большую часть своих зрительных способностей (единственный видящий глаз стал старчески дальнозорким), обострились слуховые. – Давай ее сварим? Или она у нас кончилась?

– Я купил два кило, – откликнулся тот. – А с чем ты хочешь?

– С растительным маслом и луком.

– Но есть тушенка и рыбные консервы.

– Побережем.

– Пап, мы же не на зоне. Кончатся – купим еще. – Андрей, разувшись, прошел в кухню. Пакеты поставил на стол.

– Все стоит денег, а у меня их нет. – Отец, скинув с себя плед, копошился у плиты. Пижама была ему коротка, но не широка. Мстислав Васильевич Бояров из богатыря превратился в гномика. И это было такое печальное зрелище, что Андрею хотелось плакать. – Нужны лекарства, а то, что мне платит государство, твоя мама назвала бы слезами.

– Я неплохо зарабатываю, пап. Уж лишнюю банку тушеной говядины мы себе можем позволить.

– Ты так и не сказал, чем занимаешься… – Мстислав довольно проворно для своего покореженного тела начал двигаться по кухне, чтобы разложить покупки. Он не терпел беспорядка, тем более на кухне.

– Как же? Ты, наверное, просто забыл.

– Я, может, хожу с трудом и дышу не очень, но моя память так же остра, как и в молодости, – проворчал отец. – Ты говорил, что работаешь вахтовым методом. Ездишь в командировки и что-то чинишь… Но что?

– Оптоволоконные сети, – не моргнув глазом соврал Андрей.

– Это что такое?

– То, по чему доставляется в дома и на предприятия Интернет.

– Ничего я в этом не понимаю…

На это и был расчет. Отец был очень неглупый мужик. Но даже те его ровесники, что провели все время на воле, мало разбирались в современных технологиях. Что уж взять с зэка, который угодил в тюрьму еще при кнопочных «нокиях» и «сименсах» с антеннами.

– Справишься без меня? – спросил Андрей. – Пойду душ приму.

– Иди, конечно. Я картошку в мундире сварю. В кожуре все витамины. А когда намоешься, лук порежешь. А то у меня получается крупно, грубо.

– И откроем шпроты. Я купил три банки по цене двух, так что, считай, одна резервная.

– Уговорил, – беззубо улыбнулся отец.

И Андрей удалился в ванную.

До того, как папа «откинулся», он работал старшим менеджером в крупном магазине бытовой техники. Получал неплохо, но уставал от конфликтов с подчиненными. Руководство обязывало его штрафовать рядовых работников за малейшую провинность и увольнять стажеров сразу после испытательного срока. Андрей четко исполнял инструкции, но скрепя сердце. Он как будто снова попал в армию и стал «дедом», который вынужден гнобить салаг. Хотелось заняться чем-то другим… Но чем? Андрей не знал. В одном был уверен: быть начальником-«дедом» значительно лучше, чем подчиненным-«духом». И он никогда не представлял себя в роли прислуги. Однако, когда он узнал, что Святославу Глинке требуется разнорабочий, не задумываясь, уволился со своей начальничьей должности и устроился к нему. А все из-за отца. Андрею хотелось докопаться до правды. Да, похищение и убийство младшего сына Ивана Глинки – дело давно минувших дней, но вдруг в доме (который практически не изменился с тех пор, как произошла трагедия) сохранились какие-то улики, доказывающие невиновность отца. Надежда на это была призрачной, Андрей осознавал это, но не мог бездействовать. Его сердце сжималось от боли всякий раз, как он видел папу… или слышал его надрывный кашель. С детства ему внушали мысли о том, что справедливость всегда торжествует и добро побеждает, но если так, то почему пострадал невинный? И то, что отец треть жизни провел в тюрьме, оставив там все свое здоровье, не самое страшное. Хуже другое – он почти двадцать лет ходит с клеймом «убийца детей» и, скорее всего, умрет с ним. Мстислав Бояров уйдет из жизни как преступник. Чудовище. И кто-то будет плевать на его могилу…

Но несколько месяцев прошли впустую. Андрей уже начал подумывать о том, чтобы уволиться, как свершилось… почти чудо! Максимилиан объявился, живой и здоровый. Прислуге, естественно, не объяснили, что за паренька поселили во флигеле, но Андрей, привыкший держать ухо востро, подслушал много разговоров. Между Святославом и Борисом Хреновым, которого узнал, хоть и прошло семнадцать лет с того момента, как он давал показания против отца, Святославом и Олей, Святославом и Никой… Между Олей и Оксаной. Оксаной и Фатимой. Фатимой и Павликом. Но последний ничего не прояснил. Горничная пыталась выяснить у дурачка, как он мог узнать Максимилиана, если последний раз видел его трехлетним, но тот послал ее. Павлик бывал груб с теми, кто ему не нравился. А не нравились ему многие. В том числе Андрей. Причину своей неприязни Павлик не озвучивал. Но отношение выражал весьма красноречиво.

«Если паренек действительно Максимилиан, – размышлял Андрей, – то можно будет пересмотреть дело отца. Да что там можно… Нужно! Пока он еще жив. Но с чего начать? Святослав скрывает брата. Прячет во флигеле. Его как будто и нет вовсе…»

Единственное, что пришло в голову, – это позвонить в полицию. Сообщить майору Иванову (он оставил визитку со своим номером) о том, что не всех он… посчитал. Это Андрей вспомнил мультфильм о козленочке, который умел считать до десяти. Ох и любил он его в детстве.

Но тут тоже проблема. Если Святослав узнает, кто слил инфу полиции, сразу выгонит Андрея. А ему никак нельзя сейчас убирать руку с «пульса».

– Сынок, ты там в порядке? – это отец кричал через дверь. И постукивал по ней костяшкой пальца.

– Да, бать, выхожу, – откликнулся Андрей. Он так глубоко задумался, что не заметил, как пролетело десять минут.

Когда он вышел из ванной, отец ждал его у накрытого стола. На нем – хлеб, овощи, банка шпрот. И бутылка водки. Мстислав не пил – здоровье не позволяло. Но ему нравилось держать в руке стопку, подносить ее ко рту, нюхать водку и пробовать ее на вкус.

Андрея же от нее воротило. Он любил вино. Особенно красное. Но ради папы выпивал стопку «Пшеничной». Тот крякал, когда Андрей опрокидывал ее. Как будто делал это сам.

– Картошка еще не сварилась, – сообщил отец. – Но уже на подходе. Как раз успеешь лук порезать.

– Да, я мигом. – Андрей увидел, что старик приготовил разделочную доску, нож, и принялся кромсать лук. – Как себя сегодня чувствуешь? – поинтересовался он.

– На удивление.

– А я тебе говорил, что не нужно экономить на таблетках. Видишь, как хорошо помогают эти, швейцарские.

– Дорогие очень. Не будем больше брать их. Здоровье они мне не вернут. И жизнь если и продлят, то на пару месяцев…

– Я всегда думал, что радоваться нужно каждому дню. Особенно если ты сильно болен.

– А если не получается?

– Но если ничего не болит, то можно получать удовольствие от малого: вкусной пищи, теплой ванны, интересного фильма… – Андрей вытер увлажнившиеся глаза. Он резал лук, поэтому плакал… Или не только поэтому? – Ты был лишен всего этого долгие годы. Так наслаждайся. И не мешай мне помогать тебе в этом, то есть покупать тебе швейцарские таблетки.

– Даже когда чувствую себя нормально, все равно страдаю. Боль моя не только телесная. Я тут, – Мстислав хлопнул себя кулаком по груди, – сгнил еще до того, как мои легкие начала пожирать болезнь. Сердце истекло кровью и скукожилось, понимаешь? Хотя оно здоровое. Можно будет даже кому-то пересадить, когда умру.

– А что, если найдутся доказательства твоей невиновности и тебя оправдают? – спросил Андрей. – Тебе станет легче?

– Ты тоже смотрел эту передачу? – встрепенулся отец.

– Какую?

– Про китайца, который тридцать лет отмотал за двойное убийство, которого не совершал. Пожизненное дали, но выпустили, когда новые обстоятельства дела вскрылись и стало ясно, что он не виновен. На тот момент ему было шестьдесят. Половину жизни отняли. Конечно, извинились за это. Да еще какую-то смешную компенсацию выплатили.

– Разве плохо, что пусть с тридцатилетним опозданием, но справедливость восторжествовала?

– Конечно, хорошо. Только китайцу от этого уже ни горячо, ни холодно. Домом его тюрьма стала. А его вырвали из привычной среды и бросили, как щенка, в бурную реку современной жизни. Выплывет – не выплывет, кто знает.

– Но разве от того, что доброе имя восстановлено, ему не легче?

– Если только немного. Жизнь назад не вернешь. И того, как тебя считали убийцей половину ее, не забудешь. – Отец подошел к плите, снял с кастрюли крышку и ткнул в картофелину вилкой. – Все, готово. Посторонись, буду воду сливать.

– И все же я думаю, что это очень важно – доказать свою невиновность, – не унимался Андрей. – Уйти в мир иной чистым. Без клейма убийцы.

Отец, наклонив кастрюлю над раковиной, распорядился:

– Достань масло из холодильника. Только не рафинированное, а вонючее. – И когда вода слилась, задумчиво проговорил: – Может, ты и прав, сынок. Лучше поздно, чем никогда. Только я первые годы заключения мечтал о том, чтоб справедливость восторжествовала. Потом все равно стало. На свободу хотелось, да. Поэтому я пытался бежать…

– Что? – Андрей застыл с бутылкой масла в руке.

– Да, мы с корешами почти смогли… Но нас нагнали уже за забором. Избили, спустили на нас собак. Тогда я и пострадал. Не в тюремной драке. Начальство замяло побег. Не хотело портить репутацию зоны. Да и перестарались охранники, двоих покалечили, включая меня, одного убили. Тот, что умер, Сева Пырьев по клике Пупырь, тоже ни за что сидел. Был с друзьями в баре, началась драка, он разнимать бросился, а загребли всех. А у него судимость по малолетке была. Все на Пупыря и повесили. Зачинщиком назвали да впаяли пятак, тогда как остальные отделались условкой.

Андрей отобрал у отца кастрюлю и стал выкладывать картошку в тарелку. По его разумению, ее предварительно нужно было почистить, но Мстислав ел с кожурой. Глазки ногтем выковыривал и ел…

– Я тогда перестал в справедливость верить, – продолжил старик. – Нет ее, понимаешь? Иначе не погиб бы Пупырь. А охранник, что забил его, не стал бы начальником тюрьмы через семь лет. Таким, как я, остается верить только в высший суд. Но я так и не смог убедить себя в существовании загробного мира.

Мстислав начал разминать вилкой картошку, в которую сын добавил лук и масло. Выглядело блюдо малоаппетитно, но Мстислав в тюрьме ел и не такое, поэтому вид месива, а главное, запах его радовал.

– Если бы ты узнал, что тот, в похищении и убийстве которого тебя обвинили, жив? Ты ничего не предпринял бы?

– Мальчик умер – я видел его обгоревший труп.

– А если умер не тот мальчик?

Старик задумался.

– Нет, не может быть, – решительно возразил он. – Откуда в том амбаре взяться другому трехлетке?

– Деревенский мальчишка забежал, но не смог выбраться, когда начался пожар?

– Тогда куда делся Мася?

– Это уже другой вопрос.

– Устал я от этого разговора, – вздохнул отец. – И мне непонятно, зачем ты завел его.

Сказать – не сказать?

Решил, что пока рано.

– Последний вопрос. Как ты считаешь, кто тебя подставил? И зачем?

– Зачем – не знаю. А подставить мог только Борис Хренов. Ты помнишь его? Он был на суде, давал показания против меня…

– Да, он обнаружил в твоей машине улики: веревку, которой ты якобы связывал мальчика, его игрушку и окровавленную маечку.

– Думаю, он это все и подбросил. Иначе как все эти вещи попали в багажник?

Андрей все эти годы именно его и винил – Бориса Хренова. Как раз его машину он пытался разбить, когда после суда над отцом напился.

– Сынок, давай выпьем. – Отец ткнул Андрея пальцем. – За упокой души славного мальчика, погибшего в пожаре. И забудем… Хотя бы на время… Об этом.

Он не стал спорить. Поднял свою стопку и выплеснул ее содержимое в рот.

Отец крякнул.

Глава 2

Оля встала с кровати и сразу подошла к окну, чтобы распахнуть шторы. Спать, когда светло, она не могла, как и бодрствовать в полумраке.

Впустив в свою комнату солнечный свет, Оля решила ее и воздухом наполнить. Домик прислуги стоял не в самом лучшем месте – между огородом и гаражом, но сад так благоухал, что аромат цветущих вишен улавливался и тут. Открыв оконную створку, Оля вдохнула так глубоко, насколько позволяли легкие.

– Хорошо, – выдохнула она, потянувшись. И тут заметила на подоконнике букетик нарциссов.

Павлик, подумала Оля. С очередным своим подношением…

Но вспомнила, что его нет в живых.

Тогда кто оставил ей этот милый знак внимания?

– Доброе утро, – услышала Оля и, ойкнув, спряталась за занавеску. На ней была сорочка из полупрозрачной «марлевки». В таком пикантном наряде она на глаза посторонним показываться стеснялась. – Извините, если напугал…

Ольга выглянула из-за шторы. Под ее окном стоял Саид-Максимилиан. До этого он, судя по всему, сидел на пне, оставшемся после расправы Павлика над очередным погибшим растением, и за пышными кустами ревеня (из его стеблей Оксана варила вкуснейший компот) его было не видно.

Сегодня на парне были шорты и футболка. На ногах сланцы. Все это Оля приобрела для него в спортивном гипермаркете.

– Это вы положили цветы на мой подоконник? – спросила Оля. Она сдернула со спинки стула халат и накинула на себя. Теперь можно было выйти из-за занавески.

– Я.

– Спасибо, но… Я прошу вас больше этого не делать.

– Почему? Вы же любите нарциссы.

– Да, но если мне захочется украсить цветами свою комнату, я сорву их сама.

– А разве не приятнее получать их от мужчины? – Парень приблизился. Взял букетик в руку и протянул его Оле. Сейчас, когда солнце било ему в глаза, оказалось, что они не черные, а зеленовато-карие.

– В нашем с вами случае – нет.

– А какой у нас случай?

– Вы оказываете мне знаки внимания как женщине, я правильно понимаю? – проговорила Ольга. – Это же не дружеский жест? Или я что-то себе придумала? Если так, прошу меня извинить…

– Нет, вы все верно поняли. – Максимилиан, или, как называл его Святослав, Макс, стеснялся, но старался казаться уверенным. Пожалуй, он готовился к этому разговору. Поэтому, преподнеся цветы, не ушел, а остался ждать Олю. – Я пусть и неуклюже, но пытаюсь за вами ухаживать.

– Макс, сколько вам лет?

– Двадцать.

– А мне тридцать один.

– И что?

– Я старше вас на одиннадцать лет.

– Это должно помешать моей симпатии? – улыбнулся парень. – Мне все равно, сколько вам лет.

– А мне нет. Вы – безусый мальчишка. Я – взрослая женщина, пережившая развод и… – «Потерю ребенка», – добавила она мысленно, но вслух сказала: – И кучу разочарований, никак не связанных с моим неудачным замужеством.

– Если желаете, мы можем помериться багажом несчастий, выпавших на нашу долю, но, боюсь, ваш проиграет моему. Да, я безус. И в любовных делах совсем не опытен. Но я зрел как личность. И искренен… – разумно и с достоинством проговорил Макс. – Вы очень нравитесь мне, Оля. Позвольте хотя бы приносить вам нарциссы? Ничего другого я пока не могу вам подарить.

– Я работаю на вашего брата. Мне не нужны неприятности.

Выпалив это, Ольга захлопнула окно и задернула шторы.

Постояв минутку, осторожно выглянула из-за занавески. Макс удалялся от домика. Шел, понурившись, к своему флигелю.

Ольга глянула на букет. Он еще свеж, но если не поставить в воду – завянет… Жалко. Нарциссы были ее любимыми цветами. Ее свадебный букет состоял из них. В нем, правда, были декоративные, пышные, розово-красные, а эти обычные, расцветающие по весне в каждом деревенском палисаднике. Но именно в них было то скромное очарование, изящество, лаконичность, что привлекало Олю. Павлик для нее начал разводить их. Его любимцами были тюльпаны. Да еще маки. Как-то он высадил целое поле. Но Святослав Иванович, когда увидел его, велел цветы уничтожить. «Меня из-за тебя посадят как наркоторговца, – ругался на Павлика он. – Ты что, не знаешь, что из мака опий делают! А ты, как специально, декоративный насажал тут…»

Отрезав от пластиковой бутылки горлышко, Оля поставила в нее цветы. На дне оставалась вода, и нарциссам не грозит скорая гибель. Позже она возьмет в кухне приличный сосуд. Не вазу, но высокий стакан.

Сегодня была суббота. По общим выходным дням Оля отдыхала от одной из своих будничных обязанностей – подготовки одежды для хозяина. Исключением являлись дни, когда Святослав собирался в какую-нибудь поездку. Чемодан для него собирала тоже Оля. Первый раз – под его чутким руководством. А уж скорее под тотальным контролем. Мало было что-то не забыть положить. Нужно еще правильно сложить вещи и распределить по нужным местам. Это оказалась целая наука…

Оля сходила в ванную, привела себя в порядок. После этого отправилась в дом.

Когда она зашла в кухню через заднюю дверь, то была несказанно удивлена тому, что в ней увидела Святослава. Он сидел за столом и пил кофе. Хозяин не готовил себе сам. Даже чай не заваривал, поручал это либо Оксане, либо Оле и не принимал пищу в кухне. Ел и пил в столовой или гостиной. Редкий раз у себя в комнате.

– Доброе утро, Святослав Иванович.

– Не доброе, – буркнул он, сделав глоток и поморщившись. – Что за дрянь я пью?

– Кофе, судя по запаху.

– А по вкусу – жидкое дерьмо. – Он щелкнул пальцами по банке с арабикой, что стояла рядом с чашкой. – Это то, что ты обычно мне готовишь?

– Да. Но я не вижу на плите турки. Вы кофе варили?

– Нет. Залил кипятком.

– Поэтому и не получился. Почему вы не позвали меня или Оксану?

– Видеть никого не хотел. Но раз уж ты тут, приготовь мне нормальный кофе.

– Хорошо. – Оля взяла банку и переместилась с нею к плите. – Могу еще легкий завтрак подать. Тосты, сыр, джем… – Но Святослав мотнул головой. – Йогурт, творог, сметана? Если желаете горячего, позовем Оксану.

– Нет, спасибо, я не голоден. А кофе хочу смертельно. Сделай двойной.

– Будет готов через пять минут. Я подам, куда скажете.

– Тут попью.

Оля ничем не выдала своего удивления и принялась за кофе.

– Можно вопрос? – услышала она, доставая с полки турку.

– Да, конечно.

– У тебя было что-то с Павликом?

– С чего вы взяли? – обескураженно пробормотала Оля.

– Вчера господин Хренов… Ты поняла, о ком я?

– Тот седовласый мужчина, что был вашим гостем?

– Да, он. Так вот, он по моей просьбе опросил вчера прислугу. Ты ездила в торговый центр, и с тобой он поговорить не смог, а с остальными – да. И Хренову доложили о том, что Павлик был как-то особенно к тебе расположен. Ананасы свои дурацкие тебе таскал, ягодки, зелень.

– Было такое.

– Поэтому я и спрашиваю, было ли что-то между вами?

– Что-то похожее на дружбу – да, было.

– И все?

– И все.

– Ты знала бы, что бабы, Оксанка с Фатимой, нафантазировали о вас, – хмыкнул Святослав. – Но я знал Павлика двадцать с лишним лет. И он ни разу не проявлял себя как самец. Хотя дурачки обычно озабочены… – Святослав сделал еще один глоток бурды, которую приготовил, но с отвращением выплюнул ее обратно в чашку. – Но Павлика не обуревали низменные инстинкты. Это помогало ему видеть людей. Раз он выделил тебя, значит, ты достойная.

– А вы в этом сомневались?

– Я не то чтобы мизантроп… Но людей не особо жалую. По-этому вижу в них в первую очередь плохое. Ты извини меня, Оля, но женщины с твоей внешностью обычно полны комплексов. Где они, там и злоба. Ты отличный работник. Я ценю тебя. Даже больше, чем Оксанку, которая услаждает мой желудок так, что я, поев, готов, как довольный кот, заурчать. Но ее Павлик не любил. Говорил, что моя повариха гниловатая, как прошлогодняя картошка. А если ты ему нравилась, это чего-то стоит.

– Мне жаль Павлика, – вздохнула Оля. – Когда его похороны?

– Послезавтра, наверное. Тело пока не отдают. Сейчас Иванов приедет, спрошу, когда намереваются это сделать.

– К нам едет полиция?

– Ага. Звонила двадцать минут назад, – нахмурившись, произнес Святослав. – Вот я и сижу тут, пытаясь собрать мысли в кучу и взбодрить себя кофе. Пока ни фига не получается ни то, ни другое.

– А если с ордером прибудет этот самый Иванов? – спросила Ольга. – Кстати, вы его имя-отчество помните? Или звание хотя бы?

– Да я и фамилию не запомнил бы, если бы не Хренов. Который Борис. А ордер нам не страшен.

– Но во флигеле обитает человек, о котором мы коллективно умолчали, – разволновалась Оля.

– Нет там никого.

– Как так? Я десять минут назад видела Максимилиана.

– Серьезно? И где?

Хотела сказать, под своими окнами, но сдержалась.

– Возле огорода прохаживался. А потом направился к флигелю.

– За вещами пошел. Моего брата только что вывезли с территории. На всякий пожарный.

– Кто и куда?

– Какая ты, Оля, любопытная. Как та Варвара, которой на базаре нос оторвали.

– Простите, – пробормотала она. – Кофе будет готов через минуту.

– Хренов его отвезет, – сменил гнев на милость Святослав. – А куда, не скажу. Вдруг тебя пытать будут, ты не выдержишь и проболтаешься.

И тут прозвучало:

– Так себе шутка! – Эту фразу бросила Ника, вошедшая в кухню и услышавшая конец диалога.

В этот ранний час она была не накрашена. Обычно невесту хозяина Оля видела при полном макияже. Да не обычном, а моделирующем. Ника наносила на лицо разные оттенки тонального крема, чтобы выделить скулы, сузить нос, округлить подбородок. Она красила свои наращенные ресницы, обливала заполненные гелем губы блеском, делала более яркими ламинированные брови. И выглядело все это сногсшибательно. Но сейчас, без тонны косметики на лице, она казалась Оле более милой и женственной. И ей очень нравились Никины веснушки, которые девушка тщательно замазывала.

– Знаю, – ответил невесте Святослав. – Из меня вообще остряк никудышный.

– Соглашусь. – Ника подошла к жениху, обвила его шею руками и шепнула: – Зато любовник великолепный. Этой ночью ты творил чудеса.

Она говорила тихо, но Оля все равно услышала ее слова и смутилась. Тема секса для нее всегда была закрытой.

– Можно и мне кофе? – обратилась к ней Ника.

– Да, конечно, – ответила Оля, подумав о том, что, прежде чем что-то попросить, могла бы и поздороваться. Язык не отвалился бы сказать «Доброе утро». – А ваш, Святослав Иванович, готов. – Она поставила перед Глинкой чашку с двойным эспрессо, а ту, в которой он сам себе приготовил кофе, забрала, чтобы помыть.

– Даже пахнет не так, как моя бурда, – заметил Глинка, втянув носом пар, поднимающийся над чашкой.

– Когда порошок заливаешь кипятком, он не в полной мере раскрывает свой аромат, – объяснила Ольга. – Да и вкус иной получается.

– Давно бы купил кофемашину, – вступила в беседу Ника. – Она и напиток идеально готовит, и ждать не надо – на кнопку нажал, и готово.

– Терпеть не могу машины, – фыркнул Святослав.

– Да брось! – со смехом махнула рукой Ника. – У тебя весь дом напичкан техникой последнего поколения.

– Ты говоришь о пылесосах, газонокосилках…

– Плитах, холодильниках, очистителях воздуха, – продолжила Ника, красноречиво обведя взглядом кухню.

– Но ты заметила, что нет мультиварки, микроволновки, аэрогриля?

– Вижу только комбайн.

– Он используется для приготовления салатов на зиму. Лечо, бакат из баклажанов, кабачковая икра – это все я люблю и понимаю, что вручную переработать большое количество овощей трудно. Поэтому за Оксану режет и трет комбайн. Но остальное делает она. Стоит над эмалированным тазом, помешивая варево и добавляя в него разные ингредиенты, как колдунья, что приворотное зелье готовит…

– Мне начинать ревновать тебя к поварихе? – Ника ткнула Святослава кулачком в плечо.

– Я думал, ты уже…

И тут зазвонил внутренний телефон. Оля подошла к нему, сняла трубку и услышала голос охранника:

– Приехала полиция, встречайте.

Глава 3

Он вел машину по шоссе в сторону города. Вдали уже показались свечки новостроек, что возвели на окраине.

– Раньше тут были болота или я что-то путаю? – услышал Борис голос Максима, сидящего на заднем сиденье его «Лендкрузера».

– Были. Я жил в деревне, на месте которой сейчас жилой комплекс «Венеция». – Он указал на высотки из голубых шлакоблочных плит. – Мы, когда были детьми, тут лягушек ловили, а бабки наши котят топили.

– Город так разросся?

– Площадь его почти в полтора раза увеличилась за последние пятнадцать лет.

– Я совсем его не помню… – сказал Максим. – Город родной. А вот эту дорогу – да. Хотя все иначе было тут. Раньше, помню, болота были живописные, с камышами, заводями, покрытыми ряской, а теперь только трава… И церкви не видно. Она же есть там, за высотками?

– Никольская, – кивнул Борис. – Когда я был пацаном, в ней веники вязали. Потом заколотили и позволили ей разрушаться.

– Значит, я что-то себе нафантазировал. Мне казалось, я был в ней и церковь работала.

– Тебя крестили в ней. Твой отец деньгами помогал ее восстанавливать. Он много вкладывал в благотворительность. Сначала для того, чтоб налоговые льготы получить да в прессе засветиться… А когда тебя потерял, от души людям помогать начал. Фонд поддержки больных детей организовал. Столовую бесплатную открыл. А Никольский храм так отделал, что он стал краше, чем на старинных фотографиях.

– Я не могу помнить того, как меня крестили. Мне же было несколько месяцев, так?

– Полтора года. В церкви тогда отопления не было, и ждали лета, чтобы ты не заболел после купели.

– Все равно… Совсем кроха же был. Я себя до пяти лет не помню. Всплывают какие-то эпизоды, но я не уверен, что они не плод моего воображения, – признался Максим. – Например, когда вы открыли передо мной дверь своей машины, мне показалось, что такое уже было давным-давно… И вы увозили меня куда-то… Одного.

– Нет, я тебя никуда не возил. Ни одного, ни с кем-то. Мы с тобой, малышом, вообще всего раз контактировали. И ты был с Чини. Она плела венок, а ты носился по полю за стрекозами… Потом я нес тебя на плечах в дом. Не помнишь такого?

Максим покачал головой.

– Лица родителей и те забылись. Все хотел у Святослава попросить показать их фотографии, да все момента не было. Поэтому слово «мама» ассоциируется у меня только с Чини. А «папа»… – Парень тяжело вздохнул. – Ни с кем.

– Отец в тебе души не чаял, постоянно рассказывал мне, какой ты необыкновенный. Но он был очень занятым человеком и мало времени тебе уделял. Когда возвращался домой, ты уже спал. Уезжал – ты еще спал или только просыпался и лежал в кроватке, щуря задумчивые глазенки. Родители называли тебя Маленьким Буддой, ты знаешь?

– Чини говорила.

Они въехали в город. Высотки ЖК «Венеция» остались позади, и перед взором Бориса предстала Никольская церковь.

– Хочешь, зайдем в храм? – обратился к Максу Борис.

– Да, но… Я не знаю, как себя там вести.

– Обычно. Сейчас служба закончилась, мы просто походим, посмотрим, каким прекрасным благодаря твоему отцу стало его убранство.

– Перед входом креститься надо, а я не умею.

– Я тоже. Путаю, справа налево или слева направо. Поэтому не крещусь. А вот дурные мысли за порогом оставляю, – с этими словами Борис въехал на территорию парковки. Заглушил мотор. – Только тебе лучше брюки надеть. Непочтительно. – Он открыл автомобильную дверку и опустил ногу на брусчатку. – Ты переодевайся, я подожду на улице.

И покинул салон.

Пока Максимилиан доставал из сумки штаны и натягивал их, Борис стоял у ворот церкви и смотрел на купол. Позолотили его полностью за счет Ивана Глинки. И колокола именно он закупил. За те четыре года, что прошло между днем смерти Маленького Будды и его собственной, отец Максимилиана и Святослава истратил чуть ли не половину своих денег на благотворительность. И жена поддерживала его в этом. Более того, она призывала супруга к тому, чтобы перестать поклоняться золотому тельцу и зажить простой жизнью фермеров. Земель тогда у Глинки было много. Можно и теплиц настроить, и скотных дворов, и пчел развести, и форель в пруду. И им хорошо, и деревенским польза – рабочие места появятся. А еще деток усыновить ей хотелось. Пока муж церковь восстанавливал, Клементина детскому дому помогала. Игрушки, одежду, мебель возила. Клоунов да дрессировщиков собачек на праздники приглашала. Но понимала, что этого недостаточно. Для сирот главная мечта – это дом. И они с Иваном могли бы дать его кому-то. Всех не усыновишь, конечно, но двоих, троих запросто. Тем более Святослав совсем большой, скоро восемнадцать…

Но планам не суждено было сбыться. Иван и Клементина разбились на горном серпантине, когда отдыхали вместе с сыном в Сочи. Парень сидел позади, и это спасло его. Он вылетел из машины до того, как она покатилась по склону, а затем взорвалась.

– Я готов, – услышал Борис голос за спиной. Это переодетый Мася вышел из авто.

– Тогда пошли.

И они проследовали к церковным дверям. У порога Макс хотел разуться, как привык делать перед входом в мечеть. Борис остановил его.

– Я никогда не был в православном храме, – сконфуженно пробормотал парень. – В сознательном возрасте, я имею в виду.

– А крестик твой не сохранился? Ты пропал вместе с ним. Он был у тебя на шее.

– Наверное, Чини выбросила его. Как я, Саид, мог ходить с крестом?

– Могла бы сохранить, как пистолет-зажигалку.

– Если бы могла, сохранила, – насупился парень.

– Ты прав. – Борис хлопнул его по плечу. – Чини была удивительной женщиной. Она несла свет в этот мир.

Они вошли в храм. Макс остановился у первой же иконы и, как сказал бы представитель современного поколения, залип. А Хренов прошел дальше, к алтарю. Там были две лавки, на одну он опустился.

Бориса не крестили в младенчестве, как того же Максимилиана. Его отец, коммунист, запретил делать это жене и матери, которая родилась еще до того, как восторжествовал коммунизм и религия не считалась опиумом для народа. Старшая сестра Бориса пошла в церковь в двадцать и приняла крещение. Он тоже думал об этом. Особенно часто на войне. Когда погибают твои товарищи и ты можешь стать следующим подстреленным или разорванным на мине, хочется верить в то, что тебя если при жизни не спасут высшие силы, то после смерти позаботятся о твоей душе. Но однажды он оказался в разрушенной снарядами мечети. Крохотной, неказистой, с единственным минаретом, а точнее, его останками. Борис был ранен и заполз в нее, чтобы отлежаться. В крыше была дыра. Он валялся на полу, смотрел в небо и чувствовал, как вместе с кровью из него вытекает жизнь. Так бы и умер там, если бы не старик, заглянувший в мечеть, чтобы помолиться. Наверное, он ходил в нее долгие годы, привык к этому и не хотел совершать намаз в другом месте. Увидев раненого солдата, он подошел и заглянул в его лицо. Борис был готов к тому, что старик вынет из-за пояса кинжал и перережет ему глотку. Он – неверный, к тому же захватчик. А значит, достоин смерти. При Хренове был автомат. В нем оставались патроны. И он мог изрешетить худое тело старика пулями. Но не стал. Все равно подыхать, так зачем же с собой на тот свет еще кого-то забирать? У этого аксакала наверняка дети, внуки и даже правнуки…

Старик как будто прочитал его мысли. Он улыбнулся беззубо и ушел. А когда вернулся, при нем была вода, бинты и какая-то травяная кашица в банке, которую, как показал дед, следовало намазать на рану. Он оставил все это и снова удалился. Больше Борис его не видел. Но по сей день был благодарен старцу. Не только за помощь, но и за то, что дал понять – нельзя делить людей на плохих и хороших, верных – неверных, достойных и нет по их вероисповеданию. И значит, совсем не обязательно примыкать к какой-то религии, нужно просто жить по совести.

– Тут и правда очень красиво, – услышал Борис голос Макса. Он встал у него за спиной и принялся рассматривать алтарь. – В мечетях убранство значительно скромнее.

– Ты просто не был в тех, что построены в Арабских Эмиратах. Не хочешь присесть? – Борис хлопнул по лавке.

– Нет. Уйти хочу.

– Почему?

– Как-то не по себе мне тут… – Максимилиан потянул футболку за ворот. – Как будто воздуха не хватает.

– Это из-за большого количества зажженных свечей и запаха ладана. Так что ты себе не придумывай ничего…

– Я и не собирался, – отрицательно покачал головой Максимилиан. А когда Борис поднялся с лавки, спросил: – А куда мы все же едем? Вы мне так и не сказали.

– В квартиру.

– Чью?

– Вашу. Иван Глинка с семьей первое время жил в городе. Но даже когда переехал, держал две квартиры. Одну для себя, двухкомнатную хрущевку, еще от государства полученную, Ивану она была дорога как память о комсомольской молодости, вторую, шикарную, для Святослава. Чтоб сын, когда повзрослеет, имел свой угол.

– Я буду жить в ней?

– Нет, эта продана давно. Святослав не захотел жить в ней. Привык к дому. А на тот случай, когда дела задерживают в городе допоздна и не хочется ехать за город, у него отцовская хрущевка имеется. За ней соседка присматривает. Убирается в ней. Так что в квартире порядок.

За разговором они вышли из церкви. Макс, оказавшись на воздухе, задышал глубоко и часто. Натерпелся, бедняга.

– Ну, получше?

– Да. Только пить хочется.

– В машине есть вода.

– А почему бабулям плохо не становится в церкви? Тем, что у икон сейчас стоят со свечками?

– Они привычные. – Борис первым направился к авто, Макс двигался следом. – Был у меня один знакомый священник. Молодой, едва семинарию окончивший. Так вот, ему во время праздничных служб дурно становилось. Думал, бесы его одолевают. Оказалось, аллергия на воск, из которого свечи изготавливают.

Хренов открыл авто, но, прежде чем забраться в него, осмотрел колеса. Правое переднее будто спустилось.

– Я так и не понял, вы работаете на брата или нет? – услышал он голос Макса.

– Нет. Он уволил меня, а точнее, расторг договор с моим охранным предприятием, едва вступил в права наследства…

– Почему? – удивился Максимилиан. – Святослава не устраивало то, как вы, а точнее, ваше охранное предприятие справляется со своими обязанностями?

– На заправку надо заехать. Бензин залить, заодно колесо подкачать, – пробормотал Хренов. – Прости, я прослушал вопрос. Что ты хотел узнать?

– Почему Святослав вас уволил?

– Официально потому, что хотел набрать свою команду.

– Но была и другая причина?

– Банальная – я просто ему не нравился.

– Но сейчас Святослав сделал вас чуть ли не первым своим доверенным лицом. Как так?

– Он попросил помочь ему, я не отказал. И пошел на это не ради Святослава, а ради тебя, – с этими словами Борис вынул из кармана на спинке сиденья бутылку минеральной воды и протянул Максу.

– Да я не об этом… – Парень сделал жадный глоток. – Если вы так ему не нравились, что он избавился от вас, то почему сейчас обратился именно к вам?

– Я в курсе ВСЕХ событий. Значит, твоему брату не нужно вовлекать в дело новых людей. Я удобен ему.

– Но все еще не нравитесь?

– Думаю, он стал относиться ко мне спокойно. – Борис жестом пригласил Макса в салон. Когда тот уселся на заднее сиденье, продолжил: – Антипатия, которую я вызывал у Святослава, имела причину.

– Какую?

– Он ревновал меня к Чини.

– Значит, мама все верно сказала – хозяйский сынок к ней неровно дышал.

– Еще как.

– И вы?

– Я ее любил.

Максимилиан не ожидал такое услышать. Мама в своем рассказе упомянула Хренова лишь раз, и то вскользь.

– А она знала об этом?

– Естественно. Ведь я признавался ей в своем чувстве и звал замуж.

– А она?

– Отказывала мне. Чини была соломенной вдовой.

– Что это означает, я не понимаю?

– Женщиной, супруг которой не скончался, но и не находится рядом. Раньше на Руси новобрачным ложе стелили на снопах, поэтому тех, кто оставался без мужа, на одной соломе, и называли соломенными вдовами.

– Но она разделяла ваше чувство?

– Иногда мне казалось, что да. Чини светилась больше, чем обычно, когда видела меня. Все это замечали. В том числе Святослав. И это бесило его… А меня бесило то, что Чини отталкивает меня. Я не знал, что Гарифов похитил ее сына. И вообще не предполагал, что он есть у Чини. Думал, она просто боится гнева своей родни, вот и не разводится с ним. Я ей в лицо это высказал как-то. На что Чини отреагировала спокойно. И сообщила, что у нее даже паспорта нет, так что при всем желании она не сможет расторгнуть брак.

– И что вы?

– Я предложил ей сделать чистый паспорт. Причем российский. У меня полно связей было, я ей любую бумажку сделал бы. Но Чини упорно отказывалась от моей помощи. Тогда я решил, что она все еще любит мужа и ждет его возвращения.

– И вы сдались?

– Ни в коем случае. Я стал разыскивать мужа Чини, чтобы поговорить с ним по-мужски. Это было трудно, потому что я не располагал полными данными об Искандере Гарифове. Знал только то, что поведала мне о нем Чини. Я вышел на его след… Но потерял. А поскольку пропала и госпожа Гарифова, я не стал доводить дело до конца. Решил, что семья воссоединилась и уехала из России к себе на родину.

– В чем-то вы были правы. Они оба вернулись в Таджикистан, но каждый по отдельности. Искандера убили через три года.

– Да, я знаю. Святослав рассказал мне вашу с мамой историю.

– Не думаю, что он продолжала любить мужа. Но и в то, что к вам чувства питала… уж извините… не верю.

– Почему? Ты же не помнишь ничего…

– Не помню, – не стал спорить Макс. – Но я всегда хорошо чувствовал людей.

– Да, это была главная способность Маленького Будды Максимилиана.

– Утратил я ее со временем. Но с мамой у нас была связь на протяжении всех лет. Я как будто читал ее мысли. И даже боль ее чувствовал. Она скрывала ее. Не хотела меня расстраивать. А знал – ей плохо. И все отдал бы, чтобы избавить ее от страданий. Чини говорила, что, когда я ее обнимаю, ей становится легче. – Борис бросил взгляд в салонное зеркало и увидел слезы в темных глазах Макса. – И я носил ее на руках, как грудного ребенка, все ее последние дни. Она исхудала. Стала почти невесомой. И это было не тяжело физически. Морально – да. Я тогда начал ссыхаться…

– Я сочувствую тебе, парень.

Макс украдкой утер глаза.

– Чини, разлюбив мужа, не дала себе шанса испытать то же чувство к другому мужчине. Она захлопнула сердце, как ворота замка, который когда-то подвергся нападению варваров.

– Но кто-то у нее все равно был, не так ли? Она овдовела в тридцать с небольшим.

– Ухажеры, типа вас. Чини с возрастом стала еще красивее. И от поклонников не было отбоя. Но она считала, что это нечестно – только брать, ничего взамен не давая. Наверное, не встретился тот, единственный… Не успел? Она же умерла совсем молодой. Хотя выглядела как моя старшая сестра. Хотите, я покажу вам фото?

– Очень.

Максим расстегнул передний карман новенького рюкзака и достал из него чуть помятую фотографию.

– Она три года назад сделана, – сказал парень, передав ее Хренову. – Я тогда школу окончил. Это выпускной.

Борис сначала затормозил. Он въехал на заправку, и все равно нужно было останавливаться.

– Ты прав, она только расцвела, – проговорил он, глянув на фото, на котором Чини сидела в обнимку с Максом. Оба улыбались в камеру. Ее он узнал сразу. Его только по бровям – они были характерными: четкими, густыми, надломленными. Но сейчас у Макса торчат скулы и подбородок, а тогда были щечки и милые ямочки на них. Еще он носил другую прическу, удлиненную, и выглядел старше, чем сейчас. Чини совершенно точно на этой фотографии в матери ему не годилась. Разве что в старшие сестры.

– А знаете, что я думаю? Вы могли бы ее спасти. Вы же такой большой, сильный, смелый… Настоящий Баходур.

Поскольку Хренов немного знал таджикский, то понял, что Макс назвал его богатырем.

– Я же говорил тебе о том, что пытался…

– Плохо пытались, – отрезал Макс и отобрал у Хренова фотографию. – Если улавливали ответную реакцию на чувства, нужно было брать и… как это ни странно звучит… делать женщину счастливой насильно.

– Знаю, в Таджикистане до сих пор невест похищают, но мы живем в цивилизованном обществе, – заявил Хренов.

– Против воли – никогда! По крайней мере, в наше время. Но если девушка никак решиться не может, ее же нужно подтолкнуть. А вы спасовали.

– Ты же мне сам говорил, она меня не любила, – вскричал Борис.

– А я не знаю, – на тех же повышенных тонах ответил ему Макс. – Ведь я ничего не помню! Это вы меня ткнули в это носом.

В окно постучали. Заправщик все ждал, когда ему скажут, сколько литров заливать в бак, а водитель как будто потерялся в пространстве.

Хренов надавил на педаль газа и вырулил со стоянки. Съехав в кювет, он заглушил мотор, развернулся и, уставившись в лицо Максу, сумрачно спросил:

– Ты, получается, винишь меня в смерти Чини?

– Я – нет.

– А кто – да?

– Вы сами?

– Ничего подобного, – упрямо мотнул головой Борис.

– Нет так нет, – пошел на попятную Макс.

Тут зазвонил телефон Бориса. Он достал его, глянул на экран… Святослав!

– Слушаю, – бросил в трубку Хренов.

– Вы уже в квартире? – спросил Глинка.

– Нет еще. Только до «Венеции» добрались.

– Отлично. Возвращайтесь.

– Не понял?

– Опасность миновала, Мася может вновь оккупировать мой флигель. Полиция уверена, что Павлик стал жертвой несчастного случая. Подробности при встрече.

– Понял, – коротко сказал Борис.

И, швырнув телефон на приборную доску, развернул машину.

– Мы возвращаемся? – удивился Максимилиан.

– Да, и ты снова можешь оккупировать флигель, – процитировал Глинку Борис и поддал газу.

Глава 4

Оле было немного стыдно за то, что она подслушивает… Но как заставить себя оторвать ухо от замочной скважины?

Глинка и Иванов сидели в гостиной. Двери в нее обычно не закрывались, но на сей раз Святослав притворил их.

– То есть вы пришли к тому, что Павлика никто не убивал? – донесся до слуха Оли голос хозяина.

– Результаты вскрытия заставляют склоняться к этому, – это уже Иванов говорил. Его голос звучал глуше, и Ольге приходилось чуть ли не сливаться с замочной скважиной, чтобы расслышать каждое его слово. – Ваш двоюродный брат наелся незрелых ананасов. Из-за чего его желудок воспалился и начал вырабатывать токсины. Доза не смертельная. Но убойная. Если бы Павлик принял хотя бы активированный уголь, а лучше – очистил желудок, а по-простому, проблевался, он почувствовал бы себя лучше. Но он ничего не предпринял, поэтому потерял сознание. Увы, возле бассейна. Упав в него, он захлебнулся.

– Вам не нравились синяки на его затылке. Откуда они появились?

– Мы точно не знаем, как он падал. Мог рухнуть спиной, потом перевернуться…

– Слушайте… – произнес Святослав. – Я, конечно, рад тому, что Павлик умер своей смертью, но… Мне кажется, вы как-то слишком радостно уцепились за то, что в желудке Павлика нашлось токсичное вещество. Я, кстати, и не знал, что ананасами отравиться можно.

– Это смотря какими, – заявил Иванов. – Те, что у вас в теплице растут, напичканы пестицидами. И если кто-то еще их кушал, предупредите. Последствия могут быть плачевными.

– Хорошо, я так и сделаю.

Оля стала подаваться назад, понимая, что беседа подходит к концу и совсем скоро двери распахнутся.

– Ну, что там? – услышала она шепот за своей спиной и едва не вскрикнула от испуга.

– Фатима, – возмущенно выдохнула она, когда увидела позади себя горничную.

– Что? – округлила глаза та. – Мне тоже интересно…

– Пошли в кухню. – Оля схватила Фатиму и уволокла ее туда, где их не застукают за подслушиванием и подглядыванием.

Успели вовремя. Спустя минуту двери распахнулись, и это услышали обе женщины. Притаились. За ними с удивленным лицом пронаблюдала Оксана. Она стояла у плиты и кашеварила.

Когда Святослав, проводив полицейского до двери, поднялся по лестнице, Фатима обратилась к Оле с немым вопросом. Пришлось отвечать:

– Павлик отравился ананасами. Из-за этого ему стало плохо, и он упал в бассейн. Такова официальная версия.

– А я и не сомневалась в том, что его никто не убивал, – фыркнула Фатима. – Кому он нужен?

– Не знаю, не знаю, – задумчиво проговорила Оксана, помешивая какое-то свое фирменное варево. Готовила она небрежно. Все ингредиенты на глазок добавляла. Но получалось вкусно все, за что бы она ни бралась. – Если задуматься, то Павлик был первым наследником Святослава. Ближайший родственник как-никак.

– Ты это к чему?

– А ты мозгами пораскинь. Жили не тужили. Павлик свои ананасы выращивал года три. И наверняка их жрал. А тут вдруг раз и отравился. Аккурат тогда, когда появился братец.

– Но раз он братец, то и первый наследник. Зачем Павлика убивать? Он двоюродный брат, а Максимилиан – родной.

Но Оксану не так легко было заставить отказаться от своего мнения.

– А если узнал, что Святослав составил завещание и в нем все отписывает Павлику?

– Зачем? Если ему и так все досталось бы. – Фатима рассуждала логично, и Оля была на ее стороне, но повариха продолжала упрямиться: – Но он может быть маньяком. И топит людей из удовольствия. Или повинуясь каким-нибудь голосам в своей голове… – Эта идея так ей понравилась, что Оксана тут же за нее уцепилась. – А что? Сам чуть не сгорел в детстве, и теперь вода для него – фетиш. Он думает, что облегчает страдания несчастных, погружая их в нее. Дарит покой таким дурачкам, как Павлик.

– Тебе бы сценарии для телесериалов писать, – покачала головой Фатима.

– Только для низкопробных, – вступила в разговор Оля. – Ничего глупее мне слышать не приходилось. – Ей не нравилось, что о Максе говорили плохо. Он милейший парень и не заслужил этого.

– Вам просто не приходилось сталкиваться с серийными убийцами.

– А тебе?

– Мне – да.

– Продолжаешь фантазировать?

– Мой школьный учитель был маньяком, – сообщила Оксана. – Не верите – в Интернет зайдите и прочтите о Макаре Андреевиче Краско. Он за два года до смерти замучил пятерых парней от тринадцати до пятнадцати. Все были из неблагополучных семей. Кто пил, кто нюхал клей, кто воровал, кто дрался. Скорее всего, каждый из них плохо кончил бы. Краско, как он считал, спасал их. Пройдя через муки, они отправлялись на небеса чистыми. Прямиком в рай то есть.

– Его признали вменяемым?

– Да. Пожизненное дали, но его в тюрьме убили. Так вот, я скажу вам, девочки, что не было учителя мягче, чем Макар Андреевич. Не кричал никогда, двойки не ставил. Когда мы на уроках начинали проказничать, он нам диафильмы ставил. Включит фильм про хищников прерий или гадов морских – он биологию преподавал, – мы и затихаем. Никто из нас, учеников и преподавателей, поверить не мог, что Краско – маньяк. Даже когда он в этом признался. Многие считали, его принудили к этому.

– Может, и так?

– Да? А трупы в его огород подкинули? И орудия пыток? В подвале каких только не было.

– Даже представить не могу, что творится в головах этих людей, – поежилась Фатима. – Но даже если братец Святослава Ивановича и из их числа, ни за что бы он не справился с Павликом. В нем веса кило шестьдесят. Ручки как палочки.

– И он всю ночь проспал во флигеле, – снова вступилась за Макса Оля.

– Ты что, сидела рядом и караулила? – язвительно проговорила Оксана, затем поднесла ко рту половник, попробовала варево, кажется, гуляш из говядины, и удовлетворенно кивнула.

– Ты помнишь, в каком состоянии он прибыл. Не то что ходить, ползать не мог. Как бы он спустился со второго этажа, не покалечившись?

– Не знаю как. Но он сделал это. Андрей видел, как Максимилиан шарахался по двору.

– Святослав знает?

– Не в курсе.

– А ты откуда?

– Подслушала, – созналась Оксана. – Вчера, перед тем как Святослав вернулся, я к флигелю пошла. Хотела спросить у Макса, хочет ли чего. Звонила, а он трубку не брал. Наверное, там звук отключен. А потом обернулась и вижу, Андрей идет в том же направлении. Сначала окликнуть хотела, а потом ушла в сторонку да за кусты. Интересно стало, чего это мой жених ходит-бродит там, где никогда не ходил, не бродил.

– Ты про жениха все же полегче, – поморщилась Оля. – Я же как будто не знаю о вас, в противном случае пришлось бы принимать меры…

– Да ладно тебе, – отмахнулась Оксана. – Свои же люди. И про женскую солидарность не забывай, – потом зачерпнула половник гуляша, налила его в миску и поставила на стол перед товарками. – Снимайте пробу, девочки. Хлебушек макайте. Он вчерашний, но такой даже лучше, не так быстро размокнет. – Так вот, Андрей стал с Максом разговаривать и сообщил ему о том, что видел его закутанным в простыню, у бассейна.

Фатима застыла с куском хлеба в руке.

– А он что?

– Не знаю. Окно закрыл. Я услышала пиканье сигналки. Поняла, что это Святослав вернулся, и дернулась. Наделала, в общем, шуму. А потом помчалась в дом. Тут он мне сразу пескарей вывалил, задание дал… Я как-то и позабыла обо всем.

– Но если Андрей твой жених, – Фатима покосилась на Олю и улыбнулась, как будто извиняясь, – то ты почему к нему не пошла и не расспросила его?

– А ты попробуй молчуна разговори. Он же как партизан. Нет, хуже… Те, когда их пытали, стратегически важные сведения скрывали. А Андрей что в себе держит? Он такой странный, девочки.

– Наверное, шпион американской разведки, – расхохоталась Фатима. – Придумала ты себе ваши отношения, Оксана. Вот и все.

– Не поняла намек? – Оксана подперла свои крутые бедра кулаками. Половник она к этому времени опустила в мойку – гуляш был почти готов, ему оставалось только дойти под крышкой.

– Андрей с тобой спит, и все, – с усмешкой проговорила Фатима. – В сексе ты ему нравишься, но он не видит в тебе личность. Поэтому не хочет с тобой ничего обсуждать. Смирись с положением сексуальной партнерши и будь этим довольна.

– Завидуешь, да? Я знаю, ты давно на Андрея поглядываешь.

– Сдался он мне, – фыркнула горничная.

– А кто к нему в комнату шастал, чтоб якобы убраться?

– Хотела помочь одинокому мужчине поддержать чистоту в занимаемом им помещении.

Фатима была женщиной образованной и выражалась грамотно. Да и собою была недурна. Пожалуй, будь она на месте Андрея, то выбрала бы именно себя. Но мужчины… Они другие… Оксана секси, вот Андрей ее и предпочел.

Перепалка готова была перерасти в перебранку, но Оля этому помешала:

– Если бы сейчас вас услышал Святослав Иванович, обе вылетели бы с работы, – рявкнула она. – И Андрей за вами… голубем!

– Но его же нет, – заметила Фатима.

– Но есть я. И я поставлена для того, чтобы вас контролировать. А вы, девочки, распоясались.

– Ой, Оля, включила босса, как страшно, – притворно задрожала Оксана.

– Не боишься?

– Нет. Я неприкасаемая.

– Это пока. Но когда господин Глинка узнает, что ты воруешь… А ты воруешь! Мясо, масло, сыр, даже специи, и все это сбываешь через продавщицу местного магазина, он разозлится.

– Она тоже тырит, – тут же сдала товарку Оксана.

– Знаю. Бытовую химию, туалетную бумагу, одноразовые полотенца. Я же не слепая. И не дура. Я позволяю вам делать это, понимая, что вам очень мало платят и вы вынуждены подворовывать. Но давайте договоримся: я продолжаю закрывать на это глаза, пока не обнаглеете, а вы ведете себя так, как положено.

И в этот момент в кухню зашел Святослав.

– Что у вас тут за немая сцена? – спросил он.

– Гуляш пробуем, – чирикнула Оксана. – Через десять минут дойдет. Желаете отобедать?

Глава 5

Святослав обулся и вышел из дома.

Погода все еще стояла теплая, но небо хмурилось. Синоптики обещали похолодание и дожди. И Глинка не сомневался, что на сей раз их прогноз сбудется. Он вернулся в прихожую и снял с вешалки ветровку с капюшоном. Если начнет моросить, он накинет ее, а пока можно завязать куртку на талии.

– Святослав, ты куда? – услышал он голос невесты и задрал голову, чтобы взглянуть на нее. Ника высовывалась из окна спальни и выглядела недовольной.

– Хочу прогуляться, – ответил Глинка.

– А почему меня с собой не позвал?

Потому что хотел побыть один! Разве не ясно?

– Ты не любишь долго ходишь пешком, а я намереваюсь уйти километра за три, – спокойно ответил ей Святослав.

– И что мне прикажешь, одной тут сидеть?

– Можешь не сидеть. Вон твоя машина, съезди в город.

– Что в такую жару там делать? Дышать расплавленным асфальтом и выхлопными газами?

– Во-первых, не так уж и жарко сейчас. А во-вторых, в городе есть много мест, где комфортно даже в плюс тридцать пять, и ты это знаешь. Позвони подружкам, сходите в ресторан или на шопинг в торговый центр. Как вариант – в криосауну. В ней вам точно перегрев не грозит.

– Но я хочу провести время с тобой.

– Я вернусь через пару часов. Займи себя чем-то тут. Позагорай, искупайся…

– В бассейне, где умер человек? Ну уж увольте.

– Этот бассейн не просто вымыт – продезинфицирован. Но если брезгуешь, – предложил Святослав, с трудом гася раздражение, – сходи в баню, а потом облейся водой из бочки.

– А что, Андрей тут? – встрепенулась Ника. – Ты же говорил, у него выходной.

– Да, точно, – произнес Святослав. – Выходной.

И невеста будто бы сникла.

– Но, может, Оля знает, как затопить? Она многофункциональный работник, – предложил Святослав.

Ника скривилась, как какая-нибудь несмеяна-царевна, которой опять не угодили.

– Слушай, а чего это ты такая капризная стала? – спросил Святослав. – Утром ворковала, а сейчас ножкой топаешь?

– А ты свали все, как вы, мужики, обычно делаете, на ПМС, – предложила Ника.

– Об этом я не подумал. Мне на ум пришло, что ты из-за отсутствия Андрюши расстроена. – Святослав подмигнул Нике. – Последнее время ты с него глаз не сводишь. Уж не влюбилась ли?

– Какой дурак, – возмутилась невеста и с грохотом закрыла окно.

– Сколько экспрессии, – фыркнул Глинка и двинулся к калитке. Выйти с территории он решил через нее, а не через ворота.

Слова об Андрее Святослав бросил просто так. Он больше верил в ПМС, нежели в роковую страсть своей невесты к разнорабочему. Андрей, конечно, неплохой мужик. Непьющий, образованный, вполне симпатичный, но и в подметки ему, Святославу Глинке, не годится. Ника девушка продуманная, она не позволит себе увлечься голодранцем. Именно поэтому Глинка и остановил на ней выбор. Ника походила на него: честолюбивая, по жизни бесстрастная (но в постели – огонь), ироничная и надменная. Ему с ней было легко почти всегда. Исключением являлись особые женские дни, которые Глинка даже думал отслеживать, чтобы держаться подальше от невесты, когда в ней бушуют гормоны.

Святослав вышел за калитку. Она была на электронном замке и под наблюдением камеры. За ней из будки у ворот следили попеременно два охранника. Работали сутки через сутки, получали двойную зарплату. Павлик охранников не любил. Называл их дармоедами. Считал, что их нужно уволить и для охраны территории купить двух доберманов. Обещал ухаживать за ними и дрессировать. Святослав Павлику отказал. Он терпеть не мог домашних животных. Псы жили бы в будке, рядом с шалашом Павлика. Но Глинка не желал видеть на территории своей усадьбы ни собак, ни кошек, ни ставших модными в последнее время енотов и хорьков. Даже свиней, коз и кур. Никакой живности! Хватит с него стрекоз, которые кишели в саду и огороде. Это было поразительно, поскольку Святослав лично следил за тем, как Павлик распылял потраву для насекомых. А стрекозы все равно летели…

Он вышел на луг, за которым высились дубы. За дубовой рощей был пологий спуск к речке. Бурной, извилистой, ледяной даже в самую жаркую погоду. Если идти вдоль ее берега, то можно добраться до города. Но так далеко заходить Святослав не планировал. Хотел достичь границ бывших владений семьи Глинки.

Он еще помнил то время, когда их семье принадлежали земли, окружающие усадьбу. Гектары лугов, лесов и часть речного берега. Но половину отобрало государство, когда в регионе сменилась власть и «трон» губернатора занял не бывший номенклатурщик, а молодой и рьяный нувориш, родственник самого премьер-министра. Остальные земельные излишки Святослав продал после смерти родителей. Ему нужно было вливать в зачахший семейный бизнес бабло, а брать его было неоткуда – все средства семьи уходили на благотворительность.

Святослав многим пожертвовал, чтобы удержать главную фирму на плаву. От дочерних предприятий пришлось избавиться. Продавал их в убыток, лишь бы что-то выручить, а не влезть в многомиллионные долги. Святославу досталась не империя – лишь ее обломки. Стать таким же успешным, как когда-то отец, он не смог. Глинка не входил даже в тридцатку самых богатых людей города. Но, с другой стороны, какие его годы?

…Святослав посмотрел на небо. Облака сгустились и потемнели. Вот-вот дождь начнется. А то и гроза – воздух стал тяжелым и душным. Глинка остановился и задумался. Правильнее было бы повернуть назад. Но хотелось идти дальше и оставаться в одиночестве. И Святослав возобновил свой путь.

Он не сразу понял, куда направляется. Ему казалось, просто топает. Но когда увидел сожженный амбар, понял – ноги вели его к месту гибели Маси. Не в первый уже раз…

Святослав остановился, вспомнив, что брат жив. Все сомнения отпали. Максимилиан вернулся. А в огне сгорел сын Чини Саид…

Глинка прислушался к себе, пытаясь понять, что он испытывает. Радость? Нет, не сказал бы. Но душу грело то, что он… не последний из могикан. Отец любил повторять: «Кровь – не вода». Святослав не понимал, что это значит. Нет, смысл этой фразы был общеизвестен, но он никогда не ощущал между собой и родственниками какой-то особенной связи. Исключением был Павлик. Но Святослав не думал, что это из-за кровного родства. Просто они сблизились давным-давно. И Павлик во всем слушался своего кузена еще в те времена, когда тот был щеглом. А тот, в свою очередь, опекал его, зная, что без него он пропадет. Но Максимилиан – не Павлик. Он психически здоровый, явно неглупый парень. Он сможет стать опорой Святославу. Ведь кровь – не вода. Главное, выбить из его головы альтруистские мысли. И старший Глинка не сомневался в том, что у него это получится. Но пока об этом думать рано. Нужно обмозговать, как легализовать Масю, избежав огласки. Глинка ненавидел вмешательства в свою личную жизнь. Когда Ника тащила его под объективы светских хроникеров, он сатанел. Поэтому на снимках с мероприятий выходил отвратительно. Жаль, это не останавливало невесту, и она упорно фотографировалась с ним на каждом выходе в свет.

Святослав уселся на поваленное дерево и продолжил свои размышления. Дождь пока не начался, но подул сильный ветер. Пришлось надевать куртку.

Мася был младше Саида на пять с половиной месяцев. То есть его брат семнадцать лет отмечал день рождения совсем в другой день. А у него он восемнадцатого мая. Совсем скоро. И исполнится Максу двадцать один. Жили бы в Америке, Святослав сказал бы, наступит совершеннолетие.

И все же, кто его отец?

Глинка вглядывался в лицо Саида-Максимилиана всякий раз, как оказывался с ним тет-а-тет. Не искал на нем сходства с чьим-то. Просто пытался прочитать. Но сейчас, представив брата, он подумал о том, что он кого-то смутно ему напоминает. Не мать и не отца. Первая была рыжеватой, остроносой, большеротой, по мнению Ивана Глинки, похожей на Пугачеву… Второй – русокудрым, светлоглазым. Эдаким добрым молодцем, в которого пошел Святослав. Да и Павлик, сын родной сестры отца, был примерно такого же типажа. Но не Максимилиан. Черноволосый, темноглазый, с удлиненным носом и чуть выступающим подбородком…

Он был похож на…

Гувернера старшего отпрыска Ивана Глинки Мстислава Васильевича Боярова!

Едва эта мысль возникла в голове Святослава, как он отбросил ее. Не просто швырнул, как скомканный фантик, а запустил далеко-далеко…

Нет, этого совершенно точно не может быть!

Чтоб мама… связалась с этим?

Да, Мстислав Васильевич был мужиком видным. Высоким, статным, красиво-губастым. Его сочный алый рот вызывал у воспитанника смесь отвращения, отторжения и зависти. Казался слишком порочным, не соответствующим аскетичному лицу и пуританскому поведению… Но Святослав хотел бы иметь такой же! Ему бы он пошел больше. Свой же он находил суховатым, хоть и в меру красивым.

Максимилиану красиво-губастый рот тоже не достался. Поэтому Святослав и не понял сразу, на кого он похож.

Мысль вернулась, как бумеранг.

Глинка начал складывать два и два. Бояров появился в их доме за год до рождения Маси. Он постоянно контактировал с мамой, обсуждая методы воспитания сына… И не только. Клементина Глинка была неравнодушна к архитектуре, а Мстислав знал в ней толк. Особенно интересовался дворянскими гнездами, бравируя тем, что происходил из знатного рода. А матушке было одиноко. Муж, хоть и любил безмерно, мало уделял ей внимания.

…Неужели она отдалась гувернеру своего сына?

И тут же Святослав самому себе ответил – да. Причем понял, когда (если это было один раз, а не несколько). Отец «сослал» Святослава в лагерь на десять дней. Когда-то он был пионерским, а в конце девяностых стал по моде тех времен скаутским. Отвозил его гувернер, сопровождала мама. Лагерь находился в трехстах километрах от города. Потом Клементина рассказывала, что они сломались в пути и вынуждены были ночевать в каком-то пригородном мотеле. Это было во второй половине августа…

А через девять месяцев родился Максимилиан.

…Святослав услышал рычание мотора. Этот звук отвлек его. Глинка поднял голову и увидел въехавшую на пригорок машину – жуткий китайский внедорожник. Когда он встречал подобные на трассе, то, обгоняя их, заглядывал в салон, чтобы посмотреть, что за чудики такие машины покупают. За рулем сидели вполне адекватные мужики. И Святослав в очередной раз убеждался в том, что плохо понимает людей. По его мнению, лучше ездить на приличной, пусть и подержанной машине, чем на такой страсти. Было время, когда он передвигался на «шестисотом» «Мерседесе» отца. Он лично мыл старушку и натирал воском. Освежал при помощи дисков и зеркал. Он мог бы, продав ее и чуть добавив, приобрести новую машину. Не китайскую, корейскую, вполне приличную, но Святослав Глинка этого не делал. Терпел… И копил. Со старого «мерина» он пересел на молодого. После него на «БМВ». Сейчас у него «Ауди». Он доверял немецкому автопрому и любил его изделия за благородный дизайн.

– Эй, уважаемый! – услышал Святослав крик. Это водитель уродского джипа выглянул из салона. – Не подскажешь, как проехать к дому Глинки? Что-то я заблудился.

– Так не надо было с дороги сворачивать, – ответил ему Святослав. Встав с поваленного дерева, он застегнулся и натянул капюшон – начало моросить. Затем направился к машине.

– Святослав Иванович, вы? – узнал его бывший охранник бизнес-центра по имени Олег.

– Я. Печку включай, домой поедем.

Глава 6

Андрей нажал на кнопку пульта, что отключала телевизор. Экран погас.

Смотрели они «Семнадцать мгновений весны», но отец уснул на середине второй серии. Андрей накрыл его худое тело одеялом, встал с дивана. Проследовав на кухню, начал мыть посуду.

У него был выходной… Долгожданный! Но он проводил его возле спящего старика.

Плохо это или хорошо?

Андрей думал, что ни так, ни так. Да, он мог сходить в бассейн или на каток, поиграть в бильярд или боулинг, посетить кинотеатр или выставку живописи… Но что ему там одному? А тут, рядом, на диване под одеялом, родная душа.

Когда-то давно, в детстве и юности, у Андрея были друзья. Но большую их часть он растерял, когда отца осудили. Осталось два, но надежных. Как ему казалось. Братья-близнецы Чип и Дейл (естественно, это были не имена, а клички) поддерживали Андрея до тех пор, пока он, работая в банке, не отказался дать им огромный кредит без каких-то гарантий возврата. Просто по блату. Причем соглашались на любые проценты, потому что возвращать его не собирались. Задумали провернуть какую-то махинацию, но Андрей отказался им помогать. Чип и Дейл заявили, что так друзья не поступают, обиделись и прекратили с ним всякое общение.

…В дверь позвонили. Андрей бегом бросился открывать. Не хотел, чтоб сигнал повторился и разбудил отца. В глазок он не посмотрел, сразу отпер и обомлел…

На пороге стоял Борис Хренов.

– Я вспомнил, где видел ваше лицо, – сказал он. – В зале суда, и было это семнадцать лет назад. Вы сын Мстислава Боярова.

– И что дальше?

– Я хотел бы поговорить.

– Мне не о чем с вами… – начал Андрей и хотел захлопнуть дверь, но Хренов придержал ее ногой.

– Не с вами – с Мстиславом, – уверенно произнес он. – Я знаю, он вышел.

– Сынок, кто там? – раздался голос из спальни.

– Соседи. За солью. Уходят уже.

– Это Хренов, – крикнул Борис.

Андрей так разозлился на него, что захотел ударить. Замахнулся, но здоровяк Хренов перехватил его кулак и так на него надавил, что рука онемела.

– Поспокойнее, молодой человек, я с миром, – и, отодвинув Андрея в сторону, прошел в квартиру.

Из комнаты показался отец. Он вышел, держась за стенку.

– Не ожидал, – прохрипел батя и покачал лысой головой.

– И я, – прошептал Борис. – Увидеть тебя в таком виде…

– Хорош я, да? – Мстислав хотел коротко хохотнуть, но закашлялся и дохал до тех пор, пока сын не принес ему травяной отвар. Попив, старик выдохнул облегченно и жестом пригласил Бориса следовать за собой.

Они прошли в кухню.

– Чай будешь? – спросил у Хренова Мстислав. Тот кивнул.

– Батя, этот человек тебе жизнь сломал, а ты ему чай предлагаешь?

– А у нас что, цианистый калий завалялся?

– Мышьяк тоже сойдет, – подал голос Борис. – И я выпью его, если ты докажешь мне, что именно я сломал твою жизнь.

– Вы подкинули улики, – снова не сдержался Андрей.

– Ничего подобного. Я их всего лишь обнаружил.

– Еще оговорили. Я был на суде, я знаю…

– О чем он? – спросил у Мстислава Хренов.

– Наверное, о твоих показаниях. Ты сообщил суду, что я в дни, предшествующие похищению, начал проявлять к Масе повышенное внимание. Играл с ним, куда-то водил гулять, игрушку подарил. Тогда как раньше не замечал его.

– Так это же правда. Ты вел себя так, как будто втирался в доверие к пацану, чтобы, когда придет время, спокойно его увезти! – повысил голос Хренов.

– Да, пожалуй, это выглядело именно так, – кивнул Мстислав Васильевич.

– В тот день только твоя машина покидала территорию усадьбы. Не считая хозяйской. И ты отсутствовал неизвестно где, когда звонили похитители, чтобы потребовать выкуп, вместо того чтобы ждать своего подопечного. А когда объявился, не смог объяснить, где был. Все это очень подозрительно, согласись? Я не сомневался, что ты виновен. О чем сообщил суду.

– А теперь?

– Засомневался.

– Посмотри мне в глаза, – попросил Мстислав. И подался вперед. Хренов сделал то же самое. Несколько секунд два немолодых человека, но таких разных по внешности (один богатырь, второй согбенный старец, и это несмотря не незначительную разницу в возрасте) напряженно вглядывались… в души друг друга!

– Ты не виновен, – сказал Борис, откинувшись на стуле.

– Ты тоже. По крайней мере в том, в чем я тебя подозревал. – Мстислав бросил Андрею: – Сынок, чаю! – И вернулся к разговору: – Хочешь узнать правду? Почему я втирался в доверие к Масе и где пропадал, когда он исчез?

– А у меня уже есть догадки. Но послушаю тебя.

– Максимилиан Глинка – мой сын.

Есть такое выражение – выпасть в осадок от удивления. Если бы человек был способен на это, Андрей сейчас пролился бы тропическим дождем…

– И я узнал об этом за неделю до его похищения.

– Почему Тина решила открыться тебе?

– Ты хорошо понимаешь женщин? – вопросом на вопрос ответил Мстислав.

– Не особо, – признался Борис.

– И я. Что у них в голове происходит, можно только гадать. Она тогда йогой увлеклась и буддизмом. А врать для буддистов – это портить карму. Вот Клементина и открылась мне.

– Но не мужу?

– Не хотела портить жизнь Масе. Это еще хуже для кармы.

– Так у вас роман был?

– Кратковременный, – кивнул Бояров. – Теперь я думаю, Тина мной просто воспользовалась. Ей очень хотелось еще детей, но с мужем не получалось. А меня она считала достойным… донором. Я же ее обожал. Она была такая странная… По-хорошему. Не похожая ни на кого. Как редкая бабочка, а я в детстве увлекался ими.

– Хватит лирики, давай к сути.

– Да, ты прав. Когда я привез Святослава к его другу, с которым он якобы занимался, а на деле играл в игры, мне позвонила Клементина. Она была в панике – пропал Мася. А следить за ним должна была она, потому что Чини отсутствовала. Я был недалеко, всего в двадцати минутах езды, тогда не было пробок, и бросился на помощь. Мы искали мальчишку, но безрезультатно. Тина вернулась домой, а я продолжал обшаривать окрестности. Был уверен, он утопал куда-то, не понимая, что делает. За стрекозами, котом этим страшным, что терся рядом, Пиратом, кажется, или просто за облаками… Ты, Борис, помнишь, каким был Мася? Ребенок-космос. Тина обещала позвонить в случае, если малыш найдется. Потом оказалось, что мой телефон сел. Я приехал за Святославом поздно, он уже отбыл. Вернулся в имение и там узнал, что Масю похитили…

– Почему ты не рассказал обо всем этом следователю, потом судье? – вновь встрял в их разговор Андрей. Ему не нравилось то, что его как будто не замечают. Держат за какого-то официанта, от которого ждут чая.

– Как я мог опорочить честь женщины?

– Да плевать на нее. Изменила мужу, родила от гувернера собственного сына… Какая честь, батя? Не было ее у Клементины Глинки.

– А у меня была. Да и теперь осталось что-то, похожее на жмых… Знаешь, сынок, что это такое – жмых? Когда морковь, яблоки, ягоды перерабатывают, соки все выдавливают, а отходы не выбрасывают, применяют еще куда-то.

– Бать, перестань нести чушь, – застонал Андрей.

– Я ждал, что заговорит Тина. Я верил в то, что это случится. И она скажет: этот человек не мог причинить вреда моему и… своему ребенку! А потом предоставит алиби для меня. Но нет, она промолчала. Быть может, не была во мне до конца уверена? Технически я мог похитить Масю.

– Ты отстаивал честь бабы, которая к тебе подвалила от безысходности? Дала, чтоб залететь! – Хренов покосился на Андрея и убрал со стола нож. – А наша… Наша с мамой честь? Она превратилась в ничто для тебя?

– Если бы я рассказал о нашей связи с Тиной, думаешь, вам стало бы легче? И мама бы обрадовалась этому? Меня уже нельзя было спасти. А мстить я не стал.

– Иван Глинка дал денег прокурору, чтобы тот ускорил дело и вынес самый жестокий приговор, – проговорил Хренов. – Он не сомневался в виновности твоего отца. Я, в принципе, тоже. Хотя эмоции мешали видеть мне в Мстиславе монстра. Мы общались, и этот мужик мне нравился. Но я привык верить фактам.

Хренов встал. Подошел к чайнику и взялся за его ручку. Разлил кипяток по кружкам, в которые Андрей сунул пакетики. Взял две, вернулся за стол.

– Конфетки? – Батя указал на вазочку с карамелью.

– Сто лет таких не ел. Плодово-ягодные? Неужто их еще выпускают?

Андрею казалось, что он попал в какое-то зазеркалье. Хотя нет, в Страну чудес. Сидят Мартовский Заяц и Болванщик за чаем и говорят друг с другом так, будто приятели.

– Зачем вы явились? – спросил Андрей. – И вообще… Как нашли нас?

– Это нетрудно. Вы живете по адресу прописки. Я, когда вспомнил, откуда мне твое лицо знакомо, пробил по базам и узнал его. А еще то, что Мстислава выпустили… – Он кашлянул. – За хорошее поведение. Что же касается первого вопроса… Я хочу докопаться до правды. Пусть и с семнадцатилетним опозданием. Сейчас тот момент, когда это можно и нужно сделать.

– Почему именно сейчас? – Отец сунул за щеку карамель и стал ее посасывать.

– Из-за Маси. Если он жив, то…

– Что? – Мстислав едва не подавился конфеткой. Закашлялся, стал ее выплевывать. Андрей подбежал к нему с полотенцем. Когда карамелька оказалась на нем, вытер Мстиславу слюни и дал попить. – Как это – Мася жив?

– Тебе сын что, этого не сказал? – И, увидев неподдельное недоумение на лице Боярова, вздохнул: – Да, странные у вас отношения. Впрочем, кому бы это говорить, но не мне. Я со своим сыном вообще не общаюсь долгие годы. Даже не знаю, жив ли он. – Хренов сделал глоток чая. – Андрей работает у Святослава Глинки.

– То есть фирма, которая занимается прокладкой каких-то там кабелей для Интернета, принадлежит ему?

– Святослав такой мелочовкой не занимается. У него бизнес посерьезнее.

– Но Андрей ездит по командировкам…

– Нет, он разнорабочий в имении Глинки. Живет в домике для прислуги. Имеет один выходной в неделю. – Хренов покосился на Андрея. – И зачем-то врет своему отцу.

Мстислав всем телом развернулся к сыну.

– Я требую объяснений.

– Хотел тебе сегодня в этом признаться и рассказать обо всем… Но решил, что рано. Все еще так непонятно…

– Он еще долго сопли жевать будет, – встрял Хренов. – Давайте вы между собой потом разберетесь, когда я уйду. А сейчас я введу тебя в курс дела. Итак, у бизнес-центра, где находится офис Глинки, появился странный паренек, по паспорту Саид Искандерович Гарифов…

И коротко, но не упуская деталей, Хренов рассказал историю Маси.

Выслушав ее с напряженным лицом, отец Андрея выдохнул:

– Поразительно.

– Да, я тоже впечатлился, – кивнул Борис. – Хоть кино снимай.

– Но это он, да? Без сомнений.

– Он. Святослав не сомневается. Хотя сейчас такие детальные ДНК-тесты, что он знает о том, что у них разные отцы или матери. Но ему это не мешает относиться к парню как к родному. Ты знаешь, он изменился. Стал лучше, терпимее. Да, высокомерие никуда не делось, но Святослав научился хотя бы иногда его в себе сдерживать… А как он плакал над телом Павлика!

– Павлик умер?

– Это вторая часть нашей истории. Прослушай и ее.

Мстислав Васильевич так и сделал. А когда Хренов закончил, с досадой проговорил:

– И все это сын скрыл от меня.

Андрей хотел сказать несколько слов в свое оправдание, но отец резко махнул на него рукой. Заткнись, типа.

– Что ты по всему этому поводу думаешь? – спросил он у Бориса.

– О, у меня было много мыслей… Ночь не спал, гонял их и гонял. И я пришел к единственному логичному выводу: Масю похитили Чини с Искандером. Он был бандитом. Не только наркотиками занимался, кстати, но и похищением людей. Правда, не с целью выкупа. Ему платили за это. Он был наемным, если можно так сказать, похитителем. Крупных должников отлавливал, стукачей, кидал. И доставлял заказчику. Но платили так себе. Вот и решил Гарифов сорвать большой куш. Благо жена у крупнейшего городского бизнесмена работает. И ей доверяют чуть ли не как члену семьи.

– Да, она могла бы сделать это. Мася за ней пошел бы на край света. А надо-то было всего лишь до амбара. Только она отсутствовала тогда.

– Специально выходные взяла, чтоб не заподозрили. А Масе сказала: завтра, после полдника приходи на наше любимое ромашковое поле, будем играть в новую игру. Только никому не говори. Особенно маме. Уйди тихонько.

– Она отвела мальчика в амбар, возможно, осталась там с ним, а ее муж занялся всем остальным? – договорил за Хренова Мстислав. – Что ж… Это допустимо. Только я помню Чини, она была доброй, хорошей… Она не пошла бы на такое.

– Вот эта уверенность в ее чистоте мне мешала видеть то, что все это время было на поверхности. Я знаю мусульманских женщин, они очень преданы своим мужьям. И послушны им. Раз супруг сказал «надо», значит, надо. Но Чини, конечно же, не была монстром. Потому спасла Масю. Но вместо того, чтобы вернуть его родителям, забрала себе. В то, что Саид умер, я верю. Чини горевала, хотела восполнить утрату. А Максимилиан был ей близок.

– То есть Чини с «сыном» вернулась в Таджикистан? Это тоже вранье.

– Похоже, правда. Я когда-то воевал с парнем из Навабада. Звонил ему утром, просил разузнать про семью Чини. Я знаю ее девичью фамилию. Рассказ подтвердился.

– Но если они с мужем хапнули три миллиона долларов, то… какого черта? В Навабад? А не в какой-нибудь райский уголок?

– Искандер просто-напросто кинул жену. Отправил ее на родину, пообещав приехать следом, а сам стал прожигать жизнь. Это нам с тобой кажется, что три миллиона – огромные деньги. А если сорить ими, ненадолго и хватит. Судя по всему, кончились они у него за два с половиной года, и он вернулся на родину, где его и убили. С особой жестокостью, между прочим. Кому-то он сильно насолил, раз его подвесили к крюку и резали до тех пор, пока Искандер не истек кровью.

– Об этом тебе тоже рассказал однополчанин из Навабада?

– Нет, конечно. Гарифов в столице скончался. Но у меня в МВД Таджикистана тоже кореш есть.

– Везде свои люди? – ехидно прищурился Бояров.

– Не везде, увы, – на полном серьезе посетовал Хренов. – Но зато заместитель генерального прокурора – мой кореш. Благодаря ему я смог встретиться с оперуполномоченным Ивановым в неформальной обстановке сегодня утром. Я знал о том, что Павлик траванулся ананасами за час до того, как об этом сообщили Святославу. Это я предложил ему вывезти Максимилиана с территории усадьбы.

– Зачем?

– Мне хотелось побыть с ним наедине. Узнать его и попытаться понять.

– И как, получилось?

– Я думаю, он убил Павлика.

– Постой… Но ты же сам сказал, что Павлик отравился.

Андрей решил встрять:

– Бать, даже если Павлик и чувствовал недомогание из-за того, что токсины из незрелых и опыленных какой-то химической дрянью фруктов попали в его желудок, это не значит, что они его сгубили. Полиции на фиг не нужно запускать машину расследования из-за дурачка-садовника. Они провели все первоначальные изыскания и пришли к тому, что у него не было недоброжелателей и прочее… Кому-то на голову падает кирпич. Кто-то проваливается под лед. Другой из окна выпадает. Люди мрут, и, если полиция будет каждое такое дело глубоко раскапывать, на настоящие преступления у нее просто времени не хватит.

– Я, может, и больной, но не на голову, – насупился Мстислав. – Уж кому, как не мне, знать эту систему. Не о том я… Откуда эти мысли об убийстве? Да, так совпало, что Павлик отдал концы как раз тогда, когда Мася вернулся, но только поэтому подозревать его…

– У этого парня явные психологические проблемы. Он обожествляет Чини. И винит в ее смерти весь мир.

– Но за что подросшему мальчику убивать безобидного дурачка?

– Расчищает территорию.

– Это как?

– Готовится стать полновластным хозяином того, что, по его разумению, принадлежит ему по праву.

– Тебя послушать, так можно подумать, что Мася скоро старшего брата замочит.

– Не скоро. Он ему нужен сейчас. Но впоследствии… Да, я такое допускаю. Более того, я этого ожидаю. Этот парень не так прост, как кажется.

– Борис, ты перегибаешь.

– Возможно. Но что, если я прав? Хотя бы относительно Павлика.

– Даже если да… Как это выяснить?

– Мы будем следить за Масей-Саидом, и он выдаст себя.

– Кто – мы?

– В первую очередь твой сын. Он обитает на территории. В помощь ему я направил своего человека. С сегодняшнего дня он охраняет периметр. Зовут Олегом. Толковый парень, который так же, как и я, считает неожиданно воскресшего Масю подозрительным. Я тоже буду держать руку на пульсе.

Андрей слушал их, слушал… А потом не выдержал и ляпнул:

– Может, я убил Павлика? Вы такого не допускаете, господин Хренов?

– Нет, – без колебаний ответил он.

– Почему?

– У тебя кишка тонка, Андрюха. Ты даже мою тачку расколотить не мог, хоть и намеревался. – Хренов встал из-за стола и, направившись к выходу, похлопал Андрея по плечу. – Видел я из окна, как прыгал вокруг нее паренек с битой. Думал, хулиган, потом узнал тебя, решил дать шанс отыграться на куске железа. Но ты дал себя увести какой-то барышне. И это здорово. Я симпатизирую людям, которые воздерживаются от поступков, сулящих неприятности.

– Я тоже, – поддакнул ему отец. – Сам был таким, жаль, меня это не спасло…

– Тебя кое-что другое погубило. – Хренов дошел до прихожей, взялся за ручку двери. – Так что, Андрей? Ты в деле?

– Конечно.

– Тогда вернись в усадьбу сегодня же. Мало ли что произойдет…

– Хорошо. Сейчас накормлю папу ужином и поеду.

– Папа пожрать и сам может, – заявил отец. – Иди, пусть Борис тебя довезет.

– Нет, я еще побуду с тобой, – уперся Андрей. – Нам надо поговорить, не находишь?

– Надо, да… – согласился Мстислав Васильевич. – Ты же врал мне полгода.

– А ты мне семнадцать лет.

– Я не врал, а недоговаривал. Это разные вещи.

Они эмоционально, но беззлобно препирались еще какое-то время, а когда прервались, оказалось, что Бориса Хренова и след простыл.

Глава 7

Дождь барабанил по крыше. Оля лежала на кровати и пыталась подловить дрему. Но сон не шел. Несмотря на то что на улице похолодало, в комнате было душно. Устав ворочаться, Оля встала и подошла к окну, чтобы его открыть.

Распахнув створку, она вдохнула полные легкие воздуха. Он был влажен и свеж. Цветущей вишней не пах, только сырой землей. Ольга взяла с полки, где хранила продукты, коробку пастеризованного молока. Холодильника в комнате она не имела, поэтому покупала такое. С парным, конечно, не сравнить, но вечерком можно попить и такого. С ложкой меда или варенья. Оля без молока жить не могла. В день выпивала минимум литр. Могла два, если наступала ягодная пора, а клубника или земляника с молоком – это что-то. Читала, что взрослым вредно употреблять его в больших количествах, но не могла отказать себе в этой радости. Не так уж и много радости в ее жизни…

Налив себе молока в стакан и прихватив овсяное печенье, Оля встала у открытого окна. Ей нравился запах сырой земли. Он уносил ее в детство. Было время, когда отец увлекался тихой охотой. И приобщал к ней семью. Едва пройдет дождь, как он жену и дочку загоняет в машину и везет в лес по грибы. Мама терпеть не могла эти вояжи, а Оле они нравились. Возможность провести время с обоими родителями одновременно ей выпадала нечасто. Да и грибы она находила без труда. Причем везло ей на подосиновики. А они не только вкусные, но и красивые. Олин глаз радовался, когда она видела среди деревьев их красные или оранжевые головки.

– Не спится? – тут услышала она тихий голос.

На сей раз Ольга сразу его узнала. И не испугалась, хотя ожидать того, что в такую погоду кто-то будет сидеть на пеньке, спрятавшемся за кустами ревеня, не могла.

– Вы разве не уехали? – спросила она.

– Вернулся.

– Хотите молока?

– Я хочу перейти на «ты».

– А молока?

– Нет, спасибо. Не люблю. Так что там насчет «ты»?

– Нет, спасибо, – в тон Максу ответила Оля. Парень показался из-за кустов. Он был в огромной куртке с капюшоном. Вода стекала по ней, но куртка уже явно промокла.

– Не боитесь промокнуть?

– Мне нравится дождь, – сказал он. – Там, где я жил, было жарко и сухо.

– В Таджикистане?

– Да. И мы ждали дождей. Но они, даже когда приходили, не приносили столько свежести и прохлады. А как земля пахнет, вы чувствуете? Это же волшебно.

– Вы сюда землю понюхать пришли?

Макс перешагнул через заросли ревеня и встал под окном. Из широкого рукава появился цветок. Нарцисс. Он перекочевал на подоконник.

– Я пришел, чтобы повидать вас, – сказал Макс.

Ольга хотела отпустить в ответ какую-то колкость, но воздержалась от этого.

Сколько можно делать вид, что ей неприятно мужское внимание? Да, Максимилиан не совсем мужчина. Он молодой человек. Не сынок, конечно, одиннадцать лет разницы, а младший брат. Но с другой стороны… Она была замужем за «папочкой». И что в итоге? Ее обобрали и втоптали в грязь. Сердце на мелкие кусочки разбили, но даже не разбудили в ней женщину. Ольга до сих пор не понимала, в чем прелесть секса. Ей нравились поцелуи и объятия, они возбуждали ее, но, когда начинался сам процесс, она напрягалась, закрывалась и ждала, когда все закончится. Благо супругу на это много времени не требовалось. Весь половой акт, включая прелюдию, длился от силы минут пять.

– Дождь усиливается, – проговорила Оля. – Вы промокнете и заболеете.

– Это мой коварный план, – улыбнулся Максим. – Когда я слягу с температурой, Святослав попросит вас за мной ухаживать.

– Я буду вам мстить за это – делать больнючие уколы, – сообщила Оля.

– Ничего, потерплю, – с этими словами Максим опустил свою ладонь на ее. Она чуть подрагивала. Оля подумала бы, что от волнения, если бы пальцы не были ледяными.

– Максим, вы продрогли, идите к себе, выпейте чаю. Увидимся утром.

Он упрямо мотнул головой, и собравшаяся в складке капюшона вода залилась за ворот. Макс охнул.

– Давайте тогда так договоримся. Я пою вас чаем у себя, после чего вы идете во флигель.

– Отлично, – кивнул обрадованный Макс и собрался было направиться к двери домика, но Оля остановила его. – Нет, нет, через окно забирайтесь. Чтоб никто не увидел вас.

– Боитесь быть скомпрометированной? Понимаю. Но если меня застукают за тем, как я к вам в окно лезу, будет значительно хуже.

– На эту сторону, кроме моего окна, выходит только окно Андрея, а у него выходной. – Оля протянула руку, чтобы помочь Максу перелезть, но он справился сам – было невысоко. – И, кстати, я давно ничего не боюсь. Но не хочу давать девочкам пищу для сплетен. Они и так обо мне всякие небылицы сочиняют.

– Завидуют вашей красоте.

– Опять вы… – разозлилась Оля. – Зачем?

– Что «зачем»? – переспросил Макс. – Говорю комплимент?

– Грубо льстите мне.

– Я этого не умею. Что на уме, то и на языке.

Оля отмахнулась и включила электрочайник.

Максим снял куртку и повесил ее на окно. Затем стащил с ног резиновые сапоги Павлика. Лимонно-желтые «акиаки» с белой полосой сверху. В восьмидесятых годах прошлого столетия они были невероятно модными. В деревне только у дочки председателя колхоза такие имелись. И у Павлика. Павлику их Иван Глинка подарил на день рождения. Извинялся за то, что достать смог только желтые, девчачьи, а не синие или хотя бы красные, но Павлику и цвет пришелся по душе. С сапогами этими он не расставался на протяжении всех последующих лет. Как и со своим головным убором.

– Я тут нагрязнил немного, – пробормотал Максим, глянув на лужу и отпечатки подошв на полу. – Но если вы дадите мне тряпку, я все уберу.

– Не беспокойтесь. Садитесь. – Ольга указала на стул. – Где вы сапожки взяли?

– В теплице. Зашел на ананасы посмотреть, увидел знакомые «акиаки». Павлик в них ходил, когда я еще тут обитал. Вспомнилось мне это вдруг… – Макс потеребил лепесток нарцисса. Букет, преподнесенный им, стоял сейчас в красивой фарфоровой вазе. – Моя память оживает. В ней появляются разные эпизоды из раннего детства. Мелочи, но мне они приятны.

Вода закипела, чайник со щелчком выключился.

– Вам чай черный или зеленый? – спросила Оля, достав чашки.

– Черный. Зеленый вы тут какой-то странный пьете. Не такой, к какому я привык.

Оля заварила чай. Выставила варенье.

– Какой аромат дивный, – заметил Макс, склонившись над вазочкой. – Что за ягоды?

– Земляника. Да не садовая – лесная. Павлик собирал.

– Вы погрустнели.

– Так много всего напоминает о нем… – вздохнула Оля. – Жаль, что он умер… Очень и очень жаль. Да еще так нелепо. Хотя, по сути, какая разница? Человека не стало, остальное – неважно.

– Час назад я съел два ананаса, – сообщил Максимилиан.

– Что? – ахнула Ольга. – Зачем?

– Чтобы посмотреть на реакцию своего организма. Не верю я в то, что неспелым фруктом можно так сильно отравиться, чтоб потерять координацию и сознание…

– Еще как можно! – возмутилась Ольга. – Я упала в обморок, когда переела зеленых яблок. Так живот скрутило, что от боли сознание выключилось.

– У вас желудок нежный. А Павлик, я уверен, за свою жизнь съел столько незрелой и немытой дряни, что ему все нипочем.

– А вам? – сердито воскликнула Оля. – Тоже нипочем?

– Гвозди мой желудок не переваривает, но даже с условно съедобной пищей справляется, – сказал Макс. – Я ел, к примеру, саранчу.

– Я тоже. В Камбодже. Она была жаренной на масле и приправленной специями. – Оля забегала по комнате. – Где-то у меня была марганцовка… Надо развести ее в воде, а потом выпить.

– Зачем?

– Вам нужно промыть желудок.

Максимилиан тихо рассмеялся.

– Что вас так веселит?

– Радует, – поправил ее он. – То, что вы так обо мне беспокоитесь.

– Как и о любом другом человеке, который оказался бы в подобной ситуации…

Она не договорила. Макс, резко встав со стула, подошел к ней, порывисто обнял и поцеловал.

Сначала коротко. Просто чмокнул. По-детски прилипнув губами к рту. Но через пару секунд отстранился. Взглянул на Олю. Улыбнулся ей одними глазами. Затем провел ладонью по ее лицу. Нежно и медленно. Завел руку за шею. Начал перебирать волосы…

Ольга была загипнотизирована этим. Она обмякла и, если бы не стыдливость, застонала бы. Ей безумно нравились прикосновения Макса.

Но еще больше понравился поцелуй.

Взрослый, чувственный… Даже развратный… Но без слюней и языка у гланд.

Этот мальчик умел целоваться. И это умение явно пришло с опытом.

Мигом отрезвев, Оля оттолкнула его.

– Все, уходите!

– Извини, не удержался, – смутился Макс.

– Вон.

– Но я же еще не попил чаю. Да и марганцовки ты мне обещала… – Он попытался ее обнять, но Оля извернулась. – Давай закончим эти игры? Пожалуйста…

– Да, для вас это только игра. Только я правил не знаю.

– Не понимаю я вас, женщин. Ты же минуту назад тянулась ко мне, таяла буквально в объятиях, а теперь фурию включила…

Ольге тоже надоело «выкать»:

– Умеешь растопить бабу, а понять ее не можешь? Ничего, это с возрастом придет.

– Оля, ты чего несешь? – растерялся Макс.

– Строил из себя невинного агнца, а сам… Бывалый ловелас? Взгляд в пол, восхищение, похожее на искреннее, букетики. И все ради того, чтоб затащить меня в койку? Или у тебя план грандиознее, влюбить в себя, а потом разбить сердце?

– А зачем мне это? – удивился Макс.

– Чтобы самоутвердиться.

– Да, не везло тебе с мужчинами…

– А тебе с женщинами?

– Не было у меня их.

– Да? На ком же ты целоваться учился? На кошках?

– У меня была девушка. Мы встречались два года, естественно, целовались. Но она блюла себя до свадьбы. И я полностью поддерживал ее в этом. У нас, знаешь ли, это норма, сохранять невинность до свадьбы.

– Но я-то уже, как говорится, с пробегом барышня, – зло заявила Ольга. – Меня, значит, можно… В койку?

Максимилиан молчал и долго смотрел на нее. Глаза в глаза. Оля не выдержала, отвела их и услышала:

– Дура ты, – прозвучало это без злости, а с грустью.

Сказав это, Макс подошел к окну, сорвал со створки куртку, сапоги взял в руки и выпрыгнул на улицу. Ольга смотрела, как он уходит, босой и раздетый, под проливным дождем. А когда яркое желтое пятно Пашиных сапог «акиаки» растворилось в темноте, рухнула на кровать и зарыдала.

Часть четвертая

Глава 1

Святослав проснулся от того, что замерз. Открыл один глаз, начал озираться. Одеяло увидел на полу, оно сползло. Вот и покупай шелковое постельное белье! Глинка затащил одеяло на кровать, укрылся и тут понял, что еще чего-то не хватает… А точнее, кого-то! Невесты. Она спала рядом.

Святослав сел, включил бра. Ники нигде не было видно. А поскольку ему одному, но под одеялом, спалось лучше, чем с кем-то, Святослав опустил голову на подушку, готовый вернуться в объятия Морфея, но тут услышал плач.

Пришлось вставать и идти на звук, который, как оказалось, доносится из ванной.

Открыв дверь, Святослав обнаружил невесту. Она сидела в джакузи по шею в воде и пене. На полу стояла распечатанная бутылка скотча. Литровая!

– Тебе приснился дурной сон? – спросил Святослав. – Если да, лучше бы выпила валерьянки.

– Вся моя жизнь – дурной сон, – шмыгнула носом девушка и потянулась к бутылке.

– Да, нет человека несчастнее тебя, – с сарказмом проговорил Глинка.

– Ты ничего не понимаешь…

– Да где уж мне!

Ника ухватила-таки бутылку за горлышко и поднесла ко рту. Сделав большой глоток, закашлялась. Она не пила крепкий алкоголь, и виски обжег ей рот… А потом стек по подбородку вместе со слюной.

Святослав поморщился.

– Хочешь напиться, сделай это красиво, – сказал он, подойдя и отобрав бутылку. – Налей виски в стакан, добавь льда и потягивай его.

– Претендуешь – соответствуй?

– Не понял тебя, – приподнял бровь Святослав.

– Если я хочу стать твоей женой, то должна по твоим правилам жить? – всхлипнула Ника. – Так ведь? Быть чистоплюйкой, эстеткой…

– Я хоть раз что-то от тебя потребовал?

– Нет. Но тысячу ткнул меня носом во что-то, что тебе казалось неприемлемым. Сейчас я напиваюсь не так, как должно. Вчера не на тот крючок повесила халат. До этого посмела отхлебнуть вишневый компот из твоего стакана, а косточку положить на стол… На стол! Не на блюдце! За это же казнить нужно.

– Я педант, – ровным голосом произнес Святослав. – И никогда этого не скрывал. В чем претензия?

– Если бы ты любил меня, то не обращал бы внимания на такие мелочи.

– Вот уж не согласен.

– То есть ты меня любишь?

– Конечно.

– Не верю.

Глинка мысленно издал рык, наподобие того, что стал визитной карточкой Кинг-Конга. Хотелось еще себя кулаками в грудь поколотить. Да взаправду. Но вместо этого Святослав, стянув трусы, забрался в джакузи. Сев напротив Ники, спросил:

– Что с тобой происходит в последнее время?

– Я сомневаюсь во всем…

– Со всеми нами это происходит.

– И с тобой?

– Конечно.

– Быть этого не может. Ты всегда во всем уверен. Причем на сто один процент. А я не такая… Я нормальная.

– А я, значит, нет?

– Ты робот, не человек. Ты выбрал меня, потому что я тебе подхожу. А мне всегда хотелось сказки… – Ника зачерпнула пену и водрузила горку себе на голову, как оказалось, она должна была символизировать корону. – Я представляла себя принцессой, сердца которой добиваются. И умирают, сражаясь за него.

– Я же мечтал стать пиратом, – признался с улыбкой Святослав. – Но лет в шесть повзрослел.

– Подай мне, пожалуйста, бутылку.

– Нет.

– И ладно, возьму сама… – Она неуклюже выбралась из ванны, оставив на полу несколько лужиц воды, и, сцапав бутылку, забралась обратно. – Ты любил кого-нибудь, Святослав? – Сделав глоток, она мерзко хихикнула. – Обалдеть, да? Я, твоя невеста, обращаюсь к тебе по имени, записанному в паспорте. Даже мне нельзя назвать тебя Святом или Славой. Про котика и заю я вообще молчу.

– Я люблю тебя. – Терпение Глинки было на исходе, но он сдерживал себя. Если сейчас поругаются, он мириться не станет. И это значит, почти год отношений псу под хвост.

– Ах, если бы слова хоть чем-то подтверждались…

– Я мало уделяю тебе внимания? Не дарю подарков? Обижаю? Изменяю? Мозги кручу?

– Нет, ты ведешь себя идеально. Но твои глаза пусты.

– Все, мне надоело. – Святослав рывком встал. – Я спать. Если хочешь, приходи, но сейчас же. Нет, иди в другую комнату.

– Так мы друг друга и не поняли, – горестно вздохнула Ника.

Хотелось послать ее. Матом! Но Святослав вообще крайне редко себе такое позволял. Бывало, отправлял на хутор ловить бабочек партнеров, пытавшихся его поиметь. А перед ним пьяная женщина в растрепанных чувствах, с которой он регулярно занимался сексом и хотел сделать своей супругой (сейчас засомневался: а что, если эти концерты будут повторяться регулярно?), как такую обидишь?

И вдруг он услышал:

– Прости меня.

Сказано это было тихо и мягко.

Святослав обернулся. Ника смотрела на него глазами щенка, которого хозяин выбросил под дождь.

– Я дура, ошалевшая от своего счастья. У нас так все гладко, что мне порою кажется, что я придумала и наши отношения… И тебя. – Девушка потянулась к нему, и Святослав взял ее руку в свою. – Мои подружки вечно недовольны своими парнями. Они не уделяют внимания, изменяют, обманывают… Подарки дарят, но никогда без повода, как ты.

Она говорила и говорила. Святослав слушал и не мог отделаться от ощущения, что настоящая Ника не та, что сейчас так складно и очень понятно пытается объяснить свое поведение… А та, прежняя. Буравящая что-то маловразумительное. Нервная, обиженная и даже чуточку ненавидящая.

– Пойдем спать? – предложил Глинка.

Ника кивнула и стала подниматься. Святослав смотрел на ее красивое тело, на котором блестела вода и бриллиантами переливались пузырьки пены, и не чувствовал ничего. Хотя обычно Ника его возбуждала. Он не был озабоченным, и мысли о сексе не вытесняли остальные, но желание испытывал часто. А в присутствии красивой женщины – всегда. И, по отзывам дам, был прекрасным любовником. Только малоэмоциональным. Никаких африканских страстей, только отличная техника, самоконтроль и внимание к партнеру.

– Ты слышишь? – спросила Ника, выбравшись-таки из джакузи.

– Нет. Что? – Святослав протянул ей полотенце.

– Кто-то топает в гостиной.

Глинка навострил уши. Вроде ничего…

И тут послышалось:

– Святослав Иванович, где вы? – голос был мужской, незнакомый.

Глинка натянул трусы и выбежал.

– Кто это?

– Олег.

– Как ты в дом попал?

– Через кухню. Она у вас, по ходу, не запирается на ночь.

Глинка спустился по лестнице и увидел своего нового охранника.

– Надеюсь, у тебя есть веские причины для того, чтобы завалиться сюда?

– Да, очень… В бассейне труп.

– Нет, – мотнул головой Глинка. – Быть такого не может…

– Идите посмотрите сами.

Глинка бросился к двери, но Олег поймал его за руку:

– Лучше через кухню. Быстрее, – и повел его.

Мужчины выскочили во двор. Добрались до бассейна. Там, раскинув руки, плавало тело. Лицом вверх.

Точно в таком виде Святослав застал Павлика, когда сбежал на Олин зов к бассейну и увидел его тело.

Сейчас он видел перед собой женщину. В розовой униформе с белым фартуком, с черными длинными волосами, клубившимися возле лица, как водоросли.

Это была Фатима.

– Когда я обнаружил женщину, она лежала лицом вниз, – услышал Святослав голос Олега. – Я спрыгнул в джакузи и перевернул ее… – Только тут Глинка заметил, что на нем сырые штаны. – Думал, может, откачаю? Но она уже застыла.

Глинка хотел приблизиться, но Олег остановил его:

– Не двигайтесь. Под ногами осколки. А вы босой.

На плитке на самом деле валялись какие-то черепки… И поднос.

– Она несла посуду, поскользнулась и упала?

– Нет. Ее ударили по голове лопатой. Вон она валяется. – Олег указал на крыльцо флигеля. – А потом скинули в бассейн. На сей раз нет никаких сомнений в том, что на территории вашей усадьбы произошло убийство.

Глава 2

Саид лежал с закрытыми глазами, но не спал. На душе было тревожно. И еще казалось, что горло пощипывает. Промок все же и, похоже, заболел.

А вот с желудком все в порядке… Даже не крутит.

– Мася! – услышал он и приподнялся на локте. Послышалось? – Мася, ты где?

– В спальне.

– В какой, черт возьми? Их тут три…

Он узнал голос брата и вспомнил о том, что тот не в курсе, в какую именно комнату его поместили. Они всегда встречались в кухне.

Саид вылез из кровати и вышел в коридор. Хотел зажечь свет, но Святослав перехватил его руку.

– Нет, не надо, не зажигай. – Он стоял в небольшом холле второго этажа в трусах и куртке. На ногах кроссовки. Вид комичный. И Саид хохотнул.

– Ты чего это? И сколько вообще времени? – В окно пробирался тусклый свет, но Саид еще не научился определять по нему, который примерно час.

– Немедленно одевайся.

– Зачем?

– Макс, блин, слушайся меня! – рыкнул на него брат и толкнул в комнату.

Саид отодвинул дверку шкафа и стал доставать вещи. Футболку, шорты…

– Нет, нет, штаны, толстовку, носки и кроссовки. Тебе ведь Оля купила их?

– Да, но я их еще не надевал.

– Пришла пора.

– Да что происходит? – вскричал Саид, но Святослав зажал его рот рукой.

– Не ори, не тупи, не трать время. Одевайся. Я объясню, пока ты это делаешь. – Когда Саид начал натягивать на себя штаны, он продолжил: – У нас очередной труп в бассейне.

– Что? – Саид замер.

– Сказал же, не трать время! Да, Фатиму убили… Причем теперь точно убили. Долбанули ее лопатой по башке. Ее обнаружил мой новый охранник. Хотя ты с ним знаком, он тебя чуть по брусчатке не размазал у бизнес-центра. Сейчас он у себя в будке, либо вызывает полицию, либо уже вызвал и ждет, когда приедет наряд. У нас есть фора, но не такая и большая. Сейчас нет пробок, и от города до деревни доехать можно за полчаса.

– Я все еще не понимаю…

– Уносить ноги тебе надо, братик, пока полиция не нагрянула. И это в буквальном смысле. То есть топать пешком до города. Попуток не ловить. Идти и идти. Но тебе не привыкать, ты из Москвы сюда приперся. В «Венеции», это жилой комплекс на окраине, до него ты доберешься часа через три, полно квартир сдают посуточно. Объявления на столбах. Зайди в круглосуточный магазин или кафе, попроси позвонить. Арендуй жилье. Как сделаешь это, набери меня. Вот визитка, вот деньги. – Святослав вынул из кармана и то, и другое, передал брату. – Бабок немного. У меня беда с наличкой. Но на пару дней и этого хватит. Так, что еще? Выйдешь через калитку, но когда я скажу. В будке охраны камеры, надо будет отвлечь Олега…

– Стой-стой-стой! – застыл на месте Саид. – Ты что, предлагаешь мне бежать?

– Именно. Потому что отсидеться не получится. Олег тебя точно сдаст.

– Но теперь, когда ты признал меня братом… Мне чего бояться?

– Обвинения в убийстве, к примеру? А то и в двух?

– Но я никого не убивал!

– Сможешь это доказать? Алиби есть?

– Нет, но…

Святослав схватил брата за плечи и встряхнул так, что шея хрустнула.

– Лопата – орудие убийства – на крыльце валяется. Кровища по ступенькам. Рядом резиновые сапоги Павлика. Те ужасные, желтые… Ты взял их в теплице. Как и лопату.

– Это не делает меня убийцей, – вновь запротестовал Саид, и опять ему не дали договорить:

– Фатима посуду забирала из флигеля. Она разбитая лежит у бассейна.

– Да, возможно, она заходила, но я не слышал этого. Я тут был, на втором этаже…

– Мы жили спокойно, пока не появился ты. Последнее ЧП произошло осенью прошлого года. Когда Павлик притащил в дом лисенка, а он покусал Фатиму. Мы возили ее в клинику, делали уколы от бешенства… Потом ловили лисенка и палили по нему из пистолета, заряженного снотворным. Но он все равно от нас скрылся. И мы долго не могли забыть об этом происшествии… Ты понимаешь намек?

– Я никого не убивал! – настаивал на своем Саид.

– А возможно, не помнишь об этом. Ты не лунатик? Андрей рассказал мне, что видел тебя у бассейна в ту ночь, когда погиб Павлик. Тогда ты был пьян… Вроде бы. Но мы и бутылки не прикончили. С чего бы тебе больше суток пребывать в состоянии овоща?

– Я неделю нормально не ел и не спал, – резонно заметил Саид. – Так что отключился я бы и без алкоголя.

– Ладно, давай завтра обо всем этом поговорим. Пошли.

– Нет, я остаюсь.

– Мася, ты дурак? – приблизил свое лицо к лицу брата Святослав.

– Побег – признак вины, – объяснил тот. – А я хочу доказать всем, но особенно тебе, что на моих руках нет крови.

– Да? А это что? – и, больно схватив Саида за запястье, рванул его кисть вверх. Пальцы оказались испачканными чем-то бурым.

Саид в ужасе смотрел на них, пока Святослав не начал его тормошить.

– Двигай, двигай, братец. Реально упустим момент. И тогда уже ничего нельзя будет исправить.

– Если ты думаешь, что я монстр… Почему мне помогаешь?

– Нет, я это допускаю. Я же не знаю тебя. Ты свалился как снег на голову, и я до сих пор осмысливаю факт, что у меня есть брат. – Он взял Саида за руку и потащил к лестнице. – Ты как будто не злой. И если что-то творишь, то не по своей воле.

– А по чьей?

– Ну, не знаю… Голоса? Не слышишь их? Знаков каких-то не видишь? Мася был странным ребенком. Родителям хотелось думать, что он особенный. Поэтому они и называли его Маленьким Буддой. Но я всегда подозревал, что он с отклонениями. И если бы он, то есть ты, остался в нашей семье, его рано или поздно отвели бы к психиатру. Но тебя увезла Чини в дикие края.

– Я жил в цивилизованном обществе.

– Да-да. В нем самом, – покивал Святослав.

Они спустились. Святослав достал из холодильника бутылку воды и сунул ее брату.

– По дороге пить захочется, а тебе лучше держаться на расстоянии от трассы.

– Но что дальше, Святослав? – Саид встал к раковине и принялся мыть руки. Бурые пятна с кожи отмывались с трудом. – Что ждет меня в будущем, если твои предположения верны?

– Райское место вдали от цивилизации. Я не дам засадить своего брата за решетку. Но и оставаться полноценным членом общества ему не позволю.

– А если не верны?

– Я оплачу твою учебу в пединституте и в любом другом вузе… Отдам квартиру, куплю еще одну. Откормлю тебя, наконец… – с этими словами Святослав порывисто подался вперед и крепко обнял Саида. – Только сейчас я понял, как я рад тому, что ты опять есть у меня…

– Ты не представляешь, как мне радостно это слышать, – расчувствовался Саид.

Но брат не собирался затягивать сентиментальную сцену:

– А теперь отвали, я буду звонить на КПП.

Он набрал нужный номер и вызвал Олега в дом. После этого указал брату направление, в котором двигаться, а сам побежал к особняку.

Саид замешкался. Он не мог уйти, не оставив Оле весточки. В итоге обломил ветку вишни, покрытую белым цветом, отнес к окну и только потом помчался к калитке.

Глава 3

Оля проснулась от стука в дверь. Колотили так, будто по голове… Сковородкой!

Вскочив, она бросилась открывать.

На пороге стояла Оксана. Растрепанная, полуодетая, с глазами на пол-лица.

– Фатиму убили, – выкрикнула она.

– Как? Когда? Кто? – Оля не до конца проснулась и плохо соображала.

– Ночью. В джакузи на улице плавала, как Павлик. А кто ее порешил, яснее дня. Среднеазиатский кузнечик. Кто ж еще? – Оля дернулась, и Оксана схватила ее за руку. – Пойди сообщи полиции, что он тут. Наряд приехал только что…

– Сама не можешь?

– Святослав уволит меня, если узнает, что я заложила его брата.

– И меня.

– Ты гражданка России с высшим образованием… Другую работу найдешь.

– Да отпусти ты меня, – разозлилась Оля и вырвала руку. Она была в ночной рубашке, той самой, прозрачной, в которой нельзя на люди показываться. – Дай умыться, одеться.

– Ой, умыться, одеться, – всполошилась Оксана. – Бегаю тут как распустеха, – и пулей метнулась к двери, ведущей в ее комнату. Оля же затворила свою.

Пока одевалась, проигрывала в памяти услышанное.

Фатиму убили.

Сбросили в бассейн… Как Павлика.

И сделал это среднеазиатский кузнечик, иначе говоря, Максимилиан.

– Нет, этого не может быть, – тряхнула головой Оля. Потом наткнулась глазами на чашку с чаем, из которой прошлым вечером Макс так и не отпил. Вчера она потеряла к нему доверие. Так почему сейчас не желает верить в то, что он убийца? Да, соблазнить женщину и убить – разные вещи, но… Что заставляет ее так упорно отрицать факт его вины? Они знакомы всего несколько дней.

Снова постучали. Теперь не так нервно и громко. Не Оксана. Кто-то другой.

– Открыто! – крикнула Оля.

В комнату зашел Андрей. Она удивилась ему:

– У тебя же выходной, а ты если уезжаешь из поместья, то на сутки.

– Вчера вернулся. Слышала о Фатиме?

– Да, Оксана сообщила.

– Ее убил Максимилиан.

– Для разнообразия скажи то, чего мне еще до тебя не сообщили, – раздраженно выпалила Оля.

– Я нашел деньги!

– Много?

– Три миллиона долларов.

– Шикарная шутка. Но неуместная. – Она взяла зубную щетку и пасту, которую в ванной не оставляла, и вышла из спальни.

– Я серьезно, Оля.

– Они на какой дороге валялись? Ты скажи, я тоже пойду поищу.

Андрей схватил ее за руку и развернул к себе. Он был на взводе. Оля никогда до этого не видела его таким. И немного испугалась. Да, за дверями полиция, но, если ее сейчас шибанут головой о стену, последствия могут оказаться плачевными.

– Мне больно, – как можно мягче проговорила Оля. – Отпусти, пожалуйста, и объясни, о каких деньгах речь.

– Извини. – Он отдернул руку, как будто испугался самого себя. – Просто я в шоке. И так получается, что поговорить о том, что буквально взорвало мой мозг, я могу только с тобой.

– Я хотела бы умыться и зубы почистить. Ты не против?

– Какие зубы, Оля? Три миллиона долларов лежат сейчас в моей комнате.

– То есть это… Это… Не бред, да?

Андрей толкнул свою дверь и жестом пригласил Ольгу войти.

Она хоть и помешкала, но порог переступила.

– Ты понимаешь, что это значит, три миллиона? – спросил Андрей, заперев дверь. После этого он шагнул к шкафу и распахнул его дверки.

– Это сто однокомнатных квартир на окраине нашего города, – ответила Ольга. – Или десять загородных домов. Вилла где-нибудь на Сардинии. И якорь от любимой яхты Абрамовича.

– Это сумма выкупа за Масю. – Андрей бросил на кровать чемоданчик-«дипломат». – Ты в курсе того, что его похищали?

– Да, – призналась Ольга. – Я навела справки, когда у нас тут появился незнакомец, которого Святослав принял как брата.

Андрей распахнул чемодан, и Оля увидела пачки долларов. Она наклонилась и рассмотрела их. Водяные знаки, тиснение, все имело место быть… Как и запах. Деньги пахли правильно. Разве что вьетнамские донги не пахли, потому что были пластиковыми. Она отдыхала последний раз в Ня-Чанге и привезла на память купюру в миллион. Она была дешевле пятидесяти долларов.

– Ты хочешь сказать, что перед нами ТЕ САМЫЕ деньги?

– Думаю, да.

– И где ты их нашел?

– В теплице с ананасами.

– «Дипломат» что, просто лежал себе?

– Нет, был зарыт в землю.

– И как ты узнал, где копать?

– Увидел вырванный куст, подошел к яме, ради интереса раскидал землю и увидел чемодан.

– Зачем ты вообще поперся в теплицу?

– Хотел посмотреть, оттуда ли лопата, которой убили Фатиму, – с этими словами Андрей захлопнул крышку, чтобы отвлечь внимание Оли от долларовых пачек – они ее как будто загипнотизировали.

– Что ты собираешься сделать с этими деньгами? – спросила она, сморгнув.

– Пока не знаю.

– Если зажать, то зачем показал мне?

– Никогда не брал чужого и не собираюсь, – оскорбился Андрей. – Но и в полицию нести деньги не хочу. Присвоят еще.

– Нужно сообщить о них Святославу. Это миллионы Ивана Глинки, считай – его. Пойди сейчас и сделай это. Лучше в присутствии полиции.

Андрей на секунду задумался, потом мотнул головой.

– Нет, погожу.

– Оставишь у себя, они тебе голову вскружат. Как Смеагорлу кольцо всевластия.

– Я хотел у тебя их подержать, ко мне то и дело кто-то шастает, но теперь понимаю, что тебя эта «преееелесть» точно в Горлума превратит, – сказал Андрей. – Ты так на них смотрела.

– Меня деньги не особо волнуют. Ты не знаешь, впрочем, как и никто тут не знает, разве что Святослав, – я из весьма обеспеченной семьи. И у родителей нет других наследников. Просто до этого мне не доводилось видеть столь крупную сумму.

– Как думаешь, эти миллионы семнадцать лет пролежали в земле или их только недавно закопали? – спросил Андрей.

– По «дипломату» я сказала бы, недавно, – сделала вывод Ольга. – Он в нормальном состоянии.

– В пакете был. Я выбросил его. Но мне тоже кажется, что бабки зарыли накануне. Иначе Павлик нашел бы их, когда вскапывал землю.

– Максимилиан вечером ходил в теплицу.

– Ты уверена?

– Он так сказал. Я разговаривала с ним в районе двадцати двух часов. И на нем были сапожки Павлика.

– «Акиаки»? Он их в теплице оставлял, да… – Андрей плюхнулся на кровать и, нахмурив брови, погрузился в размышления. – Ничего не понимаю… Они что, не потратили их?

– Кто?

– Гарифовы. Если б деньги заграбастал Искандер, он точно их промотал бы. Значит, Чини? Она все организовала?

– Теперь ничего не понимаю я, – развела руками Ольга.

– Тебе и не надо.

– Тогда я пойду зубы почищу?

– Да, – кивнул Андрей, – а я сделаю один звонок.

Оля отправилась в ванную, быстро привела себя в порядок. Чтобы не возвращаться в комнату, сунула щетку и пасту в шкафчик. Вышла из домика.

Направившись к бассейну, она миновала свое окно и краем глаза заметила на подоконнике ветку с подвядшими бело-розовыми цветами. Вернулась, взяла ее, повертела в руке и зашвырнула подальше.

Когда Ольга явилась на место убийства, труп Фатимы уже унесли. Бассейн был огорожен. На шезлонгах сидели люди: Святослав, новый охранник Олег и двое полицейских. Один из них знакомый. Он уже бывал тут. Иванов, кажется.

– Как он мог незаметно покинуть охраняемую территорию? – вопрошал он.

– Я же объяснил вам, меня вызывал Святослав Иванович, я вышел из здания КПП, и как раз в мое недолгое отсутствие это и произошло, – отвечал Олег. – От флигеля до калитки – рукой подать.

Оля поняла, что речь идет о Максимилиане. Значит, уже кто-то доложил о нем…

И он сбежал?

Не это ли главное доказательство вины?

– Вы, господин Глинка, к этому руку не приложили? – Иванов переключил свое внимание на хозяина.

– К чему?

– К побегу вашего тайного гостя.

– Что вы! Сам в шоке от того, что он сбежал. – Святослав даже не пытался казаться убедительным.

Иванов видел это и раздражался все сильнее:

– Вы думаете, это шуточки? Сокрытие важной информации от следствия – преступление. А вы умолчали о том, что во флигеле обитал человек еще тогда, когда был убит ваш садовник, он же кузен.

– Но вы же сами сказали, что он умер своей смертью. Отравился незрелыми ананасами, кажется?

– Если бы следствию была доступна полная информация…

Оля хотела послушать, чем закончится их диалог, но тут ее блуждающий взгляд наткнулся на окно хозяйской спальни. В нем сидела Ника. Ноги ее были свешены на улицу. В руке девушки – бутылка виски. Ника прихлебывала из нее, как будто не алкоголь пила, а обычную воду.

Ольга заспешила в дом. Поднялась на второй этаж и без стука вошла в хозяйскую спальню.

Ника услышала, как распахнулась дверь, обернулась.

– Доброе утро, Оля, – сказала она. Язык у невесты Святослава не заплетался, что удивило, потому что глаза ее были стеклянными.

– Хорошо бы, если так. Здравствуйте. Вы зачем на окно забрались?

– Воздухом дышу.

– А как будто готовитесь прыгать. – Ольга подошла к девушке и крепко взяла ее за руку. – Слезайте.

– Я, может, и ненормальная, но бросаться со второго этажа не стану. Зачем мне сломанные ноги или отбитая селезенка? Захочу самоубиться, сигану с двадцать второго этажа – у меня пентхаус в «Венеции».

– Слезайте, – повторила Оля и отобрала бутылку. В ней оставалось на донышке.

Ника послушалась. Спрыгнула с окна, прошла к кровати. Упала на нее, раскинув руки и ноги.

– Что с вами такое? – спросила Оля, закрыв окно.

– Страдаю, – просто ответила Ника.

– Вам так жаль Фатиму?

Она приподняла голову и посмотрела на собеседницу, прищурив один глаз.

– Жаль. Но страдаю не поэтому.

Проблемы Ники мало волновали Олю, поэтому она не стала пускаться в расспросы, а предложила ей кофе. Но невеста Святослава от него отказалась. Ей хотелось говорить:

– Тебе доводилось любить неподходящего человека? Меня вот угораздило… Я борюсь с собой, но не получается…

Ольге волей-неволей пришлось вступить в диалог:

– Святослав Иванович, конечно, не подарок, но мужчина достойный. Наверняка вам все подружки завидуют.

– Это точно. Только я не о нем.

– Вы уверены в том, что хотите раскрыть свои тайны случайному человеку?

– Я не случайному открыла… Тому самому… Ну, ты понимаешь?

– Объекту вашей любви.

– Да. Сердце из груди вырвала и протянула… Живое, бьющееся, горячее… Любящее. Бери, твое. Не оценил.

– Это очень грустно. Но у вас все равно остается Святослав. Не упустите его, – посоветовала Оля. – Зависть подруг раны не залечит, но прольет на них немного бальзама.

Ника перевернулась на живот, свесилась с кровати и… исторгла из своего желудка рвоту. Отплевавшись и откашлявшись, она выдохнула:

– Он убийца, Оля.

– Кто?

– Мой жених.

– Да, убийца всевозможных бактерий. Только уничтожает он их не своими руками, нанимает киллеров. Увы, один из них погиб этой ночью.

– А мои чувства он сам… – закричала Ника и закашлялась, но в этот раз рвоту сдержала. – Уничтожил.

– Святослав? – Оля направилась в ванную комнату за тазиком и тряпкой.

– Да!

– Но вы же любите другого.

– И что? Женщина не будет думать о другом мужчине, если получает все от того, кто рядом с ней.

Услышав это, Ольга поняла, что Ника не бредит, а изливает на нее свои переживания, но в силу состояния делает это сумбурно.

– Я была так счастлива, когда мы познакомились со Святославом. Сколько надежд на отношения я питала… – Она встала с кровати и пошлепала в ванную, чтобы умыться. Но, склонившись над раковиной, дверь не закрыла. Она хотела, чтоб Оля ее слышала. – У меня было две любви. Обе односторонние. Невзаимные. В первом случае обожала я, во втором – меня. Тот, кто преклонялся передо мной, был одновременно прекрасным и отвратительным мужчиной. Я называла его Пузырь. Добряк, умница, юморист. Еще и богатей. Это он мне помог встать на ноги. Я твержу постоянно, что добилась всего сама, но не без помощи. Я играла на бирже не особо успешно, пока за меня не взялся Пузырь. Он давал грамотные советы – у него два высших образования и собственная финансовая компания – и суммы, на которых можно реально разбогатеть. Естественно, в долг, потому что иначе я их не приняла бы. Я восхищалась им как человеком, но испытывала отвращение к его внешности. Ладно, толстый, это поправимо. Маленький – пусть. Есть даже какое-то очарование в парах, где мужчина ниже. Лысый, тоже не проблема. Мне нравится Брюс Уиллис. И с волосами ему хуже. Но Пузырь был уродом. Таких, как он, в Древней Спарте со скалы сбрасывали. Сросшиеся пальцы на ногах, не до конца разгибающиеся на руках, родимое пятно на щеке, глаза как у пекинеса, вот-вот вывалятся. И все же я себя один раз уговорила на секс. Напилась до одури. Можно сказать, как сейчас. Переспали. Утром он сделал мне предложение, я сказала, что подумаю, и больше с ним не общалась. Звонил – не отвечала, приезжал – проходила мимо. Пузырь все понял и перестал меня беспокоить.

Пока она говорила, Оля убирала с пола рвотные массы. Фатима мертва, а кому-то нужно поддерживать порядок.

– Через год я знакомлюсь с Глинкой, – продолжила Ника. – И думаю, вот оно… Счастье! Он и хорош собой, и умен, и успешен, и в сексе умел. Я увлеклась. Открыла себя для любви. На сей раз взаимной… Но роботы на нее не способны. Они функционируют согласно программе. Глинка – по той, которую написал для самого себя.

– Святослав Иванович любит вас, я уверена, – как можно убедительнее постаралась произнести Оля. – Просто он скуп на проявление эмоций.

– Раздражение и негодование ему очень легко даются, – довольно точно заметила девушка.

– Это другое…

Ника вернулась на кровать, села. Оля, закончив уборку, хотела пойти в ванную, чтобы слить вонючую воду, вымыть таз и прополоскать тряпку, но Ника остановила ее, схватив за ногу.

– Ты была когда-нибудь счастлива в отношениях?

– Нет.

– А думала, что – да? – Оля кивнула головой. – Вот и я… Но это самообман.

– Мой муж – да, я была замужем! – оказался лжецом и подлецом. Он женился ради денег, при разводе оттяпал половину моего имущества, а потом просто пил из меня кровь… Вас же Святослав Иванович холит и лелеет. Он внимателен, заботлив, терпим…

– Терпим? Ха! – возмутилась Ника. – Он постоянно ко мне придирается.

– Потому что вы неряха! – не сдержалась Оля. – Вещи раскидываете, в обуви топаете везде, где можно и нельзя, на посуде отпечатки помады оставляете. И это я еще не говорю о жвачке! Выплюнули, заверните в бумагу, зачем же клеить ее к чашке или тарелке?

– Он тебя покусал, что ли? – с удивлением посмотрела на нее Ника. – Как вампир? И ты теперь такая же чистоплюйка, как он?

– Что ж вы все не обратитесь? Вас Святослав Иванович точно покусывает в процессе сексуальных игр. Пусть тоже обратит, – с этими словами Оля высвободила ногу и зашагала к ванной. – С жиру вы беситесь, вот что я вам скажу.

– Не понять тебе меня… – вздохнула девушка.

– Это потому, что я страшилка. У нас же потребности минимальны. Мы любому мужику рады.

– Ты страшилка, да, – кивнула Ника. – Но не такая, как мой Пузырь. Тебя бы в Спарте со скалы не сбросили, но и замуж не взяли бы. Но меня ты не понимаешь по другой причине.

– И какой же?

– Ты познала взаимную любовь, только самой себе в этом не сознаешься. – Ника сорвала с себя майку и штаны и забралась под одеяло. – А теперь иди в задницу, Оля… Я спать, – и, накрыв голову подушкой, засопела.

Глава 4

Он выжимал из своего «крузака» все, что можно. Но старый джип упорно не желал ехать быстрее ста пятидесяти километров в час.

– У Омара Хайяма в стихотворении есть строка: «Кто понял жизнь, тот не спешит», – услышал Хренов скрипучий голос с заднего сиденья. – Это не про тебя, Борис.

– Хайям жил тысячу лет назад. И был пьяницей.

– Философом.

– Терпеть их не могу.

– А еще математиком и астрономом.

Сказав это, Мстислав закашлялся. Он дохал так, что казалось, сейчас выплюнет легкие. Борис обернулся и обеспокоенно спросил:

– Совсем плохо?

– Нет, – прохрипел Бояров и стал пить из термоса какой-то отвар. Промочив горло, он выдохнул: – Сейчас даже лучше, чем раньше. Сын таблетки купил швейцарские, и я ожил. Мне врачи давали от силы месяц. А я уже полгода копчу небо.

Когда Борису позвонил Олег и сообщил о новом трупе, Хренов понял, что Максимилиана надо останавливать любой ценой. Но пока ему верил Святослав, сделать что-то было сложно. Поэтому он решил воззвать к разуму Глинки. А себе в помощники взять Мстислава. Позвонил, велел собираться, забрал и повез в Приозерье.

– Страшно умирать? – спросил Борис. Нетактично, даже жестоко, но человек, проведший в тюрьме треть жизни, обрастает броней.

– Нет. Грустно. Андрюшка все о справедливости твердит. Думает, если я отмоюсь перед тем, как кони двинуть, стану счастливее.

– Ошибается?

– Плевать мне давно, что обо мне думают. – Мстислав сделал еще глоток отвара и закрутил крышку термоса. – Тем более что никто и не думает обо мне, кроме сына. А я о нем переживаю. Почему не женился, деток не народил? Уйду я, кто у него останется?

– Не старый еще, все впереди.

– Сорок лет в этом году исполнится.

– Я и говорю, молодой.

– А ты, Борис Аркадьевич?

– Что – я?

– Молодой?

– Смеешься? Я уже дед.

– А в душе?

– Я так глубоко не копаю, Мстислав. Боюсь чертей выпустить… – Хренов резко сбросил скорость. Ему показалось, что среди кустов, что росли вдоль дороги, мелькает силуэт. – Видел человека? – спросил он у Боярова.

– Я полуслепой.

– Кто-то пробирается зарослями.

– Зачем? Есть же обочина.

– Вот именно.

Хренов развернул машину, проехав через две сплошные, чего не делал никогда. Он считал, что Правила дорожного движения введены не просто так и, если каждый водитель будет изредка, когда нет впереди поста ГИБДД или камеры, нарушать то одно, то другое, на дорогах произойдет коллапс.

– Эй, поосторожнее, не дрова везешь, – прикрикнул на него Мстислав.

– Да. Всего лишь один старый трухлявый пень.

– Ну что случилось?

– Максимилиан это. Я узнал его кроссовки. Они с полосками кислотного цвета. – Борис затормозил. Отстегнувшись, выскочил из салона и бросился в кусты.

Он не ошибся, по ним пробирался Мася.

– Куда путь держим? – спросил у него Хренов.

Парень резко обернулся. Глаза испуганные, а руки напряженные, готовые к драке. Но когда Максимилиан увидел, кто за его спиной, обмяк.

– Как я рад вам, не представляете… Думал, за мной наркоманы увязались, которые за остановкой кололись.

– Ты в город?

– Да. Долго мне еще идти?

– До «Венеции» километров восемь.

– За полтора часа доберусь.

– Давай довезу. Уложимся в десять минут.

Максимилиан с радостью согласился. И последовал за Хреновым.

– А вы вообще как тут оказались?

– Ехал в имение, увидел тебя, остановился.

– То есть вам уже сообщили о смерти горничной?

– Угу.

– Все наверняка думают, что это я ее…

– А это не так?

– Ни в коем случае. – Они взобрались на дорогу. Борис поднялся первым, затем помог Масе, протянув руку и втащив его на возвышенность. – Даже если какие-то улики на меня указывают… Это не я.

– Какие улики на тебя указывают, уточни?

– Например, лопата, которой убили Фатиму. Она валялась на крыльце флигеля.

– Но на ней же нет твоих отпечатков?

– Есть. Я в эту ночь ходил в теплицу с ананасами, землю там вскапывал… Как раз той лопатой. Я узнал ее по полоскам пластыря на черенке. Не знаю, зачем Павлик ее так обклеил. У него были свои причуды.

– Зачем ты копал землю в теплице?

– На моего брата работает один парень. Андрей. Он видел, как я в день своего появления, точнее, в вечер, шарахался по территории и звал Павлика. Спустя сутки он явился ко мне и сообщил об этом… А я обалдел, потому что не сомневался в том, что проспал всю ночь в кровати. Или я уже вам говорил об этом?

– Ты рассказывай, рассказывай.

– В общем, он дал мне толчок к тому, чтобы я включил память. Фильм «Вспомнить все» смотрели?

– С Шварцнеггером?

– Да. Его пересняли пару-тройку лет назад с другими актерами, но все не то. Помните мутанта, который жил в теле другого? Куато, кажется. Он держал главного героя за руки и шептал: «Опен ю майнд». То есть призывал открыть свою душу.

– Мне больше проститутка с тремя сиськами запомнилась, но да… – припомнил Хренов. – Уродец тоже был хорош.

Они дошли до машины, Борис открыл заднюю дверку.

– Андрей стал Куато для меня, – закончил мысль Максим.

– В смысле?

– Он дал мне установку открыть свой разум.

– И что же пришло к тебе, сынок? – эти слова донеслись из салона.

Борис выругался про себя. Зачем этот старый трухлявый пень подает голос раньше времени? Нет никакого терпения?

…Макс наклонился, чтобы рассмотреть того, кто адресовал ему вопрос.

– Здравствуйте, а вы кто?

– Папа Андрея – это раз. Бывший гувернер Святослава Глинки – это два. И три – официальный похититель и убийца Максимилиана… То есть вас?

Пока парень не оправился от шока и не попытался сбежать, Борис запихнул его в салон, затем забрался в него сам и сорвал машину с места. Двери на всякий случай заблокировал.

– Разговаривайте, а я просто поведу, – бросил Борис через плечо.

– Мы все еще его подозреваем, – напомнил Мстислав.

– Я приглядываю, не волнуйся.

Бояров всем своим тщедушным телом развернулся к Масе и улыбнулся ему. Широко, беззубо. Если бы не худоба, он вполне мог бы сойти за киношного мутанта.

– Так что там с твоим разумом? С какой стороны он открылся?

– С неожиданной.

– А конкретнее?

– Я вспомнил, пусть и частично, ТУ ночь. Я был не в себе не только из-за водки, но и из-за усталости… Телесной и духовной. Меня ограбили, поэтому я шел пешком… Не в беговых кроссовках, как сейчас, в резиновых сланцах. Спал на автобусных остановках, ел сухофрукты, продавал то, что имело хоть какую-то ценность… Я мерз, вздрагивал от любого шороха, изо всех сил избегал неприятностей и холодел от мысли о том, что скоро мое путешествие закончится и я встречусь наконец с братом.

– В итоге тебя срубил стакан водки, я понимаю. – Мстислав похлопал парня по руке. – Но ты снова ушел от ответа.

– Павлик много говорил, когда я докричался до него и мы встретились возле бассейна. Понять его было сложно. Человеку в нормальном состоянии – невозможно. Но я сам был чуть сумасшедшим тогда…

– Короче, – устал от «ваты» Борис.

– Он сказал, что в теплице зарыто мое сердце.

– Сердце? – переспросил он.

– Именно так.

– Что за хрень?

– Вот для того, чтобы узнать, что это за хрень, я и пошел в теплицу. Это было вчера вечером. Я обул любимые сапоги Павлика, попробовал ради интереса ананас, затем взял лопату и стал ковырять землю. Но когда первый из кустов свалился, я понял, что творю какую-то глупость. Павлик сочинил странную сказку, а я в нее поверил, пусть и на короткое время. И кто после этого дурачок? Я ушел из теплицы. Но лопату взял с собой.

– Зачем?

– Хотел вырыть несколько луковиц цветка под названием «нарцисс». И посадить их под окнами. Но пошел дождь, и я решил, что сделаю это завтра.

– И ты вернулся к себе?

– Не сразу, но да. Лег спать и был разбужен Святославом. Он сообщил мне о гибели Фатимы.

– И посоветовал бежать?

– Я даже сказал бы, заставил. Он думает, это я убийца. А я не могу доказать обратное. Тем более я проснулся с бурыми пятнами на руках.

– Как они появились?

– В теплице я опрокинул бутыль с каким-то удобрением. Оно тягучее, липкое. Вроде смыл, но не до конца, наверное. А оно еще и кожу красит. Смотрите! – Макс продемонстрировал правую кисть, на которой проступали коричневатые пятна. Как будто йод на нее пролили. – Сейчас посветлели, а до этого прямо бурыми были.

– Все равно на кровь не похоже.

– В темноте – было. Брат не включал света, чтобы не привлечь внимания охранника.

Максимилиан бросил взгляд в окно и воскликнул:

– Эй, мы едем не туда!

– Да, Боря, – согласился с ним Мстислав. – Не туда.

– Правильно мы едем, – процедил Хренов.

– Я верю мальчику.

– А я не особо…

– Просто ты не хочешь отказываться от версии, которая тебе нравится.

– И с ней все согласились, в том числе ты.

– Тогда я еще не видел глаз уже немаленького Маленького Будды.

– Ты субъективен.

– Пожалуйста, останови машину. Просто останови…

Хренов съехал на обочину и заглушил мотор.

– И что дальше? – спросил он у Боярова.

– Пока не знаю. Давай подумаем?

– Вы меня пугаете, – пробормотал Макс. – В чем дело?

– Даже не знаю, как и объяснить, – проскрипел Мстислав. – Но как-то надо… Борис, с чего начать?

– Меня не спрашивай. Я пока молчал бы в тряпочку.

– Это нечестно по отношению к мальчику… – произнес Бояров и, услышав пиликанье своего сотового, достал его и поднес к уху. – Слушаю тебя, сын.

Пока Бояров беседовал с Андреем, Борис рассматривал Масю, буравя его отражение в салонном зеркале. Выглядит безобидно, тут не поспоришь. И располагающе. Но если бы у всех преступников на лицах проступала печать порока, ловить их было бы легче.

– Ребятки, у меня новость для вас, – проговорил Мстислав, закончив разговор. – Мой сын отыскал сердце Максимилиана.

– Чего-чего? – Борис обернулся и посмотрел на Боярова как на умалишенного.

– Он нашел в теплице «дипломат». Под тем кустом, который Мася повалил. Нужно было глубже копать…

– И в нем сердце?

– В нем – деньги. Три миллиона долларов.

– Те самые?

– Похоже на то. И, кажется, я теперь все понял. – Он повернулся к Максимилиану. – Сынок, ты уверен в том, что никого не убивал?

– На сто процентов.

– Значит, ты не побоишься вернуться в имение?

– Мне не страшно, но… Мы договорились с братом о том, что я на время залягу на дно. Это для моего же блага. Меня же арестуют, едва я покажусь на глаза полиции.

– Если твоя совесть чиста, будь уверен в своем будущем. Справедливость восторжествует, и ты останешься на свободе.

– Ой, кто бы говорил, – простонал Хренов.

Бояров шикнул на него и вернулся к диалогу с Масей:

– Скрываться – не вариант, ты это понимаешь? Лучше доказать свою невиновность и жить нормальной жизнью.

– Но как я докажу?

– Мы с Борисом Аркадьевичем тебе в этом поможем.

Хренов закатил глаза. Старик явно выжил из ума.

– Тогда я готов вернуться, – решительно проговорил Максимилиан.

– Слышал, Боря?

– Ага.

– Тогда заводи свою колымагу, и поехали.

Глава 5

Отец сказал, что едет вместе с Борисом Хреновым в усадьбу, и Андрей был как на иголках.

Находился он в своей комнате и через дверь орал на Оксану, которая то поговорить хотела, то накормить его, то напоить компотом, то сообщить, какая он сволочь, раз не ценит заботу о себе. Когда раздался стук, но на сей раз в окно, он решил, что это снова она, «невеста», но по его душу явилась Ника. Что еще больше «порадовало».

Андрей приоткрыл створку. Выглянул. А что ему оставалось? Невеста хозяина знала, что он в комнате.

– Надо поговорить, – выпалила Ника. Вид у нее был помятый. Сейчас она выглядела на сорок не только из-за взгляда. Ее лицо как будто поплыло. У многих, если не у всех, с возрастом опускаются уголки губ, становятся более глубокими носогубные складки. И Ника как будто за сутки прибавила себе пятнадцать лет.

– Давай в другой раз?

– Нет, сейчас.

– Я не могу, Ника.

– Ты чем-то очень занят? – Она бесцеремонно залезла на карниз и, протиснувшись во фрамугу, просочилась в его комнату.

– Я просто сейчас не расположен к разговорам…

– А к сексу?

– Не понял?

– Я думала, ты уже вышел из того возраста, когда нужно объяснять, что это такое, – сказав это, Ника развязала пояс банного халата, в который была облачена.

– Нет, пожалуйста, не делай этого.

– Не бойся, не ослепнешь.

Она обнажилась. И Андрей оценил красоту ее тела. Оно было не таким, как у Оксаны. Более поджарым, мускулистым… И грудь четвертого размера торчала вопреки всем законам гравитации. По мнению Андрея, естественная, пусть и не такая совершенная фигура Оксаны выигрывала. Но Нике тоже было чем привлечь мужчину. И ей это удалось. Она заполучила Святослава Глинку…

Чего же ей еще надо?

– Оденься, умоляю, – простонал Андрей.

Ника подошла к нему и дотронулась до паха. Думала наткнуться рукой на стоячее копье, но причиндалы Андрея не желали воевать, они пережидали нашествие в укрытии.

– У тебя проблемы с потенцией? – спросила Ника.

– Нет. – Андрей бросился к валяющемуся на полу халату, поднял его и подал девушке.

– Не похоже.

– Ника, мне сорок, а не двадцать. У меня автоматически не встает на голую бабу.

– Я не баба.

– Хорошо, на женщину. Даже красивую, а ты просто великолепна.

– А как у тебя встает на повариху? Автоматически или ей приходится потрудиться?

Естественно, он не стал отвечать. Подошел к кровати, лег. Но не вольготно устроился, а принял позу Ленина в Мавзолее, чтобы Ника ничего себе не подумала и не прилезла к нему.

– Я из-за тебя травилась, – сказала вдруг она.

– Когда?

– В десятом классе. Первую четверть проучилась-промучилась, а на каникулах выпила пачку таблеток и легла умирать.

– Откачали?

– Не те приняла. Думала, снотворное, оказалось, слабительное. Пузырьки были похожи, а я вся в расстроенных чувствах и мечтах о скором конце, зачем же этикетки читать? В итоге жестко пронесло. Можно сказать, я чуть не умерла от поноса.

– Зачем ты мне это рассказала?

– Чтоб ты понял, насколько для меня важен.

– Был, ты имела в виду?

– Я хоть сейчас пойду к Святославу и скажу ему в лицо, что люблю другого. И уйду с тобой отсюда под руку. Ты готов?

– Ника, мы уже говорили с тобой об этом. Я не подхожу тебе… Именно я тебе, понимаешь? Святослав – вот твое. А если ты его не любишь, поищи другого среди мужчин своего круга. Тебе всего двадцать пять, торопиться некуда.

– То есть ты не передумал?

– Тебе честно ответить?

– Естественно.

– Я даже не думал. У меня голова забита совсем другими вещами.

– «Доместос» или «Комет» применить для лучшей очистки бассейна?

– Вот видишь, – с некоторым облегчением после услышанного проговорил Андрей. – Ты уже меня на место ставишь. А я его и так знаю. Поэтому желаю тебе всего наилучшего и прошу покинуть мою комнату.

– Прости…

– Уйди, Ника, умоляю! – Он не выдержал – рявкнул.

– Только с тобой. – Девушка упала на колени перед кроватью, чем напугала Андрея. Подумал, ей плохо, но нет. По крайней мере, физически. А вот с головой явно творилось неладное. – Я умру без тебя, понимаешь? Любовь – это болезнь, я только-только это в полной мере осознала… Диабетики не могут без инсулина. Я – диабетик. А ты мой инсулин.

Тут зазвонил телефон, и Андрей метнулся к нему, как к спасательному кругу.

– Сынок, мы подъезжаем, – услышал он. – Выйди за ворота, встреть нас.

– Буду через пять минут.

– Чемоданчик прихвати.

– Зачем?

– Потом объясню.

– Хорошо, возьму, – ответил Андрей. Отключившись, он сказал Нике: – Прости, мне нужно идти.

– Я тебя не прощаю, Андрей.

– Ладно. Придется мне с этим смириться… – с этими словами он накинул на себя кофту, затем широко распахнул дверь. – Традиционно выйдешь или опять окном воспользуешься?

Ника поднялась с колен, медленно проследовала к двери. Тяжело посмотрев на Андрея, вышла. Он подождал, когда невеста хозяина покинет домик, и только после этого закрылся.

«Дипломат» с деньгами лежал под кроватью. Андрей достал его и стал прикидывать, как лучше вынести. Положить в большой мусорный пакет? В чемодан? В коробку? Подозрительно. Завернул в куртку. Сунул ее под мышку.

К счастью, пока шел до ворот, навстречу никто не попался. Полиция уехала, а обитатели усадьбы (коих осталось немного) находились в доме. Охранник же, что сменил Олега, на Андрея едва глянул. Он давно тут работал, привык к нему и, можно сказать, не замечал.

Покинув территорию, Андрей огляделся. Машины не было видно. Он прошел вперед и наткнулся взглядом на припаркованный у сгнившего колодца джип.

– Залезай, – услышал он голос отца. Тот, опустив стекло машины, обращался к сыну.

Андрей открыл заднюю дверку и несказанно удивился, обнаружив в салоне не только отца, но и Максимилиана.

– Давай, давай, – поторопил его старик.

Когда Андрей уселся рядом с младшим Глинкой, Мстислав велел показать чемодан. Тот развернул его.

– Борис, что скажешь? – обратился отец к Хренову. – Это тот, что Иван Глинка оставил в указанном месте?

– Если на крышке есть царапина в форме молнии, он.

Мстислав увидел ее и кивнул.

– Я все еще ничего не понимаю, – подал голос Макс.

– Как и я, – буркнул Андрей.

Хренов обернулся и посмотрел на Мстислава:

– Никто ничего не понимает, мужик. В том числе я.

– Когда вы с Иваном поехали к амбару, чтобы освободить Масю, я находился на территории усадьбы. Сидел в саду, молился… Точнее, пытался делать это. Не научили, и я как-то своими словами с Богом договориться пытался. Ко мне подошел Павлик. То есть не ко мне, а к дереву, под которым я сидел. Ветки хотел обрезать, что ли? Увидел меня. А я плачу. Павлик понял, из-за чего, и говорит: «Все будет хорошо, не переживай. Масино сердце у меня. Я буду его хранить…» Естественно, меня это не утешило, потому что слова прозвучали как бред. А когда стало ясно, что мальчик сгорел, Павлик нашел меня и повторил: «Я спрятал Масино сердце. Все хорошо!»

– Это на самом деле бред, – высказал общее мнение Борис.

– Поэтому я забыл о нем на долгие годы. Павлик вечно нес какую-то чушь. Мы знали, что он дурачок, поэтому не слушали. А зря. Он считал, что в «дипломате» не деньги, а сердце мальчика, поэтому спрятал его, чтобы спасти… – Старик обвел взглядом лица собеседников. – Вы все еще не понимаете? Павлик похитил Масю. Он получил за него выкуп. Он поджег сарай. Но спас мальчика, сохранив его сердце.

– Начнем с того, что Павлик ни за что не провернул бы такое дело, как похищение…

– Он был исполнителем. Делал то, чему научили. Но убивать Масю отказывался. Тогда тот, кто все задумал, придумал историю про сердце мальчика, дурачок в нее поверил и поджег сарай. Но чемодан не отдал, зарыл. Дурачками не так легко управлять, как кажется. Они слушаются до тех пор, пока их не переклинит. И тогда уже ничего не поделаешь. Я знаю, о чем говорю, сидел с одним таким. Он десять лет исполнял каждую прихоть пахана. И зад ему свой по первому требованию подставлял, и под нож людей ставил. Но когда тот раздавил его питомца, таракана Тимофея, дурачок разбил его голову об стену.

– Так, давай заканчивай со своими тюремными байками, – проговорил Борис недовольно. – Скажи лучше, кого ты кукловодом считаешь?

– Единственного человека, для которого Павлик готов был разбиться в лепешку, ты знаешь.

– Нет, не может быть…

– Похищение и убийство Маси организовал его собственный брат Святослав. Он же подкинул улики в мою машину…

– И он же убил Павлика? – догадался Андрей.

– Почему его, а не меня? – спросил Мася. – И что ему сделала плохого Фатима? Или ее убил не он?

– Чтобы получить ответы на эти вопросы, нам нужен план, – сказал Мстислав Васильевич. – Поэтому разворачиваемся и едем к реке, чтобы его продумать…

Глава 6

ПРОШЛОЕ…

Родители считали, что Святослав был хорошим ребенком, а его характер испортился в пубертатный период. И все ждали, когда этот период закончится и их сын снова станет прежним…

Они не знали его! Никто не знал, кроме Павлика.

Когда двоюродные братья познакомились, он еще был нормальным. Да, умом Павлик и тогда не блистал, но был адекватным. Избили его из-за Святослава. Они вместе пошли на реку, и там мальчишка из хулиганства опрокинул банку самогона, из которой мужики из соседней деревни попивали. Его стали таскать за уши, Павлик вступился и… попал под восемь горячих рук.

Пока двоюродного брата били, Святослав стоял в сторонке и наблюдал. Если бы он мог поворачивать время вспять, то воздержался бы от своей шалости. Но что случилось, то случилось… А помочь он ничем не смог бы. Огреб бы вместе в братишкой.

Когда Павлик лежал в больнице, Святослав навещал его вместе с теткой. Сидел у кровати, делая расстроенное лицо. Ему было не жаль Павлика, больше себя – вот очнется и расскажет всем, из-за чего произошла драка. Но пронесло. Выйдя из комы, парень забыл об этом, как и о многом другом.

Через год отец вновь отвез сына в деревню. И Павлик стал любимой игрушкой Святослава. Или питомцем… Тут как посмотреть. Дурачок выполнял все команды кузена. Ел землю, червяков. Засовывал в выхлопные трубы соседских мотоциклов свеклу. Подкидывал бабам в ведра дохлых крыс. Развлекал, в общем, младшего братика и радовался тому, что он доволен.

Повзрослев немного, Святослав стал изобретательнее. И злее. Они начали рядиться привидениями и пугать одинокую старуху, живущую на окраине. Когда она умерла от сердечного приступа, никто и подумать не мог, что его спровоцировали городской барчук и местный дурачок.

Так бы и тешились, если бы Павлик не вышел из-под контроля. Святослав науськивал его на одного пацана. Тот вечно задирал его и грозился скинуть в компостную яму. Но Глинка считал, что ему в ней место. Или в навозной куче. Перед тем как уехать в город, он подговорил Павлика сбросить его в какую-нибудь зловонную жижу. Тот решил, что стоялая вода в реке тоже подойдет, и столкнул мальчишку с обрыва…

Тот покалечился и на всю жизнь остался инвалидом.

Но в этом тоже оказался плюс. Павлик переехал к ним жить и стал не сезонным питомцем, а постоянным.

То, что двоюродный брат питает к нему не только родственную любовь, Святослав понял не сразу. Но как-то, ему тогда было двенадцать, он загорал на надувном матрасе, брошенном среди огорода. Проснулся от поцелуев. Не в губы, нет. И уж тем более не в более интимные места. Павлик нежно касался губами его рук. Украдкой, надеясь не разбудить. Святослав хотел обругать его, стукнуть… И сблевать от отвращения… Но он сдержался. Павлик нужен ему. Поэтому не стоит его обижать. Как и допускать подобное тому, что творилось. Святослав знал, что дурачок не позволит себе ничего более. Он слышал о гомосексуализме и мужеложстве, но даже если бы Павлик был озабочен, то не посмел бы сделать то, что не понравится его кумиру.

Святослав перевернулся на живот. Губами почмокал, будто спит. А руку, которую лобзал Павлик, сунул на несколько мгновений в крапиву. Вскоре она покрылась волдырями. Тогда Святослав «проснулся» и начал спрашивать у Павлика, не прикасался ли кто к нему. Тот мотал головой и прятал глаза.

– У меня редкая болезнь – страшная аллергия на прикосновения, – сообщил дурачку Святослав. – Могу даже умереть от нее.

– Я про такое не слышал, – промямлил Павлик.

– Ты и про СПИД не слышал раньше. А он есть.

– Твоя болезнь как СПИД? – Тогда всем казалось, что нет ничего страшнее СПИДа. В газетах постоянно писали о чуме двадцатого века, а Павлик после травмы головы читать не разучился.

– Хуже, – замогильным голосом произнес Святослав. – От этой болезни можно умереть за час. Думаешь, почему я так редко обнимаюсь с родителями и братом?

После этого у Павлика отпало желание тайно целовать Святослава. И появилась боязнь прикосновений. Вдруг у него та же страшная аллергия?

И зажили они дальше…

Увы, не так, как хотелось бы Святославу.

Ему вообще, как он считал, в жизни не особо везло. Да, он родился в богатой семье, и многие этому завидовали, но знали бы они, какая скучная и напряженная у него жизнь. Школьные уроки, репетиторы, дурацкий спорт. Жизнь по часам под неусыпным контролем. Хорошо, что Святослав музыкально не был одарен, а то бы его еще отдали на скрипку или гитару, и тогда бы он точно удавился струной. Родители не сомневались, что все делают правильно. Вкладывают в сына по максимуму. Не только любят, но и образовывают, воспитывают, прививают нужные навыки. А ему хотелось, чтобы его оставили в покое. Святослав родился хулиганом. И если б ему дали волю, он перебесился бы и успокоился. Но его вынудили ходить по струнке, поэтому мальчик с юных лет научился гадить исподтишка. А из всего того, чему его учили репетиторы, пригодилось лишь знание английского. Остальное – пустая трата времени. И папиных денег… Особенно бесполезными оказались сеансы психолога. Святослав именно на них чаще всего представлял себя в роли маньяка Джейсона из фильма «Пятница, 13-е», которого любил больше остальных киношных монстров, и жаждал крови. Доктор выпытывал у него что-то о подростковых проблемах, а Святослав представлял, как раскалывается его череп от удара по нему настольной лампой, как отлетают отрезанные пальцы и врезаются в стены, как вываливаются из вспоротого живота кишки и как оползает истерзанное тело на ужасный ковер, который давно пора выкинуть, но он лежит в кабинете и лежит…

Но он умел справляться и с гневом. Не благодаря стараниям психолога – вопреки им.

Иван Глинка мечтал о том, чтоб его сын читал. Приносил ему книги. И те, которые увлекали его самого в детстве, и вышедшие в последнее время. Приключения, фантастика. Иван думал, что раз сын любит компьютерные стрелялки, то захочет о них читать. Но нет. Звездные войны хороши на экране, а с книжных страниц нужно черпать знания. Святослав раздобыл книги Фрейда и Юнга, а также Леонтьева и Блонского (в СССР были свои психологи), изучил их и понял, что сможет заморочить голову кому угодно, даже мозгоправу, к которому его отправляют каждую неделю, чтобы избавить от тайных комплексов и агрессии. Он не был паинькой. Бывало, демонстрировал срыв. Лишь бы доктор не докопался до сути…

А суть была в том, что Святослав ненавидел своего брата. И чувство это возникло до того, как он появился на свет.

Святослав привык быть единственным ребенком. И это его устраивало. Но однажды родители позвали его для разговора и с радостными лицами сообщили о том, что вскоре у него появится братик или сестренка.

– А вы меня спросили, хочу ли я этого? – пробормотал Святослав. Он озвучил первую мысль, которая родилась.

Папа с мамой рассмеялись.

– Не знал, что этот вопрос нужно было утрясать с тобой, – сказал отец.

– Ты полюбишь его, – сказала мама. – Или ее… Ты кого хочешь?

Святослав никого не хотел. Но девочка его меньше раздражала бы. К женскому полу он относился терпимее, чем к мужскому. Каждую его представительницу он видел бабочкой, стрекозой, пчелой, молью или навозной мухой. Его мама была пчелой. К бабочкам он относил звезд. К стрекозам – красивых пустышек (наверное, из-за басни Крылова). Моли – это те женщины, что ничем не блещут, но удобно устраиваются в шкафах со старым барахлом. А мухи – это мухи… Их тянет к дерьму. И таких было много.

Святослав хотел сестру-куколку. Которая впоследствии станет бабочкой.

…Конечно же, у него родился брат.

Максимилиан. Или Маленький Будда.

Первое время Святослав к нему присматривался. Полюбить не пытался, знал, что не получится, но хотел хотя бы заинтересоваться им, все твердили, что мальчик забавный. Не выходило и это. Но дальше – хуже. Когда брат стал ходить, от него было невозможно скрыться. Он таскался за старшим братом, лез обниматься. Святославу пришлось его кипятком облить, чтоб отвадить от себя, но где там.

Мысль похитить Масю ради выкупа пришла за просмотром какого-то голливудского фильма похожего содержания. Только в нем злодеем был не брат-подросток, а его тренер по теннису, он же любовник матери. Святослав стал обдумывать идею. Сначала она казалась бредовой и воспринималась парнем как зарядка для ума, но чем больше он прорабатывал в голове детали, тем больше склонялся к тому, что все может получиться. Главное, обработать Павлика. Святослав не сомневался в том, что заставит его плясать под свою дудку, главное, чтоб тот четко следовал инструкциям, а не «импровизировал», как в случае с деревенским мальчиком.

Три месяца Святослав ждал подходящего момента, и он настал.

У Чини был выходной, и Мася остался без присмотра – материнский не в счет. Клементина то в облаках витала, то на коврике для йоги странные позы принимала, то по телефону трещала с приятельницами. Когда Мстислав открыл перед Святославом дверь машины, чтобы отвезти его в гости к другу, он дал Павлику сигнал. Тот ответил кивком, понял. Через час он выманил Масю за пределы усадьбы. Для этого потребовался всего лишь пакет конфет. Мальчик сладкое любил, но ему его не давали из-за диатеза. Павлик сделал дорожку из карамели, по ней ребенок и пошел. Простейший прием, но он сработал. Когда довольный Мася, с полным ртом сладостей и набитыми ими карманами, забрался в кусты, где сверкал огромный чупа-чупс, Павлик вколол ему быстродействующее снотворное (Святослав раздобыл его без проблем – в их элитной школе можно было приобрести все, что угодно, как поговаривали, даже оружие). После этого он засунул спящего мальчика в собачью переноску и отнес в амбар.

Святослав в это время играл с другом в космическую войнушку. Немного волновался, поэтому проигрывал. Подставлять Мстислава он не то чтобы не собирался, просто не знал, как это сделать. Но все так удачно сложилось… Гувернер куда-то уехал, бросив воспитанника, а у того на всякий случай были припасены «улики». Их он подкинул в машину Боярова, когда тот вернулся в имение. А до этого позвонил домой с телефона, который был куплен лишь для одного звонка, и прогнал запись монолога похитителя. Его он собрал из кусочков, вырезанных из тех же киношных реплик. Спасибо Голливуду за то, что снимают так много фильмов о похищениях детей.

Место, куда должны были доставить выкуп, было выбрано тщательнейшим образом. Забрать его должен был Святослав. Но его отправили в пансионат, или, как считал отец, в безопасное место. Пришлось поручать это дело Павлику.

Тот справился. О чем сообщил Святославу по телефону – ему тоже купили сотовый.

– Молодец, Павлик, – похвалил его Глинка. – Ты не подвел меня.

– Да, Павлик молодец, – согласился двоюродный брат.

– А теперь иди и сожги амбар.

– Но там же Мася, – начал было Павлик. – А, понял… Мне его сначала унести, а потом?

– Нет, вместе с Масей сожги.

– Но он же умрет. – Святослав молчал. Думал, что сказать. – Нет, я не сделаю этого. Мася хороший. Он не такой, как тот мальчишка, что тебя дразнил… Тот мерзкий, злой. А Мася ангелочек. У него сердце – чистый свет.

– Ты не убьешь его, не беспокойся, – уверил дурачка Святослав.

– Люди умирают, когда горят. Я видел.

– Но Мася ангелочек, а не простой человек, – сообщил Глинка. – И его сердце сейчас у тебя.

– Дааа? – недоверчиво протянул Павлик.

– В чемодане. Ты не открывал его?

– Нет.

– И не делай этого, иначе чистый свет прольется, и Мася умрет.

Тогда Святослав не понимал, что все портит этими речами. И когда Павлик согласился поджечь амбар, облегченно выдохнул.

Спустя три дня, после похорон брата, Святослав спросил у дурачка, где чемодан, тот ответил:

– В надежном месте.

– Прекрасно. И в каком?

– Я не могу сказать. Это тайна.

– Но мне-то ты можешь открыть ее?

– Даже тебе нет. Я хранитель сердца Маси.

И сколько бы Святослав ни уговаривал Павлика, каких баек ни выдумывал, тот так и не раскрыл тайну захоронения «чистого света». Парень пытался следить за дурачком, надеясь застукать его за тем, как тот проверяет «сердце» на сохранность или перепрятывает, но все без толку. Так три миллиона ускользнули от Святослава Глинки. Но он успокаивал себя тем, что избавился не только от брата, но и от ненавистного гувернера. Отец с ходу поверил в его вину и заплатил кому следует, чтобы Боярова упекли за решетку быстро и максимально надолго. К этому тоже Святослав приложил руку. Он нашептывал Ивану о том, каким ужасным человеком был Бояров. О его зависти к работодателю и маниакальном желании разбогатеть. Доводы приводил весомые. Ни для кого не было секретом, что Мстислав гордился своим происхождением, втайне презирая простолюдинов, к коим относился Глинку, и мечтал о том, чтобы если не выкупить, то реставрировать фамильное гнездо. А трех миллионов на это с лихвой хватило бы.

То, что их так и не нашли, Ивана Глинку мало взволновало. Деньги не имели для него особого значения. А все потому, что дались легко. Заработай он их кровью и потом, землю взрыл бы, чтобы вернуть. Но Святославу и это было на руку. Пустись отец на поиски миллионов, неизвестно, чем бы дело кончилось. Возможно, и до них бы с Павликом добрались. Святослав, если откровенно, не уставал поражаться тому, что этого не произошло. Да и просто тому, что дело выгорело. На нем опытные бандиты могли засыпаться, пойди хоть что-то не так… А они с Павликом, подросток и дурачок, совершили серьезнейшее преступление и не попались! Им невероятно повезло. Поскольку Масю не искали. В полицию обращаться Ивану похитители запретили, но он подключил Хренова, и тот что-то предпринимал, дабы напасть на след младшего Глинки, но… Не смог обнаружить ребенка, хотя тот находился чуть ли не под носом у него.

…Выйдя сухим из воды, Святослав расслабился. И около года наслаждался жизнью, пока не понял, что его родители сходят с ума. Мать спускала кучу денег на благотворительность, отец не отставал, и ладно бы дела шли хорошо, трать – не хочу, так нет. По большому счету, Иван Глинка ничего не умел, кроме как пользоваться своими старыми связями. Бизнесмен из него вышел никакой. Ни одно из предприятий не работало как надо. Банки не выдержали конкуренции с другими, и их пришлось закрыть. Империя рушилась с катастрофической скоростью. Поэтому, пока не наступил коллапс, Святослав решил вмешаться.

Тогда, в Сочи, машина слетела с дороги из-за того, что он перерезал тормозной шланг. Авария была неизбежной, но родители могли и не погибнуть… Или погибнуть, но вместе с ним… Но Святослав рискнул. Смог выпрыгнуть из машины. То есть снова рискнул не зря.

На то, чтобы поправить дела, у него ушло десять лет. В двадцать восемь он выдохнул. И зажил достойно. Тогда-то и набрал целый штат прислуги. Кто-то считал, что незачем иметь столько помощников по хозяйству, а Святославу нравилось. Жил бы в жарком климате, еще бы нанял пару девиц, чтоб его обмахивали опахалами. Именно девиц, не парней. Святослав сам не знал почему, но к женскому полу он всегда относился положительнее.

…Когда в его устоявшуюся и состоявшуюся жизнь ворвался Саид, Глинка опешил. А человечки, что жили внутри его, замерли с открытыми ртами.

Разве такое бывает?

Люди воскресают из мертвых?

В реальности, не в книгах? Божественных или фантастических – не важно…

Именно тогда, с опозданием на двадцать лет, брат Максимилиан и заинтересовал Святослава. Поэтому он и привез его домой. Какую глупость совершил, понял чуть позже. Павлик, утративший, как казалось, связь с реальным миром и превратившийся в растение, вдруг обрел разум. Он вспомнил все, что произошло семнадцать лет назад. Более того, он узнал Масю, о котором не вспоминал, будто его и не было никогда. Он начал болтать, пусть и непонятно. Но Святослав-то знал, о чем он болтает. Когда он вышел из особняка, чтобы проверить, как спится Масе-Саиду во флигеле, то увидел его у бассейна. В компании Павлика. Дурачок все твердил о сердце, которое хранил, пьяный юноша кивал, как будто понимает, о чем он. Когда Максимилиан ушел, Святослав занял его место.

– Вот он и вернулся, – радостно проговорил Павлик. – А я уже устал ждать.

– Здорово, правда? – Лицо Святослава при этом было хмурым.

– Я сказал ему, где спрятано сердце.

– И где же?

– Мася должен сам его найти.

– Может, я помогу?

Павлик замотал головой.

– Вот что мне с тобой делать? – проговорил Святослав.

– А?

– Ты вроде бы мне и дорог… Я привыкаю к предметам, действиям, людям. Но только к полезным. А ты давно перестал быть таким.

– Павлик полезный. Он выращивает для тебя ананасы. Ты когда-то давно, еще когда маленьким был, любил их очень. Мог банку консервированных слопать, но все мечтал о настоящих. Но не из супермаркета. Говорил, они там как пластмассовые.

– Спасибо тебе за все… В том числе за ананасы.

– Опять не вызрели, – сокрушенно произнес Павлик. – Я пробовал. Живот теперь болит от них и тошнит.

– Давай обнимемся? – предложил Святослав.

Глаза Павлика, выглядывающие из-под полей соломенной шляпы, стали огромными.

– Ты правда хочешь этого?

– Очень.

– А как же твоя болезнь?

– Она почти прошла. Я пью экспериментальное лекарство.

– И мне его дашь?

– Конечно.

Павлик припал к груди Святослава. Тот обнял его за спину одной рукой. Вторую, правую, повернул ребром. Уроки карате даром не прошли. Глинка помнил, как нанести удар по шее, который вырубит. Он сделал замах и обрушил ладонь на беззащитный затылок Павлика.

Панама слетела, а он обмяк. Святослав опустил двоюродного брата в джакузи и удерживал его голову под водой до тех пор, пока тот не захлебнулся.

Глава 7

Саид сидел у руин давно сгоревшего амбара и смотрел на реку. Ее берега были красивы настолько, что если б он умел рисовать, то запечатлел бы их. Природа средней полосы России вообще очень ему нравилась. В ней столько жизни, красок, а если учесть, что Саид всю жизнь провел в Средней Азии, то еще и экзотики. Он сорвал травинку и сунул в рот. Она оказалась приятно-кислой, поэтому, сжевав одну, он взялся за другую.

– Щавель хорош в пирогах, – услышал Саид голос брата. – Оксанка делает их такими сочными, что сок течет по подбородку. Попробуешь, когда все утрясется.

– А утрясется?

– Конечно. Но если бы ты следовал моим инструкциям, мне было бы проще все уладить.

Саид позвонил брату сорок минут назад. Назначил встречу у амбара. Сказал, что это не просто важно – вопрос жизни и смерти. И Святослав явился.

– Почему ты не в городе? – спросил он, опустившись рядом.

– Я направлялся туда, но остановился тут и не смог с места сдвинуться. Я вспомнил его.

– А звонил откуда?

– Мужик какой-то мимо проходил, – уверенно выдумал Саид. – С удочкой. Дал ему полтинник, он одолжил телефон.

– Ты вызвал меня сюда, чтобы сообщить о том, что вспомнил амбар? – уточнил Святослав.

– Не совсем, – покачал головой Саид. – Пойдем, я покажу.

– Куда – пойдем?

– В амбар.

Святослав покосился на обгорелый остов. Амбар был построен основательно, имел каменный подклет, поэтому не развалился окончательно.

– Там грязища и наверняка дерьмо, – поморщился Святослав.

– А еще там мое сердце, брат.

– Какое еще… – похолодев, произнес Святослав. Но быстро взял себя в руки. – Ты бредишь, что ли?

– Павлик сообщил, что спрятал мое сердце, незадолго до смерти. А еще что-то о том, что я должен возродиться на месте, где мое тело было сожрано огнем. В общем, я мало что понял тогда, когда он это мне говорил. Но сегодня, проходя мимо амбара, я почувствовал, как в моей голове что-то щелкнуло. Я пришел на то место, где стояла клетка, в которой меня держали, стал копать и… Отыскал чемодан.

– Открывал его?

– Конечно. Мне же нужно было возродиться.

– И что в нем? – спросил Святослав.

– Куча долларов.

– Уж не тех ли, что отец заплатил за то, чтобы тебя вернули?

– Похоже.

– Покажи.

– Для этого я тебя и позвал, – произнес Саид.

Он провел брата внутрь амбара. Там действительно было грязно, и дерьма хватало, но Святослав как будто не замечал этого.

– Вот, – сказал Саид, приподняв старую фуфайку. В сгоревший амбар деревенские стаскивали всякий хлам и превратили бы его в помойку, находись он поближе к «цивилизации».

Святослав откинул крышку «дипломата» и обозрел ровные пачки стодолларовых купюр.

– С ума сойти, – выдохнул он.

– Да уж…

– По тем временам – космические деньги.

– Я и сейчас на них могу весь Навабад купить.

– Разве что его. А нефтевышку – нет. А в 1999-м купил бы. – Святослав закрыл чемодан. – И все равно я не очень тебя понимаю. Что помешало взять эти деньги и свалить? Ты пока не в розыске. Международный аэропорт в сорока километрах. Оттуда и к вам самолеты летают. Берешь тачку, катишь туда, покупаешь билет и оказываешься в любимом своем кишлаке с сумкой денег… Ты король пусть маленького, но мира! И без усилий.

– Я так и сделаю, но чуть позже, – кивнул Саид. – Сначала с тобой разберусь.

– Это как же понимать? – прищурился Святослав.

– Ты разработал план похищения и велел Павлику меня убить.

– Нет, твоим отцом был не арабский шейх, а какой-нибудь неудавшийся писатель, – усмехнулся Святослав. – Матушка в литературном кружке занималась и особенно любила детективы.

– Я понимаю, что ничего не докажу, если обращусь в органы. Поэтому сам поквитаюсь с тобой, – произнес Саид.

– Каким же образом?

– Я тебя убью. А потом заберу чемодан с деньгами, которые заплачены за мою жизнь, и улечу в Таджикистан, чтобы стать королем.

– Мася, не смеши меня, – презрительно сморщился Святослав. – Ты в роли мстителя забавен, конечно, но и невероятно глуп. Я тебя не боюсь, сгинь с глаз моих…

Святослав взял чемодан за ручку. А Саид вытащил из-за горы обгорелых поленьев металлический штырь. Вооружился им, как мечом, и стал приближаться к брату.

– За что ты так со мной? – с горечью в голосе спросил он. – Я же любил тебя!

– А я тебя нет.

– Но это же не повод убивать, Святослав!

– Если комар тебя жалит, ты прихлопываешь его? Муху, слепня, осу. А змею постараешься прибить до того, как укусит. На твоем счету наверняка с десяток загубленных гадюк, у вас же их полно. Все мы убиваем тех, кто омрачает наше существование.

– Не сравнивай людей с насекомыми и пресмыкающимися.

– По мне, так лучше они. – Святослав посмотрел на Саида с неподдельной грустью. – Мне очень жаль, что все вот так вышло, честно… Я собирался впустить тебя в свою жизнь и дать тебе занять в ней особое положение. Ты моя родная кровь. А она, как говаривал МОЙ отец, не вода. Я пока не очень врубаюсь, что такого особенного в родственных связях, но, возможно, ко мне придет понимание этого.

– У тебя же был Павлик.

– И я его ценил, – согласился Святослав. – И терпел. До тех пор, пока он не создал мне бо-о-о-ольшую проблему. Я выбирал между вами. Честно, весы колебались. И все же я решил оставить в живых тебя. А вот теперь оказывается, что я прогадал.

– Я могу понять, что ты Павлика убил. Но Фатиму зачем? Неужели лишь для того, чтобы меня подставить?

– Ее – не ты? – удивился Святослав. – Я был уверен, твоих рук дело. Поэтому и спровадил тебя. Реально хотел защитить.

– Я не убийца, Святослав.

– Тогда брось вот эту вот фигню, которую в руках держишь… И вали! Пару пачек из чемодана, так и быть, я тебе дам.

– Нет.

– Ладно, забирай половину.

– Мне нужна справедливость.

– Уговорил, весь чемодан твой, – проговорил Святослав. – В конце концов, в нем твое сердце. Как я могу его присвоить?

Святослав вытянул руку, в которой держал «дипломат».

– Бери!

Лицо спокойное. Поза – расслабленная. Напряжена только рука, удерживающая на весу тяжелый чемодан. Три миллиона долларов весили немало.

…И тут удар!

Саид не успел среагировать. «Дипломат» углом врезался в его лицо. Кровь брызнула из разбитого рта. Кажется, хрустнул зуб…

Или это челюсть?

Сознание помутнело тут же. Саид не думал, что окажется таким слабаком. Он стал оседать, держась за свой «меч», который успел вонзить в землю. Но его свалил с ног второй удар. Святослав обрушил чемодан на затылок брата.

Саид упал. Но перед тем, как потерять сознание, увидел бегущего ему на помощь Хренова. Борис все это время прятался за горой горелых досок. Андрей – за мусорной кучей. Он же все снимал на телефон.

* * *

В то же время Мстислав Бояров сидел на бережке, но не у амбара, а в непосредственной близости от дома Глинки. За его спиной была калитка, через которую Макс покинул территорию на рассвете. Так как Мстислав в силу своего нездоровья мог помешать осуществлению плана (дурацкого и немного наивного), его решили оставить там, где он не только не испортит все своим кашлем, к примеру, но еще и при определенных обстоятельствах окажет содействие. Иначе говоря, он охранял пути врага к отступлению.

С того момента, как враг вышел за калитку, прошло уже полтора часа. Мстислав нервничал. Дышал еле-еле, сипел, сплевывал мокроту, но не кашлял, чтобы не обнаружить себя. Старался занимать свои мысли, отвлекаться. Но думалось об одном – о том, как сообщить Максу, что он его отец. Вот так сразу выпалить – это не вариант. Но и затягивать не стоит – помирать скоро.

Мстислав достал сотовый, посмотрел на экран. Ни одного нового значка. Не звонят ему. Значит, новостей нет.

Бояров потянулся к термосу, открутил крышку и допил остатки отвара. Его остался всего глоток. Значит, минут через двадцать кашель начнет душить. Мстислав лег и попытался расслабиться, как вдруг увидел девушку…

Красивую.

Она шла к реке.

Светлые волосы, стройная фигура, большая грудь. Лицо милое. Но на нем странное выражение. Мстислав не мог понять, что оно означает, пока барышня не прошагала к воде, между прочим ледяной, и не начала заходить в нее.

Боярову доводилось сталкиваться с самоубийцами. И в тюрьме, и до нее. У всех были такие глаза, которые можно назвать белыми. И неважно, какого цвета они оказывались на самом деле: карего, зеленого, голубого…

– Эй, барышня! – крикнул Мстислав. – Придатки застудите, а вам еще рожать!

Но девушка с «белыми» глазами не среагировала на его оклик. Стала двигаться дальше. Вода, что доходила ей до щиколоток, теперь покрывала колени.

Мстислав, кряхтя, поднялся на ноги. Ему нужно клюку или трость. Но где их взять? Даже подходящей коряги нет, чтоб на нее опереться. Бояров стал спускаться к реке. Взгляд от девушки не отрывал и что-то ей кричал в надежде на то, что его услышат.

Когда старик достиг берега, красавица уже погрузилась в воду до шеи.

Ничего не оставалось, как броситься за ней прямо в одежде. Мстислав охнул, когда нырнул. Холод пробрал до костей. Зато в воде его тело приобрело легкость. И он поплыл к девушке.

– Тебя как зовут? – спросил у нее Мстислав.

– Ника, – услышал в ответ.

– Решила искупаться, да?

– Нет, умереть.

Бояров мог стоять, но дно было илистым, и его засасывало. Ника с ее молодыми сильными ногами выберется, если захочет, а он – не факт.

– Зачем тебе умирать, девочка? Вся жизнь впереди…

– Грех на мне, дедуля. Человека я убила. Сейчас себе даже и объяснить не могу, как на такое решилась. Подумаешь, соперница. У кого их нет?

– Давай выйдем на бережок? Ты же не хочешь еще и меня отправить к праотцам раньше времени? Деда старенький, он может от холода помереть.

– Так и выходи. А я туда… – И девушка сделала шаг вперед.

Мстислав вцепился в нее и попытался оттащить, но сил совсем не было.

– Но хуже другое, – продолжила Ника. – Гнев так мой разум затуманил, что я его обрушила не на ту… Понимаешь ты, дедуля? – В голосе, который был монотонным, зазвучали нотки эмоций. – Они со спины похожи. Черные волосы, розовая униформа… Рост, вес. Все примерно одинаковое… И я убила не ту! Хотя если б и ту, все равно беда…

Она оттолкнула Боярова, после чего плашмя упала в воду.

– Батя, – услышал Мстислав далекий голос. – Батя, ты зачем в реку залез?

Мстислав обернулся и увидел сына… Точнее, двух. Мася стоял рядом.

– Мальчики, я вас люблю, – крикнул им старик. – Знайте, если больше не увидимся!

И нырнул, чтобы вытащить девушку.

Эпилог

Мстислав Бояров спас Нику. Но, нахлебавшись ледяной воды, тяжело заболел. Его госпитализировали. Мальчики навещали его. О том, что Максимилиан сын Мстислава, парню по просьбе Боярова рассказал Борис Хренов. Он же оплатил пребывание старика в больнице и курс чудодейственных швейцарских лекарств, которые подняли-таки Боярова на ноги. Он все еще был хвор, но уже не при смерти. Через полгода сын (младший) отправил его в Ялту, где воздух был полезен для таких, как он, а старший отправился вместе с ним.

Нику осудили за убийство Фатимы, но не посадили. Адвокаты смогли доказать, что преступление было совершено в состоянии аффекта. Девушке дали условный срок.

Святослав же Глинка так легко не отделался, хотя мог бы. Он нанял самых лучших юристов. И они обещали вытащить своего клиента, но… Карающий меч обрушила на Святослава не система правосудия, а само провидение. До суда его не упрятали в камеру предварительного заключения, а оставили под домашним арестом. Глинка мог, пусть и ограниченно, передвигаться по усадьбе. Гуляя, он забрел в теплицу, срезал ананас. Он выглядел спелым. Святослав очистил его и попробовал. Оказалось, вкусно. Нарезав себе целую корзину, Глинка вернулся в дом. Оксана уволилась, впрочем, как и прочие, и питался он как придется. За вечер затворник слопал всю корзину. А спустя сутки скончался. Чудо-удобрение, которым Павлик опрыскивал растения перед смертью, оказалось действенным, но невероятно токсичным…

Правда, никто, кроме Святослава, не умер, хотя отведали их многие.

С Оксаной приключилась совершенно сказочная история. Когда она была на грани отчаяния: ни работы, ни жениха – Андрей оставил ее, за ней из самой Флоренции приехал «принц». Итальянский клиент фирмы Святослава, тот самый, который восхвалял ее мясные деликатесы, кричал «перфекто» и целовал сложенные маковкой пальцы. Путь к его сердцу абсолютно точно лежал через желудок, и Оксана нашла правильную дорогу. К тому же она была похожа на Софи Лорен.

…Когда ВСЕ закончилось и Саид вернул себе свое настоящее имя, он женился на Оле. Естественно, она согласилась на это не сразу. И до конца не верила в то, что ее по-настоящему любят. Но все же сдалась. Молодые продали поместье и переехали в город. Три миллиона долларов они потратили на то, чтоб учредить благотворительный фонд. Пока Максимилиан занимался его делами, Оля вынашивала ребенка. Родила спустя год после свадьбы, осчастливив своего мужа-студента. На свет появился мальчик. Назвали его Иваном.

Примечания

1

Системный администратор.

Content

Сборник
Детектив весеннего настроения

Татьяна Устинова Пять шагов по облакам

Татьяна Полякова Тень стрекозы

Ольга Володарская Поединок с мечтой

Пролог

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть третья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть четвертая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Эпилог

Примечания