Степан Кирнос

День гнева

«Постиндустриальное общество, информационное общество — это совсем не свобода человека в информационном пространстве и не безграничность его новых возможностей, а царство манипулятивных технологий, где власть сосредоточена в руках узких групп людей. И роль государственного управления становится здесь ключевой, его качество — решающим».

Александр Сергеевич Запесоцкий. Учёный докризисной эпохи.

«Берегите души, ибо власть техники и информации над разумом лишает всякой человечности, делая из человека всего лишь жалкий придаток к обществу, поражённому заразой — именуемой любовью к технологиям».

Сарагон Мальтийский. Чёрный Пророк и философ эпохи Великого Кризиса

«Мстящий — всегда судья в собственном деле, а в этом случае трудно не потребовать больше, чем следует».

Мадлен де Пюизье. Французская писательница

«Не поможет богатство в день гнева, правда же спасёт от смерти»

(Прит. 11:4)

Предисловие

Эта книга часть литературной вселенной «Мир серой ночи», история в ней прольёт свет на события, произошедшие задолго до начала событий книги «Под ласковым солнцем: Империя камня и веры».

Окончание Континентального Кризиса, что едва не прикончил человеческую цивилизацию, завершение эры Новых Тёмных Веков, в которые рухнула Земля, построение принципиально новых общественных систем, подчас безумных и лишённых человечности и начало Крестового Похода — всё это не просто события, отмеченные на теле истории, но знамения, которые возвещают о строительстве нового мира. Грядёт рассвет новой эпохи огня и меча, периода камня и веры, который рассеет мрак над Апеннинами и позволит свету новых истин устремиться дальше, выжигая мерзость, сокрытую под мраком разрухи и кризиса.

Но всему своё время.

До построения великой Империи Рейх ещё несколько десятков лет. Мир находится на последней стадии великого кризиса, чьё всепожирающее пламя спалило цивилизацию на века назад, и опрокинул развитие планеты вспять. И всё это привело к мрачному исходу — над Европой установился гнёт неофеодального варварства и некогда прекрасный край стал страшным местом мучений сотен тысяч и миллионов людей.

Центром событий становится территория бывшей Италии, теперь там раскинулось множество государств, ведущих неустанную борьбу друг против друга. Земля, где зародилась великая Римская Империя, пребывает в запустении и не знает покоя, ибо те, кто возвысился над обычными людьми, преследуют лишь алчные цели, терроризируя собственный народ. Их зовут неофеодалами, ставшие костяком новой элиты, нового общества, где снова привилегии передаются по крови или берутся силой, путём проливания крови.

Всё погружено во мрак — то, что могло раньше зваться государством, превратилось в уделы царьков и князей, дома республик и земли нового духовенства. И каждый в этом мире пытается утопить соседа в крови.

Как в любой мрачной сказке о тёмных веках истории тут есть свои лорды, плевавшие на закон, есть наёмники, готовые продаться за монету и есть просто бедные и несчастные, страждущие и голодные люди, ожидающие светлого момента, когда им перепадёт краюха чёрствого плесневелого хлеба. Мир пребывает в полном соответствии с мрачными и пугающими предсказаниями о будущем, где человек станет человеку волком.

Но не везде так, не в сей краю. На северо-западе Апеннин раскинулась держава, которой ранее мир не знал. Это вам не просто постапокалиптическая страна с недоразвитой экономикой и прогнившей политической системой, где каждый мазан общим миром заговоров и предательств.

Аурэлянская Информакратия — страна, из книг про утопии и сказки. Люди, попавшие сюда, будут мыслить, что сделали шаг за порог сказочного мира, который сошёл со страниц произведения об идеальном мире. Самые совершенные общественные идеи и модели нашли отражение в Информократии, образовав новый мир, где власть отдана самым умным и способным, где трудолюбивые нашли своё призвание в почётном и уважаемом труде, а рабочий люд не отдан на растерзание капиталу. Никому из великих мыслителей древности и не снилась построенная система, никто даже и представить не мог, что среди разорённой войной пустыни восстанет край процветания и блага. Власть способных перемежается с высоким развитием технологий в стиле фильмов про будущее, и кажется, что именно этот уголок Италии станет эпицентром возрождения угасшей цивилизации. Самые умные и просвещённые, одарённые знаниями, трудолюбием и рвением, занимают места управителей и волостелей над теми, кто определялся для физического труда. «От каждого по способностям, каждому по потребностям» — этот стародавний девиз тут нашёл полное отражение. И кажется, что эта страна — высокотехнологичный рай на земле, которому нет подобных.

Но не всё так просто, ибо за красивой ширмой скрывается коварный обман, за кулисами «рая», стелятся адские дали. Устройство общества, система управления и философские идеи преподносятся как передовые, но всё совсем иначе. Власть пытается за сахарными улыбками и распрекрасной картинкой скрывать истинные масштабы жертв, принесённых на алтарь социального прогресса, но гимны и звучание горнов Крестового Похода, развязанного Императором ощутимы всё отчётливей, и День Гнева всё ближе, в котором свершится честный суд над всеми нечестивцами, построившими «утопию-во-плоти».

Пролог

Последний этап Великой Европейской Ночи. Аурэлянская Информократия

— За стабильность, за развитие, за Макшину и во имя становления нового мира, существующего ради всеобщего блага! — именно так начал уличную проповедь, человек, похожий на священника, облачённый в серый, глянцевый стихарь, утянутый поясом из проводов, а его полыхающие угольками адского огня диоды, заменяющие глаза, полны страшного фанатизма. — Мы, дети величайшего творения информационного правления и могущественной Макшины и именно нашей державе уготована великая судьба изжить гнетущую человечность в каждой душе, ещё не переделанной великим учением о Инфо-философии!

Голос проповедующего до изнеможения безжизненен — он отдаёт нотками технического металлического бренчания, словно с народом говорит не человек, а самая настоящая машина, которой отдали приказ нести страстную проповедь в массы. Очи проповедника перестали гореть ярко-красным светом, и сила мысли тут же заставила их возгореться синим огнём, сверкающих из-под тёмного покрытия капюшона безжизненными фонарями.

Вокруг собралось человек двадцать, жадно внимающих каждому слову говорящего инфо-священника. Их невзрачные облачения трепещутся от лихого ветра и вымокли под ледяным дождём. Два десятка, похожих одеждой как под копирку, человек, слушают «культиста», говорящего пламенную безжизненную речь. Он стоит на фоне высоких, окружённых ореолом яркого синего света зданий, устремившихся в небо, и оттого его фигура становится ещё страшнее и величественнее. На каждом из двадцати по телу спадает по серо-металлическому балахону, закрывающему ботинки.

— Да! — всё так же торжественно продолжает «священник». — Я говорю о торжестве нового порядка, когда всякое подражание учениям о гуманности и либерализме, фашизме и коммунизме и прочим идеологиям лжи, исчезнет с лика земли, отчистив место для новой идеи!

Вся двадцатка тут же вздёргивает руки к верху, со сжатыми ладонями в кулак, в знак того, что они поддерживают слова. Кажется, что их разум так же окутан туманом беспредельной верности ко всему, что говорит это существо.

— Информация и её Апостолы — вот истина для нового мироздания! — бренчит механизмами горла проповедник. — У древних были такие слова — «Кто владеет информацией — тот владеет миром», ставшие девизом для нашего общества. Наши програманне[1] самые просвещённые и одарённые. И мы, как народ, чья власть владеет большим количеством информации обо всём на свете, станем править миром, только для этого нам нужно постичь полезность служения тем, кто выше нас.

Культист знает, о чём говорит. Информация — фундамент их общества и движущая сила развития их государства. Она — основа философии и идеологии существующей Информократии. А те, кто обладают информацией, кто способны с ней обращаться так, как действительно нужно, чтобы превратить её в набор идей, стали властью, которая теперь будет плести веретено политических игр и лжи, чтобы удержать правление любым методистом.

Смотря на народ, с двухметровой трибуны, проповедник понимает, что все они не просто винтики в огромном механизме, которым суждено быть использованными и выброшенными через пару-тройку лет. Они есть те потоки, что питают всю машину, под названием Аурэлянская Информократия, и как только появится информация, что они больше не нужны, от них избавятся, как от ненужных элементов, препятствующих развитию. Но такому развитию событий он только будет рад, ибо они выполнят часть великой миссии, а значит, сделают свой вклад в великое будущее мира.

— Оглянитесь вокруг! — Вздев металлическую руку, укрытую под синтетические ткани, воскликнул проповедник. — Мы живём в чудесном мире, где всем правит информационная необходимость и нужда в ней. Разве человек так важен, перед информационными потоками? Разве человеческая жизнь ценна по сравнению со стабильностью и развитием, которую нам даёт наша великая философия и Апостолы?

И в действительности — куда не кинь взгляд, везде возвышаются огромные высокие технологичные дома, объятые синим электрическим огнём диодным ламп, зажимая маленькую квадратную площадь, где читается проповедь, в лесу высоким десяти, двадцатиэтажных построек. Даже стекло-плитка[2], на которой стоят двадцать человек, отдаёт чем-то уникальным и возвышенным, тем, чего не удалось достигнуть ни Римскому Престолу, ни Альпийско-Северо-Итальянской Республике.

— Информократцы! — ревностно обращается проповедник. — Наша миссия священна, значит и средства для её исполнения не могут быть плохи. Вы должны понять, что ничего не стоит самой идеи торжества правления информации. Ни жизни, ни души, ни имущество — нет того, чтобы могло сравниться по ценности с миром, который мы строим!

Слова говорящего полностью соответствуют реальности, ибо для достижения поставленных целей, правящие круги пойдут на всё, что необходимо. Лоботомия, рабство, репрессии — лишь малая часть мер воздействия. И всем новичкам в этом мире пытаются донести сию суть.

— Запомните, больше вы не люди в древнем понимании этого слова! — яростно восклицает «культист». — Вы часть величественной машины, которой дана задача — смести все остатки былой человечности из населения мира! Наступает новая заря и тьма, повисшая над миром, будет сокрушена силой восходящего солнца — нашей новой империи информации. Вас ждёт тяжёлая работа и смерть, но эти муки и ваша кровь есть семя для будущих поколений!

И двадцать человек на площади не просто обычные прохожие решившие послушать левого проповедника. Это партия новых «программно-закреплённых», пришедших с юга, которые должны выслушать курс информирующей проповеди от «Программирующего Словосозидателя». А затем их пустят в дело и мало кто о них узнает.

— Програманне, — уже с эфемерной радостью взывает проповедник, осматривая группу людей, как это делает гиена, рассматривающая жертвы. — Добро пожаловать в Аурэлянскую Информократию!

Часть первая. Информократия: мир запрограммированных душ

Глава первая. Мир постинформационный

Утренний цикл. Город Тиз-141

За узким окошком уже начинает зиждиться тусклый свет новой зари. Солнечный диск, обогревавший многострадальную Землю миллионы лет вновь, собирается занять место на небосводе и рвётся поливать мир массивами яркого тёплого света на грешную землю. Только сегодня это ему не удастся сделать, ибо небосвод затянут серым монолитом серых и беспросветных облаков, тянущихся длинной практически бесконечной чередой, закрывших всю страну.

На улице ветра не наблюдается, разве только возможно почувствовать лёгкое прикосновение освежающей ветряной длани, выраженной в кране слабых воздушных потоках, ходящих средь узких городских улочек. И лишь лёгкие порывы, практически эфемерные, касаются стёкол домов, пытаясь ворваться вовнутрь и развеять сонные ощущения просыпающихся людей потоком свежести.

Путь света пролегал в комнатку, довольно небольшую, которая становится с каждой минутой всё светлее, скидывая вуаль ночного мрака, и освещая её, выявляя из отступившей темноты всё больше новых деталей. В довольно небольшом помещении повисла абсолютная тишина, прерываемая лишь эфемерным, еле слышимым сопением, которая так и сгущает пространство. Но внезапно звонкий гул будильника скидывает всю вуаль безмолвия жужжащим стрекотанием. Истошный звон за сущие секунды заполняет всю малогабаритную комнатку, заставляя прекратиться сопение и подняться хозяина её.

На небольшой, по размерам похожей на гроб, кровати послышался скрип пружин и утренний стон человека, который только что проснулся. Рядом, на алом монохромном ковре всё ещё ревёт будильник, сотрясая пространство истошным звуком. Но вот рука касается, похожего на эпохальную флэшку, устройства и звон пропадает.

Вновь висит тишина и сквозь сонный взгляд владелец комнаты рассматривает своё жилище. Через утреннюю усталость человек видит лишь размытие черты маленькой комнатушки. В углу его кровать и диван одновременно, весь пол покрыт алым ворсовым ковром, напротив красуется железная дверь, а с боку, на стене установлена пластинка, выполняющая роль телевизора, рядом с ней раскинулась импровизированная кухня. И только единственное помещение вне комнаты — туалет, с ванной, ибо его устроили в отдельной комнатке, скрытой за деревянной простенькой дверью, прямиком у входа.

Ничего примечательного, разве только убогий серый антураж в комнате, давящий на душу своей бесцветностью и унынием. Но именно так устроены комнаты в этом двадцати этажном доме, ибо есть информация, что краску и цветные материалы нужно использовать для создания величия зданий Систем Управления Обществом, что укрепит авторитет государства в глазах обычных програманн. А так же, из исследований, проводимых Универсионом-15 столицы, установлена информация, что серая унылая атмосфера дома заставляет людей работать дольше и не иметь стремления попасть домой, что увеличивает коэффициент полезного действия Систем Управления Общества.

«Манихейский бред», — выразился в размышлениях мужчина, каждый раз, с печалью рассматривая жилплощадь и желая увидеть там хоть какую-то цветастую отдушину.

И владелец комнаты теперь вынужден смотреть на серые стены, выполненные из холодного железобетона и обклеенные бесцветными обоями, на лишённые всякой раскраски стулья, шторы. Единственное окно в квартире прикрыто бледной шторой, отчего свет ещё тусклее. В доме есть одна цветная яркая вещь и это алый ковёр, выданный за отличную службу. И всё потому, что есть информация, говорящая о полезности серой атмосферы, от которой можно сойти с ума, для повышения работоспособности. Даже потолок и тот сделали полностью монотонным серым, чтобы не было желания тут оставаться долго.

«Как же меня тошнит от всего этого» — вереницей гнева проносится в мыслях у мужчины.

Внезапно из динамика, установленного у потолка, раздаётся звонкий грозный голос, вновь развеявший тишину:

— Аккамулярий следственно-полезной информации, Маритон УК-115, установлена информация, что вы всё ещё находитесь дома. Пожалуйста, поторопись, до начала исполнения служебных обязанностей осталось полчаса, — и спустя секунду доносится ещё одна реплика, прозвучавшая столь же хладно, но куда более устрашающе по смыслу. — Мы контролируем вас, во имя блага для всех.

Мужчина сквозь кряхтения поднимается с кровати. Под ногами он чувствует ворсинки ковра, мягкие и тёплые — единственное, что радует его. Кинув неодобрительный взгляд в сторону динамика, он устремился к туалету. Преодолев расстояние, в пять метров, он пропадает за деревянной дверью. Серая плитка повсюду, невыразительная ванная и унитаз с раковиной цвета хмурого неба тоже давят на душу унынием. И у самого потолка установлена камера, наблюдающая за тем, что здесь происходит. В комнате таких камеры три штуки, дабы каждый сантиметр просматривался Домовым Управлением Безопасности.

Кинув взгляд на камеру, он тут же поворачивается к зеркалу, что нашло своё место над раковиной в столь маленьком туалете, убирая от «Глаза» своё лицо, полное недовольства. Мужчине охота взять что-нибудь потяжелее и свернуть шею надзирающему «Оку государства», но если он это сделает, то тут же будет привлечён по десятку статей разных законов. Установленные камеры, для устранения даже намёка не преступность, стали палачами всякой личной жизни, так как была установлена информация, что человек, находящийся под непрестанным надсмотром будет покладистее и законопослушное.

Но оставив мысли о незаконном акте, Маритон, всматривается в собственное лицо. Помятое, невзрачное и грубое, испорченное долгой и непрестанной работой. Губы обезображены шрамом, идущим от середины правой щеки и до левого края широкого подбородка. Высокий лоб, который делает взгляд левого голубого глаза только суровее и холоднее. Правое око полыхает огнём алого цвета, возвещая о его электронном технологическом происхождении. На голове покоится копна чёрных волос, на которых возрастным роком ложится редкая проседина. В целом, помятое невзрачное лицо, отмеченное символом трудной и жестокой жизни.

Металлическая левая рука тонкими пальцами касается волоса и трепет его в надежде обратить в нечто походящее на приличную причёску. А тем временем правая рука из плоти и крови, открыв краник, плескает массой воды на сухое лицо, и мужчина ощущает, как по коже пробежал освежающий холодок, как ледяные капли касаются лика, отмеченного шрамами, и смывают с него тягость ко сну.

Как только простейшие процедуры были окончены, Маритон спешно покидает туалет, и спешит одеться, направляясь к шкафу у двери. Мужчина быстро находит служебную одежду — высокие сапоги на шнурках, кожаную чёрную майку и блестящие, отдающие лёгким глянцем, синтетические плащ с капюшоном и штаны.

— Аккамулярий следственно-полезной информации, Маритон УК-115, установлена информация, что вы всё ещё находитесь дома. Пожалуйста, поторопись, до начала исполнения служебных обязанностей осталось двадцать минут. Мы контролируем вас, во имя блага для всех.

Посмотрев на динамик у потолка, мужчина лишь недовольно фыркает, бросает взгляд на часы и спешит покинуть квартиру. Электронный ключ, представленный серебряной пластинкой размером с пол ладони со встроенным ДНК владельца комнаты, блеснул в руках Маритона и открыл дверь из железа, что обозначил истошный писк.

Вне квартиры так же всё представлено серостью и монохромностью — бесцветные острые ступени, гладкие стены, лишённые всякой раскраски: всё полыхает однотонностью и безумной жаждой сэкономить краску для установления величия иных построек.

Отринув взгляд от безумной фантасмагории Инфо-философии, Маритон закрывает дверь и спешит прочь из высокого здания. Первый этаж даёт свои преимущества — не нужно долго спускаться или кататься на лифте. Аккамулярий устремляется к выходу из дома, но внезапно раздаётся звонкий и угрожающий голос, лишённый всякой человеческой эмоциональной окраски:

— Стойте, програманнин, вы не отметили свой выход за пределы жилого строения в Системе Контроля над Выходом и Входом жителей. Приложите ладонь к Контролирующей Панели.

Мужчина, застряв в сером футуристическом, похожем на стерильную монохромную комнату, помещении, прикладывает к металлической двери, на то место, где появилось сияющее жёлтым сиянием панель, касаясь жёлтого круга, который пятнает серую поверхность.

— Благодарим за предоставление информации о своём передвижении, програманнин. Мы контролируем вас во имя блага для всех.

Маритон, исказив лицо в неприятии процедуры, прикладывая силу, открывает тяжёлую дверь и выходит прочь отсюда.

Тут же в его лицо ударяют лёгкие ветряные потоки, лаская грубую кожу и трепеща иллюзорной рукой, капну растрёпанных волос. Маритон готов ещё долго наслаждаться таким приветствием природы, хоть оно и пронеслось посреди безжизненно-светло-серой площадки небольшого дворика. Ещё мог бы, но сотрясание корпуса телефона об ногу и его бренчание возвращают мужчину к действительности.

Из кармана зацепившись пальцами за пластинку, вынимается блестящее серебреными оттенками устройство и прикладывается к уху:

— Я слушаю вас, — звучит тяжёлый грубый голос.

— Маритон УК-115, ты где? — раздаётся из динамика приятное, несколько мелодичное, звучание женского голоса. — Пятнадцать минут осталось до Информирующего Совещания. Ты же знаешь, тебе нельзя опаздывать… не сегодня.

На губах, обезображенных шрамом, пробегает еле заметная улыбка, её намёк тронул место, отмеченное прошлым, после которой зазвучал боле непринуждённый голос:

— Анна УК-205, не беспокойтесь, я всегда прихожу тогда, когда действительно это необходимо.

— Поспеши, пожалуйста. Сегодня выговором не обойдёшься. Мы ждём.

Связь прекратилась. Девушка сбросила трубку, так как больше разговаривать не представляется возможным, ибо это считается неприемлемым. Телефон в ладони мужчины так и остался, зависнув на уровне груди, а лёгкая печаль от того, что он чуть дольше не послушал прекрасного голоса, когтистой рукой скребётся у сердца. Маритон знает, что есть информация, говорящая о том, что длинные разговоры по телефону испускают электромагнитные волны, негативно влияющие на организм, что даёт другую информацию — нельзя важным служащим долго говорит по телефону, иначе человек отправляется на принудительный медосмотр. И весь этот каскад норм, закреплён в Инфо-Регуляторе № 120, контролирующим поведение и жизнь определённого класса людей, отнесённых к категории «С-3».

Маритон, опуская телефон в карман плаща и отпуская мысли о нормах, выходит на широкую улицу, вымощенную стекло-плитой зелёного цвета, отчего город, на виде сверху, похож на огромную микросхему компьютера. По краям улицы на грав-линиях движется высокотехнологичный гравитационный транспорт. Все улицы, всех городов Информократии представлены длинными прямыми и пустынными устремлениями между грав-линий и высоченных домов, выполненных в одном футуристическом стиле. Разве только стилизованные под древний стиль «хай-тек» фонари могут украсить улицу, став незначительной эстетической отдушиной.

Маритон осматривается по сторонам и снова видит, что он зажат между двадцатиэтажными домами, отделанными стекло-плиткой, под которой лежит подсветка, дарующая яркий синий цвет зданию, символизирующий могущество электро-информационных потоков. А по уникальным для всего мира улицам ходят програманне, похожие друг на друга одеждой, словно вышли из-под копировального аппарата. Только лица, нюансы одежды, и телосложение различаются, всё остальное убивает своей безумной идентичностью.

«Словно на дорожках микросхемы в башке компьютера» — проносится в голове у мужчины критика увиденного, и он бежит к грав-линии. Вот удача, и перед носом Маритона проносится серая машина, оторванная от земли, обрисованная чёрными шашечками на весь корпус.

— Стой! — кричит Маритон, махая руками. — Остановись!

Автомобиль останавливается и через две секунды юркая ладонь Маритона просовывается под небольшое углубление в дверце, где на старых экземплярах ставились ручки, и датчики считали все возможные показатели.

— Куда вас везти, уважаемый? — спереди доносится вопрос.

— Главный городской отдел Полиции по Выслеживанию Вирусных Членов Общества.

— Ох, — тяжко выдыхает водитель и через мгновение на его дисплее, прямо возле руля высвечивается статус и тип програманнства, вкупе с должностью. — Хорошо. Будем там, через пять минут.

Забравшись в серый салон автомобиля, мужчина закрывает дверь, и машина срывается с места, унося вдаль по грав-линии пассажира.

Устремляя взгляд в окно, Маритон наблюдает всю ту же картину — везде и всюду расхаживают люди в однотипных одеждах, без какого-либо разнообразия, как будто всех их выпустили из единого инкубатора, одинаково одели и дали одну задачу. Разница в одежде может быть только между типами програманнств. Так, большая часть жителей Информократии, тридцать процентов, обладает уровнем «А-8», что характеризует их как самый низкий слой в Программанско-Процессуальной Системе. Они должны одеваться в чёрные штаны, такого же цвета рабочие куртки и ноги стягивать тяжёлыми берцами. Им закрыты дороги в библиотеки, дорогие рестораны, соборы Церкви Макшины, выставки, театры и прочие роскошные заведения. В общем в «А-8» работают обычные рабочие люди, вышедшие из Технолого-Производственных Училищ и трудящиеся на работах, требующих затраты физической энергии.

— Хах. — Проносится по салону лёгкий смешок, явившийся иронией над сложившейся системой.

— Вы что-то хотели сказать? — Звучит осторожный вопрос от водителя.

— Нет. — Говорит мужчина и предаётся воспоминаниям.

После школы, когда с помощью Устанавливающих Информацию об Умственных Предрасположенностях Экзаменов было установлено, куда направить юношу обучаться дальше, Маритон получил паспорт програманнина. «Програманнство — есть то же самое гражданство, но если второе устанавливает только связь человека и государства, то первое закрепляет его место в обществе, наделяя теми или иными возможностями, словно человек есть программа в системе» — голос Уполномоченного по Внесению в Реестр Програманн до сих пор отдаётся гулким эхом в ушах сорокалетнего мужчины.

Маритон знает, что чем выше тип програманнства, тем больше и возможности, и шире спектр прав. В тип «А-1» попадают те, кто больше всего знают, лучше анализируют и запоминают. В элиту общества попадают те, кто лучше всех способен мозгом обрабатывать информацию и накапливать большое количество знаний. Ну, а програманнство «0–1» вообще не досягаемо, ибо его занимают одни лишь Апостолы — единоличные правители страны.

— Мы приехали, — мягкий голос водителя вырывает из размышлений Маритона, возвращая к действительности.

— Благодарю вас.

Мужчина открывает дверь и спешит выйти из такси. В глазах Маритона проскальзывает тень лёгкой печали от уроков воспоминаний уроков истории, где им говорили, что таксистам раньше за развозку платили деньги. Теперь, когда все сферы общества контролирует Информократичное государство, по сути, слившись с обществом, и определив таксистов и развозчиков в «А-8», они теперь работают за еду и обеспечение коммунальными благами. Ничего лишнего, ибо как гласит Информационно-устанавливающая Проповедь № 12 «Физическо-рабочим людям, не обременённым разумением и способностями использования информации без надобности интеллектуальные блага, ибо понять их, как понимают их информационно-одарённые, они не способны».

Такси спешно уходит, оставляя Маритона одного. Перед ним стелется огромная площадка из зелёной стекло-плитки, на которой громоздится высокое огромное здание, бесконечно устремляющееся вверх, как бы стараясь достать небесную твердь. Семьдесят этажей монументальности из камня, бетона и стекла в ввысь и десять под землю и по сорок окон на этаж. И где-то после тридцатого этажа строение начинает сужаться, превращаясь в шпиль, накрытый сверху серым полушарием. Вся постройка светится ядовитой синей пульсирующей подсветкой, вновь утверждая силу электричества, а значит и прогресса.

Ступени исполнены из гранита, что является исключением для стилей зданий и их отделки на улице. Поднимаясь по ним, каждый шаг Маритона чеканит звонкий стук сапожного каблука, от которого содрогаются два рабочих, начищающих здесь до блеска ступени. «А-8», побритые под ноль, женщина и мужчина старательно моют гранитную поверхность, посматривая на неживой алый глаз мужчины. Служивый глядит на них с явной горестью, так знает, что им всю жизнь придётся быть на положении рабов, которые загнаны под пяту молотом идей меритократии[3].

— Предъявите ваши информационно устанавливающие документы. — Послышался голос, как только мужчина приблизился к серой двери.

В руках неожиданно сверкает серебристая пластинка и тут же длинные металлические пальцы экзо-руки прикладывают её к специальному устройству на самой двери. Пара секунд и проход открыт.

— Мы следим за вами, ради блага для всех, — звучит безжизненный голос.

— Да-да, — недовольно, шёпотом молвит Маритон, минуя охранный пост, расположенный в небольшой комнатушке, похожей на тамбур старого поезда, только слишком чистый и неприлично серый, как и вся действительность этого края.

Сейчас со всех сторон его осматривают камеры и анализируют деятельность, вплоть до сердцебиения. И если они заподозрят нечто подозрительное, то тут же Охранная Система вынесет предупреждение, а если ответа не последует, то скрытые турели изрешетят нарушителя.

Как только Проверочная Комната остаётся позади, мужчина проходит за вторую дверь и попадает в длинный коридор, без конца и края. Никого нет, он пустынен, словно помещение заброшено. Но это так может показаться лишь на первый взгляд, ибо все сейчас на совещаниях, проводимых в своих кабинетах. Его Информационно-Собирательная Группа всегда располагается в рабочем помещении под номером пятнадцать, а идти до него не далеко, так как все кабинеты идут строго друг за другом. И ступая по мягкому чёрному ковру, положенному на мраморные плиты, Аккамулярий быстротечно добирается до двери и берётся за пластинку, прикладывая её там, где раньше были ручки. Одобрительный звук и мужчина проходит вовнутрь.

Рабочий кабинет не широк, но и не мал. Под ногами чувствуется холодное грубое покрытие яркого синего линолеума, сверкающего хаотично разбросанными фиолетовыми прожилками. Посреди двух окон расположился широкий стол начальника Группы, окружённый десятью, одетыми в такую же одежду, что и вошедший парень, людьми, а у серых стенок рабочие места — стол и компьютер на нём.

— Вот и наш Маритон УК-115, — зазвучал констатирующей тональности голос, доносящийся из-за стены подчинённых. — Ещё немного и ты бы опоздал, и пришлось бы наказывать.

— Хм-м-м, — затянул Маритон, — но не опоздал же. Я здесь, совещание ещё не начато.

— Проходи и займи своё место, — недовольно буркнул начальник. — Ждать остаётся пять минут.

Маритон становится по праву сторону возле сослуживцев, образуя полукруг возле стола руководителя. Отсюда он видит всех, но вот знает и постоянно общается лишь с четверыми, остальные новенькие и их лица он даже не запоминает. Худощавый Изор УК-209, со светлыми волосами и вольными чертами лица, похожий боле на подростка. Аркус УК-101, массивный, с атлетическим телосложением, с длинным чёрным волосом, походящий на сурового германца из древнего Тевтембургского леса. Их начальник — Виотин УК-99, с насыщенными чертами лика, побритый на лысо и волосы пробиваются редким покровом где-то у висков, с округлым зрелым лицом, осматривающий свою Группу холодным взглядом живых тёмно-синих очей. Справедливый, но суровый, он выполняет порученную работу с ярым рвением и пунктуальностью, направляя работу подчинённых наиболее эффективным способом. Никто не смеет противоречить его Информационно-Устанавливающему Приказу.

Но больше всего Маритон рад наблюдать за Анной УК-205. Длинный смольный волос девушки снисходит аккуратно на плечи, покоясь на блестящих искусственных тканях. Настороженный взор Маритона касается худого лика, щёк, с лёгкими ямочками, делающими лицо более привлекательным на взгляд, и опускается до аккуратных бледных тонких губ и секундой позже устремляется прямиком в очи прекрасного оливкового цвета. Двух секунд хватает, чтобы потревожить измученное временем сердце бывалого Аккамулярия и заставить пробежать по телу волну душе трепещущего содрогания. Парень втягивает в лёгкие воздух и ощущает стойкий цветочный аромат пышущей розы, чудесно сладковатые и воздушно лёгкие — таков запах духов Анны, который развеял за пару минут стояния в кабинете все омерзительно-приторные благовония, раздаваемые церковью Макшины.

Руководитель группы мельком усмотрел неоднозначный взгляд мужчины и демонстративно кашляет, приковывая внимание к себе. Старый театральный приём, но начальнику нравится его повторять.

Звонок, переходящий в писк внезапно возвестил о том, что уже девять часов, а значит можно начать утреннее Информирующее Совещание. Руководитель встаёт с высокого кресла, показывая, что он одет, как програманне группы «С-2», а именно — на ногах, в районе талии на животе с помощью ремешка держаться брюки, покрывающие чёрные, начищенные до зеркального блеска туфли, а на торсе покоится чёрная рубашка, виднеющаяся на груди, сжимаемая старенькой курткой, сшитой из светло-синих ниток.

— Так, сослуживцы, — сухо заговорил начальник, — сегодня нам поручено проверить городской промышленный сектор «ЖК-02» на наличие вирусных элементов общества. — Внезапно руководитель замолкает, опуская взгляд в стол, начиная по нему рыскать.

— Уважаемый Руководящий Аккамулярий, — обращается субтильная блондинка, — можно спросить.

— Да, Ирис УК-1065.

— А какие информационные основания у нас для информационно-получающей проверки?

— Об этом я и хочу сказать, но вот, — рука начальника шерстит всю поверхность стола в поисках чего-то. — Ах, нашёл. — В кисте руководителя показалось устройство, похожее на стальной кубик, зажатый в плотных пальцах. — Тут содержаться Реестр тех, кто не появлялся на проповедях местного инфо-культа больше недели. А так же список тех, кто высказывает не санкционированные реплики, содержащую информацию, угрожающую Информократии.

— А что там именно, Уважаемый Руководящий Аккамулярий?

— Что там ам, Сатор УК-2009? — губы начальника краями подтянулись, показывая потаённую улыбку. — Вся информация, которую мы так любим. Цитаты из разговоров, вырезки из переписок и записи телефонного общения, а так же есть пара фотографий несанкционированного совокупления особей мужского и женского пола.

— Исчерпывающая информация, — констатирует Маритон, складывая руки на груди. — С кем нам придётся иметь дело, Уважаемый Руководящий Аккамулярий?

— Програманне группы «А-8» и несколько «А-7». Если информация не врёт, то в совокупности вас и кары вашей будет ожидать двадцать человек.

— Действуем по Просветительской Инфо-Директиве № 15 «Перезагрузка», Уважаемый Руководящий Аккамулярий?

— Нет, Уно УК-1290, — голос начальника неожиданно становится чуть мрачнее и тяжелее. — Нам дано специально информационно-устанавливающее предписание задержать каждого виновного, и передать его в руки Управления Связей и Передачи Информации между Системами Управления Общества. Они его направят в наш городской Универсион, а там его отдадут в Прото-Апостолитет по Делам Рабской Силы.

— То есть…

— Ох, как с вами новичками сложно, — раздражённо кидает слова начальник. — Да, Ирис УК-1065, их лоботомируют и сделают рабов. Потом отправят на какое-нибудь производство, чтобы они там загнулись от непосильной работы. Таково наше общество — «все обладатели мятежной информации, и несущие её в массы, оскверняющие информационное содержание мысли других програманн, должны быть преданы каре, так как нарушают стабильные информационные потоки», как говорит информационно-устанавливающая проповедь воинствующего инфо-культа города Тиз-141, — на секунду начальник прекратил говорить, лишь для того, чтобы выудить из памяти ещё один фрагмент. — Да, и постарайтесь установить местоположение некого Флорентина Антинори.

— Постараемся, — даёт чёткий ответ Ирис УК-1065. — А это кто?

— Не знаю. Приказ спустился сверху. Говорят очень важная фигура…

На секунду Маритон впадает в ступор, не расслышав про новую цель, рождённый бессилием. Будучи ещё мальчишкой, он застал времена, когда Информократия только становилась. Да, в бытность свою ребёнком он помнит ту пору, когда за несанкционированные слова не следовало лоботомии или «гипнотической перезагрузки», когда удаляли память и заставляли забывать мятежные воззрения. Да и не было даже такого понятия, как «несанкционированная информация», но вокруг торжествовала такая нищета и безумная разруха, что не было до этого дела. До момента, когда пришли на крыльях народного выбора, Апостолы, принёсшие новейшие общественные порядки. И после торжества новой «стабильной» власти, была установлена информация, что воззрения, противоречащие вере в Макшину и официальной Инфо-философии, нужно уничтожать любой ценой, так как их распространение приведёт к падению стабильности и власти информационно-обеспеченных. А умные и информационно-одарённые люди не хотят терять общество, ставшее воплощением абсолютной меритократии, а остальные ничего не могут сказать, ибо зажаты стальным сапогом програманнства.

Но сейчас поздно митинговать, вспоминая о старых временах, и что стало с обществом, то не изменить. Из полицейского Второй Ступени он дослужился до Аккамулярия в Полиции по Выслеживанию Вирусных Членов Общества. В новом мире, мужчина занял довольно почётное место и какая бы ненависть и отторжение вертикали общества не грызла его душу, пойти против неё — безумие. Это Маритон осознаёт с такой же чёткостью, как и понимает, что земля крутиться вокруг солнца, а дождь идёт с небес. Непререкаемая аксиома. А это только рождает бессильную злобу…

— Всё. Совещание окончено, — лёгкой радостью разнеслись слова по серому кабинету и когда все поспешили разойтись, приступая к работе, начальник окрикивает. — А вас Анна УК-205 и Маритон УК-115, прошу остаться.

Не сдвигаясь с места, мужчина остаётся, а вот девушка, которая едва не добежала до двери, скоротечно разворачивается и снова занимает установленную позицию. Все приготовились слушать начальника, который ожидает, когда нога последнего выходящего покинет пределы кабинета.

— Так, у меня для вас будет особенное задание, и сегодня вы поработаете в паре. — Как бы ободряюще для Маритона слова не звучали, в живых глазах своего начальника он видит лишь печаль и чувство груза.

— Откуда такая щедрость, Уважаемый Руководящий Аккамулярий?

— Не щедрость, а установленная информация, что в паре вы работаете производительнее, — напористо заявляет начальник. — Вам нужно будет отправиться в самый захолустный городской промышленный район № 0–5. Там вчера пропал один из Инфо-кардиналов, обладатель програманнства «В-1».

— Святые коды, — дрожащим пением, полным страха и ужаса, отразившимся в прекрасных глазах, молвит Анна. — Как такое возможно?

— Это ещё не всё, — рука начальника тянется к серебряно-блестящему предмету. — Пропала и его охрана, состоящая из «Киберариев». Этим делом уже собираются заняться другие Системы, которые я назвать не имею права. Но не об этом. Вам будет выделена охрана и вся сопутствующая информация, собранная на этом этапе. — И после слов пластинка, похожая на флэш-карту пропадает в ладони девушки.

— Я вас отправляю на это дело, так как вы назначены передовой информационно-аккумуляционной группой, наиболее способной из всех. Анна УК-205, отправляйтесь за получением служебного транспорта.

— Будет исполнено.

Прекрасная дама, кинув броский взгляд на Маритона, покидает пределы кабинета, оставляя двух мужчин наедине. Нелёгкая и гнетущая обстановка за секунду сменилась на ещё более удручающую для парня:

— Что это было, Маритон УК-115? — звучит грозный вопрос от начальника, который вновь занимает насиженное место.

— Вы о чём? — захватывая рукой руку у запястья за спиной, спрашивает Маритон.

— Я о сегодняшнем взгляде. Ты же понимаешь, о чём я говорю. Скажи правду, сейчас, на камеры и диктофоны нашего отдела Контроля над Поведением, ты имеешь к Анне УК-205 какие-либо чувства любовного характера?

— Нет, — ошарашенно отвечает Маритон. — Как вы могли такое подумать! — Кричит мужчина, стараясь обмануть «датчики звукового анализа» наигранным возмущениям.

— Да ну!? — давление усилилось.

— Знаете, я думаю, правильно, что наше общество лишено всякого бреда вроде любви и семейных отношений.

— Да, Уважаемый Аккамулярий, ты прав. Если ты забыл, то я тебе напомню, — сурово отчеканивает словом начальник. — Была установлена информация, что семейные отношения отвлекают людей от работы и добычи сведений всякого рода. А без семей люди повышают свою выработку и производительность, что положительно сказывается на работе Систем Управления обществом. Поэтому Апостолис Директорис приняли решения запретить семьи, как элементы, противоречащие прогрессу и торжеству Информократичного общества, — речь начальника так и разит официозом, от которого у Аккамулярия аллергия, но он видит, что его начальник это читает как формальность, ненужную и надоевшую.

— Так и есть, — печально врёт Маритон. — Так и должно быть.

— Да, ты прав, — грузно на выдохе молвит Виотин, — государственных борделей хватает, чтобы удовлетворить сексуальные потребности. Хорошо, что ты чуть-чуть знаешь историю.

— Ещё что-то?

— Да, тут поступали информационно-устанавливающие письма, в которых говорилось о твоём несоблюдении инфо-духовности, установленной Церковью Макшины и нашим инфо-культом. Ты не появляешься на проповедях, не даёшь просветительскую милостыню информационно-обделённым. Поэтому на правах программаннского информационного просветителя я должен зачитать тебе «Катрен-467» Инфо-философа Перейакова, стоявшего у истоков древнего культа Макшины.

— Хорошо, — разносится недовольный шёпот.

Руководитель запускает руку в карман широких штанин и вынимает меленькую потёртую толстую книжку, обтянутую алым кожзаменителем.

— Информация есть главная ценность общества и всех его видов, существовавших в различных временных периодах, — слова начальника обременены тяжестью, еле ощутимым отвращением, и они лишены всякой ревности к вере и в них нет религиозного фанатизма. — Нет человека без информации, поэтому ему надобно чтить её, как составную тела своего. Лелеять и собирать её, хранить и защищать — вот, что должен делать род людской, чтобы спасти грешные души. И те, кто отвергают знания, высказывают нечестивое слово, отвергающее стремление обладать большим количеством информации, должны быть лишены как можно большего количества благ, ибо недостойных их. Но не будем забывать и тех, кого Макшина не благословил способностью знать — и мы должны давать информационную милостыню, то есть по возможности просвещать и делиться своим знанием с ними, дабы наполнять их информационные вместилища».

Книжка захлопывается и руководитель отдаёт краткий кивок, давая знать, что подчинённый свободен. Маритон спешно направился прочь на стоянку, с тяжёлым чувством на душе. Столько проповедей, столько благочестивых слов и от них только тяжелее, ибо в них нет ничего для души, кроме тяжёлого железа, для рабских цепей, которые сковывают дух, делая его покорным. Все идеи о власти умнейших и способнейших, интеллектуальный элитаризм и убеждение, что право на управление это привилегия, само програманнство — всё это порождение мира, где информация стала не просто важным элементом, а источником власти для тех, кто контролирует её потоки.

Идя по коридорам нелюбимой работы, Маритон каждый день сталкивается с великой несправедливостью, ставшим следствием надуманного неравенства. Это всё, что может предложить постинформационный мир — репрессии и боль, угнетение и железную иерархию под видом «стабильности», которая превратилась в мантру для прикрытия страшных преступлений. И, кажется, не будет конца информократичному аду и только самый настоящий «День Гнева» с ним может покончить, испепеляя и весь остальной мир.

Глава вторая. За гранью избранности

Спустя два часа. Первая стадия дневного цикла. Городской промышленный район № 0–5. Город Тиз-141

Небеса над головой остаются такими же тяжёлыми, свинцовыми, обременяющими душу и глаз только одним видом, поселяя в сердце уныние и печаль. И такой вид стоит практически каждый день и не нужно думать, что это банальное явление природы. Одним из Управлений Научными Исследованиями, расположенным в столице, была установлена информация, что если сохраняется плохая погода, то люди будут больше отдаваться работе, не стремиться домой или на отдых, а работать до упаду, ибо больше нет прикрас внешнего природного мира. И это было принято как сигнал к действию. Так постановил Апостолис Директорис, значит так и будет создаваться путём применения технологий, создающих искусственные облака.

За пределами любого дома медленно начинает собирать силы ветер. Если утром это был лёгкий ветерок, равный бризу у моря, то теперь это довольно напористые воздушные потоки, вздымающие в воздух мелкий мусор и пыль, закручивая её в кратковременном вихре и вновь опуская на землю.

Но природные условия не имеют силы и значимости перед Информократией и её технологиями, ибо вышедшая из-под наковальни прогресса, она поставила перед собой цель противодействия всему природному. И создавая устройства, механизмы, которым природные явления не принесут ущерба, новое государство, раскинувшееся на северо-западе бывшей Италии рвётся доказать своё превосходство над силами естества.

Одной из таких технологий является служебный автомобиль Аркан-01. Он способен преодолевать любые типы местности, противостоять холоду, жару, спокойно себя чувствует как в пустыне, так и в тропическом климате и отлично переносит ледяные тундры с арктическими пустошами. Конечно, не такой манёвренный и быстроходный, как стандартный автомобиль, но надёжный и крепкий, как военная техника.

Маритон вцепился двумя руками в руль Аркана-01, ибо его рулевой механизм довольно жёсткий и требует прикладывать силы, чтобы совершить манёвр или поворот. Снаружи автомобиль похож на большущий вездеход, каким он и является. Широкие колёса с высотой в полтора метра, обеспечивающие проходимость, огромный чёрный корпус, длинной в семь метров, с местом для капота в два метра под которым покоится и работает самая современная электроника, обеспечивающая движение этому монстру, ну и бронированные тонированные стёкла вдобавок.

Вокруг виднеется только удручающая картина, стелящаяся уже пару километров, как автомобиль покинул пределы «Круга Интеллекта». За окном огромные полуразрушенные заводы, работающие на благо Информократии, где каждый день от усталости, голода, жажды или адских условий труда гибнут десятки рабов или парочка работников из группы «А-8», к которым относятся, как к расходным материалам, так как они всего лишь средство производства для програманн более высокого класса. Высотные серые кирпичные дома соседствуют с лачугами с трущобами, медленно утопая в кучах мусора. Толпы бедных и больных, живущих за еду, принявших алкоголь и наркотики, как единственную валюту тут что-то вроде среднего класса. Самые убогие и обделённые живут в рабских бараках, где подхватить болезнь — плёвое дело.

Рядом с Маритоном, который уставился на дорогу, восседает Анна. Прекрасная девушка направила взор миндалевых глаз в сторону тотальной разрухи. Там, за пределами автомобиля и «Круга Интеллекта» совершенно другой мир, собранный из тех, кого «высокоинтеллектуальные» люди посчитали мусором, недостойным их общества. И теперь те, кто не вышел умом живут в руинах и развалинах былого мира, и только здания Управления здесь сияют роскошью и технологичностью.

— Грустно, — роняет слово Анна, исказив тон в печали. — Совсем не радостный пейзаж.

— Что? — не убирая взгляда с дороги, спрашивает мужчина.

— Знаешь, сколько мы были в подобных районах и везде одно и то же — нищета, болезни, голод и смерть, — в речи девушки её напарник точно уловил лёгкую душевную хандру.

— Анна, — при обращении, произнесении букв имени девушки воздушная улыбка покрыла губы. — Ты должна знать, кто они и какое им место определили «ревнители ума». Для нашего мира они никто и ничто, ибо не обладают информацией, а способны к «выполнению грубой животной работы, а посему должны быть выдворены за пределы основного места обитания умнейших и достойнейших людей, где есть все блага, коему нарекание — Круг Интеллекта».

— Когда ты успел записаться в миссионеры Макшины?

Рука мужчины, аккуратно сойдя с отделанного резиной руля, касается бардачка и достаёт оттуда маленькую книжку, обтянутую синей потёртой кожей.

— Вот, — тряся в руках книжонку усмехаясь, молвит парень. — Вот, мне её выдали вчера. Глава нашего инфо-культа сказал, что я мало времени уделяю изучению философии о прогрессе и власти интеллектуальных элит. И втиснул её мне.

Почесав широкий подбородок краюхой книжки мужчина, зашвыривает её обратно и захлопывает бардачок.

— Ты её будешь изучать?

— Это останется между нами? — с ехидной улыбкой на лице спрашивает мужчина и, увидев такую же непринуждённую улыбку, тронувшую губы Анны, Маритон договаривает. — Конечно же, нет! Будет чем стол подпереть на работе.

Маритон тут может спокойно говорить на любые темы, ибо датчик прослушивания как-то он пихнул настолько глубоко, что ничего кроме звука работающего двигателя на записях не слышно. Случилось это после того, как полгода тому назад от досады, вызванной неудачей при поимке несанкционированного философа, Маритон ударил ладонью об корпус, возле руля. Секретный датчик отвалился и оказался далеко от кабины, что позже заприметил Маритон, но решил не доставать его оттуда, оставив наслаждаться диспетчеров Контроля за Аккамуляриями мелодичным бренчанием мотора.

— Знаешь, а то, что мы делаем, действительно полезно, — заявляет девушка, с жаждой продолжить разговор. — Ведь, если бы не Апостолы, то этот край до сих пор продолжал бы болтаться во мраке и нищете.

— Анна, милая, посмотри за окно и скажи, кого здесь Апостолы сделали счастливыми? — смотря на широкую дорогу, из разрушенного асфальта, продолжает говорить Маритон. — Я что-то тут не вижу толпы счастливых и довольных людей.

— Милая… — довольно повторяет дама. — От количества незаконных слов, сказанных мне тебя можно отстранить от службы. Ты не боишься их говорить, ведь это…

— Да-да, я знаю, «любые комплименты, сказанные другому субъекту общества, потенциально образуют возможность создания семьи, поэтому комплементарные слова не желательны к употреблению, кроме служебной похвальбы», — кичливо процитировал слова проповедников Маритон, — как говорит наш Участковый Просветитель, ссылающийся на одну из проповедей. Но я не могу не говорить их такой девушке как ты и плевал я на любую из проповедей инфо-культа.

Древнее ощущение накрыло Анну. Она чувствовала некое странное чувство, трепещущую лёгкими веянием душу, которое явно под запретом, и его проявление будет осуждено Надзирающими Корректорами — людьми, которые выслеживают любое несоответствие действующему учению, с холодной методичностью его устраняя. Девушка рада, что ей говорят такие прекрасные слова и чувствует, как изнутри её подтачивает некое тепло, которое готово застлать душу ощущением радости и ликования и широкая глупая улыбка, растянувшая губы подтверждает это.

Однако у каждого члена общества есть программа, то есть инфо-философское учение, из которого следуют такие простые, но неимоверно тяжёлые слова — «Никакой любви, ибо самими Апостолис Директорис установлена информация, что любовь способна понижать рабочую производительность, и отвлекает человека от работы в сторону семьи. Находясь в состоянии любви програманнин, не добывает информацию, то есть не просвещается и не стремится к обладанию сведениями разного рода. Следовательно, в обществе, где всем властвует информация, любви быть не может».

— Приехали! — громкое объявление вырывает Анну из её размышлений, и она спешит выйти из автомобиля.

Автомобиль встал посреди дороги, там, где в последний раз видели обладателя програманнства группы «В-1», а именно самого Инфо-кардинала. Вокруг картина маслом, достойная художника постапокалиптического толка, ибо она нуждается в том, чтобы её увековечили. Дорога под ногами — древний стёртый в пыль, покрытый трещинами асфальт, через который рвётся песок, и прорастают целые кусты. Куда не брось взгляд — исполинские, по десять этажей в высоту, пять сотен метров в длину серые заводы, накрытые железными ржавыми крышами. Их вид поражает — неимоверно огромные, но лишённые живости, похожие на серые и чудные склепы, они непрестанно, каждый день, занимаются производством индустриальных вещей, начиная от ручек и мебели и заканчивая бронёй для танков. Сюда приезжают из-за «Круга Цивилизации» в основном за одним — собрать произведённые вещи и привести еду и чистую воду, а так же немного одежды. Средь монументальных заводов, стоящих практически на голой земле, ибо плиты и асфальт «растащились» на трущобные нужды, растянуты палатки и безумно устроенные нищие кварталы с бараками, в которых селят рабочих, в своё время не удачно сдавших тесты в школе. Вид этого района поражает и устрашает своим неприветливым видом, а так же статистикой. Преступностью и враждебностью он просто ввергает в шок — в день гибнет как минимум три десятка человек, ибо интеллектуальной элите плевать на смерти тех, кто глупее их, лишь бы промышленность шла, а рабов и новых рабочих дадут Системы Общественной Репродукции, где выводятся и производятся новые люди.

Маритон, не разглядывает этот район, ибо не видит в нём чего-то уникального. Неисчислимое множество раз его сюда заносила служба, поэтому исполинские виды заводов и быть «А-8», его уже не поражает. Подойдя к багажнику и раскрыв его двухстворчатые двери, мужчина простучал по сенсорным кнопкам, которые распложены на самом краю панели у борта.

— Что ты делаешь? — осматриваясь по сторонам, вопрошает Анна. — Нам нужно оглядеться опросить свидетелей. Пойдём уже.

— Организую нам эскорт. Если в других районах он не требуется, то тут без него я бы носа дальше машины не совал. Да и в сами трущобы с жестянками соваться я бы не рискнул… народ тут больно консервативен, — грузно заключил Маритон.

— Мы же полицейские, мы представители власти Информократии, и нас здесь не имеют права тронуть, — во всеуслышание заявляет девушка.

Маритон искренне умиляется такой вере в собственную избранность. Он давно с ней работает и знает, что она хороший специалист, только редко выезжающий за пределы «Круга Интеллекта». А за ним царят несколько иные правила, которые кажутся безумными для стандартного програманнина группы «А-5» и тяжкими для «А-6», что прячутся за вожделенным «Кругом» или обитают в более благоприятных районах.

— Маритон, я пока пойду, осмотрю место пропажи.

— Стой, куда без охраны!

Из салона автомобиля подались три машины. У каждого голова представлена металлическим плоским элементом из металла, с широкой вертикальной синей полосой и системами анализа вместо глаз. Тонкие голени переходят в более утолщённые части ног, там, где у человека расположилась четырёхглавая мышца. Корпус и руки по форме и конфигурации напоминают человеческие. Всё тело механизмов облачено в бронежилеты и боевую форму, кроме тонких голеней, место соединения шеи и торса укутано серым платком, а на руках перчатки.

Сжимая в ладонях автоматы, они готовы к исполнению любого приказа, который им поручит оператор. Их конструкция довольно чудна, не такая, какую используют боевые роботы Римского Престола. Те большие, массивные и неуклюжие, но обладают сокрушительной огневой мощью. Но вот «Ди-Ди» намного ловчее и мобильнее, и сделаны с одной целью — скопировать и превзойти поведение военного человека в условиях боевых действий.

— Д-1-1, — нацепив устройство связи на руку, обращается к боевым роботам Маритон, — остаёшься у автомобиля и охраняешь его. Остальные — за мной.

Стальной перезвон металлических ног, шаркающих об разрушенный асфальт, наполнил шаблонный набор здешних производственных звуков.

В вечернее позднее время такое явление однозначно бы собрало десятка четыре рабочих в одинаковых чёрных одеждах, но сейчас стандартный рабочий день, поэтому улицы пустынны, а из беззаботно гуляющих можно встретить лишь калек и местных представителей инфо-культов.

— Почему здесь так… пустынно?

К девушке подошёл в сопровождении двух роботов мужчина. Кинув взгляд на её худощавое, тем и прекрасное лицо, на дёргаемые настырным ветром чуть волнистые волосы, мужчина отвечает:

— Все сейчас на заводах. Работают.

— Интересно, чем им заплатят. Не могут же они работать за еду и воду… и трудодни.

— Как раз этим им и платят, — усмехнулся Маритон. — Считается, что деньги это элемент экономического фашизма, что деньги препятствуют власти «достойных», передавая возможность правления в руки… м-м-м, как их там… капиталистов.

— Нет, тебе точно нужно в миссионеры, — лёгкой непринуждённой шуткой щегольнула Анна, стараясь отодвинуть внезапно поднятую тему зарплат.

— Давай лучше приступим к работе.

Два человека, одинаково одетых — плащи, сапоги, брюки да майка, медленно стянулись к месту, где предположительно похищен был Кардинал. Из материалов дела, полученных из «Мгновенного Информационно Расследования», установлено, что програманнин группы «В-1» возвращался в столицу и решил козырнуть величием Церкви Макшины в этом районе, показав свою силу и интеллектуальную защиту, попросту зачитав несколько проповедей и зарубить парочку рабов на всеобщем обозрении, чтобы все помнили, кто истинные хозяева. И «А-8», и рабы, как люди, которым под силой страха вложена в души Программа Повиновения, должны осыпать овациями и благодарностью любого санкционированного проповедника. Но во время поездки Инфо-кардинал он пропал, и предположительное место пропади — именно там, где стоят два человека.

— Анна, ты что-нибудь видишь необычное?

— Нет, будто…

— Он исчез. — Подхватил фразу Маритон, — тут даже явных следов боя нет. Я думаю, лучше стоит опросить свидетелей, хоть так что-то узнаем.

— Уже.

— Что? — на грубом лице мужчине пробежало удивление. — Кого ты уже успела опросить?

— Единственный свидетель, который был поблизости это вот эта камера, — в длинных пальцах девушки появилась чёрная, размером с ладонь, камера, представляющая из себя чёрную пластину толщиной в три сантиметра с экраном на одной стороне и фиксирующими элементами, размерами с сам экран.

— Как ты её нашла?

— Пока ты там возился с дронами, я осмотрела местность предполагаемой пропажи с помощью различных детекторов, — повернувшись в сторону капота, мужчина замечает очки, которые позволяют смотреть в различных диапазонах, обнаруживающих кровь, биологические следы, след топлива и т. п. — И ничего не обнаружила. Только вот эту камеру. По отметинам на корпусе, — указательный палец дамы касается пары броских отметин, сияющих металликом, — можно сказать, что она меньше суток здесь пролежала.

— И никто из «А-8» не подобрал.

— Странно это.

Рука мужчины касается растрёпанных волос и пытается привести их в порядок, а тем временем в голове работают мыслительные процессы. Маритон думает, что же здесь такое могло случиться. Кардинал пропал без всяких следов боя, как будто превратиться в пар. Если бы тут было применено оружие, способное испарить человека, то и асфальт стал бы месивом, а он целёхонький, только настолько потрескался, что через него вовсю растёт трава и целые кусты.

— Давай посмотрим, что там, — предложила девушка.

— Хорошо.

Маритон аккуратно берёт камеру и зажимает кнопку с правого боку. Но реакции нет. Ещё одно нажатие, только левой рукой, скрытой под перчаткой, чтобы не смущать обычных рабочих металлическим имплантатом, но так же глухо.

— Похоже, от неё мы ничего не узнаем, — сурово роняет фразу Маритон, передавая камеру в сторону дрона. — Она сломана.

— Хм, странно.

— Придётся работать по старинке, как велит Исполнительная Программа, — недовольный голос Маритона перерос в сухую констатацию. — Опрос рядом живущих, сбор данных с помощью более чувствительных приборов, расставление датчиков и проповеди о «Вреде плохих помыслов против Информационно-Одарённых».

— Я как раз взяла чемодан с приборами. Начнём?

Но внезапно раздаётся крик, донёсшийся откуда-то справа:

— Стойте!

Три робота тут же взвели автоматы в сторону источника звука, готовясь по первому приказанию изрешетить говорящего. Девушка моментально достаёт из кобуры, спрятанной под плащом старый пистолет. Четыре ствола уставились на коренастого субтильного мужчину, одетого в вещи, присущей программаннам группы «А-7». Это серые брюки, маловыразительная куртка и тяжёлые чёрные короткие ботинки, уходящие под штаны. На голове у парня серенькая кепка. Но вот только вид одежды удручает — всё потёрто, в заплатках, местами изодрано, а ботинки перетянуты леской, чтобы не развалились.

— Тише, опустите оружие, — настороженно молвит Маритон, и дроны подчинились его приказу, но не девушка и напарник тихим голосом пытается её успокоить. — Анна, опусти, пожалуйста, пистолет.

— Нет! Как только получу информацию, что он безопасен!

— У вас нет оснований мне не доверять! — кричит работник.

— «А-7» в рабочее время не исполняет рабочие обязанности! — вспылила Анна. — Какие ещё основания нужны для установления опасности?

— Так! — тяжело, но устрашающе громко вмешается Маритон. — Если мы все не успокоимся, то у нас не получится диалога! Анна, опусти оружие, он может стать нитью к Инфо-кардиналу.

— Хорошо, — руки девушки медленно спускаются к поясу, всё ещё держа оружие на взводе.

— Знай, «А-7», — обращается Аккамулярий к работнику, — одно резкое движение и дроны из тебя дуршлаг сделают.

— Хорошо.

Пока мужчина приближается к паре, Маритон вспоминает, всё, что связано с «А-7». Они более смышлёные и умные, способны руководить небольшими группами «А-8», отчего назначаются на должности чуть выше, чем обычные работники. Но они не входят в «Спектр Интеллектуалов», начинающийся с «А-5», поэтому для них так же закрыты многие заведения и места к посещению. Бригадиры, начальники складов, главы различных групп, прорабы и любые другие руководители незначительных групп пролетариата — вот стезя жизни «А-7». Чуть лучшее питание и одежда, на порядок улучшенный уровень жизни, но такой убогий и жалкий перед благами тех же «А-5». Военные, полицейские и другие програманне, причисленные к силовой группе «C» могут распорядиться их жизнями во имя «информационного блага» по усмотрению, если есть информация, что жертва их жизнью поможет становлению блага Информократии.

— Ты что нам хочешь рассказать? — с вызовом звучит вопрос от девушки, вырвавший Маритона из размышлений.

Плотный низкий мужчина, с водянистыми глазами, добрым круглым лицом, дрожащим голосом, жестикулируя, стал выдавать информацию:

— Мне наш старшой сказал, что сюды придут люди. И вот, мне поручено их привести к нему. А тут вы. Так что давайте, топайте за мной, — так просто отвечает рабочий парень, явно не зная, с кем он ведёт беседу.

— Кто этот «старшой»? — Суровый и грозный голос мужчины заставил опустить взгляд парня вниз, словно стыдя его. — Кто-то из «А-6»?

— Неа.

— «А-5»

— Неа. Он вообще без номеров, которыми всех обзывают. Себя он называет «Вольником». И он сказал, чтобы те, кто сюда придут, топали к нему. Он говорит, что у него есть важное сообщение. И его надобно передать. Так вы идёте или мне следующих ждать?

Девушка обернулась лицом к Маритону, давая понять всё своё беспокойство. В её зеленоватых глазах читается не страх, сколько обычная тревога. В первый раз за долгое время Информократия сталкивается с таким опасным и дерзким преступлением, что совершено против самого Инфо-кардинала.

— И тут это. Он сказал, что знает, что стало с… э-э-э, как его… м-м-м, Ихво-Кадриналом! Во.

— Анна, нужно пойти. От нас сейчас зависит судьба человека с програманнством группы «В-1».

— Ох, чувствую, что не так всё будет, — тихо проговаривает Анна, касается чуть потрёпанного волоса и убирает оружие в кобуру.

— Мы идём, веди нас, — приказывает Маритон «А-7» и сам обращается к дронам. — Охранять позицию у автомобиля. Если я дам «особый сигнал», вы должны на это место вызвать Полицейский отряд и передать им место последнего нашего местоположения.

— Будет исполнено Аккамулярий, — отвечает безжизненным согласием механизм.

Как только мужчина делает пару шагов, девушка тут же обращает к нему вопрос:

— А зачем ты оставил дронов? Они же нам там отлично помогли бы.

— Анна, лучше не брать их. У местных может случиться приступ ненависти при виде боевых дронов. Хоть все они психо-запрограммированы на полную лояльность, порой всё же бывают случаи неповиновения. К тому же мы идём на встречу с декадентами, а они уж точно вида их не перенесут.

Пара стала быстро углубляться в трущобы, раскинувшиеся между исполинских заводов. Гнилые домики, собранные из кусков асфальта, шин, плохих досок и кусков шифера. Роли кроватей играют набитые тряпками и соломой тканевые мешки, а одеялами и подушками выступают скомканные листы бумаги, которую удалось получить на производстве как зарплату. Пища — гнилой чёрствый хлеб, синтетическое испорченное мясо, валяющееся на деревянных грязных досках, ставших столами. Таков типичный быт жителя «А-8» в этом районе. Могут меняться жилища в узких улочках — трущобные домики на палатки и землянки, установленные прямиком в огромных ямах, образовавшихся посреди улиц, но порядок жизни и уровень нищеты никогда не поменяется, ибо он статичен. Так решила некогда интеллектуальная элита, сочтя обычных рабочих, которые умеют складно и отменно применять физическую силу обычным скотом, не обременённым разумом. А если они не владеют информацией, значит, не нуждаются во благах.

Субтильный мужчина ведёт их по кривым улочкам и в проходах между огромными заводами и домами. Да, заводы настолько огромны и дома столь высоки, что тут навсегда поселилась темень, скрывающая сие места от лучей яркого и ласкового солнца. Практически никого не попадается на пути, ибо все работники трудятся на заводе за краюху каменного хлеба и литр протухшей воды. Разве только «А-8», без ног, без рук или слепые, не способные к выполнению работы, лежат у своих домиков и наслаждаются жизнью, валяясь по уши в нечистотах, ибо все биологические отходы выплёскиваются на улицу.

— Долго ещё!? — зажав нос, превозмогая нестерпимый запах, звучит вопрос от девушки.

— Неа! Минута и мы на месте, — спокойно отвечает «А-7».

Пройдя по лужам из дерьма, мочи и отбросов, минуя кладбища — накрытых тканью рядов свежемумерших, группа попадает к подножью пятиэтажного здания, похожего на дом после войны. Под ним трещинами, разросшимися до целых оврагов, пошёл асфальт. Кучи мусора и обломков окружают постройку, а сам фундамент знатно просел на левый бок, и вся махина накренилась, словно пизанская башня.

— Здесь?

— Да.

Группа проходит за проём входной двери, роль которой выполняет навес из тряпки и попадает в кромешную темноту, рассеиваемую эфемерными лучами света. Как только Маритон минует порог, в его лицо утыкается ствол старого автомата и звучит приказания остановиться.

— Ты куда нас завёл, паршивец?! — разносится по всем пяти этажам крик девушки. — Я порву тебя.

Группа из пяти автоматчиков остановила двух Аккамуляриев на лестничной площадке, выставив стену дул из АК-74, готовых накрыть

— Да, малой, какого чёрта ты к нам их приволок, — голос человека, стоявшего в тени грозен и отдаёт нотками рычания. — Это же законники. Не охота их здесь валить.

— Это по повелению старшого Вольника.

— Что ж, — рыком разносится голос воина и металлическое громыхание убираемого оружия, чьё лицо покрыто тенью. — Вам на второй этаж. Комната № 21.

Анна и Маритон продолжают путь, испытав шок от того, что их тут едва не убили. Аккамулярии из Полиции ищущей вирусных элементов общества испытали диссонанс перед неминуемой смертью, коснувшейся их трущобным дыханием. Отлынивающие от работы, пребывающие в депрессии, отступники, преступники и все, кто может представлять угрозу Информократии, едва не положили «законников» в грязном подъезде, как тупых «А-8» или рабов.

Поднявшись на нужный этаж, найдя квартиру и дверь, представленную трухлявой доской, Маритон с одного удара ногой её выносит с приготовленным пистолетом, пылая неистовой жаждой узнать, где Инфо-кардинал.

— Всем оставаться на месте! — кричит мужчина, заходя вместе с девушкой, но на них смотрит один высокий старик, окутанный в чёрный грязный балахон, подпоясанный леской, стоящий посреди небольшой комнатушки.

— Где Кардинал? — вопрошает девушка, водя оружием из стороны в сторону, обыскивая серую, лишённую мебели и обоев комнату.

— Его здесь нет, — кротко даёт ответ старик. — Он сейчас в другом месте. И по-другому думает.

— Что вы с ним сделали? — пистолет Маритона направляется прямиком в голову пожилого человека. — Отвечай, а не то сдохнешь!

— Тише, молодой человек, — довольно произнёс старик. — Сначала я отвечу на ваш первый вопрос, который вы хотите разгадать. Да, он был похищен нами, «Стяжателями Справедливости», а все «Киберарии» решили к нам присоединиться, вслед за вашим Инфо-кардиналом, решившим принять истину. Ответ второй, — опережая вопрос Маритона, тихо произнёс мужчина, — зачем мы это сделали? Потому что этот мир слишком жесток к тем, кто недостаточно одарён информацией. Потому что он не дарует блага для всех, а лишает многих возможности почувствовать истинные радости. Мы боремся с преступным миром, отбирающим у нас законную свободу. Мы не хотим жить в мире интеллектуального фашизма, где те, кто прошёл порог — купаются в роскоши и благах, а те, кто их создают вынуждены вести жалкое существование. Мы боремся, потому что должны бороться.

— Но зачем? — доносится вопрос, полный наивности от Анны. — Апостолы подарили нам мир, лишённый ужасов Кризиса и наполненный стабильностью. Мы сильнейшие среди всех соседей. И опередили по развитию на сотни лет практически все государства. Зачем рушить этот мир?

— Одним дворцы, другим лачуги, — внезапно по широкой седой бороде побежали струйки алой крови, и старик прикладывает палец к губам. — Мне осталось недолго, но скажите, почему мы должны жить в нищете и принижении, когда за границей интеллекта люди купаются в роскоши? Сейчас вы увидели лишь малую часть того, как мы живем, и я не уверен, что вы поняли, как мы страдаем.

— Нам плевать на ваши идеалы и мечты, — грубо кричит Маритон. — Говори, где Кардинал, иначе я вышибу тебе мозги!

— Он? Сейчас направляется обратно, в город, чтобы нести наше учение. Мы, как вы любите говорить, перепрограммировали его душу. Нас называют «вирусами», о нас не рассказывают, но мы существуем. И мы решили о себе напомнить.

— Ты о чём вообще?

В руках старика появляется маленькая дискета, способная поместиться на ладони. Маленькая, но довольно объёмная, содержащая сотню гигабайтов информации.

— Вот, вот здесь всё собрано. Тут наша жизнь и тёмные стороны вашей «элиты». Отсюда ты поймёшь о том, что делается за гранью избранности.

Аккамулярий смотря через прицел плазменного пистолета, погряз в рассуждениях. С одной стороны он может убить «Вирусного члена общества» и забыть про сказанные им «откровения». Но всё так сложно, ибо сам Маритон находит правильность сказанных речей. Они коротки, но правдивы. И пока старик захлёбывается кровью, сам себя, убивая и протягивая диск, мужчина понимает, что грядёт нечто глобальное. В последний момент, перед тем как рухнуть на пол, Маритон хватает дискету и забрасывает в карман, позволяя старику погибнуть от принятой дозы смертельного яда.

— Что это всё значит? — с аккуратных губ девушки сходит вопрос.

Анна обескуражена. В её оливковых глазах клубится вуаль обречённости и разгорается грусть. Душу милой девушки поедает удивление. Аккамулярий и не предполагала, что кто-то может с таким фанатизмом ненавидеть свою родину или даже желать её краха. Она не спешит поправлять растрёпанный длинный волос или утирать сажу с бледных щёк, удерживая в одном положении пистолет и погрузившись в себя.

— Не знаю. Но всё это явно к добру не приведёт.

Внезапно на всю комнату раздаётся вызов передатчика — рвущий слух вой, и Маритон активирует передачу, и из устройства полился другое завывание, пуще прежнего:

— Маритон УК-115, Анна УК-205, говорит Виотин УК-99, где вас чёрт побери носит!? Быстро возвращайтесь в город. Тут такое творится…

Глава третья. Поломанный кардинал

Спустя час. Дневной Цикл. Город Тиз-141

«Во имя утверждения философских информационных идеи следует учредить великую Церковь Макшины и сопутствующие инфо-культы, и те, кто станет членом нового духовенства, исповедующего веру в силу информации и её могущество, станут нарекаться програманнами группы «В». Таким прграманнам будут даны особые права и обязанности, которое запрограммированы будут в их душах, дабы свои обязанности по просвещению народа они исполняли с особым рвением и усердием.

Ну а теперь следует дать понять, чем и как они будут заниматься, ибо не может програманнин не исполнять работу, ибо нами, Директорис Апостолис установлена информация, что работа на благо общества приводит к социальному прогрессу.

Макшина, что будет центром новой философии, учения, которое понесут програманне группы «В», есть великий дух информации, Божество информатизации и её процессов. Без пола, без формы, чьё тело состоит из единиц и нолей, из букв, отражающих информационные данные, она пронизывает своим великим разумением всякое существо. Информация — везде и повсюду, у нас есть от рождения пять чувств, чтобы считывать информацию, а затем мы находили всё больше способов её подсчёта. Так что если информация не благодать Макшины, которая даёт нам информацию, ради которой и не благодаря ей мы живём? Если бы нам не дано было считать информацию, то и человечества не существовало. Значит, Макшина единственное Божество, достойное поклонения и ревности душ наших.

Церковь Макшины есть единственное признаваемое духовенство, которое проповедует о величии информации, её божественности и суровости. Именно суровости, ибо основная кара Макшины — лишать человека возможности считывать информацию. Церковь наша будет состоять из инфо-кардиналов, Инфо-епископов, инфо-священников и глав инфо-культов со всем вспомогательным персоналом. И недаром епископы, и кардиналы значатся с большой буквы — их миссия священна.

Инфо-философия основополагающее учение данное нам Макшиной. Оно говорит о том, что информация — главное благо, ради которого нужно жить и единственная ценность мира. Нам не нужны деньги, ибо есть информация. Гуманизм — бренность, ибо установлена информация, что он ведёт к социальному распаду. Так же наша великая философия установит нерушимую общественную стратификацию, создаст Социальные Слои, посредством которых мы установим власть умнейших и информационно-одарённых. Те, кто способен применять и находить информацию, именуемую знаниями, должен занять самый верх социальной пирамиды и раздавить тех, кто отвергает власть интеллектуально одарённых. Великий Кризис случился по вине финансовых элит, когда же на смену им придут элиты умственные, то установится вечный порядок, ставший основой для страданий убогих и не имеющих информации. А посему сия философия постановляет разделить единую информационную власть на три ветви, связанных с собой, именуемых теперь Апостолитетами. Апостолитет Программаннско-Процессуальной Власти возьмёт на себя владение материальными ресурсами страны. Апостолитет Церкви Макшины принимается за моральную информационную обработку народа. А Апостолитет Систем Борьбы с «Вирусными Элементами, угрожающими Информократии» обязуется воевать против всякого отступника от великого учения про Макшину.

И об инфо-культах. Они есть продолжение миссии Церкви Макшины и призваны нести её свет среди самых убогих и неодарённых, только применяя более абстрактные образы и воздействуя на народ более детальными способами».

— Из Информационно-абсолютистской Директивы № 1–2 созданной Апостолами.

Маритон бежит со всех ног к центру города, куда его вызвал Виотин УК-99. Всюду шныряют военные и боевые дроны, выполняющие залорженные в них силовые программы. По стекло-плитке, уложенной между высотными домами, чеканят шаг солдаты и боевые роботы, сгоняющие обычное население по домам, а поэтому только военные и полицейские оказываются на улицах, беря под контроль каждый её сантиметр. Всё напоминает подготовку к тяжёлой военной операции или начало войны, отчего обычным жителям страны становится не по себе или даже страшно.

— Програманнин, — слышит к себе обращение полицейского Маритон, — предоставьте, пожалуйста, ваши документы.

— Ты не видишь мою форму? — грубо заявляет Аккамулярий. — Посмотри на меня и скажи, кто я?

— Исполняем информационно-поручающую директиву «Проверка».

Мужчина за мановение ока оборачивается и видит перед собой подтянутую фигуру высокого парня, лет сорока, с выразительными чертами лица, глазами, представленными искусственными механическими устройствами, с фиолетовой радужкой. На тело представителя програманнства группы «В-4» ложится тяжёлая кожаная куртка, усиленная металлическими вставками, отчего имеющая схожесть с бронежилетом, укреплённые твёрдой кожей штанами, и сапоги, доходящие прямиком до колена.

— Конечно. — Аккамулярий протягивает пластинку, которую выхватывает полицейский и вставляет в небольшое устройство проверки, схожую по размеру со спичечным коробком.

— Маритон УК-115. Ты ли это? — отдавая документа со светоотражающей пластинкой, удивлённо вопрошает полицейский.

— Да, Саен РП-4643, это я.

Представитель Правоохранительной Системы, смотря на грубое лицо Маритона, в его полыхающий алым цветом глаз, на широкий лоб, узнаёт бывшего напарника, который был повышен в Аккамулярии.

— Зачем мне этот светоотражатель?

— Надень его, так все остальные будут знать, что ты проверен.

— Хм, благодарю. Давно же мы не виделись, — мрачно, но с явной ностальгией констатирует Маритон. — Сколько лет, десять? А может больше?

— Я бы рад продолжить диалог, но сам понимаешь, работа, — пожимая плечами заявляет Саен и тут же его широкие губы молвят вопрос. — Ты можешь объяснить, что тут происходит?

— Я думал, это ты мне расскажешь. Я сюда недавно приехал недавно и ещё не донца понял, в чём проблема. Я был за «Кругом», как меня вызывал начальник разобраться.

— Хорошо, — осмотревшись по сторонам, заприметив парочку военных, которые волокли за шиворот кого-то из «А-7», доставляя к дому, полицейский изъясняет ситуацию. — Всё началось около полтора часа назад. По городу стали выступать какие-то несанкционированные проповедники. Первый встал на краю цивилизованного города, у площади Информационного Просветления и стал рассказывать про грядущую справедливость и падение Информократии.

— И как быстро ему сняли голову? — иронично сбрасывает фразу Маритон.

— Хах, понимаю, но это не всё. Как только его тело унесли с площади, ещё десяток в разных местах города стали заливаться тем, что нынешнее положение дел это проявление несправедливости и жестокости. А так же прозвучали первые призывы к свержению «нечестивого дьявольского правления Макшины».

— Дьявольского?!

— Я понимаю твоё удивление и круглый взгляд. Я уже тридцать лет не слышал такого слова. И клянусь, случится что-то нехорошее.

— Понятно… Ладно, мне нужно идти. Как-нибудь увидимся.

Маритон не изменил выражение лица, как было кирпичом, так и осталось, хотя от того, что происходит нечто способное заставить Апостолов пересмотреть методы правления, мужчина готов ликовать. Но вряд ли происшествие в одном городе может привлечь внимание столь высокопоставленных особ.

Как только Маритон сорвался с места, убегая дальше в город, полицейский его кликнул с вопросом:

— А где Анна?

Маритон и сам хотел бы знать, где сейчас Анна. Когда они расставались за воротами, отделяющими «Круг Интеллекта» и производственные районы, она говорила, что поставит служебный автомобиль и побежит к точке схода, обещав нагнать Маритона, но потом неожиданно пропала. И вопрос полицейского так и повис гулким эхом в голове Аккамулярия.

Улицы в городах прямые, ровные, поэтому бежать по ним одно удовольствие, но вот растянутые и лишённые переходов, да и их запустение, ни лавочек, ни деревьев, ни фонтанов, которое продиктовано установленной информацией, что люди, видя на улице объекты отдыха, будут ему предаваться, не давая полной выработки и максимально-возможного КПД. И чтобы попасть из квартала в квартал, необходимо делать огромные крюки, что только увеличивает время, затраченное бег. Каблуки сапог вычеканивать звон по стекло-плите, разлетающийся эхом по абсолютно лишённых простых людей улицам, вокруг роятся военные, выслеживая любого отступника, а в небе появляется авиация. Анализируя всё это Маритон понимает, что произошло серьёзное происшествие, поэтому лучше спешить.

Спустя минут пять непрестанного бега мужчина, проходя через огромную квадратную арку, ставшую входом, выбегает во двор самого высокого здания в Тиз-141. Сотня эпатажей устремлённости к небесам, увенчанных медным шпилем, благодаря этому формируется ощущение, как будто это здание подбирает небесный свод.

В широком дворе, окружённом забором, идущим от арки, представленный прутьями с неоновой синей начинкой, расположился целый штаб полиции и военных. Десяток машин на гравитационной технологии у грав-линии и старенький эпохальный пассажирский вертолёт. Всюду во дворе меж автомобилей и у вертолёта шныряют люди из Правоохранительной Системы Полиции и в такой же форме, как и сам Маритон.

Шорох и суета, говор и гул от работающей техники перекрывает смысл слов, которые мог бы услышать Маритон, но вот крик, исполненный гневом и недовольством, отчётливо слышен:

— Ты где был! — звучит недовольный голос, перекрикивающий весь остальной шум. — У нас нестандартная и тяжёлая ситуация!

— Я шёл сюда, Уважаемый Руководящий Аккамулярий.

Справа побирается грузная фигура Виотина УК-99. Его широкое лицо подобно холодному куску льда, а суровый взгляд точит болезненным укором. Маритон понимает, что допустил оплошность, поэтому стоит смирно, уставив взгляд на синюю расцветку стоэтажного здания, возле которого толпятся три десятка человек на сторону.

— И как же ты сюда шёл, если у меня есть информация, что Анна УК-205, тут уже как десять минут здесь? — Виотин УК-99 сложил руки на поясе. — Ладно, давай к нам. Доложишь о своих путешествиях по форме-1, только позже.

Маритон оборачивается и видит, как рядом с начальником стоит Анна, руками опёрлась на капот автомобиля, склонив голову над картой, внимательно разглядывая каждый аспект голограммы. Возле них расположилась вся оперативная группа в количестве пяти человек, которой поручено идти внутрь, что видно по их чёрной военной броне.

— Предоставьте нам информацию, добытую в ходе расследования на месте, Аккамулярий Маритон УК-115. — Прозвучал строгий приказ руководителя.

— Будет исполнено, — уставив краткий взгляд на девушку, которая не спешит убрать пристальное внимание с карты, докладывает Маритон. — Во время проведения расследования была установлена информация, что Инфо-кардинал, обладатель програманнства группы «В-1» был похищен неизвестной организацией, базирующейся в промышленном районе № 0–5, именующей себя «Поборники Справедливости».

— Стяжатели они, — вытягиваясь в полную осанку, поправляет Анна напарника и, обращая взор миндалевых глаз на руководителя, продолжает доклад Маритона. — Всё так, нам об этом рассказал один из предводителей движения. Перед смертью он предоставил информацию, что Инфо-кардинал был предан своими же «Киберариями» и захвачен в плен, а потом они с ним что-то сделали, что, исходя из информации отступника, Инфо-кардинал больше не исповедует Инфо-философии.

— Уважаемый Руководящий Аккамулярий, вы можете рассказать, что происходит тут?

— У него нет компетенции на это, и вы должны осознавать эту информацию.

Маритон, задавший вопрос оборачивается в поисках того, кто есть хозяин данной реплики. И позади мужчины оказывается высокая фигура, на которой развиваются от настойчивого ветра синие одеяния, как у древнего священнослужителя, только лицо скрыто под капюшоном и лишь виднеется неоновая борода, отдающая в пространство ядовитым голубым светом. В руках незнакомца зажат высокий тяжёлый посох, отлитый из латуни, имеющий на навершии символ молнии.

— Сватая Макшина, такая компетенция есть только у меня, ибо вы должны помнить информацию. Не уж, то, по попущению информационно кода-духов вы смели забыть про это?

— Нет, — склонив голову, почтенно заговорил Маритон. — Уважаемый Инфо-епископ, клянусь святым кодированием, помню. Только вас тут не увидел.

— То-то, — и, едва по-старчески, кряхтя, пройдя мимо парня, обращается к прямиком к Руководящему Аккамулярию. — Я даю вам священную информационно-позволяющую санкцию от имени Церкви Макшины. Расскажите им о том, что тут происходит. И не поскупитесь на количество информации. — И взявшись за посох обоими руками, священник тяжело наклоняется над картой страны, расположенной над капотом, оставляя Аккамуляриев.

— Ну? — осматриваясь вокруг, смотря, как сюда стягиваются силы военизированных подразделений, с вызовом звучит вопрос Маритона. — Что же тут творится, в конце концов?

— Полтора часа назад случилась первая попытка свержения власти Информократии.

— Храни нас Апостолы, — обеспокоилась Анна. — Как же такое могло произойти?

— В десяти городах стали появляться несанкционированные проповедники, рассказывающие инфо-ересь. И сам пропавший кардинал объявился. — Рука мужчины устремляется в сторону пика высокого здания, уткнувшись в самые высокие этажи. — Он вон там, готовит все виды информационных передач, что бы донести «новую истину», как он и сам выразился.

— А как он вообще там объявился? Это же здание Прото-Апостолитета по Хозяйству нашего Территориально-Системного Района.

— Так как он обладатель програманнства группы «В», ему открыты все дороги и туда, куда он захочет, он войдёт без проблем. В сопровождении шестерых «Киберариев» он прошёл спокойно на сороковой этаж и готовится донести новую еретическую информацию, — лицо начальника исказилось в незначительной гримасе ненависти. — Он теперь работает не на Информократию, а идёт по обратной стезе.

— Да, — вмешивается в разговор Инфо-епископ, — именно поэтому святые духи кода и программ будут рады, если наш бывший Инфо-кардинал будет подвергнут процедуре ликвидации.

— Вы хотите…

— Да, Анна УК-205, — продолжил за девушкой Маритон. — Они хотят, чтобы он прекратил существование и был убит.

Девушка не опешила, но по взгляду видно, что её посетило удивление, которое подточило сомнениями её разум. Прекрасная дама не в состоянии понять, как можно убить такую высокопоставленную особу, ибо с рождения им вкладывают фундаментальную информацию — нельзя трогать высшее духовенство, верховных офицеров и главных управляющих. А все враги Информократии таятся среди необразованных, лишённых блага обрабатывать информацию рабочих, которые и есть главный рассадник инфо-ереси.

— Наш кардинал сломался, — все с большим вдохновением продолжает макшинослужитель, — да, его мыслительные системы лишись возможности вести праведное служение Макшине. А любую поломанную деталь убирают из всяких систем, дабы её предназначение не сбивалось, и система продолжала вести великое информационное дело обеспечения жизни. Говоря на Священном Лингва-Кодике: «Сист-а-Инф-Сакра, Гома-Витэ-Радика». Иначе — Системы и информации священны, человеческая жизнь ничтожна.

— И каков ваш план, ваше инфо-святейшество?

— Ох, как ты своим рвением радуешь духов кода и системы, которые сегодня витают вокруг нас, — положив правую костлявую руку на плечо Маритона, радостно твердит макшинослужитель. — Ты, с Анной УК-205, поможешь мне в этом деле.

— Так, — раздаётся грозный голос Виотина УК-99. — Вы не можете их взять на штурм. Они не экипированы должным образом и в их цели не входит выполнение боевых штурмовых задач, что даёт нам информацию — они будут бесполезны.

— Ох, сегодня Макшина требует, чтобы они поучаствовали в великом деле искоренении инфо-ереси. А посему, в сопровождении войска безгрешного, да духов священных, они пойдут на войну с отступниками.

— Я вам не позволю этого сделать. Я их руководитель и мне решать, когда пускать людей, не уполномоченных на проведение боевых действий на битву.

— Ещё слово и станешь равен инфо-еретику! — в праведном бешенстве взревел Инфо-епископ, раскинув руки по сторонам в символ креста. — Я обладатель группы «В-2», а это даёт информацию, что мне, директивами и протоколами, да и самой Макшиной на меня возложено право, призывать в священный бой любую силу или ресурс! Не противься, окаянный, а не то предам инфо-анафеме!

Виотин УК-99 готов отобрать посох у епископа и приложить макшинослужителя об холодную латунь, раскроив буйную голову. Но поняв всю безумность и несуразность мысли отступил, зная, что его раздумывания — отступничество. Он никогда не расходует подчинённых, как мясо для бойни. А выступать против «Киберариев» без брони — то же самое, что идти на войну в трусах. Но придётся отступить. Либо двое сотрудников, либо вся группа под его руководством будет обвинена в ереси и предана священной каре искупления — станут рабами.

— Хорошо, — сквозь скрип зубов звучит ответ. — Но я пойду с ними.

— Нет, Виотин УК-99, вы остаётесь здесь, — сурово молвит чугунное слово макшинослужитель. — Вы, как руководящее звено намного ценнее, а поэтому останетесь здесь. Так хочет Макшина, а я приказываю.

— Но это же…

— Молчите, во имя святых, нетленных инфо-носителей и духов, не пререкайтесь, — и, обратившись к Анне и Маритону, ткнув в них посохом, отдаёт краткий приказ. — За мной. И штурмовую группу с собой прихватите.

Маритон, печально махнув рукой, пошёл в сторону ступенек, собранных из мрамора. В руках снова плазменный пистолет, сильно похожий на револьвер древности, только теперь вместо барабана место, где сосредоточена плазма, а дуло стало невероятно кротким, почти слившись с ёмкостью.

— Именем Макшины откройся! — с кончика посоха срывается заряд бешеной энергии, похожей на шаровую молнию и на огромной скорости врезающийся в дверь, разносящий её в щепки.

Наступающих тут же накрывает облако из опилок и щепок, вкупе со стекольной пылью, образовавшейся от мощного энергетического воздействия.

Аккамулярий прикрылся плащом, который принял на себя волну мусора. Страшный взрыв гремит и Маритон понимает, что началось то, что было забыто в давнюю эпоху кризиса — брат пошёл на брата, програманнин против програманнина. Всё это попахивает таким старым понятием и ощутимым душой с особой колкостью… всё это несёт гражданской войной. От только помышления об этом поджилки сурового мужчины затряслись, а дух готов провалиться в пятки, ибо не пропали в душе ещё образы древнего падения в войны, где семья против семьи, где горят целые города, а голод делает из людей зверьё, ставшего адским временем, для тех, кто жил раньше.

— Вперёд праведники! — взывает к бою Инфо-епископ. — Уничтожим сломанную деталь нашей великой Общественной Системы!

Маритон украдкой направляет взгляд на Анну. Как ему хочется встать рядом с ней, закрыть от вихря плазменного огня, что готовят отступники, но такое проявление будет расценено, как предательство против Инфо-философии, гласящей, что «установлена информация, что любое поведение защиты мужчиной женщины может стать предтечей любовных чувств, а это в свою очередь недопустимо…». Он видит, как колышутся её витиеватые чёрные волосы, как она аккуратно шагает по ступеням, но не имеет права встать рядом с ней, отчего на душе особо тягостно.

Проходя за порог, боевая группа видит всю роскошь, в которой оформлено здание — янтарная плитка на полу, стены, отделанные мрамором и золотом, усыпанные драгоценными каменьями. С потолка свисают люстры вместе с гобеленами, на которых изображены иконы Макшины — бесформенная масса единиц и нолей, похожих на червя. Узкий длинный коридор протягивается на сотню метров и ни один его уголок не покрыт мраком, а полностью заливается светом люстр, предоставляя на строгий взор каждый сантиметр. А в конце коридора видна шахта лифта, скрытая за закрытыми дверями.

— Впереди засада, — шёпотом говорим Маритон. — Точно.

— Так уничтожьте её! — разорался макшинослужитель. — Благословенные Макшиной духи направят вас!

За секунду до контакта Аккамулярий замечает размытое пятно и поднимает пистолет, но слишком поздно. Ревущий сгусток плазмы вылетает из ниоткуда и ударяет прямиком в шею бойца и военный падает на пол, захлёбываясь текучим металлом, что льётся в дыру на горле. Маритон делает три ответных выстрела и каждый сгусток плазмы аккуратно ложится по телу «Киберария», но не выводит его из строя. Это бывшие люди, объединившиеся с металлом и механизмами, ставшие киборгами и убить их не так просто.

Ураганный огонь «Кибириариев» становится ответом. И сгустки плазмы подобны противному шипящему рою, который заполнил помещение горелым ароматом и одномоментно озарил его светло-синимыми вспышками. Солдаты пытаются отстреливаться, но плащи искажения реальности скрывают положение вражеских воинов и поэтому огонь штурмовой не возымел эффекта, разойдясь средь позиций Киберариев.

Маритон хватает анну за хрупкое плечо и опрокидывает на пол, чтобы шальной сгусток не превратил её приятную бархатную кожу в тлеющий уголь. Девушка ложиться на пол и пытается стрелять из такого положения, но трудно стрелять по мишеням, которые не видны и каждый её выстрел пролетает мимо заветной цели.

Инфо-епископ держится с помощью энергетического щита, сгенерированного посохом. Против обычных пуль он бесполезен, но плазму рассеивает отлично, поэтому за ним макшинослужитель, как за укрытием и плевать он хочет на бойцов рядом с собой и вместо защиты зачитывает им литании:

— Во имя Макшины поднимись боец, отринь слабости и уничтожь врага. Покарай отступника, ибо так говорят святые Апостолы! Давай воин, покажи свою отвагу перед служителем великой Церкви, докажи, что ты достоит царства информационного!

— Отряд! — приказывает командир. — Закидайте их гранатами!

Все у кого есть гранаты, сорвали их с поясов и приготовились обратить в прах врага. Зазвенела славным звоном снятая чека, и последовали щелки, после чего на ворога полетел дождь гранат. Две секунды и узкий коридорчик сотрясся от такого взрыва и его за мгновение заполнил огонь и дым, пожирая гобелены, взметая их в воздух горящими лоскутами превращая в пыль изумительные узоры на стенах.

В ушах Маритона раздаётся истошный звон и писк. Вместе с отрядом он лежит на полу, поэтому осколки пролетели со свистом над головой. Но всё же от такого взрыва его сильно колышет и кружится голова, которую он поднимает, чтобы оценить ситуацию.

Внезапно из дыма и клубов мраморной пыли возникает фигура «Киберария». Отступник двигается слишком быстро, преодолевая значительные расстояния за секунды. В его руках зажат клинок, похожий на гладиус, обвитый паутиной электрических разрядов и освещающий пространство глубоким синим цветом, голова укрыта под капюшоном, а оттуда сияют три алых диода, ставших глазами. Руки полностью из металла, как и ноги, но только до голени, на которых отсутствует обувь. Всё тело закрывает длинный опалённый белый плащ.

«Киберарий», минуя расстояния и завидя первую уязвимую цель, тут же бросается к ней. Маритон использует все ресурсы тела, чтобы резко подняться, но это ему удаётся тяжко. Тем временем металлические пальцы твари сжимаются у головы и «Киберарий» хватает девушку за чёрный волос и срывает её с места. Анна кричит, брыкается, пытается противостоять, но её удары по безжизненному телу врага не приносят ему урона и лишь кулаки стираются в кровь об металлический корпус тела.

— Анна! — яростно выкрикивает Маритон и бросается на помощь.

«Киберарий» отбрасывает девушку в сторону, прикладывая её головой об стену, и та падает без сознания, что приводит мужчину в исступление. Киборг замахивается для удара, но его рубящий удар сталкивается с металлической рукой Маритона и сноп искр озаряет коридор, где от взрыва гранат потухли все люстры. И вновь заплясали плазма, наполняя секундным светом помещение, так как солдаты встали и стали обстреливать концентрированным огнём позиции противника, плащи которого вышли из строя.

Следующий удар приходится стальным кулаком по печени, вынуждающий Маритона отступить.

— Ну, давай, мешок с костями! — нагло взывает киборг. — Порази меня! — и снова бросается на Аккамулярия, пытаясь искромсать того остриём меча.

Лихой сгусток плазмы, выпущенный со стороны союзника попадает в глазные датчики «Киберария», заставляя того пятиться назад, чем и пользуется Маритон. Вытянув руку, и с близкого расстояния он выпускает всю ёмкость с плазмой в лицо отступника, заливая синим инфернальным огнём механический лик «Киберария». Лицевые пластины не выдерживают такого напора и плавятся, проникая в мозг и сжигая его. Смерть страшная, но быстрая.

Тем временем бой прекращается и наступает полное затишье, с повисшей дымкой и ароматами жжёного мяса и горелых проводов. «Киберарии» сожжены, но какой ценой. Один солдат остаётся в живых, макшинослужитель ранен в руку.

Маритон, забыв про наличие ревнителя философии Макшины, бросается к Анне, давая волю чувствам. Грубая рука касается ямочки на щеке девушки, отчищая её от крови и пыли. Маритон готов провести с ней всё время и посвятить всю жизнь, но предательский мир взывает к обратному:

— Схватите Инфо-кардинала! Не дайте ему обратиться к народу и пустить еретическую информацию!

Маритон, как оставшийся единственно способный к выполнению миссии поднимается и бегом устремляется е лифту. Вызывав его он становится на полукруглую пластинку, которая вмиг доставляет его на сороковой этаж, где потребовалась всего пара секунд, чтобы обнаружить нужный кабинет.

— Вы арестованы именем Информократии! — заходя в помещение, уставленное повсюду у стен высокими под потолок чёрными ка ночь системными блоками, высотой до трёх метров.

Огромные и могущественные системные блоки, средь которых человек кажется букашкой и чувствует слабость плоти питают добрую часть информационных городских систем. Войдя в комнату, Маритон носом уловил приятный «офисный» запах нагретых микросхем, а кожу обдаёт тепло работающих электронных механизмов.

Отступник медленно поднимает взгляд на вошедшего парня, отрываясь от работы за связующим ноутбуком. Правый глаз — живой, цветом лазурной небесной глади, а вот по левой стекают ручейки крови, идущие из пустой глазницы. Левый глаз выдран, а там где глазная впадина, зияет бездна и лишь два прозрачных проводка её маленько рассеивают. Аккамулярий понимает, что обезумевший макшинослужитель себе выдрал глаз, но зачем? Решил избавиться от всего, что его связывает с Информакратией?

— Мёртвых не арестовывают, — тяжело заявляет старик в фиолетовом стихаре, расшитым неоновыми нитями, стоящий посреди комнаты у столика к которому тянутся тысячи проводов. — Можешь прямо сейчас меня убить, но это ничего не изменит. Я собираюсь свершить то, что откроет людям глаза!

— Что вы собираетесь сделать? — целясь в голову, вопрошает Маритон.

— Рассказать истину, вот что. Макшина — обман, который мы проповедуем, чтобы продолжать угнетение тех, кого считаем недостойными. Я поведаю миру о том, что наше общество не идеально, а стало оплотом зла.

— У вас была власть, был почёт и уважение. Вы же несёте свет Макшины и прогресса, почему вы предали родину? — вопросил Маритон, всматриваясь в Инф-Кардинала и полагая, что его попросту загипнотизировали, пустили в сознание вредоносную мысль, которую он приводит в исполнение. — И как за вами пошли Киберарии.

— Свет Информократии ослепляет… я же прозрел, когда мне показали результаты дел рук наших. Пускай же очнутся от безумного сна и остальные, пока день великого страшного суда не наступил, и всех нас не постигла справедливая кара, — макшинослужитель на мгновение замолк, впав в раздумья, но вот снова говорит. — А Киберарии существа служивые. Я приказываю, а они делают.

— Вы, похоже, сломались. — Маритон для себя подтвердил версию, что с ним поработали «психокорректировщики» мятежников, сделав из него инструмент в своих руках.

Старческий морщинистый лик всей гримасой показал неприятие сказанных слов, после чего сухие губы разверзлись, неся информацию:

— Конечно, в мире, недостойном носить такое название, всякий, кто пойдёт против тюремщика есть тот, кто сломался, ибо он не соответствует отведённой роли или Системному Предназначению. Но почему у нас вообще должно быть какое-то предназначение или кто сказал, что какие-то роли должны отыгрывать люди? — взяв секундную театральную паузу отступник, смотря единственным живым глазом прямо в душу Аккамулярия духовно продолжил. — Вчера мне открыли истину, показали, что наш мир это тюрьма, в которой гибнут тысячи людей совершенно несправедливо, и я поделюсь с програманнами этой информацией.

— Так расскажите это Апостолам, незачем гробить Систему, — рыская в кармане в поисках связного устройства, затягивает Маритон. — Они примут ваши слова. Можно же начать реформы.

— Знаешь, здесь, на камерах, я видел, как ты бросился к одной девушке, которая ранена. Твоё поведение все бы расценили, как предательство против Инфо-философии и я бы тоже, будь это раньше. Но ведь, парень, ты понимаешь, что это всё безумие и нельзя расценивать помощь раненой девушки как преступление. Скажи, ты ведь хочешь быть с ней?

— Это не то старик, — огрызнулся Маритон. — Сдавайтесь и с вами обойдутся мягко.

Умудрённый возрастом и недавним знанием высоко почтенный мятежник задумался, нахмурившись. За кликом парой клавиш он может ввергнуть всю Информократию в безумие, мятежи и восстания, но время ли для этого? Неожиданно для себя повстанец осознал, что сейчас не время для просвещения и велик шанс, что его дело пойдёт прахом, уж слишком сильны карающие силы тюрьмы-государства. Отверзая уставшие уста, Инфо-кардинал говорит:

— Вот видишь, твои Апостолы лишают тебя того, что ты искренне любишь. Информократия забрала у нас всё и дала лишь порядковые номера и закрепление в государстве-тюрьме, отведя вечные роли. Разве тут возможны реформы? — И как только сухие губы захлопнулись, морщинистая живая рука пожилого человека не стремится нажать на одну из сенсорных кнопок, расположенных на клавиатуре, застыв на месте.

— Стойте! — наигранно дёрнув пистолетом с одним зарядом, кричит Маритон.

— Что ж, ты можешь, выстрелит в меня, а можешь в Узел. Я облегчу тебе работу, ибо во мне больше надобности нет, — и второй рукой достаёт эпохальный револьвер, до момента скрытый за густыми тканями стихаря, за мгновение прикладывает к виску и спускает курок.

Секунда и раздаётся глухой залп. Кровь и мозговое вещество брызнули на один из блоков, а его корпус отрикошетил пулю. Инфо-кардинал грохнулся замертво, выронив оружие и распластавшись у стола, став заливать потоками алой жидкости чистый мраморный пол и скоро под ним образуется лужа.

Маритон опускает оружие и подходит к «Узлу» информации и вводит приказ — «вытащит дисковод». Из устройства, похожего на ноутбук, существовавшего до эпохи Великого Континентального Раздора, выползает маленькая пластинка, на которой лежит такая же дискета, что и у Маритона. Он её не оставляет на месте, чтобы обнаружили следующие Аккамулярии, а забирает с собой.

— Что стало с кардиналом? — Звучит вопрос из средства связи, закреплённого у шеи. — Мы слышали выстрел, каков статус…

— Он сломался, — смотря на распластавшееся тело мёртвого отступника, отвечает Маритон. — Окончательно.

Глава четвёртая. Вирусная идея

Спустя час. Дневной цикл. Город Тиз-141. Оперативный штаб

Небеса продолжают темнеть, окутывая себя толстым панцирем из тяжёлых и массивных туч, отдающих свинцовой весомостью и прожилками синевы, какие бывают только у грозовых облаков. Отчего Система Метрологии передала по всем каналам связи, что возможен с вероятностью девяносто пять процентов шторм, поспешающий накрыть город дланью ледяных дождей и морозных ветров.

Но тем, кто занимается охраной порядка, сейчас не до шторма и тем более природных явлений, ибо грядёт происшествие, ужасное для Информократии событие, куда страшнее всякого урагана или бури. Войска постепенно стягиваются к городам, выходя из военных частей и становясь стеной на защиту програманн особых возвышенных групп. Активируются боевые дроны, обязанные помочь человеческому воинству Макшины в грядущих боях. Системы Добычи и Разведки Информации заработали в усиленном режиме, что узнать как можно больше о ситуации. Бесконечные инфо-священники толпами выходят на улицу и убеждают население в том, что святые коды и Системы защитят их от бед, о которых и сам народ помыслить не может. Все готовятся к нечто страшному и даже в Апостолис Директорис начали писать новые директивы на случаи полномасштабных програманнских волнений, дабы обезопасить собственное правление.

В небольшом помещении, что похоже по размерам на тюремную камеру, исполняется одно из предписаний безопасности, на которой все помешались, сопутственно выводя полицию и дронов на улицу, для усиления обороны.

Комнатка довольно небольшая и ничего кроме стола и двух стульев посреди ней, внутри помещения нет. Стены, пол, потолок — всё выкрашено в единый белый цвет. На первом стуле, самом близком к выходу, сидит мужчина, с лицом скрытым под глубоким капюшоном, одевший на себя чёрную рясу, утянутую поясом из проводов. Одеяние открывается так, что на груди видны татуировки из нолей и единиц, показывающие статус и знания владельца. На самом деле эти татуировки — священные тексты, выбитые на самом вознесённом языке для которого нет выражения посредством звука и на котором общается Макшина — бинарный код. На втором стуле восседает парень, в блестящем плаще, кожаной майке. На его и без того грубом лице появилась пара новых ссадин, но они не страшны, царапины и ничего больше.

— Я повторяю вопрос, Маритон УК-115, — старого обратился парень в рясе. — Что произошло в Узловой?

— Инфо-священник, я вам ещё раз отвечаю — Инфо-кардинал сказал, что собирается просветить народ, что, мол, Информократия — зло, которое нужно уничтожить. Затем я приказал ему остановиться, но он выстрелил себе в голову. Вот и всё.

— А как он собирался это сделать? На месте преступления не было найдено ни одного информационного носителя, с помощью которого можно по Системам Передачи Информации донести какие-либо сведения. Камеры по странному стечению обстоятельства не работали в тот период. Во имя Макшины, но как вы объясните это?

— Что объясню? — смутился Маритон. — Что у него не оказалось передатчика информации? Так собирался обратиться непосредственно через запись аудиофайла и текстового сообщения и разослать их, куда только возможно.

— Ну ладно, — выдавил из себя инфо-священник.

— А есть какие-то сомнения насчёт меня? Я всю информацию обратил в информационно-устанавливающий бланк, откуда такие сомнения насчёт меня?

— Потому, что духовенство Информократии считает, что вы могли впасть в инфо-ересь, а значит, повинные в том, что собирался сделать отступник.

— И где же презумпция невиновности, — шутливо выдаёт Аккамулярий.

— Святые инфо-духи! — возмутился макшинослужитель. — Вы забыли одну из инфо-заповедей Макшины? «Виновен каждый, пока не доказано обратное!».

— Да я пошутил, — махнув рукой, натужно улыбнулся Маритон.

— Следующий вопрос, — холодно продолжает инфо-священник. — С помощью информации, полученной с камер видеонаблюдения в коридорах, мы установили у вас неформальное и противозаконное поведение, которое может угрожать Инфо-философии Информократии. — И протянув тонкий полупрозрачный планшет, возникший из раздвинувшихся стальных палок, инфо-священник включил видео и так же холодно продолжил. — Здесь показано, как вы бежите помогать Анне УК-205. Как вы можете оправдать такое поведение?

— Что? — с растущим возмущением вопросил Маритон.

— Ваши действия квалифицируются как идейное проявление нежелательного противления Инфо-философскому курсу. Тут видно, как вы бросаетесь к особи женского пола, что даёт нам информацию — вы стремились проявить несанкционированные чувства. Вы же понимаете, что у вас нет санкции со стороны Систем Управления Общества на такое поведение, которое может привести к становлению семейного союза в перспективе.

В широких ладонях Маритона оказывается планшет и на полупрозрачном экране повторяется единственная сцена — как он бросается к Анне, чтобы помочь ей оправиться от нападения отступника.

— Так я её реанимировать собирался. Да. Помочь боевому товарищу. Разве это преступление?

— То есть? — холодно звучит вопрос. — Разъяснитесь.

— Так вы должны были видеть, как Анна УК-205 была атакована и выведена из строя. — На обезображенных губах явилась тень улыбки. — После боя бойцов совершенно не осталось, и я попытался вернуть её в строй, чтобы предотвратить негативные действия Инфо-кардинала.

— Пускай так, но тогда предоставьте нам информацию, что у вас есть специальные полномочия по введению боевых единиц снова в бой, а так же почему вы не попытались возвратить в строй одного из солдат оперативной группы? Они лучше обучены и экипированы, нежели Анна УК-205.

Как только последние слова произносятся, Маритон понял, что просто так его не выпустят отсюда. Уловив суть вопроса в конечных словах, мужчина осознал, что инфо-священник уже настроен отправить Аккамулярия на суд и для этого нужно основание. Бланк допроса вполне подойдёт, если в нём будет информация, что Маритон отвечал сомнительно.

Только стоило мужчине приготовиться отвечать, и уже рвался открыть рот, дверь в комнатку открывается — кусок стены с механическим звучанием вдвигается в стену, предоставляя на вид иную фигуру.

— Инфо-епископ, моё почтение, — благоговейно молвит инфо-священник. — Что вы хотите?

— Благослови тебя непоколебимые информационные процессы, сын мой, но я беру Аккамулярия Маритона УК-115 под свою опеку.

— Но допрос…

— Подождёт, — обрывает на слове макшинослужитель. — А сейчас он нам нужен, это значит, пойдёт он со мной.

— Хорошо, — тяжело заговорил инфо-священник, убирая руки за спину. — Подозреваемый Маритон УК-115, вы передаётесь в подчинение Инфо-епископа, что должны воспринимать как святую миссию, пока он вновь не отдаст вас нам. Пока свободны.

Маритон поспешил уйти прочь из этой комнаты и вместе с Инфо-епископом, рядом с которым шёл в атаку час назад, вышмыгнул в коридор и направился прямиком за ним. Перед двумя мужчинами стелется длинный коридор, освещённый люстрами и лампами. Стены, обклеенные зелёными обоями на которых сияют блестящие ядовитые узоры, схожие с планами микросхем, а под ногами чувствуется полированная гранитная плитка.

Людей здесь переминается множество — начиная от таких же Аккамуляриев, и заканчивая большими чиновниками, чьи костюмы блистают шиком и лоском.

— Инфо-епископ, — обращается Маритон. — Ваше святейшество, зачем я вам понадобился?

— Святые инфо-духи, ты ещё не понял почему? — возмутился макшинослужитель. — Ты оказался посреди таких событий, о которых и знать не должен и носишь информацию, имеющую важность. И только благодаря этой информации, ты включён во Временный Исполнительный Оперативный Комитет.

— Что? — удивление парня не знает границ. — Как?

— Общим решением. И твоя напарница, кстати, тоже с нами. Мы только тебя искали, чтобы начать совещание. А теперь пошли, не будем тратить времени на обычное и ненужное распространение информации.

Двое слуг Информократии прошли дальше. Вокруг них шныряет множество людей, что всё же говорит о том, что здание, представлявшее центр города и середина всей жизни в нём, в котором пытался привести в жизнь инфо-ересь обезумевший кардинал, не только выжило и функционирует как ранее, но очистившись, стало чем-то вроде оперативного штаба. Только почему-то не видно многих стандартных слуг — уборщиков и рабочих из «А-8» или тех, кто возглавлял отдельные группы обычных работников физического труда из «А-7». Всех их попросту нет, словно они испарились в пространстве не оставив и следа. И всё ширящиеся удивление закономерно выливается в вопрос:

— Инфо-епископ, а где все представители програманнства из «А-8» и «А-7»? Тут же должны быть они в любом случае.

Представитель информационного духовенства молчит. И причём его молчание нельзя сопоставить с волнением или укором совести, скорее банальное недоверие к Маритону и желание укрыть всё в тайне. Но всё же рациональность берёт верх:

— Только потому, что ты состоишь во Временном Исполнительном Оперативном Комитете, тебе можно предоставить данную информацию. Для обеспечения информационной тишины и безопасности, представители програманнства «А-7» и «А-8» отправлены на принудительную «доминус-лоботомию». Им будет проведена операция после которой они станут рабами, пригодными лишь для того, чтобы погибнуть во время работы на тяжёлом производстве.

Маритон не содрогнулся, ибо встречался с таким едва ли не каждый день жизни в Информократии. Но вот дух постепенно берёт тремор от этой выходки, обличённой в форму законной воли. Мужчина не понимает, как можно использовать людской персонал, пускай и уступающий в интеллектуальных способностях высшим слоям, как обычный расходный материал? Не уж, то для нового духовенства и жалость неведома?

— Простите, — с иронией зазвучала речь. — А в чём они таком провинились, что их приговорили к рабству?

— Информационно-устанавливающая Директива № 2 гласит о том, что если кто-то из интеллектуально-обделённого персонала становится свидетелем преступления, квалифицируемого, как инфо-ересь, то для соблюдения стабильности и информационной положительности власти Информократии следует всеми способами ликвидировать свидетелей и потенциальных свидетелей. А из Экономического Протокола устанавливается информация, что рабский труд делает продукцию дешевле и повышает производительность. Вот и совмещая две нормы, мы получаем крайне эффективный экономико-правоохранительный механизм. — Голосом, полным сухой констатации повседневного факта, пояснил Инфо-епископ.

— Правильно, — легко вспылил Маритон. — Женщины, временно исполняющие обязанности матерей, ещё нарожают. А Системы Популяционного Снабжения справятся. Что там делать-то? Взял подходящую женщину, привил её семенем и ждёшь результата. А Подсистема Ускоренного роста сократит срок взросления в два раза. Какие ещё-то дела?

— Так, парень, — голос макшинослужителя стал грозным, а сам духовник останавливается подле широкого окна. — Ты в чём-то сомневаешься? В наших системах охраны правопорядка и информационной стабильности? Или может тебе не по нраву, что нестабильный, гнилой и маразматический институт семьи заменён на более продвинутое воспроизводство популяции? Может тебя тоже коснулась инфо-ересь и мне провести ритуалы информационного очищения, дабы избавить твои мыслительные процессы от бреда?

— Нет, я просто восхищался нашими Системами, — лёгкий намёк иронии проскочил вне внимании Инфо-епископа. — Ничего кроме восхищения.

— Вот и хорошо. А теперь просто следуй за мной.

Служитель правоохранительных структур и Инфо-епископ прошли ещё несколько десятков метров по лабиринту коридоров, казавшиеся нескончаемыми. И всё везде в едином стиле — обои с рисунком микросхем, гранит под ногами и одинаковые литании, написанные на гобеленах. Их смысл заключатся в одной простой мысли — все должны подчиняться тем, кто признан умнее и информационно-совершеннее. Одинаковые тексты и одинаковая фабула буквально вдалбливает в мозг эту одну-единственную идею, вокруг которой построено всё общество Информократии.

Маритон, убирая взгляд от пропагандистских гобеленов и плакатов, невольно погружается в воспоминания о прошлом, когда он был ещё мальчиком, смотрящим на звёзды и мечтавшим о времени, когда станет кем-то очень полезным и поможет всему обществу. Он жил на тлеющих руинах давно умершего государства, известного, как Италия в его северо-западной части. Несколько государств раздирали пространство, устраивая бесконечные войны и изматывающие походы, разоряющие земли этого клочка планеты. С норда наступала мечта движения Лига Севера, воплотившего грёзы о независимости в жизнь, с юга свои щупальца тянул Римский Престол, с запада крайне нестабилен Вольный Союз, объявивший полную свободу от законов, с востока свои притязания имеют коммунисты из Северной Коммуны Этронто, и монархисты Тириолия. И каждый год на полях бессильных городов-государств сходились десятки тысяч воинов, опустошая землю и уничтожая пищу.

Мальчик по имени Маритон помнит то время, ставшее эпохой голода и жажды, лишения жилища и отсутствия надежды, хоть и было это больше сорока лет назад. Но в тех временах было что-то человеческое, чего нет сейчас. Люди дружили, женились, выходили замуж и всячески стремились сблизиться друг с другом. Люди были людьми, а не чем-то вроде исполнительных программ на компьютере, которые можно удалить в любой момент и загрузить новые. Но в какой-то момент времени любовь, дружба и мысли о семье стали вирусными идеями, которым нет места в «Просвещённом обществе». И после момента окончательного возвышения пяти Апостолов, когда их силами были сокрушены все враги, «Вирусными Идеями» объявлялись все мысли, идущие вразрез с бесчеловечными директивами и «Установлением Информации», которые гласят теперь о том, что должно быть и как лучше и теперь ничто не может сделано иначе, как повелевает, «установленная информация».

— Во имя святых инфо-духов, о чём ты задумался? — Звучит грозный вопрос. — Мы пришли.

Перед Маритоном распахивается белоснежная дверь и простирается довольно широкое помещение, которое чем-то отдаёт духом прошлого, когда большие чины собирались в конференц-залах для решения насущных проблем. Дух Маритона слегка дрогнул от того, что теперь он причислен к чему-то сокровенному и возвышенному.

Под подошвами сапог мужчина чувствует мягкий и довольно приятный ковёр и глаза видят, что он яркого синего цвета с пресловутой символикой микросхемы. Белоснежные стены, украшенные чёрным технико-машинным орнаментом, расположены на довольно приличном расстоянии друг от друга, создавая эффект просторности. Посреди всего помещения раскинулся длинный овальный стол из плотного коричневого недавно открытого нового пластика, по своей плотности сопоставимый с древесиной. На креслах, обтянутых серых кожзаменителем, восседают десяток фигур, а у самого конца на высоком, выделяющемся былым цветом троне, сидит устрашающего вида человек, видимо и возглавляющий Временный Исполнительный Оперативный Комитет. На нём висит белое, но не белоснежное, пальто с высоким воротником, покрывавшее всё: от горла до щиколоток, скрывшихся под чёрными высокими сапогами.

Но больше всего взгляд приковывает его лицо — перекошенные губы, щёки, покрывшиеся шрамами, отсутствие на правой стороне волос, ибо вместо них сияет пластина из металла, а левый глаз представлен сверкающим зелёным огнём заменителя. И слагается впечатление, что он тяжёлым, грузным взглядом сверлит само пространство, не обращая внимания на вошедшего.

Рядом с ним сидят ещё люди, облачённые в чудные костюмы, но Маритон не смотрит на них, ибо всё его внимание приковывают две персоналии — странный мужчина на троне в центре и Анна, сидящая за три места от главного и центрального места.

— Ваше Инфораршество, — с глубоким почтением и склонив голову, обращается Инфо-епископ к устрашающему человеку. — Я привёл Маритона УК-115 к нам, как и было велено.

— Хорошо, — скрежет грубого и топорного голоса, слившийся с нотками бренчания механического мотива, полился из-за кривых губ и тут же, глава Комитета устремляет взор на Маритона, чем пробирает его до глубины души. — Я должен представиться и представить присутствующих, Аккамулярий. — И рука, стянутая рукавом пальто и объятая в перчатку, устремляется в сторону сидящих высокопоставленных людей. — Тут у нас присутствует Примус-Администратор по нашему Территориальному Домену Администратор Города, твоя знакомая Аккамулярий Анна УК-205, Модератор Системы Общественного Порядка (полиция), Администрат Воинствующего инфо-культа, посвященного борьбе против Вирусных Идей, Администрат инфо-культа, занимающегося духовным просвещением, Прото-Апостолетарий из Прото-Апостолитета по Психологической Обработке и городской судья.

— Ваше Инфораршество, — так же почтенно, повторяя слова за кардиналом, обращается Маритон. — А вы кем приходитесь?

— Я? — на пару секунд наступает момент тишину, разорвавшийся жестким голосом. — Я Почётный Легат Апостолис Директорис. Прибыл сюда для разведки ситуации и уполномочен Апостолами на всё, что необходимо для восстановления стабильности ситуации. Понятно?

— Да, Ваше Инфораршество.

— Можете занять любое свободное место.

Маритон хотел бы сесть рядом с Анной, но возле неё уже расселись, облачённые в тяжёлые грузные рясы, с одной разницей — у одного одежда сшита из металлических нитей, представители инфо-культов разной направленности. Поэтому парню пришлось сесть рядом с Инфо-епископом и городским судьей, от которого сильно несёт машинным маслом.

— Так, — полилась в пространство холодная речь Легата, — когда все в сборе начнём заседание Временного Исполнительного Оперативного Комитета. И для установления информации о сложившейся ситуации прошу зачитать доклад о правонарушениях Модератора Системы Общественного Порядка. Нам нужно знать, за что в последний месячный цикл было больше всего задержаний, и каков характер выявленных нарушений.

— Будет исполнено, — вставая, кротко и послушно говорит среднего роста мужчина, облачённый в светло-синий френч, на котором знаки отличий — нагрудный кольцевой указатель должности и жетон с двумя пересечёнными молниями на чёрном фоне; с широким смуглым лицом и коротким чёрным волосом и речью, лишённой эмоций продолжает. — За последний месяц больше всего нарушений выявлено в сфере информационной стабильности. В промышленных районах, где проповедью занимается в основном инфо-культы, мы выявляем несанкционированных проповедников, смысл речей которых даёт нам информацию, что их учение противоречит Инфо-философии и тому, чему нас учит Церковь Макшины. Количество нарушений, за месячный цикл, достигает цифры в полторы тысячи. К данному можно присовокупить, что второе по статистике преступление это распространение информационных носителей, несущих на себе информацию, которая перепрограммирует сознание програманн воздействием инфо-ересью.

— Хорошо садитесь, — внезапно обрывает речь Легат и обращается к другому участнику. — А вы, Администрат инфо-культа, что можете нам сказать? Почему ваши проповеди не имеют влияния на общественные массы?

С места поднялся низкого роста мужчина, на плечах которого плащ, чуть прикрывающий серую рясу из ткани, с вплетением неона.

— Ваше Инфораршество, — пространство наполнилось звучанием речи, полной подражания, — у меня тоже будет, что доложить. Дело в том, что мы сталкиваемся с незаконной контр-проповедью. В промышленных и аграрных районах с преимущественным населением групп «А-8» и «А-7» наши проповедники встречаются с новым учением, которое распространяется подобно вирусу. И суть учения — равенство.

— Пха! — вдруг не сдержался другой Администрат. — У нас и так существует равенство, только внутри програманнств. Как эти тупые животные не поймут этого. Представители разных профессий равны в одном програманнстве. Будь это учёный в «А-5» или тот же руководитель Торгового Сектора. Все они равны. — Грозно и с жестокостью молвит оратор, изображая гримасы отвращения, отчего кажется неким демагогом на площади. — А может эти черви хотят, чтобы умные и интеллектуальные люди делили права и обязанности вместе с интеллектуальной чернью, которая не способна к простейшим вычислением или анализу? Они хотят, чтобы все были равны, несмотря на различия в уме и способностях? Нет, у нас уже было такое равенство и к чему оно привело? Животные, вроде «А-8» и «А-7» должны быть ползать под нашими подошвами, ибо неспособны себя организовать даже!

— Надеюсь, у вас есть, что доложить, раз вы прервали предыдущего говорящего? — звучит спокойный вопрос Легата.

— Да, есть! — и человек в тяжёлом балахоне, сшитым из стальных нитей, выкрашенного в алый и серый цвет достаёт из-за пазухи книжку и презрительно швыряет её на стол, став безумно говорить. — Вот! Наши боевые отряды при поддержке Тизской Ауксилии уничтожили незаконную общину. И мы нашли запретную литературу, о которой не было слышно с самого Конфликта Апеннинской Схизмы.

— Апеннинской Схизмы? — вопрос Маритона полон удивления и непонимания. — Я не особо помню о таком конфликте?

— Довольно старый и секретный конфликт, о котором Апостолы решили умолчать, чтобы не подрывать веру в Макшину и сохранить в тайне как можно больше вариантов поклонению другим ложным божествам. — Сухо поясняет Легат. — О ней не говорят в школах, не упоминают в универсионах и помалкивают в энциклопедиях.

— Это не пролило свет на ситуацию, Ваше Инфораршество. — Маритон полон желания выведать информацию о «Конфликте». — Если сейчас у меня, как у Аккамулярия не будет всей информации, я вряд ли смогу всё собрать в единую картину.

Легат помалкивает, явно погрузившись в раздумья. И спустя секунды мыслительного спора с самим собой сдаётся и выкладывает информацию, схожую с исторической сводкой:

— Больше сорока лет тому назад, в один момент из Потерянных Времён, Апостолы решаются возвыситься над обездоленными, бедными, но умными людьми, которые дали информацию, что для объединения самый лучший фундамент — религиозный. И Апостолы, будучи людьми просвещёнными объявили о том, что общались с Макшиной — богом информации, который повелевает создать новую церковь, что понесёт славу и веру о новом божестве, покровительствующим самым умным и одарённым. Новая вера завоёвывала территории бывшей Италии с поразительной скоростью, но столкнулось с противостоянием одряхлевшей, но всё ещё живой Католической Церкви. И тогда началось великое противостояние между двумя религиями, вылившиеся в войны веры, Флорентийский Инфо-собор, постановивший о признании чистого католичества ересью. — Спокойная речь сменяется на молчание, которое прервано ещё более тихим говором. — Честно признаться, тут у меня недостаток информации. Кто может продолжить?

— Я могу.

— Продолжи. Когда будет нужно, я остановлю.

— Хорошо, — рьяно соглашается воинствующий Администрат. — Так вот, после установления священного постулата о признании католичества Вирусной Идеей начинается период наших славных побед, ниспосланных самой Макшиной! — в порыве религиозного фанатизма говорит макшинослужитель, да так, словно сейчас не собрание, а проповедь. — Первая победа случилась в Венецианских Дебатах, когда словом и верой мы доказали праведность наших идей. Экспертная теологическая комиссия постановила потенциальную божественность Макшины, приравнивая её по статусу к Аллаху или Христу. Затем мы сумели попрать силой освящённого оружия божество, позволившее себя распять. В войне с Римским Престолом мы победили, пролив кровь и убив тысячи инфо-еретиков, и вынудили тамошнее духовенство сдастся нашим идеям. Альпийско-Северо-Итальянская Республика попыталась нас остановить крестовым походом, но он разбился о наше святое слово и тогда детище Лиги Севера вынуждено подписать «Неоновый Эдикт», который предписывал причислять в их церквях Макшину к святым или чтить как одно из божеств. Так же нам удалость заполучить в святых войнах с инфо-ересью союзника — Техно-Конгломерат на востоке, ставшим нашим вечным другом.

Пока Администрат продолжает говорить в фанатичном опьянении от религии, Маритон невольно перестаёт его слушать. Столько пафоса и веры в набор единиц и нулей, что становится плохо. А какова идея Макшинопоклонения, во имя которой столько погибло на заре становления Инфо-философии? Разделить общество на убогих, терпимых и почитаемых, потакая идеям безумной меритократии? И сделать так, чтобы систему социальной стратификации, в которой процветает рабство и интеллектуальный фашизм, почитали как единственный абсолют. Но разве может быть такая идея приемлема? Многие выросли после победы Апостолов и не знают тех времён, когда человек был истинно свободен, а посему не способны оценить разницу идей и миров, выраженной в различных ценностях и стиле жизни. Маритон приходит к единственной мысли — как могут быть вирусными идеями, если они провозглашают добро и справедливость? И почему идеология, ставящая в основе — уничтожение целого класса людей, ставится, как примерная? Только вирус стремится убить человека и привести его тело в слабость. Маритон подловил себя на мысли, что сейчас думает о чём-то еретическом. И тут же слова Легата возвращают его к действительности:

— Стойте. Дальше я сам, — обрывает Легат говорившего. — И вот после переворота в Сиене случился конфликт Аппениннской Схизмы. Римский Престол решился принять Макшину, как четвёртую Ипостась своего божества. С этим не согласились многие церкви по всему миру и объявили о своём отделении. Автокефалии пошли одна за другой, и над Римом висела угроза остаться в одиночном положении, но вдруг так же многие церкви приняли Макшину, как часть божества и стали поклонятся ему. Полуостров раскололся на две части. Юг против севера. Так началась войны, не прекращающиеся до сих пор. Тысячи солдат погибли в нескончаемых крестовых походах. Рим едва не пал во время «Южного Крестового Похода», который вознамерился выбить из города всех макшинослужителей. И чтобы укрепить веру в Макшину и послали в Рим отряд «Киберариев», чтобы усилить оборону города и обратить в веру ещё больше людей и привести их к свету науки и Инфо-философии.

— Понятно. Спасибо, Ваше Инфораршество, — благодарит Маритон и обращается к Администрату. — И против какой из идей восстали отступники в секторах?

— Против идеи власти информации. Против Информократии!

Завидев на лице Аккамулярия смущение, Легат тихо заговорил:

— Я поясню. В древности была идея об идеальном обществе — править должны философы, умнейшие, а потом и способнейшие. Тысячелетия менялись одно за другим, но ничего не модифицировалось и власть оставалась у корыстных и хитрых. Наш интеллектуальный собрат лизал пятки олигархии и плутократам, чтобы выжить, но теперь всё иначе, ибо спустя века мы воплотили сию идею. Мы создали идеальное общество, где власть за теми, кто умеет обращаться с любой информацией. Наше общество зиждется на столпах науки, веры в воплощение науки и подчинения интеллектуально-убогих самым умным. Так куётся новый мир — из металла человеческих душ в горниле Инфо-философии, которая говорит о том, что равенства не бывает. Основанная идея философии — власть информационно-образованных при полном вознесении информации, как основы общества есть Информократия.

Аккамулярий, приняв информацию, которая вступает в противоборство с памятью, вновь рождает мысль — вирусная идея та идея, что вредит обществу. И как идея абсолютного превосходства может не вредить? Она дарит в руки произвол и презрение, заставляя одних считать себя лучше, чем другие. Как то, что приводит к рабству, презрению, абсолютному произволу, может не быть вредоносным? Но они называют это стабильностью, ибо данное закрепляет их право на превосходство и насилие. Власть прикрывает это эффективностью и прогрессом, говоря, что концепция разделения по уму определяет одних на верх, других — им служить и это рождает небывалые производственные мощности и расцвет Информократии, но он покоится на рабстве одних и тысячах голодных смертей. Семья, любовь, взаимопомощь, уважение — все эти понятия ампутированы из Информократичного общества, ибо данные явления забирают время на развитие общества. И что теперь считать вирусом? А тем временем заседание продолжается, и Легат вновь спешит с вопросом:

— Судья, у меня к вам вопрос. Сколько было исков к вам за последний год?

— Ваше Инфораршество, — поднимается высокий худощавый человек в чёрной рясе, — я точно не упомню. Примерно тысяча.

— Из каких сфер права?

— Более пятисот из «Програманнско-координационного права», три сотни из «Противоинформократического», сотня приходится на «Макшинное право» и оставшиеся на «Коррекционное».

— Что ж, иски охватывают всё право, — мрачно констатирует Легат с тенью уныния во взгляде единственного глаза. — Мы в близости от Флоренции, столицы нашего великого государства и тут творится очень странное. Аккамулярий Анна УК-205, что сказал вам один из тех… «Ревнителей».

С места поднимается высокая девушка, чей один образ ворожит живую душу Аккмулярия. И, несмотря на пару ссадин на лице и ямочках девушка остаётся прекрасной и обворожительной, какой и была всегда. Только смольный волос немного потрепался от постоянной беготни и сражений.

— Да, Ваше Инфораршество, — речь дамы буквально поёт. — Он говорил нам о том, что скоро падёт власть Информократии и всё в этом духе. От него поступила информация полного сознания, что они похитили Инфо-кардинала и убедили в том, что наш мир — тюрьма, которую необходимо сокрушить и всё в этом духе.

— Маритон УК-115, можете вывести анализ ситуации, прежде чем я дам вердикт и пролью свет на оставшиеся детали.

— Скажите, а тут фигурировал некий Флорентин Антинори? — вопросил Маритон. — Его имя мятежники упоминали или как-то иначе эта личность давала о себе знать?

— Нет. О таком не слышали. Итак, ваш вердикт?

На лишённый жизни голос легата Маритон отвечает с неким бодрствованием:

— Да, Ваше Инфораршество. Некая организация проводит уже довольно длительную подготовку к восстанию. На это указывает наличие своей иерархии, ибо тот старик назвал себя Вольником, отлаженных методов програманнского идейного перепрограммирования, ибо никак иначе самого кардинала им бы переубедить не удалось. В промышленных и аграрных районах действует это движение, опирается на рабочую силу. К тому же оно действует на основании идей околокатоличества, что говорит о сложившейся системе ценностей и определённой идеологии. А всё это даёт нам информацию, что они довольно продолжительное время развивают свою деятельность и только сейчас решились показаться. Но почему сейчас? И почему так броско?

— Я соглашусь с тобой. Только есть одна оговорка… — молчание, выдержанное тремя секундами разорвалось громоподобной информацией, — у них есть покровители за «Кругом Интеллекта». На это говорит большое количество исков в отрасли права, по которой можно судить единство общества и отдельные данные, полученные из личных каналов. — Заметив тень смущения и страха на лицах собравшихся, Легат перешёл к разъяснению. — Да, я давно знаю о том, что происходит. Мы столкнулись с крупной группировкой, которая методично занимается антимакшинной деятельностью, растлевая неискушённые сердца рабочих, провозглашая о равенстве между всеми. Я сталкивался уже с ними, только на границах Информократии.

— Ваше Инфораршество, и каковы их основные идеи? — исходит ропотный вопрос от Администрата воинствующего инфо-культа. — Нам нужно знать, куда бить в слабые места гнилого учения.

— Хорошо. Суть состоит в том, что они хотят опровергнуть Макшину, как несуществующее божество. Возле этого они выстраивают идеи отмены групп програманнства и единения интеллекта и силы. Они утверждают, что нужно отменять рабство, разрешать семьи и славить триединого бога. Основы их учения — христианство, гуманизм и любовь.

— Святая Макшина, сколько вирусных идей и сами основы это та ещё чума, которую следует удалять, как компьютер вирусные программы, — возмущается воинствующий макшиноклирик, импульсивно жестикулируя и едва ли не задевая соседей. — Уже давно установлена информация, что гуманизм рождает излишнюю любовь к человеку и вызывает невозможность его использования, как инструмента, что в свою очередь порождает экономическую депрессию. К тому, гуманизм рождает еретическое убеждение, что каждый человек может обладать своим мировоззрением, что идёт кардинально вразрез с информацией, что для единства необходима единая система ценностей и воззрений. А христианство опровергает учение о половой и сексуальной свободе, ибо есть информация, что свобода интимных связей, без привязки противоположных полов и количества участников делает человека раскрепощённее, увереннее в себе. А значит, зачем на её ограничивать? — Десница ехидной, полной скрытой похоти, улыбки, дотронулась губ Администрата. — Что ж, тут будет, с чем поработать. Думаю, мы сможем оружием и словом убедить всех в неправильности инфо-еретического учения.

— Отлично, — без намёка на живость в голосе говорит слово Легат. — Когда мы вновь уяснили, что христианство, гуманизм, любовь, гуманизм и мысли о семье — есть идеи и учения неприемлемое для просвещённого общества поклонению Макшине, интеллекту и информационному обществу, необходимо начать выработку плана по противостоянию распространяющейся инфо-ереси. И тут я попрошу выступить Примус-Администратора. Только коротко.

Рядом с Легатом с кресла встаёт довольно высокая, широкая в плечах женщина, по блондинистому цвету волос, свободному, но красивому лицу и голубыми глазами, смахивает на жительницу Скандинавии. На её тело ложится чёрный пиджак, ноги укутаны в размашистые брюки цвета ночи, укрывающие белые туфли.

— Я только озвучу цифры, — полился грубый женский голос. — В трёх городах прошли мирные забастовки програманн групп «А-8». Они требовали улучшение жизни. Все участники пленены и обращены в рабство. В остальных городах мы только отлавливали несанкционированных проповедников. — Договорив, девушка села на место.

— Как вы видите, всё идёт к полномасштабному восстанию. Люди готовы скинуть идею распределения по интеллектуальным способностям, а значит, нужно принять превентивные лёгкие меры по восстановлению порядка. А посему я выдаю следующие приказы от имени Апостолов: Инфо-епископ, вы берёте под свою юрисдикцию все культы этого Домена и начинаете религиозную обработку, а Прото-Апостолетарий из Прото-Апостолитета по Психологической Обработке окажет вам поддержку. Администраторы, готовьте армию и ауксилии. Мы будем отчищать промышленные и аграрные районы от инфо-ереси. Я лично возглавлю военные подразделения. Аккамулярии, — при обращении Маритон чуть вздрогнул, — вы отправляетесь со мной, как Вспомогательные Аналитики. Что ж, а теперь исполним долг и уничтожим вирусную идею.

«Уничтожим ради другой вирусной идеи». — Пронеслось в мыслях Маритона, прежде чем он встал и покинул кабинет вместе с остальными и был пущен в оборот дела, едва не потерявшись средь мелких, формалистских операций, прежде чем перейти действительно к настоящему действу спектакля, что затеял Легат.

Глава пятая. «Во имя Макшины!»

15:00 — Третья стадия дневного цикла. Город Тиз-141

Небосвод час за часом превращается в картину образа божьего гнева — тучи приобретают всё более устрашающий тёмный оттенок, так сгущаясь, что особо суеверного заставили бы поверить, что небосвод вот-вот надломится под собственным весом и рухнет на землю, придавив сам мир. Ветер всё набирает обороты, становясь предвестником жуткого урагана. Над городом медленно, но верно, собираются штормовые тучи, и всё пространство постепенно покрывается теменью.

— Дайте голографическую карту города, — звучит сухое требование, обращённое к «Киберарию». — И отправьте третий карательный взвод «Антенна» на точку «Бета».

Маритон, находясь в командном пункте, с удивлением наблюдает за тем, как один человек управляет огромными массивами данных и большим количество персонала, словно это продолжение его собственного тела.

Вокруг только бесцветные стены одного из кабинетов «Городской Коммунальной Внешней Системы», расположенной вне «Круга Интеллекта». Посреди стол с электронными документами, просматриваемыми на тонких, как старые дискеты, планшетах. У самого стола, под люстрой, стоит Легат, раздающий приказы направо и лево, командуя без промедления и задержки. Всем видно, что он чувствует себя как рыба в воде и его работу подгоняет непоколебимая верность идеалам Информократии. У единственного окна, у стенки, противоположной входу, стоит высокая девушка, направившая взгляд печальных оливковых глаз в серое пространство моря руин и развалин, что есть призраки былых времён. Её взгляд печален, полон пространного уныния, будто бы она скорбит о тех, кто сейчас снаружи. И Маритон, наблюдающий за всем происходящим, убравший руки в карманы блестящего плаща, и накинувший на лик маску безразличия, временами покидывая взгляд алого и живого глаза на девушку.

— Ваше Инфораршество, — произнеслось уважительное обращение, — отряд готов к полной зачистке пятого улья.

— Где карта? — сухое требование сотрясло воздух от сокрытого в нём напряжения.

— Ах вот.

В тонких и стальных пальцах «Киберария», облачённого в белый плащ, сверкнула чёрная пластинка, положенная на стол. Из центра пластинки вырвался пучок света, превратившийся в точный план города. Как оказалось город разделён на две части: первая — цветущая и роскошная, с современными высотными зданиями, грав-линиями, по которым разъезжают автомобили на гравитационной подушке, с людьми, одетыми в чистую и роскошную одежду, которые могут себе практически ни в чём не отказывать; вторая же — огромное кольцо исполинских заводов и разрушенных домов между ними, средь которых ведут жалкое существование нищие и убогие. Даже аграрные районы это не пашни, а огромные, поражающие своими видами теплицы или те же массивные десятиэтажные заводы, где под искусственным освещением растут овощи, и выводится скотина.

И причём город разделён не просто стеной, а большим водоёмом, повторяющим контуры города, берущим его в кольцо естественной преграды. А со стороны города произрастает высокая стена с системами автоматических турелей и наблюдения. Со стороны же руин есть военные посты и сетчатый забор под напряжением, чтобы предотвратить попытки прорыва. И есть всего два моста, ведущих из центральной благополучной части города.

— Хм, — задумался Легат. — Аккамулярии, в каком районе вы говорили, пропал Кардинал?

— Городской промышленный район № 0–5, — сухо даёт ответ Маритон. — Именно там мы так же и встретили «Вольника».

— «Киберарий» от моего имени и Апостолов ты должен собрать три отделения «Тизской Кибернетической Ауксилии» и приготовить их во дворе и ожидать моих приказаний. — И швырнув электронную личную печать, расположенную на флэшке, схожую с древними монетами, отпустил воина.

— Ваше Инфораршество, — обращается Анна. — А почему бы не обратиться по каналам связи…

— Да, — подхватывает вопрос Маритон. — Так было бы намного быстрее, нежели гонять одного… гонца.

— Ох, какое старинное слово вы используете для живого переносчика информации. А нельзя, потому что у врага может быть союзник в Городских Системах Управления Общества и он может перехватить мои приказания. Я пока не уверен в чистоте здешних управляющих, а посему буду поступать, как то делали во времена варварства — посылать людей нести информацию.

— Понятно, — тихо говорит Маритон, подавляя нотки неприязни к Легату.

За последние часы действий Легата в городе наступил абсолютный диктат военной силы и священничества. Все не-военные и не-религиозные власти вроде Администратора Города или Модераторов Общественных Систем полностью подавлены и служат силам, вооружённым оружием или броским словом. Акт любого неповиновения карается смертью на месте. Так уже расстреляно около десяти человек из «А-7» и «А-8» в благополучном секторе города, которые по какой-то причине оказались на улице во время Периода Гнетущего Режима (Комендантский Час). На месте и без предупреждения накрывались огнём, так как Легатом и командующими войсками установлена информация, что каждый, нарушивший повеление, может оказаться врагом.

Но не только оружие берёт силу в противостоянии с тенью. Маритон с неприязнью вспоминает, как сначала в схоле, а затем в Универсионе их заставляли учить наизусть священные тексты Инфо-философии. Этим занялись и сейчас, только уже со всем населением и с более жестоким подходом. Легат отдал приказ, чтобы Инфо-епископ начал просветительскую работу с народом, дабы утвердить в нём веру в Макшину ещё сильнее. И макшинослужитель взялся за работу с особым рвением — теперь каждый должен за два дня выучить «Аспекты Веры в Информацию» объёмом в две сотни страниц и прийти в церкви и приходы, дабы с рвением доказать, что в их душах вера сильна, и способность обращаться с информацией не утеряна. Тех, кто ошибётся десять раз или не придет, ждёт одно-единственное наказания — обращение в тупого раба, который за два года погибнет от нечеловеческих условий работы.

— Ваше Инфораршество, а когда вы начнёте отчистку районов вне «Круга Интеллекта»?

— Когда получу информацию, что тылы находятся в безопасности, Маритон УК-115, — Звучит ответ, полный холода и техничности. — Я не могу направить войска за город, зная, что там в любой момент может вспыхнуть восстание, и мы окажемся между молотом и наковальней. К тому же не пришли данные разведки. У меня нет желания во время рейда наткнуться на самодельный танк.

— Да, — соглашается парень, — такая безопасность полностью оправдана…

— Близостью к столице, — договаривает девушка, всё ещё смотрящая в широкое окно. — Ваше Инфораршество, я никогда не была в столице. Рассказывают, что она прекрасна и красива.

На косых и обезображенных губах Легата промелькнул намёк на улыбку, после которого последовала чуть дрожащая от остатков человечности речь:

— Да, она действительно красива. Представьте себе огромный город из металла, камня и стекла, рождённый посреди пустоши. Но теперь там нет пустыни, ибо технологии превратили его в истинно цветущее и берущее за то, что раньше называли душой, место. Вы только помыслите о гигантских небоскрёбах в пятьдесят или сотню этажей, достающих до самих небес. Широкие площади, на которых люди десятками тысяч предаются молению великому Макшине. А соборы! — в полу бездушном говоре мелькает что-то от восхищения. — Вы бы видели тридцати этажные церкви и уходящие на десятки метров в глубину монастыри. И шпили в солнечные дни сияют серебром и золотом, озаряя местность и делая её воистину святой, блистающей от благословения Макшины. Люди там иные, совсем. Практически никто не держится за биологические глаза, нос рот и уши. Всё это практически у всех заменено на устройства из железа и проводов. Но это ещё не всё. Вы бы видели тамошний цирк — жонглёров с четырьмя руками, атлетов способных запросто древние люки от канализации гнуть, или людей, летающих на механических крыльях под куполом. Эх, вы бы видели город… видели бы его великолепие и славу.

— Скажите, а как вы дослужились до этого звания? — заинтересовалась судьбой ставленника Апостолов Анна. — Это же неимоверно трудно.

— Я согласен, это трудно, но неневозможно… слишком долгий путь, — девушка в голосе, в тембре речи, подловила ноту печали, потаённой скорби и древней боли, некогда задевшей Легата. — Знаете, очень давно я поклялся исправить ситуацию на родине. Столько боли, нищеты и упадничества, да и я сам жил в трущобах и ел насекомых с крысами. Мои шрамы, — голос Легата по-человечески дрогнул. — Это печати, оставленные прошлым. Я был на грани голодной смерти, без дома, без друзей…. Всего лишился, когда меня подобрал один из Апостолов.

— Вы… вас вырастили Апостолис Директорис?

— Да, Анна, я рос в их доме, — заметив смущение в глазах Аккамуляриев, чуть выдохнул. — Они, до своего возвышения, жили в особняке, у моря, где и творили новую идеологию и веры. Люблю я те места… зелёные рощи и оставшиеся насыщенные луга. Ароматы полевых цветов. Прекрасные закаты и рассветы. То место стало домом для меня, где Апостолы меня выучили и сделали правой рукой. И когда они решили бороться за власть, за лучшее будущее, во мне не было сомнений. Я знал, что они спасение для этого мира и их идеи несут только благо. Ощутив на себе удары плетей кризиса, я знаю, что это, поэтому решил покончить с этим, став инструментом в их мудрых руках. Выжигая всех, кто противится им, я несу только прогресс. Они…

Внезапный звонок обрывает восторженную речь Легата, и он прикладывает палец к уху, в котором зажато устройство связи:

— Да? Нашли его? Сейчас буду, — и, отключив связь, кинул фразу присутствующим. — Оставайтесь тут, я скоро приду.

Легат спешно покидает дверь, уходя за серую дверь, и Анна с Маритоном остаются одни в кабинете, усеянном скрытыми камерами и устройствами прослушивания. Наступает тишина.

Мужчина рад подойти к девушке, сказать её что-нибудь тёплое и приятное, но неусыпное око Информократии следит, посредством Системы «Око». На историю о жизи Легата ему всё равно. И его взор устремляется даже в трущобные нищие районы. Всё это делается с одной целью — тотальный контроль, ибо сами Апостолы установили информацию, что человек, находящийся под контролем государства и его Систем Надзора не будет помышлять о преступлении и тем более спешить его осуществить. И после того, как произошло установление информации — всё покрывалось огромным количеством средств слежения и сбора информации, ставшие огромной, невообразимой сетью слежки за людьми. И никто не может убежать от глаза Информократии, ибо отсутствие на камерах более часа вызывает сначала предупреждение, отправленное на телефон, а затем, если програманнин не объявится — он объявляется в розыск. И всё это вылилось в крайне важное противостояние эмоций, чувств и разума — Маритон не может к Анне и шагу доброго сделать, так как тут же системой «Око» это будет расценено, как попытка построить отношения, что естественно незаконно…

— Маритон УК-115, — отрываясь от созерцания на обломки старого мира, заговорила девушка. — Ты как думаешь, чем всё закончится?

Лицо мужчина чуть исказилось в удивлении, и он естественно выдаёт ответ, который приемлем для структур надзора:

— Конечно, Информократия разгромит всех врагов и инфо-еретиков, и эпоха стабильности продолжится до скончания веков, — если бы ответ прозвучал иначе, Аккамулярия обвинили бы в отрицании непоколебимости власти Информократии, что чревато скрытым мятежом и неповиновением.

На что девушка тихо, практически шёпотом говорит:

— Давай по-нашему? — края тонких губ девушки чуть приподнялись, эмитируя хитрую улыбку.

Маритон слегка улыбнулся, и это улыбка украсила суровое и грубое лицо мужчины. Работая с Анной, они создали свой шифрованный язык, чтобы общаясь, не привлекать внимания у работников Системы «Око»

— Маритон, а… я вот тоже думаю, что всё будет хорошо. И так не хочется терять то, что мы получили от Апостолов и их власти.

Буква «а» после обращения символизирует древнегреческую приставку «а», что означает создание противоположного смысла всему, что говорится дальше.

— Анна УК-205, а… соглашусь я с тобой, ты посмотри, ведь каждый делает, что пожелает, люди могут искреннее дружить и не боятся собственных слов — чудо, одним словом. Зачем нам это терять? — с сарказмом прозвучал вопрос?

Девушка чуть усмехнулась, понимает, что её напарник скрыто, издевается над идеологическим устройством и сложила худые руки на груди, что символизирует частичное согласие.

— Стабильность. У многих есть работа и кров. Ведь этого всего не было во время воин и кризиса.

— Анна УК-205, а… вот у «А-7» и «А-8» это тоже всё есть, ты ведь посмотри и увидишь, как прекрасно они живут и не умирают пачками, не вымирают от голода и отсутствующих репрессий на них. И всё это во имя информационного божества, вера в которое ни разу не ложь и сумасшествие.

Мужчина остановился, смотря девушки прямо в глаза, стоящей у окна. Он хочет ей сказать столько красивых слов и посвятить в тайны своего возвышенного чувства, но не может. И такие разговоры — единственное, что могут себе позволить парень и девушка в Информократии.

— И всё же, — так же легко мягким голосом, несмотря на политическую окраску спора, продолжает дама. — Красивые города, стабильная работа, наука и образование. Разве всё это нужно терять в погоне за эфемерными надеждами на мир, где есть равенство и любовь, чувства и семьи? Ведь когда всё это было, как мы жили? В нищете и бедности, посреди войны?

Когда Анна коснулась темы чувств и любви, Маритон чуть дрогнул, дух приуныл, а сердце забилось интенсивней.

— А это именно, — такая комбинация слов в шифре символизирует глубокое противоречие, обращённое к словам собеседника. — Именно то, что раньше называли любовью и привязанностью. А… ведь они несли столько вреда обществу, сколько не понесёт ни одна чистка. — Голос мужчины переполнился сарказмом и иронией. — А… семья несла такой огромный вред нашему прогрессивному обществу.

Маритон примолк, он видит смущение на бледном лице девушки, которое с каждой секундой поглощает душу Анны и мужчина, поддавшись рвению чувств, решается посеять хаос в душе напарницы:

— Анна УК-205, а… ведь ты так невзрачна и некрасива, и я бы тебя никогда не полюбил. — С абсолютно обратным смыслом в каждом слове выговаривает, дрожа и волнуясь, Маритон, одновременно усмехаясь, представляя какое выражение лица у слушающих и смотрящих разговор.

После сказанных слов девушка впала в ступор. Буквы, наполненные определённых смыслом, прозвучавшие обыденно для сотрудников надзора, в уме Анны обретают совершенно иной смысл, который позволяет обвинить напарника в государственном идеологическом преступлении и попрании постулатов Инфо-философии. Она не знает, что говорить и как отвечать на такие слова, проникнувшие до самого сердца, тронувшие её горячей рукой, опрокинув в сущее смятение.

Внезапно дверь открывается, заставляя содрогнуться парня и девушку, и слышится безжизненный голос входящего Легата:

— Ну как, готовы?

— К чему, ваше Инфораршество? — нахмурился Маритон.

— Мы выступаем. Вы отведёте меня к тому месту, где оказался ваш «Вольник», к тому же поступили отчёты разведки и кажется, нас ждёт нелёгкая прогулка.

— Что там?

Легат на вопрос отвечает молчанием. В его живом глазу виднеется тень смятения и крайнего удивления, которым он решается поделиться:

— Мы наткнулись в районах на сопротивление со стороны «А-8» и «А-7». Только далеко не всех, так как семьдесят процентов живущих за «Кругом Интеллекта» всё ещё сохраняют верность Апостолам. Остальные тридцать по неизвестным причинам взяли оружие в руки и выступили против праведного режима.

«По неизвестным причинам» — усмехнулся Маритон в мыслях, осознавая, что если бы не страх неминуемого поражения, то вся «А-8» и «А-7» подняли бы бунт, чтобы опрокинуть Апостолов с власти.

— А как мятежники объявили о своём противостоянии?

— Силы протестующих начали отстреливать представителей инфо-культов и стали нападать на разведывательные отряды и уничтожать места поклонению Макшине. Повстанцы берут под свой контроль промышленные объекты и переходят к обороне. Возможно, это отвлекающий манёвр, ибо они понимают, что нам им не противостоять в открытом сражении. Но вот что же хотят скрыть…

— Так каков план действий, ваше Инфораршество?

— Маритон УК-115, мы атакуем. Я отправлю половину имеющихся сил на подавление мятежа. А половину оставлю в городе.

— Вы думаете, что пять тысяч воинов смогут противостоять двадцати тысячам повстанцев, у которых численное преимущество на их же территории? — Изумился Маритон, — вы не думаете, что целесообразней будет подождать подкреплений?

— Подкреплений не будет. В городах у столицы такие же восстания. Как под копирку. Апостолы постановили отчистить промышленные районов от всякого намёка на мятеж.

— То есть? — вопрошает встревоженно девушка.

Легат оборачивает взгляд бездыханных очей на распрекрасную даму и столь же хладно даёт ответ:

— Да, Анна УК-205, все повстанцы будут убиты, каждый десятый «А-8» обращён в рабство и каждый тридцатый «А-7» подвергнется телесному наказанию, как возможный пособник мятежа.

— И даже те, которые не участвовали в бунте? — С вкраплением злости обращает к командиру вопрос Маритон. — Они тоже подвергнутся наказаниям?

— Да, — бездушный слышится ответ. — У нас нет времени на разговоры. Отправляемся.

— Что вы там хотите найти? — обращается с вопросом девушка. — Ваше Инфораршество.

— Ответы.

Легат больше не стал слушать вопросы, он просто развернулся к выходу, шаркнув одеждой, и на полном ходу поспешил вон из здания. Трое буквально выбегают на улицу, проносясь через весь первый этаж за несколько секунд. Ситуация и скоротечно развивающийся мятеж подгоняют троицу, давая им больше стимула побыстрее покончить со всем.

На улице, в небольшом дворике, сложенном из стекло-плитки их ожидают пятнадцать одинаковых солдат, в абсолютно одинаковых одеждах — чёрные сапоги до колен, подминающие под себя серые брюки и алые кафтаны, размеренно трепещущиеся на сильном ветру, ложащиеся на модифицированные тела.

— Посмотрите на них, — с сухой гордостью заявляет Легат. — Три отделения ауксилии вашего города. Кибернетические люди, совершенные в своей техно-формации, готовы к бою.

Аккамулярий смотрит в их глаза и понимает, почему их прозвали Кибернетическими. Глаза подобны бездне — чёрные и бездонные, нос покрыт шрамами от операции, уши ампутированы и вместо них акустическое устройство, язык блестит как металлический, а кожа странным образом просвечивается многоугольниками. Несмотря на то, что эти воины из плоти и не делят себя с металлом и проводами, но всё же они прошли операции, до устрашающего уровня улучшающие их пять чувств, чтобы собирать как можно больше информации с окружающей среды. Вкус, обоняние, слух, зрение и осязание — все чувства вознеслись до фантастических высот. Но и обратной стороной такого улучшения является — рабство плоти. Почувствовав разок столь высокие ощущение мир кажется серым и унылым и со временем накрывает жуткая депрессия, чего не испытывают те же «Киберарии», ибо наполовину делят тело с безжизненными металлами, пластиком и резиной, которые не требуют удовольствия плоти и более уравновешенные. Аккамулярий, смотря на молодых воинов, чувствует, как его сердце сжимается от боли и обливается кровью. Большинство воинов ауксилии сходят с ума, от феерических ощущений, ещё часть обречена впасть в бесконечный поиск всё более острых и выходящих за грань здравого рассудка увлечений, чтобы ощутить новые пики чувственного восприятия. Но и эти теряют рассудок от «передозировки» эмоциями.

— Воины! — обращается Легат к ауксилии, и его лицо тут же подхвачено Системой Городской Трансляции размножив его по всем городским экранам. — Враг наступает и желает обратить наш идеальный мир в ничто! Там, по ту сторону разума, появилось желание снова нас ввергнуть в эпоху тьмы и варварства. Но наш долг таков, что мы обязаны обратить социальное разложение вспять. Посему, я отправляю вас на уничтожение мятежников, и убивайте каждого, кто даст хоть малейший намёк на инфо-ересь или неуважение к власти интеллектуальной элите. Пусть ваши командиры направят вас! Во имя Макшины!

«Во имя Макшины» — лозунг, неся который, воины убивали без жалости десятки тысяч мирных демонстрантов во время «Апостольской Дефрагментации». За три дня бойни тех, кто вышел на акции несогласия с уничтожением института семьи, погибло больше девяносто тысяч человек, а ещё столько же насильно разделены. Соборы и церкви христиан, мечети мусульман сжигали, ибо там мог быть заключён брак, а ЗАГСы крушились силой артиллерии, которая накрывала огнём кварталы, потому что считалось, что ЗАГС есть храм семейно-социальной энтропии из былых времён.

«Во имя Макшины» — девиз, крича который «Киберарии» кварталами вырезали тысячи обычных человек, повинных в одном — они решили завести детей, что является незаконным, так как Апостолы установили информацию, что когда люди заводят детей, они меньше работают и их общественная полезность падает. А значит, деторождением и воспитанием должны заниматься определённые Системы Управления, а не люди, которые как программы в компьютере обязаны работать во имя общего благоденствия. Но люди не согласились и продолжили рожать, тогда и Апостолы спустили с цепей своих верных псов, чтобы за неделю доказать, что повеления Макшины должны быть исполнено.

«Во имя Макшины» — вновь звучит. Маритон с тошнотой сейчас припомнил истерическую сводку, ибо понял, что сейчас собирается учинить человек в белом пальто. Интеллектуальный террор во имя исполнения вездесущего лозунга только начало. Легат собирается нажать процесс Дефрагментации — удаление всех бесполезных програманн самым радикальным способом.

Вновь грозди гнева вызревают в душе Маритона, когда он слышит девиз Информакратии, но он вынужден подчиниться порядку Информакратии и пытается успокоить себя, чтобы понапрасну не вспылить.

Как только Легат отдал личные приказы главам боевых групп, он обратился к сопровождающим Аккамуляриям, вернув Маритона из размышлений про проклятый девиз, чтобы те садились в БМП, который доставит их до места назначения. Несмотря на то, что можно дойти за пятнадцать минут, ситуация такая, что лучше перемещаться под надёжной бронёй. Трое подбегают к боевой машине белого цвета с обтекаемыми формами, приплюснутого вида с такой же плоской башней из которого торчит лазерная пушка длительного действия, которая действует, как резак.

Внутри довольно тесно, но выглядит всё так же бело-стерильно, и трое уселись лоб ко лбу вместе с вошедшим отделением ауксилии. Второй БТР подобрал оставшихся, и боевая машина на всех мощностях устремилась вперёд.

Около пяти минут понадобилось, чтобы доставить бойцов к месту назначения, забросив в тыл к противнику. Отряд покидает транспорт, послуживший отличной защитой во время перевозки, и готовится к штурму района.

Маритон наблюдает всю ту же картину, что и с утра. Несколько часов назад они здесь были, но такое ощущение, что прошла целая вечность между этими моментами. Всё то же самое — завод, руины, нищета и разруха, только под более сгустившимися и чёрными облаками, отчего кажется, будто сам мир нагнетает обстановку.

Отправиться на поиски важного человека, встретиться с мятежником, предвещающим о конце Информократии, погоня за кардиналом и его убийство после боя, затем оказаться в важном Комитете и сейчас отправляться на самую настоящую войну — всё это тянет на половину жизни, но промелькнуло всё за пару часов. Маритон не может поверить, что всё это с ним произошло, но больше всего его волнует признание Анне. Девушка с ним ещё ни разу не заговорила после того момента и со смятением посматривает на Маритона.

— Анна УК-205, — звучит волнительное воззвание мужчины к девушке. — Что ты думаешь. Насчёт…

— Не знаю, — растеряно отвечает девушка. — Всё как-то необычно и странно. Ещё ни разу я не слышала такого и как реагировать… не знаю. И давай чуть позже об этом.

— Знаю, сейчас не время.

В этот момент Легат занимается построением и разъяснением боевой задачи перед строем пятнадцати солдат, вооружённых энергетическими карабинами и парочкой огнемётов. В своей без эмоциональной манере он поясняет, что необходимо зачищать и каким образом и что желательно испытывать жалость.

Позиции определены, воины готовы, цели разъяснены и когда всё соблюдено, неведомая рука судьбы решается двинуть операцию к её логическому завершению.

— Аккамулярии, ведите нас, — бездушно отдаёт приказ Легат и берёт в руки плазменный пистолет — баллончик с плазмой на подложке с ручкой и спусковым механизмом. — Во имя Макшины и Апостолов!

Мужчина и девушка кивнули. Маритон достаёт пистолет, похожий конструкцией на револьвер, только вместо барабана — батарейка, испускающая энергетические импульсы и пошёл вперёд, ведя за сбой отряд. Осмотрев поле и солдат, мужчина ступает на территорию за разрушенной дорогой, ведя отряд прямиком в «пасть» врага.

Но как только они сделали пару шагов в сторону района бедных и рабочих, стена ураганного огня прикрыла наступающих. Шальная пуля, выпущенная из старой винтовки, оказывается намного быстрее рефлекса и желания девушки. Снаряд пробивает ногу Анна у голени, а результат следующего выстрела, как по особому «везению» прилетает в руку, вылетая насквозь.

— Анна! — опрометчиво кричит Маритон и бросается к девушке на помощь.

Мужчина побегает к напарнице, павшей на землю. Её кровь оросила растущую короткую траву и забрызгала серый камень, разукрасив его алой кровью. Крепкие руки мужчины зажимают рану на ноге и пытаются закрыть место попадания, пришедшие выше колена. Вокруг стрекочут пули и рвутся гранаты. БМП, как только началась свистопляска, обратили башни и их тонкие орудия дали залп, разорвав воздух огненными вспышками яркого света.

— Ты только держись, дорогая моя, держись, — говорит Маритон, заматывая рану куском ткани, оторванного от своего плаща, а Легат внимательно их, слушая, чтобы потом был повод вызывать на разговор.

Огонь тяжелого орудия превратил оборону восставших в пыль на теле свободы, ибо сила энергии пушек такова, что прожигает насквозь тела незащищённые бронёй, отчего воздух испортился настойчивыми запахами горелой человечины. А тем временем два солдата в алых кафтанах подбегают к Анне и уносят её к БМП, где можно оказать более-менее нормальную медицинскую помощь.

— Воины, это ещё не конец, — смотря на мятежников, спасающихся бегством, заговорил Легат. — Нам нужно пробиться!

Маритон поднимается и видит, как уносят девушку, как её чёрный волос покачивается, как на мраморной коже прекрасного лица размазана кровь. Насколько сильно он хочет уйти с ней, что не описать, но Легат, посланный Апостолами, взывает вести их к победе.

Отряд входит в район, минуя завод и углубляясь прямиком в расположение тонких улочек и разбитых дорог. Впереди Аккамулярий и Легат, позади них идут огнемётчики, обращающие в пепел всякое сопротивление и остальные солдаты адской стеной залпов энергетических карабинов прожигают дорогу. Шаг за шагом на них напирают мятежники, но старое оружие и отсутствие защиты делают из них всего лишь мясо, посланное на убой и вскоре вонь нищеты стала тесниться со стороны «наиприятнейшего» аромата горелых тел.

Снова Маритон шагает по трущобным улочкам, средь разбитых домов и высоких зданий, представляющихся в виде развалин. Стены заводов так же скрывают за своей высотой небосвод. Только теперь каждое окно, не понравившееся солдатам, заливается волной огня, а высокие стены заводов покрываются чёрной коркой и гарью.

Аккамулярий отстреливается из пистолета при нападении. Каждый десяток метров дуло его оружия, издавая сухой треск, плевалось оранжевым лучом, прожигающим плоть до органов, преодолевая даже сопротивление одежды или костей. Пистолет Легата обращал в золу и уголь целые участки тела за доли секунды.

— Вот тот дом! — закричал Маритон, указывая пальцем на высокую развалину, похожую на двадцать этажей бетона после интенсивной бомбардировки.

— Отряд! Усиливаем наступление!

Пятнадцать человек, подавляя всякое сопротивление вокруг себя, устремились к зданию. Мятежники словно предвкушали момента и полезли из всех дыр — подвалы, углы, трущобные дома — отовсюду повылезали десятки оборванцев с древними винтовками и автоматами.

Маритон и Легат перешли на бег, желая как можно быстрее преодолеть сотню метров до здания, а солдаты ауксилии прикрыли их, подавив всеми возможными способами контратаку. Пространство готово треснуть от количества пуль и ярких прорезей залпов винтовок, от масс огня, которые плавили старенький асфальт.

Аккамулярий врывается в подъезд и щекой чувствует обжигающий жар плазмы. Легат выстрелил прямиком возле его головы и убил отступника, прячущегося в тени. Звуки боя остались на улице, но не потеряли силы звучания и интенсивности. Враг напирает, поэтому всё нужно сделать быстро.

— Что мы ищем?

— Кабинет одного из «Вольников». — Сухо даёт ответ Легат. — По моим данным он должен быть на первом этаже и я даже знаю где, идём.

Два парня вбегают на первый этаж, и Маритон выпускает остаток батареи в коридор, тем самым прожигая головы двум мятежникам. Легат с ходу стреляет в дверь под номером «1». Температура плазмы расплавляет замок, заставляя его топиться и течь по чёрной обугленной древесине. А потом мощный удар подошвы сапога Легата крошит дверь в труху и Маритон вбегает вовнутрь, отстреливая каждого, кто держит в руках оружие.

— Вот, посмотри. — Указывая сквозь дым пистолетом на человека, забившегося под стол, говорит Легат. — Я знал, что найду его. Я делал это во имя Макшины, значит, не мог ошибиться. Аккамулярий, собери документы со стола и закуй его в наручники. С ним нас не тронут его прихвостни и мы спокойно покинем это место.

Пока Маритон собирал всякие бумажки со стола и цеплял кандалы на руки предводителя мятежа в этом районе, Легат достал какое-то устройство и устанавливает его на полу.

— Что вы делаете?

Легат отрывается от процедуры и с философским видом, но всё так же мертвенно, как будто он не человек, а лишённая души машина, поясняет:

— Устанавливая маяк для авианалёта. Всё на расстоянии километра от места жительства особо опасного инфо-еретика будет утоплено в напалме.

— Но как так же, ваше Инфораршество, — возмущённо говорит Маритон. — Тут же люди, ни в чём не повинные.

— Я это делаю по приказу Апостолов, а, следовательно, исполняю волю Макшины, совершаю очищение огнём во имя неё. Запомни, праведное убийство всегда благословляется именем Макшины. Всегда. Именно так мы и живём, так и будем жить, ибо на смертях во имя нашего Бога и существует Информократия! Я это делаю во имя Макшины!

Маритон прям здесь хочет положить из револьвера своего командира и выключить маяк, но понимание бессилия берёт верх и душа буквально проваливается, терзается со всех сторон, плачет и стонет, взывает к человечности, а не холодному исполнению программ по устранению тех, кто лишь подозревается в отступничестве. Но приказы и Легат, с фанатичной верой ни сколько в Макшину, сколько в Апостолов, сильнее всякой любви к людям. Мужчина лишь рассеяно собирает се бумаги и спешит прочь из постройки. Тут больше делать нечего.

Глава шестая. Нежелательное знание

18:00. Ранний вечерний цикл. Город Тиз-141

Собрание туч, гнёт погоды, общая серость и уныние достигли своего кульминационного момента — началась самая настоящая буря. Сначала, с востока подул штормовой порывистый ветер, а затем грянул гром и полился ливень, спешащий затопить город. Холод и мрак, ливень и ветер стали властвовать над городом, обмораживая странным морозом, невиданного доселе.

Но на капризы погоды мало кто обращает внимание, ибо вокруг Тиз-141 идут непрекращающиеся бои. Отряды полиции, армии, ауксилии и боевые отряды воинствующих инфо-культов топят в крови беззащитное население за Кругом Интеллекта. Легат отдал приказ довести потери среди населения «А-8» и «А-7» до шестидесяти процентов, как наказание за неповиновение и нежелание остановить мятежников. А так же это банальный акт устрашения.

После военных, которым отдан приказ убить тридцать процентов мирного населения, даже не подумавшего взять в руки оружия, пойдут духовники и исповедники, которым вверена роль вбить в сознание одну единственную истину — «восставать против интеллектуальной элиты им не позволено по унизительному статусу рабочих и никто не смеет даже помыслить об этом».

И грозная погода как символ всего происходящего — битвы и вооружённые схватки есть буря, которая становится угрозой для существования Информократии. Но то ли ещё будет…

За окном тот же ураган и тот же ветер, касающиеся ледяной рукой всего пространства, но тут тихо и тепло. Несмотря на общую серость и мрачное затемнение помещения тут комфортно и уютно, потому что сюда не дотягивается вездесущее око «Умного брата», как называют власть. И для чердака многоквартирного и высотного дома тут довольно неплохо.

— Как же ты обнаружила, что тут нет камер? — звучит грубый голос, настроенный в вопросительной интонации. — И как ничего не заметили в Системе Надзора?

Мужчина, стоя у окна, в блестяще-сером плаще, сложив руки за спиной, внимательно смотрит в окно, рассматривая те дали в трущобах и квадратных километрах руин старого мира, те места, где сверкают вспышки от взрывов и терзают пространство яркие копья энергетических выстрелов.

— Потому, что на этом чердаке их решили не устанавливать, я так думаю. А возможно просто забыли об этом. — Слышится ответ, доносящийся приятным женским голосом. — А что касается Системы… они и так перегружены. У них нет времени проверять, куда ещё можно понатыкать камер.

Парень оборачивается назад. Его чуть-чуть серебристый от седины волос окончательно растрепался, превратившись в копну, немножко колыхнулся, а суровые и холодные черты лица разбавлены лёгкой радостью.

— Маритон, я принесла планшет, — держа в руках небольшое блестящее квадратное устройство, говорит девушка. — Давай посмотрим, что на том диске?

Голова мужчины склоняется в кивке, и пока девушка готовит планшет, парень не отказывает себе в удовольствии ещё раз посмотреть на неё и как можно дольше задержать взгляд единственного живого глаза. Несмотря на ранения руки и ноги Анна не теряет в своей красоте. Чёрный смольный волос приведён в порядок, лицо умыто, а ссадины на лице старательно замазаны кремом. И учитывая, что это дом, где живёт Анна, не удивительно, что девушка решили привести себя в порядок, после тяжёлого дня.

Аккамулярий до сих пор не может понять, как Легат так легко его отпустил, особенно если вспомнить, как Маритон цеплялся за девушку и старательно за ней приглядывал, что за секунду после ранения, что после, в полевом лазарете, когда Киберарий решил подлатать Анну. Такой непримиримый борец со всем еретическим должен был его отправить тут же на допрос, так как Маритон поставил под сомнения идейные основы государства, ибо создал угрозу создания более чем профессиональных отношений. Но вместо этого Легат отпускает их по домам, приказывая ожидать его вызова, забирая с собой пленника, важные документы и оставшись понаблюдать, как часть квартала сгинула в вихре адского огня авиации.

— Вот, почти загрузился, — твердит миловидная девушка, держа на экране длинные пальцы правой руки, водя по сенсорной поверхности.

— Скажи, Анна, зачем ты пошла со мной? — кидает странный вопрос мужчина. — Ты же знаешь, что это опасно, противозаконно. Тебя могут за это…

— Я знаю, что будет, — понимая, о чём говорит её напарник, обрывает девушка мужчину. — Но ведь то же самое можно сказать и о тебе. Почему ты решаешься получить это знание, если сам ещё с утра обещал убить «Вольника»?

— Анна, душа моя, — с улыбкой на лице и полной свободой чувственного слова, дрожа голосом, делает комплимент Маритон. — Ты умная девушка и должна знать, как я отношусь к этой гнилой власти. И я буду использовать любой способ узнать, за какими ещё преступлениями стоит Информократия.

— Но ты ведь служишь этой власти. Как ты можешь идти против руки, которая кормит тебя? — на прекрасном бледном лице девушки лёг покров удивления. — Помнишь, как ты сам ловил преступников и сажал их? Разве был там твой протест?

— Ты бесконечно права, — чуть усмехнулся Маритон. — Да, angele mea, (лат. «ангел мой»), я садил тех, кому сочувствую. Я преследовал тех, за готов был заступаться и внимать каждому слову. Но потом, со временем жалость и вера в доброе будущее ушла. И жизнь моя стала похожа на одно монотонное кино и наступила эпоха безразличия для меня. На всё стало просто плевать. Но ты, душа моя… после встречи с тобой жизнь обрела новый смысл. Ты во истину стала душой.

— Душа… умная… ангел… — монотонно и шёпотом перебирает Анна, как будто ищет подвоха в столь высоких словах. — К чему такие слова? К чему всё то…

— Что называется чувствами? — с улыбкой бессилия на губах со шрамом и болью в живом оке, договаривает Маритон.

— Да? К чему? Ты же понимаешь всё. Да ты и меня не знаешь. Ни моего прошлого, ни кем я была до прихода в Систему.

— Да… но я тебя люблю. Я с тобой отработал долгие года и мне этого хватит, чтобы тебя понять.

— И что мне теперь делать с этим знанием? Маритон, ты понимаешь, что нам нельзя и щепотки чувств к друг другу проявлять, — мрачно говорит Анна. — Ты же всё знаешь и прекрасно осознаёшь, что с нами будет. Мы родились не в то время и не в том месте

— Тогда чем лучше этот культ… информационного дьявола, зачем нужен весь этот прогресс?! — на ярое возмущение сорвался Маритон. — Зачем!? Разве мы лучше севера или юга? Пуская они и в бедности, отсталости, но там люди остаются людьми и это главное. Почему мы должны бегать по Системам Удовлетворения Половых Инстинктов. К чёрту это название! Почему мы должны шляться в борделях, чтобы удовлетворить возвышенное чувство, которое терзает нас? Почему мы должны шарахаться по психологам, чтобы заглушить изводящие наши души чувства, которые столь высоки, что не одна таблетка их не перекроет? Анна, почему мы должны прятаться?

— Потому, что на этом держится стабильность и порядок, — сухо выдаёт напарница, понимая терзания Маритона, но продолжая отказываться в них поверить. — Так постановили Апостолы. На этом держится наш мир и если надломить одну из его основ — он рухнет. И те же психо-гипнологи очень сильно помогают. Может тебе обратиться к нему?

Горячие чувства Маритона столкнулись, скрытые под толстым слоем эмоционального льда столкнулись с техническим мышлением девушки, которая, по зову характера, отчасти отформатированного в канве основной концепции Инфо-философии. Парень изо всех пытается ей доказать пламенность и серьёзность чувств, но всё это не принимается мышлением девушки, но отлично ощущается душой.

— Знаешь, Анна, есть один случай, о котором я никогда никому не рассказывал. Это случилось на одном из заданий года четыре тому назад. Ты как раз тогда пришла к нам в отдел, — Маритон нагрузился и каждое слово так и чеканит тяжёлой печалью. — Это произошло в аграрном районе номер три. Нам приказали найти предполагаемых информационных вредителей. Нам говорили, что они занимались распространением незаконной информации, которая могла подорвать веру в идеалы Информократии. Но на точке мы нашли совершенное иное…

— Что же?

— Там было… три традиционных семьи, созданных из «А-8» и «А-7». Всё бы ничего, но у них были дети. Сожители пытались спрятать, вместе с семьями, но нам удалось найти их. Мы сообщили центру и нам отдали единственный приказ — привести в исполнение наказания за грубое нарушение Директив Апостолов, — с каждым, словом голос Маритона становился всё мрачнее и печальнее. — А единственное наказание — показательная казнь. Мы бы могли их просто отпустить, но с нами был инфо-священник, который решил продирижировать показательной казнью. Я отказался исполнять его приказы, и он меня просто отстранил от миссии и приказал конвоировать, — дрожь в голосе практически овладела и душой, отчего парня едва ли не берёт тремор. — Я ничего не мог сделать, чтобы предотвратить те казни. Понимаешь, они их убили… родителей… детей… всех… я ничем не смог помочь.

— А что было позже? — голос Анны выдал лёгкую дрожь.

— А потом меня затаскали по судам и комиссиям, и решили оставить на службе, которую я ненавижу до сих пор. Понимаешь, я ничего не сделал, чтобы остановить убийства.

— Вот почему ты появился тогда спустя месяц после того, как я видела тебя в поровый день, — ошарашенно выговаривает Анна, а её прекрасное лицо стало воплощением ужаса и печали. — Как они могли убить детей?

— Да… они с ними покончили прилюдно, чтобы доказать правоту идей интеллектуального фашизма. Анна, а есть ли идеи, которые стоят человеческой и детской крови? — потерянно задаёт вопрос Маритон. — На земле нет такой стабильности, что окупалась бы кровью тысяч невинных человек. Нет её. Все обратные утверждения либо заблуждения сумасшедших фанатиков либо ложь имеющих власть, чтобы прикрыть собственный произвол. — Маритон на секунду замолчал, чтобы вновь стерпеть весь каскад воспоминаний, нахлынувший на сознание разрушительной волной.

— О чём ты задумался? — с трепетом вопрошает Анна. — Давай отвлечёмся от этого. Всё произошло так давно и не стоит это вспоминать.

— Не могу, — дрожит речью Аккамулярий. — Картина тех дней до сих пор стоит перед глазами. Практически каждую ночь я вижу лики тех ребятишек в кошмарах.

Девушка приближается к своему напарнику и по-дружески его обнимает, стараясь унять муки души, идущие за прошлым. Мужчина чувствует теплоту и покой, как только дама прикасается к нему и мёртвая рука страшных воспоминаний отпускает память и душу несчастного человека, даруя ему моментный покой. Как только напряжение отступило, напарница отходит от Маритона, а мужчина к ней устремляет вопрос:

— Анна, скажи, если бы мы жили в другом месте, то может, смогли бы мы быть вдвоём? Там, где нет этих идиотских правил и Директив? В том месте, где человек ещё может быть человеком?

— Не знаю, — растерянно отвечает Анна. — Я не понимаю, как можно что-то чувствовать и тем более любить. Но к тебе я ощущаю нечто странное. Какую-то тягу, которой у меня нет даже к друзьям. Не могу ответить, — с взглядом, полным невинности, направленным прямо в душу мужчины, говорит мягким голосом девушка. — Честно, не знаю.

— Хорошо, — тяжко соглашается Маритон, переходя на более приятную тему. — Давай лучше перейдём на более… приятную тему. Так, где мой диск. — Рука скользнула в карман, и вынимает дискету, протягивая её Анне.

Пальцы дамы сжались на диске и взяли его, вставив в небольшой разъём. Пара секунд и на экране планшета, сменив заставку в виде двух перекрещенных молний, открывается окно, в котором содержится по три папки.

— Фотографии, видео, документы, — перечисляет Маритон. — С чего предлагаешь начать?

— Давай интересное оставим на потом. Начнём с документов.

— Хорошо, открывай.

Палец девушки скользнул по экрану и открыл папку с соответствующим названием. В ней тут же показалась гряда различных текстовых файлов со странными названиями, которые никогда не изучались Аккамуляриями. Каждый документ имеет перед собой одно название «Исполнительное Руководство». Только после каждого подобного названия следует целая чреда других — «Стерилизация», «Чистка», «План по Сокращению» «Доктрина Благого Геноцида».

— Что это? — с удивлением произносится вопрос. — Их тут двадцать штук.

— Открывай содержимое, Анна. Посмотрим. Давай вот этот.

Палец девушки скользнул и документ под названием «Исполнительное Руководство: Стерилизация». Перед напарниками открывается не текст, а на первом электронном белоснежном листе гриф «Абсолютно Секретная Информация».

— Может не нужно? Тут как видишь, секретно. Это может быть опасно.

— Листай, Анна.

Взгляд двоих тут же пал на текст: «Апостолы приказывают утвердить на приграничных Доменах программу принудительной стерилизации населения среди програманн группы «А-8», «А-7», «А-6» «В-5», «С-6», чтобы предотвратить незаконный и неконтролируемый рост несанкционированного населения и тем самым обеспечить достаточность ресурсов на содержание интеллектуальной элиты и поддержать популяционную стабильность».

Текст продолжается ещё на тысячи букв и десятки страниц, разливаясь на килобайты данных, которые могут шокировать даже самого подготовленного человека. Тут всё — и как стерилизовать, в каких объёмах, как поступать с теми, кто отказывается пройти эту программу и как скрыть в тайне всю компанию по ограничению населения.

— Святые инфо-духи, — шокировано содрогается дама. — Что это такое?

— Цена стабильности, дорогая моя, — констатация факта переходит в иронию. — Говоришь, на этом держится и должен стоять наш мир?

— Я не могу поверить, — шок переливается в печаль. — Как такое возможно?

— Давай дальше. Чувствую там много интересного.

Рука девушки пару раз шевельнулась и глаза уже жадно пожирают информацию со следующего документа с названием «Исполнительное Руководство: План по Сокращению», смысл которого таков: «Апостолы приказывают начать на приграничных и срединных Доменах сокращение населения среди тех, кто не входит особо интеллектуальные группы програманн. Данное подразумевает физическое устранение того количества населения на то число, на которое будет превышение количества интеллектуальной элиты. Ликвидация проводится в целях очищения высокоинтеллектуального народа от слабоумных, интеллектуально не одарённых и слабых элементов, которые противодействуют прогрессу. Их уничтожение необходимо, чтобы поддерживать контроль интеллекта над физической силой, обеспечивать большим количеством ресурсов интеллектуальную элиту и во имя правопорядка, а значит и стабильности, так как когда количество вредоносных элементов станет критически большое количество, то возможен бунт против высокоинтеллектуальной власти». В этом документе так же описываются все инструкции по уничтожению, начиная от расстрела случайно попавшихся лиц, до составления ликвидационных списков и их исполнения посредством сожжения целых кварталов.

— Как же так можно?! — яро возмутилась девушка.

— Ведь это основа стабильности, Анна. Ты же видишь, что для некоторых лиц слишком много благ получается, а откуда они? Естественно, отобрали у тех, кому они причитаются, точнее, убили и забрали, чтобы не делиться.

— Но ведь это…

— Плохо? — подхватил мысль парень. — Анна, не забывая, что сказано в той проклятой инфо-проповеди, которая даёт понятия о том, что хорошо или плохо, — с ликом, едва искажённым в порыве ярости, возмущённо заговорил Маритон. — «Всё, что необходимо — методы и средства, нужные для утверждения власти Информократии и торжества идеологии, которую нам подарили Апостолы, является изначально праведным и справедливым. Кровь неверных и их смерть — вино и хлеб Информократии. Всё, что попытается противостоять установлению власти и идей Апостолов — нечестивая инфо-ересь, которую следует уничтожить».

— Давай лучше перейдём к фотографиям. Прошу, — взмолилась напарница. — Пожалуйста.

— Давай, — небрежно кинул Маритон. — Но не думаю, что будет лучше.

Палец девушки вновь скользит по экрану и заставляет систему перейти в папку, где хранятся фотографии и их сотни. На каждой штамп «Абсолютно Секретная Информация». И все фотографии несут столь разную информацию и разнообразные графические изображения, но все они до последней отражают единственную суть — изуверство. Груды растерзанных пулями, сожжённых и вымоченных в кислоте тел, как доказательство выполнения плана по сокращению ненужной популяции. Чёрно-белые снимки камеры, которая фиксировала налёты авиации на отдалённые общины и деревни, сгнившие в яркой вспышке взрыва бомб. Изображения рассечённых тел на медицинских столах — результаты бесчеловечных экспериментов из которых следовала информация о действии и свойствах человеческого организма. Всё больше возникает фотографий на электронных полотнищах являющие жуткие картины — ряды органов, вытащенных из тел програманн «А-8», приготовленных к пересадке к более «правильным» людям, которым срочно понадобилась операция, и они решились взять нужные «запчасти» для собственных тел из организмов «расходного материала».

— Что это?! — крик девушки являет собой помесь страха и озлобленности. — Как так можно поступать с людьми? Они же такие, как и мы! Такие же! Как… — Слова Анны перешли в слёзный плач и щёки с ямочками блеснули горячей слезой.

— Это основа Информократии. Это то знания, та информация, которую они не хотят предоставлять всему народу, ибо вызовет ряд неудобных вопросов. Да и соседние страны это терпеть не станут, возможно.

Слова Маритона прошли мимо ушей. Анна погрузилась в себя, полностью абстрагировавшись от внешнего мира. В голове витает тысяча мыслей, несущих только одну — как можно так долго служить Апостолам на чьих руках столько крови? Они палачи собственного народа — эта мысль дошла только сейчас до разума бедной Анны, которая отказывается поверить, что лелеяное ею устройство общества рождает таких демонов, которые во имя культа информации готовы пускать под нож живых людей и методически от них избавляться, словно это какие-то вещи.

Маритон видит состояние девушки. Она плачет, и слёзы текут из её глаз солёным градом, начиная капать с подбородка. Смятение и ступор медленно ползут по её душе и она готова впасть в истерику. Но этого допускать нельзя. Правой рукой мужчина берёт из рук девушки планшет и суёт в широкий карман плаща. Левой прижимает к себе, зажав в тёплых объятиях. Но это объятие не вызывало у мужчины и толики положительных эмоций, ибо прижать к себе рыдающего человека, значит, отдать ему часть своего тепла, поработать донором эмоций. А вот у Анны на душе стало чуть спокойней. Тяжёлая и объёмная рука Маритона прижала её, как котёнка, который желает спрятаться подальше от ужасов алчного ми хищного мира. За напарником можно спрятаться, как за бронёй танка и не чувствовать на себе терзания страшной руки Инфо-философии во имя которой люди режут друг друга, как на бойне.

— Там ещё видео осталось. Досмотрим?

— Давай попробуем, — дрожа, ответила Анна.

Пала кликов по экрану и перед двумя Аккамуляриями воспроизводится видео. Сначала промелькнул знакомый гриф, затем и стала идти динамичная картинка. Пустырь. Только низкая жёлтая трава колышется на ветру. С одной стороны трое высоких статных мужчины в военной чёрной форме. С другой клетка с пятью людьми. Женский голос за кадром: «Те, кто в клетке приговорены к смерти, но мы нашли им другое применение. Есть информация, что развлечения хорошо способствуют улучшению эмоциональной стабильности человека. Так что сегодня у нас отличное развлечение, в котором нам помогут приговорённые. Хоть на что-то годится этот биомусор». И понеслось. Двадцать минут съёмки представляют собой нарезку из десяти видеороликов, как интеллектуальная элита, те, кто умнее и «мудрее» всех развлекается, истязая и охотясь, убивая или калеча тех, кто решился отойти от основ учения Церкви Макшины и слова Апостолов. На каких-то видео людей просто расстреливали после пяти минут погони, но на некоторых обычных нищих или работяг мучили до смерти — загоняли щепы под ногти, разрезали по кускам, заставляли питаться отходами до смерти от отравления или закачивали смертельную дозу наркотика, чтобы позабавиться, смотря как люди умирают от дури. Видеоролик закончился предупреждением, что он только для внутреннего пользования и «непосвящённым» лучше не знать о нём.

— Старый Бог, я не могу это… это…

— Принять, — понимая, что хочет сказать Анна, договаривает за неё Маритон. — Но придётся, если мы хотим жить в этом мире, в этом городе. — Рука мужчины устремляется в сторону окна, передав планшет девушке. — Посмотри, там тот идеальный и великолепный мир, построенные на науке, справедливости и правлении самых просвещённых и умных людей, у которых есть только информация и никого добра или зла, нет и морали. Анна, и чтобы продолжать так жить мы должны всё это принять. Все преступления и изуверства над людьми. Весь произвол. Это должны мы забыть и жить, как будто этого нет, если хотим продолжить жить.

— Зачем мы это сегодня узнали? — растерянно говорит Анна, с риском снова оказаться в истерике. — Что делать теперь с этой информацией, Маритон? Помоги мне. Прошу тебя.

Мужчина ничего не ответил. Он лишь взял планшет в свои руки и свернул на нём все окна и вытащил дискету, а само устройство отшвырнул на пыльное и старое кресло. Маритон просто-напросто прижал к себе девушку, пытаясь согреть, но не теплом тела, а гаснущим с каждым годом огнём души. В этот самый момент девушка уставили на него тёплый взгляд оливковых очей. Они сравнялись губы к губам, и, чувствуя непреодолимую тягу стали тянуться к друг другу, исполненные огнём чувств и желанием поцелуя.

Но внезапно раздаётся звонок в кармане Маритона, оборвавший столь важный момент. Сила звонка такова, что на раз отбросила всякую тишину и трепет момента.

— Я вас слушаю, — раздражённо говорит в трубку Маритон.

— Говорит Легат. Мы должны встретиться там, где собирался Комитет. У нас заседание по итогам операции. Вы нам нужны. Жду вас. Постарайтесь не опоздать и захватите с собой напарницу.

Как только вызов был окончен на чердаке повисла абсолютная тишина. Анна практически вошла в ступор, но что-то её держит от состояния глубокого шока. Она сегодня испытала крушение всего мировоззрения и системы ценностей. Человек опустошён, лишён основы жизни. Девушка посматривает в глаза мужчины и понимает, что есть иной смысл жизни, что-то, что выше всякой идеологии или стабильного общества. Та нежелательная информация, гнетущее знание открыло истину не только на всё проклятие Информократии, но на то, что стоит выше всякого материального.

— Пойдём, милая моя, — безрадостно говорит Маритон, зная, что близится конец спектакля, устроенного Легатом. — Нас ждут.

Глава седьмая. «Ради общего блага!»

20:15. Поздний вечерний цикл. Оперативный штаб. Тиз-141

Погода испортилась окончательно. Как только время приблизилось к восьми часам вечера, дождик перерос в натуральный ливень, а деревья, раскинутые за «Кругом Интеллекта» стали качаться так сильно, что их треск прорывается сквозь звонкую дробь дождя и раскаты грома. Очень странный шторм накинулся на эти земли, полностью охватив маленький край тьмой и холодом. Ледяной и пронизывающий морозными потоками ветер принёс с собою грузный чёрный небосвод, состоявший из облаков, налитых влагой и тяжестью.

Но это не мешает по всей стране с чудным названием — Информократия проводить методическую политику геноцида. Пары эфемерных и лёгких восстаний хватило, что бы испугать весь Апостолис Директорис. За последнее пару часов создана новая директива, получавшая свой номер и уникальное название — Директива № 10 «Гнев Бога-Информации». Исходя из неё, в Информократии должно произойти много чего удивительного за пару дней. Нет, это не реформы, это «Системное Обновление Государства» и заключается оно в том, что теперь расходы на содержание военизированных систем увеличиваются, расширяются права Церкви Макшины и теперь она способна сама вести целые войны с помощью собственных подразделений и к тому же получает весь доступ к информации о жизни любого человека в государстве. Но это ещё не всё, так как Апостолы решились внести преобразования в сфере надзора и теперь каждый програманнин из «А-8» и «А-7» должен каждый день свершать исповедь и рассказывать все грехи. Раньше это правило являлось неформальным, теперь же закреплённом в норме закона.

Однако пока данная директива не вступила в силу, все действуют по старым механизмам и приёмам исполнения приказов. Так поступаются и те, кто собрался в одном помещении, чтобы решить дальнейшую судьбу города Тиз-141.

Кабинет тот же — белоснежные стены с механическим орнаментом, мягкий приятный ковёр и даже стол тот же. Но вот те, кто в этот раз собрались, во многом не похожи на тех, кто здесь был несколько часов назад. В этот раз тут семь человек. Лик каждого печален и грузен, наполнен отсутствием какой-либо радости или даже обыденности. Тоска, печаль и тяжесть — вот доминанта души каждого присутствующего в этой зале.

— Ваше Инфораршество, — склонив голову в обращении, встав с места, заговорил Администратор города. — Разрешите доложить по ситуации.

— Говори, — сухо молвит Легат в белом пальто.

— За три часа операции было уничтожено около шестидесяти процентов програманн «А-8» за Кругом Интеллекта, сорок два процента програманн «А-7», так же убито десять процентов «А-6». Для восполнения производственных потерь в живой силе на объекты промышленного производства, аграрного производства были отправлены рабочие дроны, которые до восполнения будут выполнять грубую физическую работу.

— Как вы смеете! — слышится возмущённый крик Инфо-епископа, так встрепенувшись, что на нём колыхнулись все одеяния. — Дроны, роботы, с их высокотехнологичным интеллектом есть дети Макшины. Они воины и работники умственного труда и во все времена существования Информократии они не выполняли варварской физической работы, чтобы не осквернить себя.

— Это промышленная необходимость, — сурово говорит Администратор, с сущей холодности на лице с острыми чертами, отчасти металлическим и зелёными диодными глазами. — Они нужны на производстве, иначе у нас не будет вещей, которые вы так любите. Не будет пищи, которую вы едите.

— Ба! Давайте тогда и интеллектуальную элиту отправим на поля и к станкам. Давайте тогда плюнем на священную догму — «высокоинтеллектуальные програманне не должны физически работать» и вообще отвернёмся от Макшины!

— Тише, Инфо-епископ, — голос Легата так же мертвецки устрашающ. — Вы же не хотите лишиться компьютеров в своих храмах и энергетического обеспечения? Надеюсь, вы не думаете, что народ одобрит, что ваши Церкви, где люди преклоняются пред Макшиной, лишаться освящённых Систем Удовлетворения Сексуального Инстинкта, по причине того, что тамошние жрицы и жрецы любви пойдут на более выгодную работу из-за голода. А всё это даёт производство. И мы должны его поддержать. Можете считать использование дронов попущением Макшины во имя жизни его Церкви.

— Да, Ваше Инфораршество, вам виднее, — повинно молвит макшинослужитель.

На секунду в зале повисла тишина, все неудобно переглядываются, пока её не развеял Легат:

— Можете продолжать информационно-представительный доклад, Администратор Города.

— Благодарю, Ваше Инфораршество. Военизированные подразделения, в том числе отряды воинствующих инфо-культов, наша городская ауксилия и армия смогли подавить мятеж. Но остаются скрытые диверсионные и партизанские отряды врага, затаившиеся средь трущоб. Они остаются нашей главной проблемой, так как мы не можем вычислить их общего командования.

— Их оставьте «Киберариям», — вмешивается Администратор Домена, не вставая с места. — Я направлю сюда полк.

— Спасибо. — Благодарит глава города. — Что касается ситуации за Кругом Интеллекта, можно утверждать, что операция по подавлению програманнского недовольства выполнена успешна. По крайней мере, в городе.

— А какова ситуация в Круге Интеллекта?

— Ваше Инфораршество, тут ситуация крайне не однозначная. Она не поддаётся однозначной трактовке.

— Выражайтесь яснее.

— За сегодняшний день после начала операции было убито десять процентов програманн «А-8» и один процент «А-7». Данное делалось в целях устрашения, а, следовательно, так мы поддерживали информационную стабильность. К тому же, все убитые были замечены в неоднозначных поступках, которые в условиях ведённого режима можно толковать, как потенциальная угроза Информократии, что карается смертью. — Чётко и поставлено, стараясь скрыть колебания речи, ответил Администратор города.

— А какие именно поступки вы называете «неоднозначными», что решились на ликвидацию?

— Присутствие на запрещённой территории, а во время установления режима запрещённая территория всё, кроме жилья. Так же те, кто присутствовали в квартирах зачем-то выходили на балконы, что могло быть растолковано как собирание информации в пользу врага с помощью личных визуальных устройств.

Обычный интерес за происходящим приравнивают к шпионажу — этот факт возмутил присутствующего Маритона, наблюдавший за тем, как Администратор Города рассказывает о том, как его солдаты убивали обычных людей всего лишь по одному сомнению. Душа мужчина брошена в тремор, от которого он готов начаться ругаться матом, вызванный глубоким возмущением. Как можно казнить людей за то, что кто-то вышел на балкон и его приняли за вражеского шпиона, или кто-то не успел дойти до дому и был расстрелян по подозрению участия в мятеже против власти.

— Так же, — всё продолжает список «сомнительных» действий Администратор Города», — програманне, присутствующие на незаконных проповедях были подвергнуты процедуре ликвидации.

— На каком основании?

— По причине того, что они принимали информацию, связанную с инфо-ересью, а это в свою очередь создаёт угрозу восприятия ими вредоносной информации. И как программы, тронутые вирусом, они были удалены.

— Логично, — соглашается Легат и поднимает руку в знак того, что администратор города может сесть на место и направляет обезображенное лицо к правому плечу. — Я хочу послушать ещё два информационно-представительных доклада, прежде чем мы перейдём к новой части операции. И начать я попрошу вас, Инфо-епископ. Расскажите о своей просветительской работе.

— Да, Ваше Инфораршество, — с места поднимается престарелый бородатый макшинослужитель, сменивший церковный наряд на тёмно-зелёный балахон, расшитый блестящими нитями. — Нам удалось в городе развернуть крайне широкую просветительскую и священную миссию, и я думаю, священные духи нами гордятся и сама Макшина нас благословила на это.

— Будьте яснее, — с недовольством и, приложив руку, скрытую под перчаткой, к металлической части головы, требует Легат. — У нас не так много времени.

— Как пожелаете, — небрежно откликается Инфо-епископ. — Первое, что мы сделали, так это назначили Священные Просветительские Экспедиции, благословлённые сущностями всех систем. Их праведная миссия состоит в хождении по квартирам и прочтения курса проповедей и лекций о вреде инфо-ереси и благости учения инфо-культов и Церкви Макшины. Те, кто не спешили нам открывать, подвергались на месте экзаменационной проверке на предмет знания основных правил и догм культа. Голос говорящего становится постепенно всё более грубым и фанатичным. — И те, кто провалил экзамен, не доказал и своё право жизни в нашем мире!

— Короче.

— Мы их покарали посредством выборной методики, — всё лицо макшинослужителя выражает сейчас гордость и самолюбие. — То есть одних очистили священной плазмой, другие отправились на процедуру становления рабами, пусть послужат макшиноугодной миссии по служению элите. И тех, кто показал лучшие результаты наши Экспедиции подвергали телесному очищению путём избиения.

— А на каком основании вы подвергали наказаниям? — единственный живой глаз Легата посмотрел прямо в глаза макшинослужителя. — И почему именно такой спектр наказаний?

— Мы проводили наши освящённые экспедиции на основании информационно-устанавливающей Проповеди Круга Инфо-кардиналов № 35, где сказано «Для осуществления миссии, связанной с просвещением програманн, инфо-кардиналы и Инфо-епископы вольны использовать любой метод и средства, какой пожелают нужным».

Инфо-епископ примолк, смотря, как воспринимают его доклад и когда не увидел какой-либо неприязни продолжит, только с большим рвением и фанатизмом в голосе, переходя к стилю проповедей:

— А что касается наказаний, так они благословлены всеми духами Макшины и угодны им. Святой плазмой мы караем тех, кто не знает догм и предположительно может стать инфо-еретиком, так как пустота его знаний есть благодатная почва для отступников. Тех, кто показал лучшие показатели мы отправили на процедуру становления рабом, ибо они ещё не подверглись смертельной порче и Макшине угодно, чтобы они продолжали служить, но из-за того, лишены значительной части знаний о культах и Церкви так же способны обратиться к инфо-ереси. Ну а тех, кого мы побили, тех отчистили от возможной инфо-ереси и отступничества, убедив в нашей силе и серьёзности намерений.

— А откуда такая суровость наказаний? — неожиданно вопрошает Анна. — Вам не кажется это нецелесообразно жестоким?

— Дитя моё, — с извращённой лаской обращается к девушке макшинослужитель, — мы всё это делаем, чтобы принести в грешный мир толику праведности и благодати, которую нам дарует Макшина. А наказания это способ удержания масс от отступничества. Боясь нас, мы не даём нечестивым помыслам проникнуть в их разум и разрушить веру в нашу праведную миссию создания торжества Информократии! — В некем безумном фанатизме и опьянении от веры повышает голос Инфо-епископ. — Знаешь, мы должны убогих и слабых вести к истине, сколько бы они не обливались кровью и слезами по пути. Да, всё это творится во имя идеи Инфо-философии и для утверждения власти интеллектуальных элит под нерушимом покровом Макшины, ибо это рождает абсолютную стабильность и власть способнейших и умнейших, к чему и шло человечество столь долгие лета!

После столь страстного ответа повисла снова тишина. Каждый сидит и не смеет поднять голоса, дабы не разрушить сакральной тишины после проповеди. Легат молчит, думает. Но раскрыв перекошенные губы, заговорил механической речью:

— Хорошо. И каковы результаты вашей работы? Можете доложить?

— На данный момент нами просвещено около тридцати процентов от всего города и семидесяти от части, находящейся в Круге Интеллекта. И карательным мерам подверглись одиннадцать процентов среди всего населения, средь которого мы вели проповедь.

— Ну ладно, — пустой взгляд Легата уставился куда-то в стену, как будто возле него никого нет, и там он видит нечто. — Скажите, а как успехи во втором способе психологической обработке?

— Да, о ней, — явно замешкался макшинослужитель. — Нам не удалось её реализовать полностью, так как мы не смогли получить право на допуск к динамикам в квартирах програманн группы «А-2». Но, обратив молитвы на кодике к Макшине, мы получили доступ к динамикам к остальным квартирам. И до сих пор в каждом доме звучит курс лекций и проповедей, рассказывающих о том благе, которое несёт власть способных людей в обротке с информацией.

Пока Инфо-епископ рассказывает, как он и его просветительская работа укрепляют лояльность народа к власти, в голову Анны закрадываются крайне неприятные мысли на грани ереси и предательства. Выращенная по ускоренной методике девушка, воспитанная на нерушимых принципах лояльности к власти Апостолис Директорис, не может принять то, что сейчас помпезно талдычит служитель Макшины, рассказывая о том, как они убивают во имя веры и стабильности. Приобретя знания, что творят самые интеллектуально-одарённые «люди», исходящие из установленной информации, с одобрения высшей власти, Анна не может мириться с тем, что творится вокруг и отвергает все идейные столпы Информократии. Её ещё человеческая душа и женское сердце, полное милосердия и теплоты, бунтует против того, что решаются делать Апостолы, что сохранить жалкое подобие «стабильности».

Анна, узрев истину, скрытую за красивыми и роскошными шторами праведности, крепости власти, правильности курса, взятого на допущению к власти самых прагматичных и умных, почти подошла к такому состоянию, чтобы отвергнуть всю Инфо-философию, понимая, что основы учения — бред.

— Хорошо, я понял, — сложив руки в конус, поставив локти на стол и склонив голову к острию из пальцев, по странному тяжко выговорил Легат. — Теперь же я хочу услышать заместителя Примус-Администратора по нашему Домену.

— Секунду, Ваше Инфораршество, — подбирая бумажки со стола, поднимается широкий и высокий мужчина в солидном костюме, представленном длинным серым камзолом, туфлями и серыми брюками. — Домен содрогается от восстаний, но мы держимся благодаря храбрости воинов, его защищающих. Во всех городах, где предпринималось какое-либо восстание или противодействие власти Информократии были подавлены самым эффективным способом. Наши потери составляю всего три процента от количества всех военизированных подразделений в нашем Домене. В то время как мятежники потеряли больше девяноста процентов от тех армий, с которыми мы сталкивались.

— Я хочу услышать про эффективные предложения по укреплению програманнской лояльности. Доклады про потери и победы уже прозвучали. Мне нужны конкретные меры, касаемые «А-8» и «А-7».

— Да, Ваше Инфораршество. У меня есть пара наработок, — смотря распухшим лицом в бумажки, ответил Примус-Администратор. — Мы можем попробовать усилить полицейские наряды при патрулировании части городов, расположенной вне Круга Интеллекта.

— Не подойдёт. Так как это всего лишь усилит неприязнь. — Сухо отвергает предложение Легат. — Мы и увеличить уровень жизни низших групп не можем, так как это создаст эффект принижения ценности разума и его превосходства над физической, варварской работой.

— Да, Ваше Инфораршество. Примус-Администратор предлагает усилить влияния Церкви Макшины в нашем Домене и всё заполнить проповедью. Так же, установлена историческая информация, что в древнем государстве, имеющим несколько названий — Римское Царство, Римская Республика, Римская Империя власть, чтобы повысить лояльность народа, устраивала кровавые гладиаторские игрища.

— Так же не подойдёт. — Отвергает Легат. — Аналог такого развлечения уже существует. К тому же усиленная легальная поставка наркотиков, порнографии и дешёвого алкоголя пока держит в узде толпы деградировавших «А-8». Да и низкокачественная телевизионная продукция в виде низко интеллектуальных шоу и программ так же оказывает деградирующее и успокаивающее воздействие на мозг быдла.

Маритон и Анна встретились взглядом. Глаза обоих печальны и в тоже время выражают негодование. Пара осознала, что в эту секунду сошлись идейными взглядами и стали похожими душой. Девушка коснулась душой естества Маритона, поняв, что мужчина чувствовал всю жизнь, какую боль и негодование он нёс с собой. Голос Легата стал незначим, приглушён, пока двое человек наблюдали друг за другом. Они поняли друг друга, спустя столько времени…

— Я надеюсь, всё понятно, — чёрство заключил свою речь Легат. — А теперь я хочу вас спросить, зачем всё мы это делаем? Казни, убийства для веры и стабильности и очищение умных «зёрен» от тупых «плевел» — зачем?

Зал завис. Все хотят ответить зачем, но боятся ошибиться, ибо это может быть расценено как незнание догм культа, что трактуется, как потенциальная инфо-ересь. А этого никто не желает.

— Вот ты, макшинослужитель, — встав с места и обратив обезображенный лик в сторону Инфо-епископа, заговорил Легат. — Ты служишь и рассказываешь проповеди о славе и величии нашего святого и праведного общества, так может, именно твои слова просветят ответ?

В наигранный противовес и чтобы сравняться с Легатом, Инфо-епископ поднимается с места и выравнивается осанкой, дабы выглядеть статно и гордо, отряхнув расшитый неоновой тканью балахон, начав позировать для помпезного вида.

— Что ж, мой ответ таков — мы всё это творим по двум причинам. Во-первых, так хочет Макшина и все святые духи кода и систем, окружающие её цифровое тело. Её воля направляет наши действия супротив мятежников и отступников всякого рода. Именно та информация, которую мы получаем от Макшины, заставляет нас действовать в канве тех действий и посредством тех концепций, которые ей угодны.

— А во-вторых? — Голос Легата дёрнулся от скрытого яда в вопросе. — А что не от Макшины зависит?

— Нет того, чтобы не зависело от Макшины! — исступлённо заявляет Инфо-епископ, его громоподобный голос разносится по всему кабинету. — Есть только Его воля и наши действия. А что касается нас и наших идей. Инфо-философия напрямую отвечает на ваш вопрос, ваше Инфораршество: «Все действия всех Систем Управления Обществом, благословлённые Макшиной, действую для того, чтобы принести благо для всех жителей Информократии, следовательно, всё, что предпринимает санкционирования Апостолис Директорис власть — священно».

— Да, — с вуалью коварной улыбки на перекошенных губах, соглашается Легат, чем устрашил всех присутствующих. — Во имя общего блага, которое торжествует после восхождения к правлению Апостолов. Руки быдла и работяг они наполнили работой и дали защиту с покровительством, взамен требуя лишь подчинения. Но нерадивые дети, лишённые тех возможностей, которыми владеют интеллектуальные элиты, часто впадают в безумие. Но есть и обратное.

— О чём вы говорите, ваше Инфораршество? — удивление, включённое в вопрос, прозвучало от Администратора города, на лице которого мелькнула тень страха и ужаса. — Вы же не зря начали об этом?

— Ради общего блага — таков девиз нашего общества, которым мы руководствуемся и ради него всё мы и делаем. Девиз говорит о еде и мелких благах для обделённых умом и предоставления роскоши и власти для тех, кто способнее многих. Каждому по справедливости, так сказать, и никого не обделяя. — Не обращая никого внимания на вопрос, продолжает Легат, явно подводя к чему-то, осматривая всех взглядом безжизненных глаз. — Но есть те, среди той самой власти, что готовы отринуть общее благо для принятия блага для нескольких.

— Ваше Инфораршество, скажите, пожалуйста, что вы говорите не о предательстве среди элиты нашего просвещённого общества?

— Да, заместитель Примус-Администратора Домена, я говорю именно об этом. Нас предала наши же высокоинтеллектуальные собратья.

Волна негодования накрыла кабинет. Все тут же подняли волну возмущения и бурных пересудов, готовых перерасти в драку. Сильнее всех возмущается макшинослужитель. Его латунный посох мелькает и трясётся в руках, блистая в свете лунного света, исходящего от ламп.

— Нет! Это ересь! Клевета! — лицо Инфо-епископа исказилось в гримасе злобы и ненависти. — Вы просто хотите власть занять в городе!

— Прекратить! — неожиданно для всех прокричал Легат. — Я бы не говорил этого, если бы у меня отсутствовали доказательства.

— Предоставьте, живо! — требует Инфо-епископ. — Я не могу поверить вам, что отступничество поразило высшие, элитарные слои нашего просвещённого общества! Я вас могу предать «санктум-инфо» анафеме!

— Не имеете юрисдикции и права на это, — спокойно заявляет Легат. — Этому меня могут подвергнуть только в Апостолис Директорис.

— Ну-ну, — в бессилии кидает служитель Церкви. — Посмотрим.

Зал полностью затих в предвкушении информации, которая раскроет суть предательства и количество участников заговора против законной власти. Сам Маритон сильно удивился, услышав, как Легат, называет факт того, что среди них завелись отступники и инфо-еретики. Мужчина, начинавший день с полной уверенностью, что сегодня его ждёт самая обычная работа, не может примириться с тем, что конец дня ознаменован заседанием, на котором раскроются имена скрытых врагов Информократичного народа.

— Доказательства у меня неопровержимые. В битве за один из промышленных районов нам удалось захватить в плен одного из командующих мятежом. — Спокойно поясняет суть Легат. — Отступники называют их «Вольниками». Как было сказано на прошлом нашем заседании, они возглавляют отдельные ячейки повстанческой организации.

— Ближе к сути, ваше Инфораршество, — уже не с почтением, а со злобой просит Инфо-епископ.

— Что ж, на допросе он нам рассказал, что приникнуть в город, в Круге Интеллекта его отрядам проповедникам помогли высокопоставленные чины, которые хотят, чтобы Информократия превратилась в республику и либеральную демократию, где каждый равен каждому, независимо от положения и способностей.

— Они не могли скатиться до такого безумия! Это высшая инфо-ересь! Нет! Я отказываюсь этому верить!

Люди, присутствующие здесь, кроме Маритона и Анны, готовы с пеной у рта доказывать правильность слов макшинослужителя, но так открыто перечить уполномоченному самими Апостолами ни у кого смелости не хватает и все лишь безмолвно, с круглыми от удивления глазами, продолжают наблюдать за буйным спором.

— Послушайте, Инфо-епископ, вы не видели доказательств, а уже беснуетесь. Тише, — и подняв с пола чёрную квадратную кожаную сумочку, Легат опустил туда руку и уже через мгновение в его руках оказывается круглая и маленькая дискета. — Тут у меня записи допроса.

— И что там? — звучит вопрос, полный скепсиса от макшинослужителя, взявшись двумя руками и повиснув на своём посохе, а всё лицо, приобретя алый оттенок от ярости, замерло в напряжении, уставившись только в одном направлении. — Можете рассказать?

— Тут записи допроса с применением систем распознавания лжи. Судя из допросов, нами установлена информация, что больше тридцати процентов програманн из группы «А-4», девяти процентов из «А-3» и половины одного процента из «А-2» оказывают поддержку мятежниками, сочувствуя им и их идеям.

— Ложь! Ложь… ложь… — бессильно твердит Инфо-епископ. — Не-е-ет…

— Это так, — сухо чеканит, словом Легат. — К тому же получили информацию из документов, что мятежники сотрудничают с городскими властями. — Сверлящий глаз хозяина кабинета направился укорительным взглядом на Администратора Города. — В том числе есть письма, отправленные вашему заместителю, Администратор города.

— Не может быть, — возмущение чиновника умиряется страхом, поэтому его слова сдержаны, но всё равно в речи пробивается пыл эмоций. — Я могу поручиться за него и говорю, он не может быть отступником или предателем. Нет, нам нужны более весомые доказательства.

Легат протянул белоснежный лист в сторону главы города.

— Вот, можете ознакомиться, когда вам будет угодно, — и повернувшись ко всем, обратил речь к залу. — Так же есть депеши, между командирами среднего звена Армии Информократии и Армии Альпийско-Северо-Итальянской Республики. Там различные управляющие рот и сержанты ауксилий говорят о необходимости свержения власти. — Выдержав паузу, посмотрев на ширящиеся угнетение духа среди собравшихся, Легат иронично добавляет. — И только инфо-духовенство остаётся полностью чистым и непорочным.

— Ещё бы… — Выдыхает в порыве душевной астении Инфо-епископ, севший на место из-за не способности держаться на ногах.

Все присутствующие в полном шоке. От тяжести нахлынувшей информации и её смысла все сели, стоять остаётся только хозяин кабинета, гордо возвышаясь над всеми. Легат не сказал, есть ли предатели средь тех, кто в кабинете, значит, все чисты, может быть. Больше всего предательство поглощает Маритона. Он приятно удивлён, что столько людей готовы скинуть ярмо порочной власти, но до глубины души разочарован, что скоро эти люди перестанут жить. Для Аккамулярия за день произошло слишком много, больше, чем у многих за всю жизнь. Но для чего всё это? Случайный набор событий, путь, данный судьбой или воля древнего Бога, который способен раздвинуть море? Маритон не знает, но видит, что Анна его поняла.

Сегодня для девушки наступил переломный день. Выходя из квартирки в её мыслях не было того, что уже через несколько часов падут всё её идеалы и мировоззрение станет прахом, развеянный у памятника Информократичного безумия, который уже трещит под собой.

— И что же мы будем делать, ваше Инфораршество? — спросил заместитель Примус-Администратора Домена.

— Всё, что мы делали раньше, теперь бессмысленно. Но всё это мы свершали во имя блага для всех. Мы хотели, чтобы те, кто мог работать, работал, а те, кто способен управлять — правили. Мы справедливо и блага разделили, ведь управляющие всегда должны получать больше, ибо они берут ответственность за свои действия. Наши свершения во имя стабильности и упразднения пагубным, развращающих демократических мыслей — сожжение кварталов, проповеди и лекции по квартирам, убийства сотен человек, которые могут оказаться потенциальными мятежниками, разрушение людского «счастья», именуемого любовью и семьёй, ликвидация свободы слова и гуманизма, как вредоносного элемента, утверждение власти и превосходства над тупым и неразумным народом: всё это делалось под одним девизом — «Ради общего блага». Да, наши свершения имеют своё оправдание в девизе, который суть государства. — На пару секунд Легат затих, странно задумался, но вот снова льётся его безжизненная речь, несущая пламенный рок. — Но сегодня мы просчитались. Народ и мятежные сегменты власти хотят отдать общее благо в руки демагогов, которые обратят в рабство обычных людей. Так как факт наличия отступников обнаружен только в городе Тиз-141, Апостолы вынесли свой вердикт.

— И какой же вердикт? — вкрадчиво спросил Инфо-епископ.

Рука Легата опустилась в ту же самую сумку. Оттуда он вынимает блестящую рамку и жмёт чёрную кнопку с боку, активируя пучки света на внутренней стороне квадратной рамки, и внутри неё образуется синяя голограмма.

— Вот, «Особый Исполнительный Указ Апостолис Директорис», — показав голограмму, пояснил Легат. — Я лучше зачитаю его суть: «Для ликвидации всех мятежных сегментов общества, впавших в инфо-ересь, Апостолы единодушно указывают вывести всех непоражённых информационной порчей програманн «А-1», «А-2», «А-4» и «А-4», так же всё инфо-духовенство и непоражённые армейские подразделения. После проведения эвакуации по городу будет нанесён тактически авиационный налёт, целью которого является полное уничтожение вирусных членов общества и установление цифры обитаемости города Тиз-141 — 0 %». — Легат ещё продолжает читать, но Маритон его не слышит. Мужчина впал в безнадёгу и ступор из-за того, что через пару часов его дом, где он родился, прожил и отслужил, сегодня станет лишь грудой полыхающих развалин.

Он мечет беспомощный взгляд на Анну, та лишь отвечает таким же, полным боли и глубокой печали взором. Похоже больше никто в кабинете не испытывает дискомфорта по поводу того, что вскоре их родной город исчезнет во вспышках забвения. Для Анны и Маритона жизнь только что потеряла яркость красок и насыщенность звуков, и даже кабинет стал каким-то тусклым и неприятным, колющим душу.

— Можете ознакомиться с ним. Тут даже печать есть, — заключил Легат.

— Что ж-ж-ж, — затянул на выдохе Администратор города, — тогда предлагаю начать эвакуацию в ближайший аграрный городок Роэй-129. Мне понадобятся время, чтобы составить списки тех, кто попадает под эвакуацию.

— Не нужно, — Подняв руку, протестует Легат. — Я отправлю вам уже готовые. — И после слов, сказанных Администратору, обратился ко всем. — На этом я заканчиваю сегодняшнее заседание Комитета. Последняя наша встреча пройдёт по итогам исполнения эвакуации и вычислений потерей. Все свободны.

Маритон поднимается с места и спешит покинуть кабинет, от которого воротит, чтобы дойти до дому и забрать как можно больше памятных вещей, но тут его останавливает слабое воззвание Легата:

— Остановитесь, Аккамулярий. И вы Анна тоже стойте. Да, вас двоих я попрошу остаться.

Мужчина и девушка оборачиваются к высокому человек в белом пальто, лицо которого есть выражение беззаветной и опасной службы Информократии. Легат терпеливо дождался того момента, пока все покинут кабинет в том числе и информационный протоколист, который не участвовал в беседах.

— Зачем вы нас оставили? — тяжело спросил Маритон.

Легат лишь вышел из-за стола и направился к ним навстречу. Взгляд глаз, в которых давно нет ничего живого, уставился грозной укоризной на пару, рассматривая их досконально.

— Знаете, что я заметил в вашем поведении? — сухая речь в этот раз зазвучала ужасающе безжизненно и механично. — Я обнаружил некий сбой, который не поддаётся осмыслению с точки зрения Инфо-философии. — И сцепив руки за спиной, Легат самодовольно продолжил. — Я знаю, что обнаружил в вас древний порок. Порок, который не позволял людям служить обществу и созидать блага для всех.

— Вы о чём? — настороженно спрашивает Анна

— Не перебивай. Я говорю о любовных парах, — и с удовольствием наблюдая за смятением на лицах и глазах Аккамуляриев, Легат продолжил. — Да, именно они, пребывая в своём эгоизме, отказывались служить общему благу, цепляясь только за свой жалкий тандем. Нам же удалось уничтожить парные человеческие семейные связи и сплотить его возле работы над общей идеей торжества науки и знаний. — Тембр речи внезапно стал холодным и грозным, а на перекривлённых губах созревает безумная улыбка. — Что касается вас, то сначала на поле, когда Анну ранили, до этого по рассказам Инфо-кардинала во время вашей битвы с «Киберариями», ну и то, как вы пересматривались минутами ранее сего момента, вы проявляли друг к другу чувства, которые охарактеризовать как служебные нельзя.

Из пустоты, скинув скрывающие плащи, вышли Киберарии — личная стража Легата. Оставаясь невидимыми, они явились в момент, когда нужны. Два киборга, скрывая лица под серыми капюшонами, они подошли сзади. Их металлические руки сжимают длинные белые плазменные винтовки от выстрела которых не защититься.

— Взять под их стражу, как нарушителей догматов Макшины и Директив Апостолов, — отдаёт приказ Легат. — Подвергнем их процедуре Протокола «Delete».

В этот момент в душах влюблённых вспыхнул пламень всеобъемлющего отчаяния и злобы. Суставы в ногах необычно подломились, а страх, сплётшийся с безнадёгой, сковали в цепи безволия души. Маритон не пытается кидаться на Легата, ибо будет убит, даже не приблизившись к нему и на шаг.

— Зачем? Зачем всё это… циркачество? К чему собрания и планы? Почему сразу нас… не повязал, сволочь?

— Протокол должен быть соблюдён, — хладно даёт ответ Легат, без всякой жалости наблюдая за арестом. — Формальность и право.

— Почему ты это делаешь? — взмолилась девушка, закованная в цепкой хватке воителей металла и плоти.

По щекам Анны побежали слёзы, и она позволяет себе выплеснуть эмоции. Двое мужчин обменялись взглядами — буйство чувств Маритона и морозец бездушия Легата. И прежде чем Киберарии вывели их, Легат машинно кидает знаменитую фразу:

— Ради общего блага.

Глава восьмая. Протокол «Delete»

21:03. Первая стадия ночного цикла. Город Тиз-141

Погода из бушующего шторма, который часом ранее был готов разорвать этот клочок мира на куски, сейчас спал, как бы потакая тому, что происходит. Теперь это не ливень — плащ бури, сметающей всё на своём пути и внушающей ужас. Плачь небес — вот как можно охарактеризовать установившуюся погоду. Дождь не перестал быть слабым, или немощным, нет, он всё такой же напористый и моросью его назвать не получится.

Но вот ветер стал ещё холоднее, пронизывая до костей ледяной дланью, заставляя каждого трястись от дикого мороза, совершенно неестественного для этих краёв. Ледяные ветровые потоки терзают город силой, которая спокойно качает деревья до страшного треска и хладностью, доводящей до онемения открытые участки тела.

Такова стала погода в некогда благополучных и тёплых краях, после Континентального Раздора и Великой Европейской Ночи. Бесконечные выбросы в атмосферу опасных и загрязняющих веществ, испытания с климатическим оружием и просто свинское отношение к природе стало громким эхом, которое сейчас напевает погодным безумием.

Однако какова бы не была погода на улице, за толстыми стенами крепкого здания она даже и не чувствуется. Достаточно себя хорошо оградить крепким жилищем от капризов погода и уже всё равно становится на то, что стало с атмосферой. И за надёжными стенами камеры заключения вряд ли почувствуются капризы погоды, истязающие снаружи пространство.

В камерное помещение не проникает ни единого потока порывистого и холодного ветра. Но и тёплой камеру не назовёшь, скорее сносной и приемлемой для того, чтобы продержать там пару человек несколько часов.

Посреди белых стен в маленьком помещении камеры, на лавочках из чёрного пластика сидят два человека. В подвале исполинского тридцатиэтажного здания, которое отдавалось тому, что можно назвать полицией и судом, всего два десятка камер. Но большего и не нужно, ибо редко когда выдаётся момент содержать преступника на время судебного разбирательства. Очень редко.

В совсем небольшой камере, по размерам походящей скорее на небольшую кладовку, сидят два человека, дожидаясь незавидной участи. Тут всё залито ярким светом, исходящим от панельных ламп на потолке, поэтому отлично просматривается каждый уголок, каждый сантиметр и прекрасно видно, кто сидит. Мужчина средних лет с грубыми чертами лица — широкий нос, тяжёлый взгляд, хмурые брови, машистый подбородок и в придачу со шрамом на губах. Чёрные нестриженые волосы небрежно лежат на голове и отсвечивают серебристым сиянием лёгкой сединой. На его теле покоится серо-блестящий плащ, грязные штаны, кожаная майка и сапоги до колен, утянутые шнурками.

В такой же одежде, положив голову на плечо парню, сидит рядом и девушка. Её роскошные длинные волосы, чуть завиты, волнами ложатся на грудь и плечи. Лик девушки прекрасен, даже несмотря на то, что макияж практически стёрт, а на лицо спешит лечь маска усталости и печали. Выразительные глаза, отливающие обворожительным оливковым оттенком, аккуратный носик и тонкие чуть бледные губы, щёки, покрытые парочкой ссадин — всё это угнетающе отягощают эмоции уныния и страха перед неминуемым наказанием.

В такой близости Маритон ощущает лёгкий, остаточный аромат от духов, который всё так же приятен. Волосы девушки веют эфемерно-малиновым мотивом и вкупе с уходящим благоуханием розы они создают приятный фон в камере, позволяя парню, насладится ансамблем приятных призрачных запахов.

— Что ж, вот и спелись, — мрачный голос Анны лёг на душу мужчины тяжёлой гирей. — Недолго я зрела истину.

— Подожди, может всё ещё будет хорошо, — пытается успокоить девушку Маритон. — Я не думаю, что всё закончиться очень тяжко.

— Скажи честно, ведь у нас нет шансов?

— Анна, — возмутился Маритон. — Что ты такое говоришь? Мы ещё будем жить. Будем радоваться каждому дню.

Глаза прекрасной особы устремились на белую стальную дверь, повернув голову направо, убрав голову с плеча напарника. Несмотря на довольную обыденность двери, она выглядит устрашающе и давяще.

— Вот когда эта дверь откроется, с нами ничего хорошего не случится.

— Всё будет в порядке, ангел мой, — Маритон всё так же напрасно пытается успокоить возлюбленную. — Знаешь, когда выберемся, обещаю, сделаю всё, чтобы мы вылезли из тюрьмы.

— Ты про этот изолятор или о стране? — шутливо вопросила девушка.

— Про всё, — улыбнулся мужчина. — Про всё…

— И куда бы ты хотел убежать отсюда?

Маритон задумался. Живя ещё во времена, когда не была построена темница душ под названием «Аурэлянская Информократия», а сам Аккамулярий был мальчонкой, можно встретить неисчислимое множество государств, которые просто поражали политическим разнообразием, хотя и прибывали в одинаковом диктате олигархии и плутократов. Но со времён восхождения к власти Апостолов вся информация о других странах перестала поступать в массы, так как «может отвратить сознание народа от любви и почитания собственных Государственных Систем, что чревато его оскудением», как утверждают сами Апостолы. И всё-таки Маритон помнит одну страну, которую запомнил во времена путешествий с родителями.

— Знаешь, душа моя, я бы скрылся на севере, в горах, которыми правит Альпийско-Северо-Итальянская Республика, — в глазах промелькнул свет давней ностальгии по ушедшим временам.

— А что это за край?

— Он простёрся на севере и граничит с нашим гнилым государством. Это детище древнего и очень влиятельного движения «Лига Севера», которая во времена Великой Европейской Ночи смогла добиться независимости. — Чуть вдохновенно отвечает Маритон. — Это самый настоящий край свободы и воли. Я был там, вместе с матерью и отцом.

— Отец и мать? — удивилась напарница. — Они у тебя были?

— Да. Я один из тех, кто застал времена, которые тут называют «варварскими». Был с ними… до тех пор, когда нас не разделили, «во имя будущей социальной стабильности».

— А почему ты мне об этом не рассказывал?

— Прости, тяжело вспоминать. Когда власть перешла к «умственной элите», наверху посчитали, что моя тяга к родителям губительна и препятствует нужному развитию. Нас разделили и отправили их на границу жить. Мне тогда было меньше десяти лет, но тот момент я запомнил на всю жизнь.

— Стой, не вспоминай дальше. — Девушка склонила голову и снова легла на плечо Маритона, прижалась к мужчине, как котёнок, который ищет теплоты, томно попросив. — Лучше расскажи мне про тот свободный край.

— Да что рассказывать. Там люди могут говорить, о чём захотят, не опасаясь рабства. Если захотят, то могут выйти на митинг и потребовать от власти то, что сочтут нужным. Там люди живут в семьях и не боятся, что за проявление любви их отправят в тюрьму. — Сухое перечисление фактов неожиданно перешло в акт восхищения. — А какие там города, Анна. Перед Альпами, это горы такие, стоят могущественные и изумительные мегаполисы. А в самих горах есть вырезанные прямо в скалах целые города, с многотысячным населением. Все люди радушны и добры, потому что чувствуют себя свободными. Там нет програманнств, вместо него гражданство.

— Как же так? — удивление дамы не знает предела. — А как у них распределяются права и обязанности?

— У них никого распределения. У всех права одни и обязанности тоже. Они все есть в конституции.

— Действительно, чудесный край, — тепло констатирует девушка и прижимается к парню ещё чуть сильнее, словно пытаясь зарыться в нём, как домашняя кошка, ищущая надёжного любящего плеча и защиты.

Маритон кладёт на плечо девушку грузную руку и обнимает её, даря теплоту и хоть какую-то заботу. Аккамулярий прекрасно знает работу Системы по Вынесению Судебных Решений и от неё далеко не в восторге. Полностью подавленный, не имеющий прав, суд, представляющий собой лишь подчинённую структуру Полиции по Выслеживанию Вирусных Членов Общества. Так как «суд должен осуждать всякое проявление неподчинения Государственным Системам, он становится, подчинён ПпВВЧО, так как данная Полиция способна направить судейскую волю в правильное русло», как повествует одна из бесчисленных государственно-образующих директив. Можно ещё удивляться, как суд вообще оставили, ибо большинство полномочий, по решению судьбы попавшихся на преступлении лежит на Системе Общественного Порядка, то есть полиции. Так как доказательства вины железные, как уверяют сами полицейские, нужда в судебной системе практически отпала, кроме тех моментов, где нужно поддержать фикцию справедливого разбирательства, чтобы не будоражить просвещённую общественность излишней суровостью карательных структур.

— Маритон, — тихо обращается девушка. — Скажи, а что бы ты сейчас хотел?

— Всё, что я хотел на протяжении последних лет жизни, практически точь в точь сбылось, — довольно ответил Аккамулярий и протёр электрический алый глаз.

— И что же это?

— Я сижу рядом с тобой и обнимаю тебя. О большем я и мечтать не смею. Только вот, не в тюрьме я себе это представлял.

Губы Анны разошлись в улыбке, ставшей знаменем полыхания тёплых чувств и искренней радости, о которой даже помыслить не может и большинство тех, кто нарекает себя властителем механического, информационного общества. Самые обеспеченные, утопающие в роскоши програманне и ведущие гедонистический образ жизни не способны и приблизиться к ликующему состоянию торжествующей от любви души Анны. Anima (лат. «душа») «возвышенной элиты» настолько омертвела и лишилась человечности, что и искреннее счастье теперь не способна почувствовать, заменив это плотскими утехами в борделях и высококачественным наркотиком, убивающим плоть организма, но и этого недостаточно, чтобы удовлетворить возвышенные чувства.

Девушка ладонью схватилась за широкую ладонь мужчины и сжала её, взяв парня за руку. Впервые за всю жизнь Анна чувствует истинное счастье и самые искреннее чувства. Тяга к человеку, который спас её несколько раз, вопреки повелению Директив и воле Апостолов, делит с ней клетку и готов ради неё пойти хоть на край света, неописуема, ибо это чувство в новинку. «Если это любовь, то это самое лучшее, что есть на свете» — подумала про себя Анна.

— Хм, что-то долго они разбирается, — возмущается Маритон. — обычно суд по Протоколу «Delete» идёт не больше получаса.

— Протокол «Delete»? — вопрос пробежал наивным удивлением. — Я никогда не слышала о таком.

Мужчина осмотрел пустое пространство пустующей камеры, беря время на раздумывания, и решается ответить:

— Что ж, мне уже хуже не будет, — усмехнулся Маритон. — Протокол «Delete» это секретный акт, с ним я сталкивался всего один раз, когда вёл расследование в Управляющей Городской Администрации насчёт отсутствия на рабочем месте двух заместителей Администратора. Тогда, чтобы помочь расследованию Администратору города пришлось посвятить меня в некоторые тонкости секретных нормативных актов, чтобы я знал, какую норму применить.

— И в чём заключается его суть?

— Протокол «Delete» закрепляет основные нарушения, которые могут быть между сотрудниками одной Системы или то, как не нужно вести себя с сослуживцами или коллегами. И среди них: оскорбления, подставы, неприемлемое поведение, переложение своей работы на другого человека, но самое тяжкое среди них — впадение в любовные отношения. Это карается сильнее всего, так как в самом Протоколе сказано: «неприемлемые отношения — заставляют обоих сотрудников отвергнуть работу во имя потакания собственным психологическим позывам».

— А почему именно «Delete»?

— Потому что он предусматривает только два вида наказания. — Нерадостно отвечает мужчина, — либо увольнение со службы с лишением всех привилегий и присуждение програманнства «А-8»… или же ликвидация.

На губах девушки расцвела натужная, сквозь душевную боль, улыбка, а всё прекрасное лицо стало выражением всех печалей.

— Вот видишь, а ты говорил у нас нет шансов.

Маритон почувствовал отраду от того, что проведёт последние минуты жизни с девушкой, которую любит, с человеком, ради которого готов свершить самую непростительную глупость. Он рядом с дамой, от которой на душе становится легко и приятно.

Для Аккамулярия сегодняшний день стал верхом неожиданностей и самых удивительных выводов. Целая жизнь уложилась в чуть больше двенадцати часов, промелькнувших, словно луч света, исторгаемый яркой полыхающей теплом звездой, несущийся в бездонной космической тьме. Но день кончается, уступая место ночи, и минуты жизни постепенно подходят к концу. Чем же мог запомниться этот странный день? Стать свидетелем того, как люди меняют собственные фундаментальные жизненные идеалы и устои, вокруг которых выстраивалась вся жизнь буквально за пару часов. Сначала Кардинал превратился в отступника, а затем и Анна взбунтовалась против режима. Нужно было только пролить немного истины на сердца и глаза прозреют сами. Мятеж против «идеального» мира и его скоротечное подавление. Утренняя апатия и усталость от однообразия мира откинулись в тот момент, когда Маритон сел за одно место с сильными Информократии сей. Но самое главное это не участие в собраниях и присутствие посреди самой настоящей войны, нет. Истинно и единственно важное в жизни Маритона сейчас рядом с ним, лежит головой на плече и сжимает руку, даря теплоту чувств. И вся свистопляска и безумие произошедшего не стоят сакральных моментов общения с Анной. От них душа переполняется ощущением благодати.

Но вот ощущения скорой кары этот день схож с моментом Великого Суда, когда станет нестерпимо больно от жгучей справедливости Небесного Покровителя. Аналогично — земные властители, одурманенные властью и безумством собственных идей, решаются увенчать эти двенадцать часов страшным зрелищем — казни или разжалование, устроив свой День Гнева для надуманных отступников от «идеального мира», потешаясь ролью распорядителей судеб.

— Маритон, — ропотною речью зазвучало имя. — А зачем целовались люди в древности? — к весьма неожиданной теме перешла Анна, отчего Маритон едва дрогнул естеством. — И почему сейчас это даже в Системах Удовлетворения Сексуального Инстинкта запрещено?

— Так люди выражали в старые времена любовь друг к другу и проявление самых светлых чувств. И запретили это, потому что Апостолы боятся, если люди начнут целоваться, то это породит угрозу их учению… безумные сволочи.

Анна чуть приподнялась и подняла голову с плеча. Свободная рука девушки касается щеки Маритона, по его коже прошла странная и необычная дрожь, получившая свой резонанс в душе, и оборачивает её к себе.

— Что ж, — трепетно говорит Анна. — Если это выражение любви…

Девушка устремляется губами к губам мужчины и все фибры души поют от странного и нового ощущения. Она предвкушает момент самоприкосновения их уст, радость и приятный страх, сомнения и ропот, любовь — всё смешалось в душе, порождая неистовой бурлящий эмоциональный котёл.

Пара сантиметров оставалось, как раздаётся истошный писк, заставивший влюблённых шарахнуться друг от друга уже в первобытном страхе. Второй писк, уже послабее ознаменовал открытие двери, что с ржавым скрежетом открывается, давая войти вовнутрь достопочтенным господам.

Первый проходит «Киберарий». Шарканье его алого плаща и скрип кожаных сапог заполнили всё помещение. От его длинной белой винтовки исходит гнетущий и нестерпимый гул, а взгляд синих диодов говорит о том, что в киборге ничего живого не осталось. Вторым проходит Легат, в застёгнутом пальто. Его же взгляд полон осуждения, а вся гримаса на лице выражает отвращение, которое питают к самым отпетым бандитам. Он спокоен и устрашающе молчалив. И последним в камеру проходит высокий мужчина, в длинном тканевом балахоне, представленным чёрно-белой шашечкой.

— Десять минут назад вам был вынесен приговор, — бездушно начал Легат. — Я лично выступал за то, чтобы подвергнуть вас полной ликвидации из нашей совершенной Системы, путём материального уничтожения. Но суд решил иначе.

— Да, — подхватил высокий длинноволосый чернявый парень в балахоне. — После долгого разбирательства и установления всех фактов суд пришёл к выводу, что целесообразнее будет оставить в живых одного Аккамулярия и направить его на осквернение физическим трудом, путём придания програманнства «А-8» и отправки на Промышленный Металлургический Завод № 12.

Маритон тут же удивился, зная, что через пару-тройку часов город исчезнет в вихре адского огня, сброшенного с небес бомбардировщиками. Видимо Легат не предупредил судью о том, что через недолгое время город разберут по камешку. Что ж, хоть слугу проклятого правосудию налёт заберёт с собой.

— Тем самым, — продолжает мужчина, уставив взгляд в открытую папку, — суд на основании Протокола «Delete» раздела третьего, статьи второй пункта первого выносит следующий приговор: «Маритон УК-115 приговаривается к изгнанию за пределы Круга Интеллекта пожизненно с присуждением програманнства «А-8» и приписан к Промышленному Металлургическому Заводу № 12, к которому обязан проследовать. Анна УК-205 приговаривается к физическому устранению. Приговор приводится к исполнению у Главных Ворот».

Хлопок папки чуть не совпал с последним ударом сердец пары. Анна ощутила слабость по всему телу и готова рухнуть на холодный бетонный пол, а из выразительных глаз невольно потекли ручьи горячих слёз. Маритон же полон ненависти и злобы. Он готов наброситься на всех и порвать своими руками, но реакция «Киберария» такова, что мужчина и шелохнуться не успеет, как сгорит в огне выстрела.

— Ублюдки! — в сердцах кричит Маритон и ему ответом становится лёгкий кивок Легата, ставший сигналом к действию — «Киберарий» в четверть силы бьёт прикладом Маритона по лицу, и мужчина, получив сокрушительный удар, склоняется над полом, сплёвывая кровь с разбитой губы.

Анна склонилась над парнем, стараясь хоть как-то помочь ему.

— Вышвырнете их! — приказывает судья.

Киберарий моментально одевает на обоих наручники, скрутив руки за спину, и мощными толчками стальных рук, пальцы которого повторяют конфигурацию костей человека, выгоняет всех в длинный коридор, выкрашенный в серый цвет. Двери, стены, потолки та же керамическая плитка под ногами — то же серая.

Пройдя через длиннющий коридор, пара выходит на улицу, покинув место содержания, в сопровождении Легата и «Киберария». По лицам тут же ударяет порывистый холодный ветер, веющий студёным духом свободы и капли дождя — слёзы небес ледяной дробью забили по телам и вода смысла прохладной рукой остатки крови с лика Маритона. Под ногами вновь чувствуется скользкая стекло-плитка, по которой не удобно ходить во время дождей. И снова пространство сжимают массивные тридцатиэтажные дома, которые вот-вот обратятся в пыль, как бы напоминая о скоротечности жизни и её подчинения воли «Достойнейших».

Вокруг ружья взметнули в боевое положение солдаты городской ауксилии, привлечённые сюда для приведения приговора в исполнение.

— Какой почёт, — иронизирует девушка, не боясь смерти, что сильно волнует Маритона. — Целый почётный конвой.

— Иди, отступница. — Распоряжается Легат.

До единственных Главных Врат, через которые Маритон и Анна сегодня ездили на расследования, отсюда подать рукой, метров двести только нужно пройти под холодным дождём. Они даже отсюда видны — стальные, само раздвигающиеся, зажатые между двумя огромными башнями, от которых исходит высокая технологичная стена размером с пятиэтажный дом. А путь к ним преграждают всего пару однотипных двадцатиэтажных зданий.

— Скажи, Маритон, — шёпотом начала девушка, благо шум дождя скрывает её слова, — а диск ещё у тебя.

— Да, а что? — шепчет мужчина.

— Прошу тебя, во имя человечества, ради меня, расскажи всему миру, что происходит здесь. Молю тебя.

Бывший Аккамулярий молчит. Его душа не может смириться с одной-единственной мыслью — через пару минут Анны не станет. Он готов накинуться на солдат, но его просто опрокинуть на плитку и заставят смотреть на то, как его возлюбленную убивают. По щекам текут слёзы, смешавшиеся с дождевой воды, отчего и не видны.

Минута за минутой и так пока процессия не выстроилась напротив грубых, сверкающих в свете десятка фонарей, исторгающих в пространство меланхоличный и яркий лунный свет. Пленников поставили напротив ворот, а десяток воинов в алых одеждах, под руководством «Киберария» и Легата остановились напротив них и уставили винтовки на «опасных преступников». И сама стена повисла над всеми, как зловещий рок.

— Снять наручники, — приказывает Легат, на что «Киберарий» жмёт на тонкое устройство и наручники сами рухнули с лязгом на плитку.

— Ты как? Тяжко звучит вопрос, перешедший в слёзные моления. — Прости, Анна, прости меня. Я не смог тебя уберечь. Прости. — Но девушка практически в ступоре от ужаса крадущейся смерти.

— Тридцать секунд вам на прощание, — «милостиво» дарит время Легат.

Анна и Маритон стоят и смотрят друг на друга, не зная, что делать. Девушка спокойно плачет, из её глаз текут слезы, но выражение лица до безобразия спокойное и лишь печальный взгляд, устремлённые в глаза возлюбленного выражает её боль и страх. Мужчина видит это, и горестно посмотрев на свою любовь, говорит:

— Знаешь, мы и так сделали много глупостей, — С задором в оливковых глазах и трепетом в голосе, говорит девушка. — Осталось только одна.

Маритон берёт Анну грубыми мокрыми руками за шею и скоротечно касается губами её уст, отчего все их эмоции и чувства взорвались бурей различных ощущений. Сердца обоих затрепетали и забились в унисон, так сильно, что стук чувствуется на виске и у горла. Это не страстный поцелуй опытных любовников, а скорее ропотное чувственное и неопытное соприкосновение людей, пребывающих в первой и истинной любви, соединения двух душ, достойное памятника в мире абсолютной анемии чувств. Они могут ещё долго так простоять, но сухая речь обрывает сей момент:

— Прекратить это безумие! — грозно приказывается Легат и обращает речь в наручный передатчик. — Открыть ворота.

На плечо мужчины ложиться рука «Киберария» и прикладывая неестественную кибернетическую силу, одёргивает мужчину от девушки. Анна, рыдая и вскликивая, пытается ухватиться за тянущиеся к ней руки мужчины, но подпрыгнувший с места солдат ауксилии бьёт прикладом девушку, заставляя её потерять равновесие и упасть на четвереньки.

— Я убью тебя! — надрывая глотку, на весь квартал кричит Маритон, смотря на Легата, тонущего в лучах искусственного света и злобно ухмыляющегося. — Я уничтожу тебя, поскуда!

— Ну, давай, я буду ждать, — позволяет себе отпустить жестокую иронию Легат.

«Киберарий» наносит удар под дых и подсечным ударом по ногам кидает мужчину на спину, после хватает его за шиворот и тащит за ворота по скользкомй покрытию. И с этого положения он отлично видит конец. Десять плазменно-ударных ружей типа «палач», похожих на плоские вертикальные доски, выкрашенные в чёрный цвет с ручкой для стрельбы. Внутреннее состояние плазмы таково, что при уже распылении на живую ткань она превращает её в пепел и уголь.

— Исполняйте приговор.

Концы ружей засветились белым сиянием и дали залп, озаривший местность и ударивший по ушам жутким шипением. За секунду тело девушки исчезло в ослепительном вихре света, вокруг которого за мгновение образовывается ореол пара от соприкоснувшихся с частицами разогретого ионизированного газа капель воды. И когда воздействие ружей сошло на нет, лишь кучка пепла и тлеющих углей остались лежать на стекло-плитке. Анны не стало за одну секунду, Инфо-философия стёрла её из жизни несчастного парня лишь за мгновение, обозначив и исполнение «правосудия».

Маритон наблюдал за тем, как Анна за миг стала пылью, обратилась в уголь под адским напряжением нескольких орудий. Его неистовый крик надорвал связки и полностью сбил голос. Мужчина закашлялся и схватился за горло, когда «Киберарий» вышвырнул его за стену. Всё кончилось в тот момент, когда тяжёлые ворота закрылись, как занавес в театре, тем самым завершая целый этап жизни Маритона.

Глава девятая. Последний пастырь

22:55. Где-то в глубине промышленного района № 1–1

Погода переменилась, став более спокойной и размеренной. Теперь она не рыдает ливнем или шквальным дождём и не кричит дикой агонией в шторме и ветряных завываниях. Погода тихо и мирно плачет, что выражается в спокойном дожде, редких вспышках молнии и колком ледяном ветре, грызущим незащищённые участки тела.

Но для Маритона всё равно, и тем более разум отказывается принимать ощущения телесной боли, наполнившись страданиями психическими и терзаниями души, которая едва ли не мертва. Его изодранный на ветру плащ покрылся таким количеством дыр, что уже ничем не способен защитить от холода. Майка на теле порвалась в нескольких местах и представляет собой драную кожаную тряпку, накинутую на тело, покрытое ранами и порезами, из которых льётся алая кровь. Штаны стали похожи на джинсы древней и бесшабашной моды — все в дырках и порезах, и только сапоги до сих пор являют собой образец крепости и надёжности.

Всё вокруг стало не важно, не существенно, что перед глазами стоит лишь размытая гряда зданий и возвышений, чьи черты потеряны за пеленой дождя и безразличия. Пространство вокруг представлено водянистой и малоразличимой вуалью постапокалиптических декораций, расставленных жизнью. Высотные дома, исполинские заводы, трущобы — всё стало единой чертой, и лишь дорога перед глазами представляет какую-то ценность. Столько порезов и ссадин за последний час получено, что можно удивиться, как мужчина себе голову не раскроил об камень. И вот снова — бывший Аккамулярий спотыкается о какой-то мусор и падает на мокрый асфальт, плоть его руки, участок кожи на ладони срезается куском разбитого стекла, а ещё одна дырка образовывается на плаще. Но мужчина поднимается и спешным продолжает марш тотальной печали и потери смысла жизни, изрядно покачиваясь, как будто напился или стал полутрупом.

Маритон бежит сквозь промышленные районы уже несколько часов, наплевав на холод и дождь, кровь из ран и усталость. С тех пор, как его глаза запечатлели картину того, как Анна стала пылью, всё существование стало бренно и не нужно. Мужчине осталось лишь идти вперёд, оставив за закрытыми воротами города всю прошлую жизнь и любовь в придачу. И он пошёл. Маритон поднялся и устремился прочь от города, переходя временами на бег или быстрый шаг. И так, один десяток минут за другим ноги унесли мужчину далеко от центрального города, предоставив в объятия враждебного, лишённого жалости и сострадания мира.

Душа испытывает такую боль, что сигналы тела о множественных повреждениях банально игнорируются. В один миг Маритону стало плевать на всё, начиная от будущего и заканчивая собственной жизнью. Интерес к существованию пропал. Сначала была дикая боль и слёзы, льющиеся непрекращающимся потоком, а затем что-то лопнуло в душе, взорвалось или даже перегорело, и последний час превратился в марафон абсолютного равнодушия.

Вокруг таятся опасности похуже стекла или гвоздей. В руинах прячутся недобитые мятежники и отступники, готовые атаковать любого, кто не похож на них. Автоматы, самодельные пистолеты и ружья, арбалеты и луки: всё это может выстрелить из любого угла и яркой вспышкой или же тихой стрелой и оборвать жизнь Маритона, чего он, несомненно, и хотел бы. Но никто не суёт носа из укрытий, поэтому, скрываясь за покровом ночи и стеной дождя, мужчина спокойно бредёт по пустырям, дорогам и сквозь витиеватые трущобные улицы, завёрнутые в целые лабиринты.

Эвакуация только началась, поэтому до нанесения сокрушительного удара ещё несколько часов, что известно Маритону и приводит к отдающейся эхом в сердце печали, так как огненная смерть медлит.

Парень снова спотыкается, только в этот раз его тело на прочность испытывает гвоздь, пришедший в ногу, прямиком голень. Окровавленной израненной правой рукой, схватившись за посторонний предмет, Маритон вытаскивает железку и швыряет её в сторону. Упарившись в асфальт руками, поливая его кровью из ран, он тяжко поднимается и снова продолжает путь, только свернув в этот раз в бетонный лес разрушенных высоток. Впереди появляются силуэты срезанных зданий по пять или десять этажей. В былые времена тут стоял квартал двадцатиэтажных жилых домов, но после воин и кризиса здешние высотные постройки сильно укоротились.

Но, несмотря на явные очертания домов, впереди Маритон видит лишь размытые чёрные силуэты и едва различимые в том безумном угаре, который тяжёлой дланью повис над сознанием парня или количество ран даёт о себе знать. Неважно это для Маритона.

Всё же усталость берёт своё. Шаг мужчины становится всё медленнее, а дыхание каторжнее. Мышцы отказываются переходить на бег, окутавшись пламенем физической боли и усталости, которую онемевшие от холода нервные окончания слабо передают. И навалившаяся усталость не просто берёт верх, а заставляет практически остановиться парня. Сквозь пелену безумия на глазах Маритон впереди замечает кусок разрушенной статуи — огромная голова льва. И пав рядом с ней на ещё не украденные, но шероховатые, поросшие травой гранитные плиты, цепляясь пальцами в поверхность, мужчина доползает до статуи и облокачивается на неё.

Изнеможение и слабость жуткой энтропией поползли по телу, приковав его к земле. Небосвод заботливо накрыл поверженного судьбой бывшего Аккамулярия саваном дождя, а ветер стал обволакивать каждую неприкрытую одеждой клеточку плоти. Чёрное от грязи и крови лицо мужчину устремилось к небу и запрокинулось на холодный камень отколотого куска статуи. Небесные слёзы капля за каплей стали рачительно отслаивать грязь и чистить лицо. Но важности для Маритона это не играет.

— За что? — в пустое пространство, лишённое слушателя сорвался с грязных губ шёпот, полный тужи. — Почему я? — В ответ лишь шум дождя.

Боль утраты и потери выжила все силы, всю волю к жизни из мужчины. Он готов просто лежать и ждать, пока его не прикончат мятежники, вороватые жители или авианалёт. Анна — тот светлый луч, тот смысл жизни, за который можно было цепляться. Но теперь его нет для Маритона, отобрали единственную и первую любовь, лишили по праву безумного закона.

День, насыщенностью в целую жизнь, логично кончился символической смертью. Напарница умерла от горячего жара плазмы, а Маритон погиб душою от вида того, как её рассеяло. Он не чувствует себя живым, ибо все радости жизни давно покинули мужчину. Теперь же он больше похож на живого мертвеца, движимого лишь странной и непонятной волей. Но в «возвышенном обществе» только этот мертвец возможно и прочувствовал истинную жизнь с её искренними чувствами и истинной болью. В Информократии только «мертвец» может перестать быть рабом.

Дождь всё так же размеренно продолжается и ледяной ветер готов начать печальные и слёзные напевы о потерях. Вокруг виднеется какая-то площадь и сквозь пелену небесной воды мерцают силуэты далёких костров, которые разожгли под навесами бедняки, в попытке согреться. Усталый и печальный взгляд Маритона переместился вбок, направо, там, где практически потеряны за слезами, наполнившими глаза и стекающими по израненным щекам вместе дождевыми каплями, очертания старого католического храма.

Пересиливая шум дождевой мглы сбоку, со стороны храма доносится странный звук ходьбы и шлепком намокшей кожи по камню. Звучание шагов становилось всё настойчивее, и суматоха в стороне знаменовала скорое приближение истинных хозяев этих мрачных мест. Но бывшему слуге Информократии всё равно, кто там идёт. «Если будут убивать, то хоть бы побыстрее» — подумал Маритон.

— Смотрите, вон там, — доносится реплика от человека, идущего средь осколков монументальной статуи льва, разбросанных по всей разрушенной площади.

Группа из трёх человек медленно подбиралась к Маритону. Несмотря на плохую видимость и наличие на зрительном пути огромных кусков бывшей статуи, их очертания прекрасно различимы. Двое, с пороховыми ружьями в руках, укрытые плащами грубо вырезанными из брезента, в масках, настороженно подбираются к Маритону. Среди них идёт тот, кто с пренебрежением подходит к потенциально опасному объекту. На его теле покоится чёрное, как ночь и мокрое тканевое одеяние, покрытое заплатками, швами и дырами, подпоясанное обычным старым ремнём. Этот человек не испытывает страха или сомнений, идя к Маритону, в отличие от вооружённых союзников. Ловко и плавно передвигаясь сквозь булыжники, он раньше всех оказывается над изгнанником, явно не испытывая страха или презренней, помешанного на чистой ненависти.

— Обождите! — звучит грубое воззвание от одного из бойцов. — Он может статься опасен. Это явно один из лазутчиков ворога.

— Не нужно, — мягко отвечает ему человек в чёрной рясе и с милосердием продолжает. — Посмотрите на него. Он слаб и изнеможён. У него серьёзные раны.

— Это может быть уловка!

Высокий статный мужчина сильно склоняется над Маритоном, рассматривая того практически в упор. Взгляд разжалованного Аккамулярия улавливает черты облика наклонившегося. Длинный немытый чёрный волос доходит практически до лицевых порезов Маритона. На фоне исхудавшего от недоедания лица серые глаза парня довольно выразительны. На щеках, подбородке и над губой чёрная, неаккуратно подстриженная бородка, которая практически касается лица Маритона. На высоком лбу есть пара свежих царапин.

— Прошу вас, осторожнее! — кричит боец, держа ружьё на взводе. — Он может быть опасным.

Незнакомец пропустил слова предупреждения мимо ушей. Склонившись, он внимательно рассматривает Маритона, вглядываясь в каждый аспект его лица. Пристальный взгляд серых, как камень, глаз шерстит по одежде и ранам мужчины, который лишь бессильно наблюдает за тем, как его изучают.

— Киньте взор на его одёжу! — доносится грубый голос другого бойца. — Он из высшей рати! Его нужно повязать!

— Не говорите ерунды, — человек в рясе выпрямляется и, сделавшись мягче, чем его спутники, говорит. — Взгляните на него. Теперь он, как и мы. Такого же племени, как и все, ибо его изгнали из своего лагеря. — И обратившись к Маритону, тихо обращает ему вопрос. — Скажи нам, что же с тобой случилось?

В ответ, бывший Аккамулярий, молчит. Он не хочет говорить, ибо не считает это значимым. Да и банально нет сил на то, чтобы выдавить из себя хоть какую-то фразу, а вкупе с безразличием это порождает безмолвие и показательную атрофию языка.

— Поднимите-ка его и понесём в храм. Да побыстрее.

«Видимо, человек в рясе обладает большим влиянием, раз его слушаются» — сам себе не открывая рта, проговорил Маритон.

Два человека подняли изгнанника и взгромоздили себе на плечи, чтобы легче было нести. А на том холодном месте, где последние минуты пролежал Маритон, образовалась лужа алой крови, растекшаяся по гранитным плитам неприятием пятном.

Очертания разрушенной постройки становились всё отчётливее, при приближении Маритона к обители. Обычный католический храм, расположенный посреди какого-то пустыря, где средь каменной серой брусчатки растёт короткая и пожелтевшая трава. Места на всех не хватает и улицы ломятся от трущоб, но здесь нет ни палаток, ни самостроя, что могло бы удивить Маритона, будь он не в отдалённом от реальности состоянии. С первого вида строение похоже на разрушенную римско-католическую базилику, выполненную в раннехристианском стиле — у неё частично разрушена небольшая часть восточная стена, и крыша вся покрыта заплатами. Выцветший камень, из которого сделана базилика, со временем покрылся мхом у подножья храма.

— Заносите его, быстрее! — командует мужчина, похожий на священнослужителя, открывающий тяжёлую деревянную дверь. — Положите его на свободную лежанку.

Маритона занесли в храм, который как близнец напоминает внутреннее устройство Базилики Константина в Трире. Скоротечно окинув усталым взглядом помещение, Маритон нашёл его слишком захламлённым для старинного храма — множество мебели, каких-то лавок и огромных палок и лежанок у стен, чем создаётся эффект нагромождённой стены из всякого хлама у стен, возвышающегося на два-три метра, окна, лишённые стёкол, занавешены натянутым полиэтиленом. А в конце, там, где высокая арка, свисает огромное тканевое полотнище с изображением мужчины, с чёрной бородкой, выразительными, пронизывающими до самой души, очами, во весь рост с нимбом и облачённого в еле различимые кремовые одежды.

Но весь обзор на помещение перекрылся деревянной старой лавкой, возле которой его положили воины. Кожные покровы, в некоторой степени лишённые чувствительности, не почувствовали ткани под собой, лишь тело поняло, что его положили на что-то мягкое и тёплое.

— Лежи тут, — грозно вымолвил трущобный боец и с напарником оставил Маритона в одиночестве.

В помещение слышится сопение ещё десятка человек, которые покорно дожидаются момента торжества над ночью первого луча солнца, чтобы подняться и преступить к работе. Спящие люди, получившие скромный приют в храме, настолько устали за день работы, что не заметили, как к ним занесли раненного человека.

Посреди всеобщего лежбища Маритон, кряхтя, чуть приподнимается и видит, что всё его тело залито кровью, которая продолжает течь из незакрытых ран, и покрыто грязью, а одежда превратилась в жалкие лоскуты ткани и кожи.

— Осторожнее, вам нужно лежать, — доносится из темноты заботливый голос.

Рассеивая мрак и выходя из него, появляется высокий мужчина в промокшей рясе. Шаг его обуви порождает тихие шлепки подошвы о мраморный пол. В руках у хозяина храма зажиты пожелтевшие бинты, мази в тюбиках, потерявших цвет и бутыли с разбавленными растворами.

Изгнанник спиной опёрся на старую лавку и тут же почувствовал болезненные ощущения по всему телу. Сухие губы подходящего парня исказились в смущении и неприязни, а затем с них сошёл шёпот:

— Я же вам сказал лежать.

Первым делом человек в чёрном находит места, где ранения самые серьёзные и отчищает их тряпочкой и водой от грязи, чтобы не допустить заражения. Затем промывает раствором, от которого на ранении чувствуется лёгкое пощипывание и тут же перебинтовывает рану, чтобы остановить кровопотерю. И чтобы разнообразить хоть как-то медицинские процедуры, разбавляет знакомство вопросом:

— Может, скажите, как вас зовут?

Ответом становится молчание, незаполненное скорбью и бессилием со стороны Маритона, который не желает даже начинать разговор.

— Могли бы вы рассказать что-нибудь о себе? Вы всё-таки, теперь один из нас, — перетягивая бинт на ноге, говорит парень. — Познакомились бы, помогли бы вам. Всё же лучше сейчас начать знакомство, позже может быть неуместно. У нас не особо жалуют тех, кто не любит… быть в коллективе.

До Маритона доходит, что этот парень не замолчит и поэтому сам спрашивает, что первое приходит в голову:

— Вы священник старого Бога?

— Ох, — улыбнулся мужчина. — Так теперь называют Христа. Что ж, если вы говорите о триедином Боге, то тогда меня можно назвать священником. — Перейдя к следующей ране на ноге, отвечает. — Да, я настоятель этого храма.

— Как вы смогли так долго скрываться от инфо-культов? — тяжко спрашивает Маритон. — Как вы не попались им на вид?

— Знаете, они любят держаться поближе к «Проклятому Ковчегу», и тут их практически мы не видим. Да и мы пытаемся всячески скрывать наличие христианской общины на окраине промышленного района. Нам тут не к чему гости.

— А что такое «Проклятый Ковчег»?

— Ваш «Круг Интеллекта». — Смазывая мазью ещё одну рану, молвит священник. — А вы, я так понимаю оттуда. И что же с вами случилось, что вас сюда выгнали, если не секрет?

Маритон тяжело выдохнул, а на глазах появились проблески слёз, готовые снова окропить щёки. И всё же ответ, чугунной фразой, даётся:

— За что? За любовь и человечность. У нас больше нет преступлений, за которые наказывают.

Священник понял, к чему клонит спасённый им мужчина. Поэтому тут же прекратил разговор о наказании, подняв ладонь Маритона и обработав её, залив обеззараживающим раствором нижнюю часть, практически лишённую кожи и перебинтовал её.

— Может, скажите имя?

— Я Маритон УК-115, — нелегко отвечает мужчина.

— «УК-115»? — удивлённо звучит вопрос. — Мы давно перешли на фамилии вместо кодов. А что они, кстати значат?

— «115» это личный номер в отделе на работе. А «УК»… «Упраздняющий Криминал». Особый статус в обществе, показатель борьбы с элементами… которые считаются преступными…

— Понятно. А я Флорентин Антинори. Настоятель этого храма и пастырь всех христиан в городе.

Маритон нахмурился.

— Вы популярная фигура, в высших кругах города. Вас даже ликвидировать хотели, только вот за что? — грузно спрашивает Маритон.

На лице священника проявилась лёгкая усмешка:

— Господь милосердный наделил многих людей в городе стремлением к вере. Я в городе единственный выживший пастырь и мне выпала тяжёлая миссия стать поводырём для людей в это тяжкое время, — без всякого самолюбия твердит Флорентин. — Мы исповедуем веру, идеи, которые не нравятся городской власти, а меня хотят убить потому что считают главой прихода.

— А «Стяжатели Справедливости» ваших рук дело?

— Нет, — с неприязнью ответил священник. — Они называют себя христианами, но таковыми не являются. Это еретики и отступники от Бога. Они практикуют свободную любовь и поощряют омерзительные противоестественные браки. Они террористы, которые стремятся лишь побольше пролить крови врагов, а их свирепость, в том числе и к союзникам, опровергает милосердие, что делает из них язычников.

— Христиане, — выдохнул Маритон. — Как же у вас всё сложно.

— Проще, чем ты можешь подумать, — накладывая повязку на кровоточащее запястье левой руки, выговорил Флорентин. — Что ж, вот практически тебя и подлатали. Осталось только умыть тебе лицо и обработать раны на нём.

Священнослужитель отстранился. Маритон, сквозь тяжесть в мыслях и полнейшую ментальную апатию, попытался отстраниться от мрачных размышлений. Но единственные думы, которые лезут в голову это об этом месте и его настоятеле. Этот христианин не такой, как большинство в Информократии и мужчина видел это. Флорентин не ломится проповедовать с сектантским фанатизмом о Боге, не витает навязчивой мухой, рассказывая взахлёб о вере, как это делают культисты, ищущие лишь славы в подражании самим себе. Антинори же спокоен, кроток и сдержан. Не фанатик веры, не идол для последователей. Пастырь для оставшихся христиан, ведущий их не на бойню, но готовый их защищать до смерти. Не убийца, кромсающий любого, кто может показаться врагом, а милосердный слуга древнего Бога, готовый предоставить кров любому нуждающемуся. Именно таким показался Маритону Флорентин за пару минут общения.

— Вот, — доносится из темноты голос. — Утри лицо. Оно совсем грязное.

Маритон протягивает руку, и хватается за небольшую выцветшую тряпку. Кончики пальцев ощущаю влагу на ней, как холодок бежит по коже. К лицу прикасается мокрая ткань и движение за движением, стирает подсохшие кровь и грязь.

— А кто это? — пытаясь обернуться назад, вопрошает Маритон. — Вон там, на полотнище. Мужчина.

— Это господь наш, Иисус Христос, — печально отвечает Флорентин. — Одно из последних изображений в этом злосчастном краю. Все остальные были уничтожены, кроме одной иконы, хранящейся далеко на севере.

— А зачем оно вам?

— Это наш символ. Христос наш пастырь, ведущий сквозь дебри неверия и океан невзгод. Именно за этим изображением кроется наше единство и наша сила. Это символ, за которым идут люди и под которым начнётся война. Это символ нашей веры.

— Война?

— Да. Вы разве не слышали? — удивился Флорентин. — Рим позавчера пал, не выдержав натиска Рейха. Теперь очередь, скорее всего, будет за Информократией. Оплот антихриста, воплощённый в лживых Апостолах скоро рухнет. И тоже встанем на это путь, во имя будущего мира. — Священник выпрямился и простёр руки в сторону, заговорив чуть громче. — Отсюда начнётся борьба с античеловеческим режимом. Но борьба не силой оружия, а волей и словом.

Маритон натужно ухмыльнулся:

— Что ж, раз вы затеяли борьбу, тогда я хочу вам сказать, чтобы вы поскорее отсюда уходили. Через несколько часов или минут здесь будут бомбардировщики. Им дано задание полностью сжечь город бомбами.

Улыбка коснулась губ Флорентина:

— Мы знаем. В штабе врага есть те, кто ещё верит в истину и знает, что царство электронного антихриста скоро рухнет. Мы практически собрались и через час будем готовы покинуть город, — Антинори обернулся к наполненному сопением залу. — А теперь простите, мне нужно будить людей.

Когда Маритон попытался подняться, в кармане изодранного и грязного плаща что-то неудобно пошевелилось и кольнуло в ногу. Пальцами внутри одежды мужчина зацепился за край, чудом уцелевшего маленького диска, и вынул его. Ни единой царапины, ни вмятины, целый, словно он всё это время находился в защищённом месте, в сейфе, пока его владелец кубарем катался и получил десяток ран.

— Флорентин, — воззвал Маритон, протягивая дискету.

Почесав плохо стриженую бородку, Антинори повернулся к тому, кто позвал его.

— Я думаю, это вам поможет в борьбе. Тут всё, чего боится власть Информократии. Все грехи и преступления. Позорные секретные моменты.

— Откуда она у вас? — забирая, спросил священнослужитель. — Вы же понимаете её ценность? И вы же нам ничего не должны.

— Да, знаю. Я получил его в дар от «друзей». И пусть это станет моим залогом присоединения к вам. — Тяжело закончил фразу Маритон.

Священник задумался, понимая, чего желает раненный боец. Он видит, как атрофия души в единственном живом оке бывшего Аккамулярия сменяется на злобу и гнетущую жестокость. Но это не праведная ярость и не тем более желание сокрушить лживое божество. Более тёмное и опасное чувство терзает дух парня, пожирая его изнутри. Флорентин не раз видел, как оно приводило к самым ужасным последствиям и на фоне грандиозных событий оно может оказаться столь разрушительным, что способно изменить ход истории.

— Скажите, вы жаждите мести? — звучит вкрадчивый вопрос.

Маритон понимает, что хочет услышать от него священник и знает, как лучше ответить, но на ложь и спекуляции нет желания и сил. Лишь прямая истина, льющаяся из души чугуном:

— Возмездия за разрушенное счастье. Я лишь хочу, чтобы те, кто несправедливо себя возвышают пали ниц и стали историей. Я жажду справедливости, как и все вы. Меня уже не интересует собственная жизнь, честно, — опираясь на пол, затем на опрокинутую скамью, сквозь жуткую боль и неимоверную усталость, Маритон поднимается на две ноги, и, качаясь от пронизывающей тело садни, с рвением продолжает. — Если ваш Бог дарует мне возможность сокрушить врага, на руках которого море крови невинных я пойду за ним хоть в ад. Дайте мне возможность сразиться с заклятым неприятелем, в последний раз. Жажду ли я мести? Ещё как. Но это моё последнее желание, мой смысл жизни, не лишайте меня, его.

Священнослужитель спокойно рассматривает Маритона, сохраняя в лице полную статичность. Он видит человека озлобленного, но полезного. Месть, возможно, последнее, что ещё поддерживает жизнь в мужчине. Ни раны, ни обездоленность, ни позор боле его не беспокоят, лишь охота принести воздаяние нечестивому и прокажённому Информократичному строю.

— Я и не буду решать, — слегка улыбнулся Флорентин. — Мы отправляемся в Этронто, именно там теперь собираются христиане центральных Апеннин и те, кто хочет участвовать в войне за север. Там и решат, подходишь ли ты, — и, приложив руку к плечу Маритона, Флорентин Антинори, сохраняя спокойствие, мягко закончил, обозначая начало новой главы в жизни мужчины. — Хорошо, теперь ты с нами, теперь ты не програманнин, а гражданин Рейха. Помоги мне собраться и разбудить людей, чтобы поскорее отсюда уйти. Мы отправляемся. Немедленно.

Часть вторая. Война за будущее

1

— Господин! — зазвучало громогласное обращение, развеявшее безмолвие в обширной белоснежной мраморной зале, наполненное и почтенностью, вкупе с уважением и дрожью от страха перед величественной фигурой, — наши союзники сообщают, что Республиканское Королевство Тириолий уничтожено, а Венецианская Аристократия была усмирена силами главы бригады «Неаполь» Вериха Виля и «Великого Хана» Орды «Ветер Смерти».

Посреди просторного помещения раскинулись длинные столы, вырезанные из мрамора и украшенные изысканной резьбой, внушая каждому собравшемуся ощущение величия и помпезности места собрания, а так же величия той власти, которая воздвигнула памятник личной славе, увековечив его в камне. За длинными столами, расставленными в форме буквы «П» уселось не менее пятидесяти человек, облачённых в стандартные классические костюмы одинакового типажа. Только два десятка женщин разбавляли хоть как-то монохромность образа присутствующих.

И лишь он один отличается от всех. Высокий мужчина лет сорока, черноволосый с прекрасными волосами, досягающих плеч. Мужественные черты лица идеально сочетаются с выразительными серыми очами, взгляд которых устремляется прямиком в душу того, кто осмелится поднять взгляд на могучего парня. Его одежда проста и не изыскана, контрастируя тем самым с величественной и роскошной залой. На его могучее тело ложится обычный серый балахон, закрывающий практически всё тело, подпоясанный самым обычным кожаным ремнём. Но даже такой простой вид только подчёркивает физические достоинства человека, сидящего по центру, показывая всё могущество парня.

— Хорошо, — властный голос мужчины эхом разносится по всей свободной зале. — Можете присесть, информатор Антоний.

Человек одёрнул свой пиджак, отдал поклон, исполненный покорностью, и поспешил занять своё место, дабы не впасть в немилость к тому, кто возглавляет собрание.

— Уважаемые господа, — вставая с места, обращается ко всем мужчина и его голос усиливается многократно, разносимый эхом, что придало ещё большую могущественность говорящему. — Нас ждёт тяжёлая работа и трудная миссия по борьбе с самой опасной ересью в этих краях, — речь мужчины размерена, наполнена уверенностью и силой. — Вы встречались уже с порождениями ночи Великого Кризиса и результатом извращённой работы больных умов. — На прекрасном лике парня промелькнула тень неприязни и отвержения. — Я говорю о так называемых «Киберариях», с которыми встретились добрые господа Джузеппе Проксим и Эмилий Павел.

— Вы говорите об Аурэлянской Информакратии? — Прерывает речь тихий вопрос человека, сидящего рядом.

— Да, я говорю именно о той державе развращённых умов и бале сумасшедших людей. Но прежде всего, это оплот самой опасной ереси и скверны для умов на всём севере Апеннин. И если мы хотим, чтобы дело Крестового Похода, который ведёт наш Император против всех нечестивых, жило, нам необходимо будет уничтожить тот оплот мракобесия.

Разговор шёл ещё несколько минут. Высокий статный человек напропалую раздаёт поручения и приказы командирам и госслужащим, но не столь много, чтобы их можно выполнить. Минута за минутой и совещание окончилось — мужчина всех отпустил и слуги Рейха как можно быстрее поспешили уйти из роскошной залы, будто она не мила им, и словно их некая сверхъестественная воля оттуда гонит.

Позади, за спиной плечистого парня, ведшего совещание, появилась другая фигура, поменьше и каждое её движение словно лисье. Сам парень сидит и ждёт, пока к нему подойдут с особой настороженностью. Из мужественных глаз пропал весь пыл и рвение, остаётся единственно

По полу чеканят шаг высокие сапоги, будто гнетущий маятник отбивает секунды угнетения, прикрываемые чёрным кожанно-сыромятным камзолом. Человек с длинными волосами цвета бездонной ночи становится по левое плечо от мужчины и кладёт костлявую руку. Его синие очи полыхают двумя угольками, будто бы их сам ангел или дьявол вложили, или же сие лампочки сумасшедшего робота, но это только лишь глаза, в которых горит пламень безумного рвения.

— Для бывшего преступника слишком пафосная речь, — то ли со злорадством, то ли с жалостью, заявил человек. — Для убийцы и растлителя ты оказался необычно порядочен и твоё рвение к спасению души достойно похвалы. — Тонкие губы человека разошлись в холодной ухмылке. — Я думаю ты лучше всех подходишь для этой миссии. Наступают иные, новые времена власть Господа, и моя, становится непоколебима, как и праведность, но они противятся мне, жители Информократии. Стань клинком и изгони нечисть. «Информократия падшая» станет жемчужиной в Короне Италии, и залогом на наше будущее, закладом грядущих изменений. Исполни мои приказы и спаси Душу, дай людям шанс на лучшее будущее, — пальцы странного мужчины буквально впились в плечо.

— Да, господин Канцлер, — потерянно и угрюмо проговорил мужчина. — Исполню.

Глава десятая. Разбитый и потерянный

В пятнадцати километрах от границы с Империей Рейх

Всюду, за окном старенького и эпохального автомобиля, чей двигатель вынужден поглощать древнее топливо из бензина, чтобы продолжать шумный ход, стелятся прекрасные образы природы, не тронутой алчным стремлением людей всё переработать и изгадить, подгоняемые жадностью и бессердечием. И колонна машин, начиная от небольших приплюснутых и помятых автомобилей и заканчивая статными и внушительными грузовиками, не вписывается в эту картину природного совершенства. Посреди зелёных, изумрудных и манящих свежестью, запахом утренней росы и утренним ядовито-зелёным блеском, ковров высокой травы, по асфальту, на который легла десятилетия назад, коробящая длань коррозии, накрыв дорожное покрытие сетью трещин и выбив ямы и колдобины, возвышаются машины, разгоняющие резким звучанием моторов изумительную тишину. Посреди яркой и живой травы растут луговые цветы. Целой плеядой десятков разных цветов они усеялись средь изумрудных ковров, доказывая превосходство природной красоты над человеческим техногенным варварством, но вся эпопея земли не выстояла пред безумием человеческой промышленной орды, превратившей большую часть планеты в выжженные долины и безжизненные степи, ставшими памятниками людскому безумию и посему это немёртвое, не отравленное заводами и ядами место, по истине является одним из немногих, единичных, напоминаний о былом совершенстве и гармонии.

Над головой небесная твердь медленно, но верно покрывается каскадом облаков. Но это не тяжёлые свинцовые тучи, заставляющие скучать души романтиков, а лёгкие перистые облака, через которые без труда проглядывается солнечный свет, озаряющий ярким сиянием пространство, что позволяет радоваться всему каскаду красок этого мира.

Настойчивый утренний ветер разносит ароматы ярких цветов. Белые ромашки и синие васильки, вперемешку со светло-фиолетовым аистником и ярким жёлтым лютиком, бьющим в глаз алым, ярко-красным цветом маргаритки отдают порывистым ветрам ароматы, разносящиеся далеко за пределы этого небольшого клочка жизни. Оттого всё в долине сводит с ума от яркости красок и сводящего с ума запаха бытия.

И каждый человек, сидящий в машине или кузове больших транспортных средств, чувствует жизненность места, среди которого едут автомобили и грузовики. Каждый хочет задержаться тут подольше, дабы прочувствовать утерянные ощущения каждой клеткой организма, но строгая госпожа необходимость требует, чтобы люди, как можно быстрее миновали это место, и вышли на заветный участок границы. И даже несмотря на острое положение все люди искренне рады, что оказались в удивительном и, слава Богу, забытом человечеством месте.

Но, словно по законам жанра мирового постапокалипсиса, который кистью промышленного и капиталистического безумия, и слогом разрушительного оружия пишет сам человек, в группе тех, кто прорывается к границе, находится тот, кому всё равно, какой ветер разносит приятный аромат, или что на Земле осталось место, доказывающее, что осталось в этом мире нечто прекрасное, до чего ещё не добралась человеческая алчность. В его, единственно живом левом глазе. Сапфировое око, в котором сияет пустота и потеря интереса к жизни, направлено только вперёд, вбирая вид до неприличия прямой дороги. Изодранное и покрытое сетью вновь полученных ссадин и ран лицо выражает только все аспекты безразличия к происходящему. Правый глаз, в котором ещё недавно горели процессы электроники, поддерживающие зрение, черен, как ночь. Мужчина отключил его, чтобы не напрягать ни организм, ни электронику.

Его грубый и небрежный лик отмечен парой шрамов, говорящих о выслуге парня перед системой, которая предала его, уничтожив то, что можно назвать душой. И психическое здоровье опрокинуто в бездну ни капиталистическим и промышленным сумасшествием, ни смертельным воздействием древнего оружия. Его душа разбита на мельчайшие кусочки безжизненной общественной системой, возомнившей себя выше Бога, за что и поплатится, в будущем. Кто-то решил, что души должны быть запрограммированы так, как того хотят безжалостные повелители, но мужчина взбунтовался против такого положения дел и его тихий, скрытый мятеж привёл к печальному исходу, который позже обозначен в имперских священных книгах, как «Ночь горьких слёз». И за произвольный мятеж его лишили самого дорого, что можно найти посреди идейной сумасбродности тяжелобольного мира. Заставили смотреть на то, как в ярком вихре сжигающих частиц сгорело то, что было дороже мира. Информакратия забрала его любовь, лишила возможности быть с человеком, ценившийся больше, чем добрая часть прогнившего мироздания.

Металлическая рука мужчины, собранная по образцу грубой технологий и более походящая на аляповатый и несуразный протез, такой же холодный и грубый, как внешность мужчины, касается металлическим кончиком пальца шрамов — длинная полоса на правой щеке, идущая через губы, вороша их и снисходящая к подбородку. Но тут же пальцы, сияющие в лучах яркого солнца и отбрасывающие световые зайчики по салону легкового автомобиля, перемещаются на левую щеку и касаются безжизненным железом новой, свежей царапины, обработанной йодом. По коже, там, где пробивается щетина, присутствие являет растерзанный и тонкий участок плоти, по которому словно прошлись ножом, наотмашь.

И как только слабые и рассеянные осязательные рецепторы передали к мозгу информацию, кажущуюся отдалённой, мало восприимчивой, практически не чувствительной из-за архаичности систем, о ране — что она имеется и каков её объём, душа парня в сию же секунду наполнилась горьким соком тоски и боли, ибо память взорвалась воспоминаниями о том, когда и как она получена. Мужчина запрокидывает косматую и немытую голову на грязную и изодранную серую обивку кресла машины, закрывая глаз, и память вытаскивает печальные картины произошедшего, что ещё сильнее вгоняет в беспросветную тоску. Образ прекрасного высокотехнологичного города, где высокие и стремящиеся к поднебесью здания, истинные небоскрёбы эпохи постапокалипсиса, окутанные голубоватым сиянием сотен диодов и подсветки, обнаруживает собой не признак развитого общества, а государства-тюрьмы, где преступлением называется невинное и безвредное влечение к другому человеку. Образ сияющего города дополняется саваном дождя, подобный холодной и призрачной руке, накрывающей обречённое поселение. Парень вспоминает, что тогда он был не один. «Кортеж» — тюремный конвои им составляли полумеханические воины в алых плащах, делящие тело пополам с механизмами, однако их предводитель — высокий человек в белых одеждах, трепещущихся на холодном ветру. Его лицо всегда холодно и безжизненно, как будто высечено из камня, а душа… у главаря всей шайки её давно нет, она утеряна. Но рядом с ним идёт куда более важный человек — высокая стройная девушка. Она боялась, но в момент, когда проникновенная и восхитительная дама вышла на исполнение приговора под неумолимое рыдание небес, всякий страх отступил от её трепетной души. Самые мучительные секунды жизни мужчины стали одновременно и одними из радостных. Даже несмотря на громкое бренчание двигателя, мужчина помнит, как немузыкальную, но берущую за душу и усиливающую психический момент барабанную дробь, которую отбивал дождь об стекло-плитку. Девушка без страха шла навстречу своей смерти, в объятия забвения. Парень помнит её как сейчас, ибо образы девушки вкрапились в подсознание пером горя и боли. Черты тела и души, они и запоминающиеся и слишком милы, невинны для проклятой системы, отчего потеря кажется невосполнимой. Это лёгкий и приятный характер, где небольшая толика игривости разбавлена строгостью и преданностью делу, которое и погубило бедную девушку; это выразительные оливковые глаза, заглядывающие прямиком в душу и не дающие сна по ночам; это утончённые черты и контуры лица, чуть островатые, но в меру, больше приятные и чуть строгие; это смольный волос, чуть витиеватый, собранный в локоны ближе к кончикам; это подтянутая стройная фигура, облачённая в серое блестящее пальто, чёрные кожаные брюки, сапоги. Но вот в памяти образы обворожительной девушки сменяются на очертания высоких ворот и площади, которая стала плахой для влюблённых. Приятные воспоминания и ощущения от скоротечного поцелуя заставляют вспомнить лёгкий аромат духов девушки, но может это и обонятельная галлюцинация, вызванная стрессом и депрессией. Но внезапно звучит бодрящее:

— Маритон! — раздаётся приятный мужской голос на весь салон автомобиля, не способные вырвать мужчину из внутренних размышлений. И внезапно весь каскад воспоминаний сотрясает обращение:

«Маритон» — проговаривает внутри себя парень, словно это слово, набор букв и слов, пришло из другой жизни, несоизмеримо далёкой и потерянной. Имя из прошлой жизни, где ещё была возможность получить счастье, до момента, когда его лишили этого шанса. И «Анна» — то же имя, вышедшее из моментов прошедшего бытия, где и осталась душа, не в силах обратиться к реальности и её вызовам. «Анна» — имя человека, некогда что-то значащего для мужчины, а ныне — символ разбитой воли, горечи и безумия, медленного пожирающего то, что осталось от души. И вернувшись к стройной нити воспоминаний, собранной из мириад моментов, парень приходит к печальному исходу, когда на плахе казнили девушку и его возможное будущее счастье. В ушах стоит звонкий приказ, становящийся одномоментно и роком, а по щеке, уже в реальности из единственно живого ока потекла горячая слеза. Яркая вспышка десятков орудий, высвободивших адскую энергию сумасшедших температур, превративших бледную, но приятную кожу Анны в пепел, и стерев образ этого человека из реальности, а безумная рука системного правосудия стёрла её бытия. Мужчина рад погибнуть вместо той девушки, но власть, прогнившая в своей лживой праведности, решила иначе и теперь Маритон вынужден нести груз, несравнимый по тяжести с тысячью печалями и ставший символом уходящего мира и предзнаменованием мук рождения новой эпохи для южного средиземноморья — эпохи креста и меча.

— Маритон, — уже спокойнее зазвучало обращение, голос водителя наполнен спокойствием и пониманием. — Что случилось? Почему ты стал так мрачен?

Мужчина поворачивает лик влево и смотрит на того, кто рядом с ним, перед тем, как дать ответ или вообще промолчать. Подтянутый парень, с худощавым лицом на котором растёт небрежная бородка, идущая по всей челюсти, как грязный чёрный мох. Сальные волосы водителя падают на его плечи и чуть сияют на солнце, бьющее прямо в лобовое стекло, что говорит о долгой не ухоженности. Взгляд серых, как металл, очей направлен далеко вперёд, смотря на километры вдаль по прямой дороге. Тело худощавого мужчины покрывает чёрный, штопанный повсюду балахон, отдалённо напоминающий церковное одеяние — только кусок чёрной ткани, с рукавами, утянутый на животе старым ветхим пояском.

— Я? — сложив руки на коленях, переспрашивает мужчина, как будто только что выбрался из прострации.

— Ну а кто же ещё, — с лёгкой улыбкой на сухих, выжженных усталостью и чудовищным образом жизни, губах молвит парень и живо продолжает, но, не отбирая внимания от дороги. — Ты лучше посмотри в окно. Там такая красота, такие поля. Они, наверное, последние на всех Апеннинах и больше ты такой радости для души не найдёшь. Скажи честно, разве ты когда-нибудь видел такие луга?

— Да, — слышится безжизненный ответ. — Но это было давно. Очень.

— Может, скажешь когда? Хоть что-то будем про тебя знать, а не только, что ты нам помогаешь.

Мужчина лишь отвесил безжизненный взгляд на человека, считавшего себя священником. Рука парня опустилась в карман штанин, а левой конечностью человек поправил дырявую майку из кожи.

— Не помню точно, — хмуро и хладно твердит Маритон, сложив руки на груди, так и не найдя в кармане нужной вещицы. — Я помню цветастые луга на севере, там, где сейчас живёт детище Лиги Севера. Они такие же яркие и прекрасные, как это. — Безрадостно говорит о столь изумительном природном явлении мужчина. — Я был там, когда ещё жили мои родители. Ох, как же давно это произошло.

Водитель, устремив взгляд на дорогу, которая начинает заворачивать на юг, протягивает правую руку к исцарапанному и помятому бардачку и грязными пальцами отпирает его и копошится в нём, вороша различный хлам — гвозди, тряпки, колпачки, скрепки, какие-то склянки. Но вот его пальцы хватаются за что-то тонкое и лёгкое, что подмечает следовательским взглядом Маритон.

— Нельзя ли окно открыть, Флорентин? — вопрошает малоразговорчивый парень.

— Можешь попробовать, — с усмешкой отвечает священник. — Не думаю, что это у тебя получится.

Бывший слуга, програманнин Аурэлянской Информакратии, достаёт до кнопки, которая отвечает за движение стекла, но старые механизмы эпохального серебристого автомобиля противятся, не хотят впускать свежий воздух со стороны Маритона, которому одного открытого окна мало. Мужчина сжимает пальцы в кулак и бьёт по участку двери и ещё раз жмёт. Несчастное устройство так же противится, за что снова получает удар. И уже тогда решается начать работать и опускает окно.

Флорентин Антинори бросает лишь мимолётный взгляд на парня, но видит в нём оплот отчаяния и боли, перетекающие в свирепость, которую он стал вымещать на бедной кнопки.

— Сколько злобы, — выдохнул священник, сделал серьёзное лицо, и протянул небольшую бумажку. — Скажи, это она причина того, что пару дней назад мы нашли тебя под дождём, всего израненного и обессилевшего?

Маритон хватается за маленький листок и вглядывается в безумно удивительное сочетание красок, пролитых на полотно и являющих красивое изображение черноволосой девушки, подтянутой и стройной, с зелёными глазами на фоне широкой картины, изображающей лес, краски которой доносят до смотрящего ощущение аромата ели и свежести.

— Откуда!?

— Ты её выронил, когда нам помогал грузить машины. Я её нашел, но всё забывал отдать. Но скажи, пожалуйста, это из-за неё ты себя ведёшь как разбитый и потерянный человек.

Маритон не роняет ни звука. Он молчит, обдумывая, что может сказать человеку, которому обязан хотя бы тем, что пастырь пары десятков человек даровал ему смысл дальнейшего существования, наградил работой, которая поддерживает теплящуюся жизнь.

— Да, — чугунно отвечает Маритон, не придумывая более изящных слов.

— А почему так? — опрометчиво неосторожно и быстро переходит водитель к вопросу. — Она для вас что-то значила?

— А как вы думаете, Флорентин Антинори!? — вспылил мужчина, показательно разведя руками, неожиданно для священнослужителя исказив лицо, пребывавшее до момента в состоянии эмоции полнейшего безразличия, в лёгком импульсе. — Вы, служитель древнего Бога, скажите, пожалуйста, а может ли для человека значить тот, кто спешит за него отдать свою жизнь? Взойти на голгофу, умереть за правду и другого человека. Для меня Анна значит многое, ибо поступила почти так же, как и ваш Бог — она отдала жизнь, потому что любила. Разница только в количестве, но это не отменяет факт её мученичества. Для меня она многое значит, и я полон скорби от того, что не смог её спасти, вырвать из лап безумцев. И идейное, безумное вороньё заклевало её. Она — моя жизнь, а точнее та, кто её мне дал, вдохнул в мёртвое и жалкое существование. И лишиться её — потерять суть существования. И единственная моя цель — отомстить тем, кто забрал у меня жизнь.

Взрыв эмоций Маритона лишь подтвердил опасения молодого пастыря. Служитель Бога понимает, что мужчина поглощён жаждой мести. Разбитая душа требует крови на алтарь возмездия, требующего только смертей всякого, кто встанет на пути грядущего безумия. Взором серых глаз Флорентин окинул знакомого, почесал бородку и увидел в Маритоне человека, способного на великие свершения и на безумные деяния.

— Пути чувств, дороги по которым нас ведут эмоции — запутанные и порой, ведут нас в жуткие дебри мести и ослепления, сотен печалей и уныния, приводящего в абсолюте к самым жутким последствиям. — Голос Флорентина сделался мягким, но не теряет поучительной нотки, присущей для каждого учителя. — Маритон, друг мой, пойми, прошлого не вернёшь. Никогда. Анна не восстанет из праха до момента Судного Дня и это истина. Никакой местью ты не сможешь вернуть утраченные моменты и тем более счастье. Возмездием и одним желанием убийства ты не вернёшь благодать, а лишь отпугнёшь её. Я не хочу, чтобы ты мучился, а поэтому говорю — месть только роет бездну сущего мрака для души и жестокости. Не дай себе пасть в эту бездну, ибо возврата из неё не существует.

В ответ снова молчание. Маритон не понимает, как можно такое простить, а постулаты веры во Христа, призывающие к прощению не понятны ему. Внутри, когда сознание полнится секундами казни, начинается тряска. Душой овладевает желание собственноручно покромсать всех исполняющих подобные деяния.

Боль, злоба, чувство справедливости и месть — смешались внутри Маритона в единое состояние психики. Полное безразличие к миру — лишь маска, скованная из неприязни и душевной коросты, за которой бушует инфернальное пламя, разъедающее внутреннее состояние. Персональный ад в действии. Пару раз на фоне такого расстройства Маритон думал о кончине жизненного пути через самоубийство, но что-то держит его здесь и когда такая мысль появляется, нечто странное её выбивает, заполняя иными помыслами.

— Нет уж, — вернувшись к подобию спокойствия, парирует Маритон. — Я не позволю этим тварям безнаказанно расхаживать по земле. Само их существование недопустимо, ибо им они оскорбляют здравый смысл. Мне либо смогу с ними расправится, либо я погибну. Так или иначе, я найду способ отомстить за Анну.

— Не спеши, прошу тебя, — словно умоляет Флорентин. — Разве всё, что делал для нас — только ради одной-единственной мести? Разве помогая нам грузить машины, ты думал о том, как придушишь Киберария? Спасая тех женщин и детей, мужчин и стариков от неминуемой смерти в твоих помыслах была идея убийства Апостолов? Ну, или может, помогая миновать границы между Доменами, помышлял ли ты о будущем падении системы? — Утерев гряз с лица, а точнее растерев её до состояния незаметности, Флорентин по-дружески кладёт руку на плечо Маритону. — Я знаю тебя два дня, и всё, что мне удалось о тебе узнать — ты не любишь шоколад и у тебя великое горе, но всё это время я вижу тебя, что ты человек не живущий одной лишь местью. — Священник примолк, взяв театральную паузу в три секунды и выждав, пока нужные мысли поселятся в голове Маритона, мягко и осторожно стал подводить к основной мысли. — А может ты, только преувеличиваешь значимость возмездия? Оно играет секундную роль в разжигании злобы и стимула к жизни, а ты пытаешься его возвести в подобие внутреннего храма, вокруг которого пытаешься выстроить дальнейшее существование? Подумай о мире в душе.

Маритон исказил губы в недовольстве, но тут же ловит себя на том, что одержимость местью в нём периодична, но не постоянна. Однако слова о мире вызывают возмущения, выраженные в недовольной реплике:

— Нет! Нет мира тут. Города горят, и всюду льётся кровь. Как может быть мир в душе, если вокруг полыхает огонь войны? Так же и месть, возмездие за Анну — оно вечно и его не унять у меня.

— Мир… он труден для понимания, но есть такие слова: «Всё находиться во власти обстоятельств. Когда вокруг спокойно, то и дух человека будет умиротворён. Но если мир в огне и вокруг пылает кризис, то человеческие души уходят во власть эмоциональных бурь. Но парадокс в том, что все упадки, декадентство и кризисы рождаются душевными бурями самых важных и влиятельных людей. И вот от этого человечество не придумало систему сдержек и противовесов». Теперь ты понимаешь?

— Что я должен понять? — буркнул Маритон.

— Пока в душах людей полыхает кризис — не будет и мира на земле, ибо безумие внутри человека взывает к единственному — нести его в мир. Кризис веры, показывающий дьявольскую сущность в безмерной жадности владык, в жестокости народа, готового растерзать всякого, кто не разделяет их мести.

— Подожди, — голос наполняется возмущением и негодованием, отбрасывающего поодаль вуаль безразличия. — Безумие… месть… не обо мне ты ли говоришь, господин священник!? — и, высунув руку за окно, почувствовав каждой клеточкой тела скорость ветра, его холод и как скорость вкупе с поветрием ласкает кожные покровы, чуть легче продолжает. — Скажи, тогда, почему твой Бог не вмешался и не спас её? Она же подобна ангелу… была. Она не сделала ничего плохого… ничего. Может, ответишь, почему твой Бог не вмешается в происходящее и не установит царствие свое и не покарает всякую нечисть? Не избавит нас от страданий и болезней? — Возмущения Маритона льются одно за другим, как километры на спидометре.

В ответ парень лишь погладил бороду и едва-едва улыбнулся, понимая историческую даль и древность сей спора, таинственно помалкивав. Но спустя минуту, пока вопросы Маритона усядутся подобно взъерошенной пыли, решается ответить на такой упрёк веры:

— Вы всегда ратуете за свободу выбора, но может ли быть свобода, если очевидна истинность бытия? Господь, даёт нам выбор — быть с ним или пойти по иному пути. Исторгнув Бога из жизни, трудно взывать о помощи к нему.

— Красивое оправдание.

— Скажи, тебе нужен голос? Нужен ответ от Него? Сначала смирись, отвергни помыслы о мести и направь пыл свой в размышления, рациональные. Покорись случившемуся, ибо Господь наш открывается только смиренным, а остальным противится.

— Мне трудно, — неожиданно тяжело заговорил Маритон, с вновь нахлынувшей болью на сердце. — Я думаю, к Богу вашему могут прийти только те, у кого всё в порядке с душой. А моя рассечена и брошена.

— Ошибаешься. Именно он и может собрать твою разбитую душу воедино. Нужно только смириться с произошедшем, — Флорентин удивился, что за несколько минут разговора умудрился столько узнать о новом знакомом, ибо, когда они собирались и бежали из Домена в Домен, Маритон только угрюмо и безмолвно помогал им, откупаясь от общения только парой обыденных фраз, из которых ничего нельзя было понять, но сейчас мужчина иной, смог, хоть и не до конца, открыть душу.

— Может и так, — чугунно молвит Маритон. — Может и так.

«Именно так и будет» — в сознании проговорил священнослужитель, вернувшись к размышлениям о дороге.

Обстановка вокруг постепенно меняется — трава становится невзрачнее, как-будто рукой промышленного коллапса из неё выдавили всё жизнь. Но не резко, а постепенно природа меняет свой облик — километра за километром становится всё мрачнее, словно беженцы въезжают в тёмную фэнтезийную страну Мордор. Только небосвод над местностью остаётся такими же молочно-перистым, покрытым лёгкой пеленой из разрозненных облаков, сквозь которые прорываются лучи солнца.

И естественно все заметили это. Сам воздух, который стремится просочиться в кабины машин, медленно, но верно приобретает оттенки железа и спёртости, промышленного отравления. В общем, вид природы, чем дальше по дороге, становится всё более удручающим и мрачным. Сказка закончилась.

— Почему же всё так…

— Меняется, — неожиданно договаривает за Флорентином Маритон и, видя в глазах товарища знатное удивление, и небольшое ошеломление, переходит к пояснению. — По привычке сказал, прости.

— Какой такой привычке, если не секрет?

— Да есть одна, — края тяжёлых суровых, отлитых металлом губ Маритона, поднялись, символизируя нечто похожее на улыбку, а по местности у сердца поползло ощущение тепла. — У нас была забава — договаривать фразы друг за другом.

— В смысле, у тебя и Анны?

— Да. У нас. Мы часто договаривали фразы друг за другом. Друзья всегда удивлялись этому.

— Думаю, это было отрадно. Для тебя.

— Именно так.

Пока колонна автомобилей миновала ещё один километр, окружающая среда приобрела удручающий вид, несущий страшную тяжесть для глаз, десятком минут ранее наблюдавших красочные и изумительные пейзажи. Теперь всюду стелется жуткая и пугающая трава — «жёлтая химинка», а это единственное растение, которое приспособилось к жуткому окружающему миру. Ни цветов, ни цветастых растений — ничего, лишь поле бледно-жёлтого полотнища, не похожего даже на живую пшеницу. Смерть и тусклость красок поселились тут.

— Странно, что войны и жадность оставили в живых хоть какое-то подобие природной жизни. — Зловредно сказал Маритон.

— Странно, что они не изничтожили совсем?

— Да.

— Ну, тогда это может значить одно — мы приближаемся к границе с Этронто.

— Этронто? Никогда не слышал об этом городе. — Речь тут же трансформируется в незначительный сарказм. — Похоже, не такое уж и значимое поселение.

— Ошибаешься. У этого мегаллаполиса богатая история, в конце концов, ознаменовавшаяся гражданской войной и всё закончилось недавним наступлением Рейха, куда мы и едем.

— Расскажешь, если есть время?

— Нам до поста ещё полчаса ехать, — почесав праву руку, вцепившуюся в руль, сухо отвечает Флорентин. — Так что можно.

— Буду слушать с нетерпением.

— Всё началось давно, так давно, что не помнит момента возникновения города, известно лишь, что это был огромный итальянский мегаллаполис, с сотней миллионов трудолюбивых и славных жителей. Во времена рассвета это был оплот индустриальной и городской мощи, производственной неоспоримости и великой власти. — В словах Флорентина Маритон фибрами души улавливает напор восхищения и мотив скорби, от осознания утраченного великолепия былых времён. — Высокие, в сотни этажей небоскрёбы, спорящие о своём величии друг с другом. Блестящие и сияющие шпили устремлялись на такую высоту, что складывалось впечатление, словно они подпирают саму небесную твердь. Жизнь города определяли старые добрые управленцы, живущие бок о бок с народом и определяющие его жизнь — мэр, городская дума и администрация. Все они заботились о благе народа, о сотнях миллионов итальянцев, мужчин и женщин, делая их счастливыми. Работа и труд, любовь и семья, размеренность и праздники, здоровье, медицина и спорт — всё это развивалось и цвело пышной панорамой растущей статистики. Ты только представь себе чистый ухоженный город, где рядом друг с другом существуют высокотехнологичные и футуристические дома, вместе с эпохальными кафе, в стиле века восемнадцатого от рождества Христова.

— Слишком хорошо.

— Было раньше, — печально подмечает Флорентин и с пущей скорбью продолжает. — Господь допустил бедствие прошлого, чтобы мы смогли понять, что отступились от верного пути, с которого сошёл и Этронто, став обычным городом распущенности и похоти. Когда мировые финансовые и экономические системы рухнули, когда деньги стали фантиками и сам мир пошатнулся от кризиса, когда жадность «власть имущих» достигла апогея — жуткая рука кризиса опустилась на город, уничтожая его великолепие. Дьявол спустил свору из четырёх всадников апокалипсиса, чтобы она подвергла разорению Этронто. Нищета и бедность, голод и жажда, безработица и депрессия уничтожили былое величие. Миллионы людей пополнили армию бездомных, ещё миллионы стали голодать и десятки миллионов превратились в бедняков. И тогда вспыхнула война. — Маритон заметил, как в очах Флорентина пробежал слезливый блеск и понял, что священник скорбит по потерянным душам, сгинувшим в вихре самой жестокой войны — гражданской. — Северная Коммунистическая Партия Этронто объявила о «начале эпохе коммунизма и великой коммунистической революции». И северная часть города с северными землями поддержала это, а в то время они уже отделились от Италии. Юг ответил радикально — монархией по коммунизму. С тех пор город тонул в десятилетиях битв и сражений, уничтожая самого себя.

— Хм, и чтобы это значило… — сухо констатирует Маритон.

— Это значит, не только душа во время кризиса готова распасться, но и сам… дух народа. Целые страны во время Великого Континентального Кризиса оказались разбитыми, как и Этронто. Мне искренне жаль людей той падшей страны. Они оказались растерзаны системой, которую и строили. Целый народ оказался потерян во мраке забытой истории.

— Как смешно. Не только люди оказываются, разбиты и потеряны, но и целые державы. Интересны пути, по которым ведёт нас ваш Бог.

— Да, Маритон, именно так и получается. Кризис идеи, кризис морали приводит к одному-единственному исходу — расколотым остаётся не только человек, но и целые страны и народы. Кризис идеологии или веры страшнее экономического кризиса, так как в нищете и бедности люди могут объединятся, но когда они лишены одной идеи — народ будет резать друг друга до скончания времён. В тот момент, когда рушатся моральные устои — бытие раскалывается на куски. — И надавив на педаль газа, Флорентин ревностно кинул. — Ничего, скоро у мира появится новые моральные ориентиры. И это станет для него истинно ценным подарком.

Глава одиннадцатая. Потери и обретения

Спустя два часа. У самой границы с Рейхом. Двенадцать часов дня

Природа, её виды и ландшафты давно сменились, но теперь беженцев окружает только пейзаж жуткого постапокалипсиса, рождённого человеческой спесью и безумием. Высокая трава мертвенно-жёлтого цвета, больше похожая на высохшие палки, колющиеся и неприятные. Земля источает омерзительные химические ароматы и скорее всего она попросту сгнила от воздействия смертельных веществ. Животных рядом нет, разве что пробежит украдкой больной мутант, словно вышедший из ада, и наведёт ужас на бедных людей. А воздух несёт лишь ветерок, преисполненный мотивами гнилостности и смрада, ударяя по носам переселенцев, гонимых с севера и ищущих убежища под покровом Канцлера, возглавляющего Рейх.

Машины — легковые автомобили и старенькие грузовики сошли с дороги, покрывшейся разветвлённой сетью трещин и глубоких ям, оставленных силой разрушительной коррозии. Кузовами и бамперами они промяли строй из сотен и тысяч травинок и заняли место на гниющей земле, сойдя с разрушенного асфальта. Люди поспешили выйти из машин и расположиться на отдых, дабы восполнить силы и размять ноги после утомительной дороги, где единственное развлечение — смотреть в окно и «наслаждаться» пейзажами того, что раньше было природой. Но стоит ли говорить, что много кто отказался от такого «удовольствия».

Пять легковых автомобилей и три грузовика, покрытых ржавчиной, помятых и избитых, испытанных временем и жестокой рукой разрушения, которая не щадит ни один механизм, несут с собой тридцать шесть человек — всех, кто отважился ехать на встречу стягу чёрного двуглавого орла — флагу Рейха.

Поодаль от всех, прямиком на дороге стоят два человека и смотрят далеко вперёд. Первый — в чёрном одеянии похожим на балахон, утянутый старым кожаным пояском. Его одежда вся в заплатках и швах, грязная, будто рясу не мыли год и не по форме. Черноволосый мужчина в тёмном куске ткани похож не на священника, а на человека в большом мешке, который каждый шаг волочится за ним по земле. Второй — высокий парень атлетического телосложения, облачённый в одежды более эстетического образа. Его ноги утягивают драные штаны из кожи, где места дыр закрываются окровавленными бинтами или повязками, и их единственная цель не прикрыть безобразия одежды, а скрыть страшные раны и удерживать капиллярный кровоток. Практически под самые колени штаны хоронятся под высокие кожаные сапоги на шнурках. Они, в отличие от штанин исполнили свою задачу первоклассно — ни одного пореза или дыры не было получено, пока боль и немое бешенство как клубок раскатывали Маритона по городу Тиз-141. На них даже нет слоя грязи, ни единой пылинки, ибо обладатель сапог может наплевать на собственную жизнь и здоровье, но чистота обуви вбита воинским уставом на уровень подсознания. И парень начистил их перед самым отъездом старой дырявой тряпкой, ибо в трущобах «просветлённого» государства тяжело достать чистую и хорошую ткань, не говоря о креме для обуви.

— И что мы будем делать дальше?

Тяжёлое и грубое звучание голоса Маритона может привлечь внимание кого угодно, но не Флорентина. Служитель Бога уставил взгляд вперёд и внимательно рассматривает дорогу и к чему она ведёт, изучая каждый возможный вариант действий.

— Ты меня слышишь?

— Да, — даёт сухой ответ Флорентин. — Просто задумался.

— О чём?

— О воле божьей и куда она нас приведёт.

— Пока она нас привела в тупик, — чугунно вымолвил Маритон и уставил взгляд живого глаза вперёд.

Дорога из раздолбанного асфальта, по которому трудно даже идти, а езда — вообще самое настоящее испытание, идёт ещё несколько километров по прямой, до тех пор, пока не упирается в высокую, пятидесятиметровую стену, отстроенную из железа и бетона, усиленную массивными рёбрами и охраняемую турелями на пару с тысячами воинов и дронов, готовых стать первой линией обороны в грядущем вихре войны.

Огромная стена, выставленная по периметру всей границы, являет чудо оборонной инженерии, которой при агрессии на Информакратию должно оградить власть и програманн от вторжения сил иностранных держав. И теперь, когда Южно-Апенниннский Ковенант взбунтовался против сложившегося порядка вещей, эта стена будет востребована как никогда раньше.

— Мы проехали пост у реки полтора часа назад. — Проговаривает Антинори, враждебно посматривая на исполинское сооружение. — Что-то тут не так.

— Что именно?

— Через девяносто километров от старого разрушенного речного поста где-то должна быть лазейка, ведущая прочь из Информакратии. Но впереди я вижу только… преграду.

Маритон ухмыльнулся.

— В таких случаях военные и высылают для встречи тактические группы. Но Рейх, похоже, нас кинул. Как вообще вы с ними связались? Как-то вы же узнали про него и про будущую войну, и как пал Римский Престол?

Священник молчит, продолжая рассматривать непреодолимый барьер. Маритон заметил, что прежде, чем дать ответ, Флорентин часто берёт паузу, будто-бы отчасти не слышит вопросы или его разум наполнен иными размышлениями.

— Так может, скажите?

— А? Что? — вышел из размышлений Флорентин. — Откуда узнали? С нами связался агент его святейшества, иначе говоря — слуга благого Канцлера. Он нам и поведал о грядущих изменениях. Рассказал, как пал Рим перед милостью нового императора и что очередь за Информакратией. И поведал, как выйти из этого проклятого края до того, как тут всё вспыхнет.

Маритон коснулся подбородка и почесал его, перейдя к следующему вопросу:

— И что ты будешь делать?

— Не знаю, — доносится ответ, исполненный бессилием. — Остаётся уповать только на Бога и его милость. — И обратив взгляд серых глаз на стоянку, чуть жалобно, с толикой заботы продолжил, устремив ладонь на три десятка человек, раскинувших лагерь прямиком на «жёлтой химинке». — Ты только посмотри на этих людей. Они столько испытали, столько прошли, что раскормленный народ древности, тот из эпохи благоденствия, вряд ли бы перенёс на своей шкуре. Такое количество страданий и боли, что их не описать. Нас Господь подверг стольким испытаниям — идеологические чистки, геноцид, травлю голодом и нищетой, всевозможные лишения. Маритон, — после обращения мужчина обратил лик прямиком на священника и увидел в его глазах, в его душе только печаль. — Кажется, я их подвёл. Боже, как я мог так ошибиться. Я повёл их в никуда. Мы сейчас можем только повернуть назад и вернуться к жалкому существованию, пока праведный пламень Канцлера не испепелит это место.

Маритон уставил взор на людей, разбивших бивак у автомобилей и грузовиков. Женщины и дети, мужчины и старики — все они показывают, чем является эталон нищеты. Старые выцветшие, покрытые дырками и потёртостями одежды, липкой коркой, пропитанной грязью и потом облекают кожу, усеянную язвами и гниющими ранами. Целебные настойки, сваренные из немногих трав, едва могут остановить заражение, что медленно убивает организм, отравляя его и заставляя гнить. Зубы желты, как сыр, ибо до них многие месяца не касается зубная щётка, оттого и мерзкий запах изо рта бьёт и его силы достаточно, чтобы одним сногсшибательным дыханием вывести из обморока. Немногие пользуются тряпками, смоченными водой, чтобы протереть зубы, придавая им лёгкую белизну. Щёки мужчин покрыты неряшливой и косматой бородой, скрывающей гнойные нарывы, оставленные после попыток бриться ржавыми тупыми лезвиями, и целые колонии всяких мерзких тварей, прививающих к постоянному почёсыванию. Худые истощённые детишки, похожие на скелеты, одетые в непонятные куски ткани, с трудом передвигаются по земле, не говоря об обычной, присущей для всех детей, подвижной игре.

— Когда я жил за «Кругом Интеллекта», даже не представлял, что такое может произойти. Что люди за стенами так убого живут. Я видел нищету, но до такой степени. — Мрачно твердит бывший Аккамулярий, сложив руки на груди, и через каждое слово прорывается ненависть. — Долгое время я служил тем, кого ненавидел. Я столько времени исполнял приказы системы, которую не могут терпеть. Много раз мне приходилось выезжать в зоны нищеты, но такого я никогда не видел.

— Никто из слуг Информакратии не знает о том, что есть «Круг Обречения», — стал скорбеть Флорентин. — В него скидывают все ненужные элементы, которые попадают под богопротивные репрессии. Ты не представляешь, то ещё лет пять назад в приходе насчитывалось до тысячи человек. — А теперь, — и взяв пару секунд, чтобы утереть горячие слёзы на щеках, священник продолжает. — Их осталось три десятка.

— А те, кто отказывался ехать?

— Кто-то не из моего прихода. В принципе, поэтому и отказались. А остальные… сами решились, иль им надоела эта жизнь… не знаю.

Впервые, за последние три дня, Маритон чувствует скорбь не только за потерю Анны. Да, утерю любимой девушки, испарившейся в орудийном залпе, он переживает тяжело и разум до сих пор затянут багровым туманом, но в этот раз он видит, что боль способна терзать не только его. Флорентин утирает слёзы скорби и печали, вспыхнувших от осознания, что двигаться дальше некуда. Покуда бивак несчастных беженцев закрывают парочка сухих деревьев, холмов и «жёлтая химинка», разросшаяся до полутра и двух метров в высоту и представленная грандиозным полем, разведывательные системы стражей вала не увидят людей, решивших убежать из этой тюрьмы. Да и десятки километров отдалённости так же играют роль отменного средства сокрытия, ибо на таком расстоянии их вряд ли кто заметит. И это, хоть немного, утешает.

Маритон смотрит на своего нового священника и видит человека, которому небезразлична судьба тех, кто ему доверился. Он не похож на трущобных религиозных фанатиков, которых на просторах Информакратии разбросано неимоверное множество. Мужчина чувствует, что его горе отступает назад, перед горем другого человека, давая понимать, что чувство потери дано не только ему одному, оттого и некое ощущение пристыженности готово упасть на Маритона. Ведь последние два дня он только и пытался привлечь внимание к себе своим безмолвием и замкнутостью, строя из себя таинственную личность, получившую страшный душевный шрам. Привлечение внимания к собственной боли едва затуманило рассудок, заставляя думать, что всем остальным чуждо ощущение сострадания и душевных потрясений.

Маритон поднимает металлическую руку, и тонкие железные пальцы аккуратно обхватывает плеча священника, и Маритон обращает к нему речь:

— Ничего, мы справимся. Если твой Бог привёл нас сюда, значит не зря… не зря. Давай пока просто отдохнём. Дорога была тяжёлая и людям нужен отдых. А там и придумаем, что делать дальше.

— Хорошая идея. — С натужной улыбкой соглашается Флорентин.

Два парня сходят с разбитой дороги. Маритон окидывает взглядом стоянку, пока идёт к своему месту. Серые грузовики и такие же бесцветные, точнее — лишившиеся покраски; легковые машины стоят у дороги, направив капоты в широкое поле и уставив багажники и кузова на дорогу. В лагере мало кто бодрствует, говоря иначе — люди в основном отдаются сну на лежанках, похожих на помойные тряпки, вываленные в отходах и сшитых в одну большую кучу ткани, которая только может смягчить пребывание в лежачем положении. Кто-то предпочёл разложиться на жёстких и неудобных полах в кузовах грузовиков, не касаясь своим жалким имуществом смердящей и гниющей земли.

— Падре! — радостный возглас молодого паренька раздался на весь бивак. — Наконец-то!

Пока двое мужчин миновали фонари машин, им на встречу кидается паренёк в сером стихаре, противно шуршащем об пожухшую траву, по виду, ещё юноша. Худой и светловолосый, с филигранно оточенными чертами лица и голубыми, выразительными глазами, больше похожими на два сиятельных сапфира, взирающими в душу. В глаза молодого юноши трудно смотреть, они настолько душевны и исполнены странной печали, что душа начинает болеть и плакать, если долго смотреть в сиятельные очи.

— Тише, Гильермо, — поднимает руку Флорентин и по-отечески берётся за плечо юноши. — Спящих братьев и сестёр разбудишь. Пусть отдыхают. Нам ещё многое придётся пережить, нужно набраться им сил.

— Да, падре, — практически шёпотом выговаривает парень, шевеля сухими полуживыми устами. — Пойдёмте, мы вас заждались.

«Интересный парень» — пронеслось в мыслях Маритона. Мужчина впервые видит такой типаж людей — способных одним видом вызвать сожаление. Нищие в трущобах, больные и убогие — всё это взывало к чувству жалости в душе парня, но сожаление. Впервые за долгое, очень долгое время, Маритон ощущает, как дух содрогается от человечности. Столько лет в бесчеловечной системе, выстроенной на основах тоталитарного подчинения вбили на подсознательном уровне постулат — никого сожаления к слабым и не санкционированным государством. А теперь — колени и локти, все суставы берёт живая дрожь, а сердце сжимается от одного вида Гильермо. Это не содрогание души возлюбленного человека, дух которого бросает в жар от гормонов. Это иное. Сердце сдавливается, когда Маритон смотрит на один вид юноши. «Слишком он невинен для этого мира» — подумал бывший Аккамулярий.

— А кто меня ждёт, сын мой?

В ответ молодой человек лишь пошёл вперёд, как бы зазывая за собой двух мужчин. Маритон делает шаг вперёд и чувствует, как под подошвой его сапога хрустит мутировавшая трава. Каждый шаг это хруст, будто бы он идёт по бульвару, усеянному павшими жёлтыми листьями, которые ещё не успел убрать дворник.

— А это кто?

— Гильермо, — выдавливает сквозь ком в горле, Флорентин. — Парню было пять лет, когда он… попал к нам.

— А как он оказался у вас в приходе?

— Страшная история. — Антинори останавливается и присаживается на капот, чтобы дать юноше подальше уйти. — Я знал его родителей, как примерных христиан, приличных людей и хороших родителей.

— Родителей!? — Вскрикнул Маритон, памятуя, что в Информакратии весь институт семьи находится под строжайшим запретом, а слово «родитель» одно из самых мерзких оскорблений, за которое можно получить реальный срок. — А как такое возможно? Это же запрещено.

Флорентин чуть улыбнулся, выдавив нечто похожее на улыбку, показывающую хандру и лёгкую хитрецу:

— Разве? Ты лучше скажи это тем, кто живёт поодаль от «Круга Интеллекта», как ты его называешь. Там законы Информакратии лишь формальность, которую поддерживают кровью и жестокостью воинствующие инфо-культы и патрули Киберариев. И они это знали… его родители — обычные мужчина и женщина, которые любили друг друга и Гильермо плод этой любви. — Внезапно Флорентин переходит к более напористой риторике, отчего Маритон шелохнулся. — Пойми, даже посреди нищеты и голода они оставались людьми, любящими друг друга и своего сына. Они не сделали ничего плохого, никому, но богопротивные твари, проповедующие о власти и диктатуре интеллектуально-одарённых, решили иначе. Четырнадцать лет назад они ворвались в дом его родителей и решили доказать истинность своих дикарских поверий. На глазах жены они сначала избили мужа дубинками, отбили все органы, а потом, вкатив дозу обезболивающего, засунули в стеклянную ванную с кипятком, заставляя её наблюдать, как он варится живьём. А бедную девушку освежевали, растерзали и насалили на пику, оставив её тело посреди разрушенной площади, в глубине трущоб. В назидание остальным, кто решит завести семью.

— А Гильермо?

— Мальчика вовремя забрали сердобольные соседи, избавив от просмотра казни и «справедливого воздаяния», — гневается Флорентин. — Но прокормить и содержать его они не могли, поэтому привели ко мне. — Речь священника становится всё более спокойной, хоть и изобилировала нотками недовольства, но до неприязни не доходила. — С тех пор весь приход заботился о нём… весь приход.

— Как он перенёс потерю?

— Никто не говорил ему, о том, что случилось с его родителями. Но Гильермо догадывается. Он насмотрелся столько жестокости, и знает, что случается с теми, кто пытается идти против системы. Поэтому, я думаю, что он понимает, как всё произошло.

— Это… печально. — Роняет Маритон.

— Ну что ж, теперь ты понимаешь, что все мы кого-то потеряли, — поучительно произносит Антинори. — Не один ты лишился чего-то ценного. Все, все мы понесли тяжёлые утери, но не пали духом. — И приложив руку к плечу Маритона, священник произносит. — И ты постарайся не потерять себя.

— Видно трудно быть божеством в этом мире, когда твои дети творят такие зверства? — мрачно вопрошает мужчина, начиная идти дальше в бивак.

Флорентин тяжко, с холодом в серых глазах на это отвечает:

— Ты не представляешь, как трудно быть Богом в этом проклятом мире.

Двое мужчин продолжили идти, зайдя прямиком на импровизированную стоянку. Маритон скоротечно оглянулся и увидел перед собой пару лежанок, представляющих собой грязные куски ткани, сшитые меж собой. На них миро сопят люди — мужчины и женщины, своей комплекцией напоминающие выходцев из голодного края. Маритон не ужаснулся, когда его глаза увидели облик бывших програманн, но душа по-человечески заскрипела. Истощённые лица, на которых изображены все краски мучительного воздействия долгого недоедания и стресса, а конечности очень похожи на ноги и руки живого мертвеца — такие же бледные и худые. А на коже не самая приятная одежда — лохмотья из старых, поистине эпохальных одежд, которые готовы вот-вот разойтись на прогнившие нити. Большие пиджаки и объёмные штаны, приобрётшие серые оттенки из-за давней потери краски. Но это одни из самых лучших одеяний, которое может позволить себе трущобный житель, ибо подавляющее большинство, как подметил Маритон, ходит в неописуемых кусках и обрывках полотнищ ткани, которой только придали такую форму, чтобы она могла лечь на тело и укрыть его от стихий.

Но есть те, кто не спит, а готов и дальше бодрствовать. Помимо Гильермо, Флорентина и Маритона это двое мужчин сурового вида — длинные и широкие чёрные густые бороды на широких лицах, покрытых сетью царапин и ссадин, необычайно широкие тела, укутанные в старые обношенные церковные балахоны, утянутые толстой нитью. Среди двух бугаев, расположился неприметный Гильермо, и на фоне их он неимоверно мал и беззащитен. Сильное удивление постигло Маритона, когда он увидел двоих внушительных парней, чья комплекция сильно отличается от щуплого и хилого телосложения остальных людей. И от того сильного удивления Маритон встал, как вкопанный, не в силах продолжить ход, когда Антинори уже начинал садиться в полукруг вместе со всеми.

— Чего застыл, — один из них заговорил тихим, но уверенным и властным голосом, а его язык тяжёл и обрывист. — Али нас испугался?

— Нет, брат, — внезапно заговорил другой. — Я по глазам вижу, что он диву дался, завидев нас.

— Да как так, Герасим, — обращается парень к чуть менее широкому мужику, с тёмными глазами. — Как так-то он нас не заприметил, когда мы готовились к отбытию. Я-то вот только один раз его зрел.

Для уха удивлённого мужчины их слова довольно грубы и не так мелодичны, как Общий Итилийский Язык, на котором говорят все страны бывшей Италии. Их наречие и тип разговора малость не понятны человеку, прожившему на территории Апеннин и привыкшему к более приятному произношению таких изысканных и древних языков.

— Маритон, что ты встал? — сухо вопрошает Флорентин и переходит к такому же пояснению. — Ты их уже видел, давно конечно. Это моя охрана и вы встречались, когда мы тебя нашли в тех руинах и принесли в приход.

— Просто в прошлый раз у них оружие было. — Отшутился парень.

Но не в шутку рука одного из широких мужчин опускается под сильно приятую траву и достаёт оттуда длинный ствол. Оттенок этого старого, очень старого, оружия смахивает на оранжевый цвет, отчего мужчина понимает — большая часть сделана из древесины, а затвор присущ только вооружению с пороховым принципом использования.

— Что ты диву-то дался? — усмехается Герасим. — Это мосинка.

— Что это? — подойдя и садясь на землю, спросил бывший Аккамулярий.

Другой, более внушительный боец и с глазами цвета янтаря, чуть посмеялся, но как-то сдержанно и аккуратно, чтобы не разбудить спящих и перешёл к ответу, едва зашевелив живыми не сухими губами:

— Это настоящая легенда былой поры, — с гордостью заявляет мужик и потрепал её, как знатный трофей. — Винтовка Мосина — оружие, которому нету сносу, и не будет.

— Ерементий, — заговорил Флорентин. — Не наводи, пожалуйста, столько пафоса на это оружие. У нас больше не было ничего, кроме этого.

— Так на то и была воля Божья. — С холодной улыбкой говорит Герасим. — Коли только оно и оставалось, и иного орудия не сыскивалось, значит, сам Всевышний благословил нас на использование сие легенды из легенд.

Пока двое широкоплечих воителя спорят со священником, Маритон старается поудобнее устроится на «жёлтой химинке». Трава эта упругая и неприятная, словно затвердевший камыш или тростник и всегда она пытается выпрямиться, сколько её не заламывай. И как только мужчина смог поудобнее устроится, его окликает тяжёлый голос, обращённый в вопрос, сказанный неотточенной итилийской речью:

— А тебя-то как величать, незнакомец?

— Меня… — задумался парень, потерев свой электронный глаз. — Я Маритон.

— А фамилия будет? — спрашивает Герасим, почёсывая бороду.

— Нет, — тяжко отвечает парень. — Только старый порядковый номер, а свою фамилию я забыл. Много времени прошло с тех пор, как я её слышал и вот уже не помню.

— Да как-то? — Возмущается наигранно Ерементий, поглаживая винтовку. — Как можно-то не упомнить какого ты роду. Странные вы, у вас даже отчества нет.

— Чего-чего.

— Отчества, говорю. Как по отцу нас можно величать. Вот я и Герасим — мы Николаевичи. А фамилия наша — Поповы.

— Подождите, — замешкался Маритон. — У вас есть, и фамилии и отчества… у вас были родители?

— Да, Маритон. И у них и у меня — все мы когда-то были родители. Только тебя и меня с нашими разделили, а их долгое время мать и отец скрывали в старой православной церкви, построенной переселенцами с востока. Маритон, все мы знаем, что потеря в старые времена и за что будем бороться. Мы помним те времена, когда семья была нормой, а не пережитком мнимой дикости. Поэтому мы знаем, за что боремся. Жалко нашего порыва не разделяет множество молодых людей в этих краях.

— Да, прав он, — поддерживает священника Герасим. — Родители наши с востока, а вырастил нас отец по стародавним канонам, которым больше тысячи лет. И рукоположил он нас на то, чтобы мы несли слово Божье.

— Так, стоп. Вы тоже священники?

— Да, только друг наш — Флорентин из католиков, а мы православные. Трудно в это тяжкое время без Бога ходить.

«Ох, что-то вас много на квадратный метр» — подумал Маритон, не пожелав, произнести это вслух. Он впервые видит такое большое количество людей, не религиозных фанатиков, а просто мирных почитателей веры, которые не прочь и взяться за оружие, если придёт угроза. Внезапно из внутренних размышлений Маритона вырывает голос Антинори:

— Хорошо. Раз у тебя нет фамилии, мы её заменим названием города, из которого ты родом. Ты же из Тиз?

— Нет, — с тёплой улыбкой отвечает Маритон, испытав теплоту от коротких и мелькающих воспоминаний о детстве, о небольших полуразрушенных домиках, о густой траве и заботе родителей в ту тёмную пору. — Я из местечка под названием Варси. Сейчас его, наверное, не существует.

— Вот и словно. Будешь Маритон из Варси.

Все кто услышал, немного посмеялись, чтобы развеять утомление, вызванное долгой и уморительной дорогой.

— Эх, холодно становится. — Подмечает Гильермо, укутавшись в стихарь, который на нём как большое серое одеяло.

— Верно, подмечено. Ветер припускает. — Подтверждает Ерементий и обращает лицо к небесам. — Если так продолжится, ночью возможен ливень с грозой.

— Жуть. Сейчас бы костёр разжечь. — Наивно заявляет Гильермо, на что реагирует Герасим:

— Не можно. Если загорится травушка, вся долина всполохнёт, словно на неё вылили керосину. Это же «жёлтая химинка», горит не хуже сухих поленьев.

«Маритон из Варси» — мужчина удивляется новому имени и ещё больше поражается от того, почему не может вспомнить фамилию. Итальянская коммуна, откуда он родом, запомнилась хорошо, а вот фамилию словно вышибли из памяти. Видимо, старое место, с тёплой уютной атмосферой отразилось в такой сложной штуке, как память, намного лучше, чем фамилия. Странно.

Неожиданно из-за деревьев доносится необычный шорох и звуки переламывания практически сухой, мертвоживой травы, и с каждой секундой он становится всё более настойчивым и чётким, и двое братьев, не выдержав, хватаются за винтовки, наставив дула прямиком на серый ствол погибшего дерева.

— Стой! Стрелять буду!

От такого шороха и возгласов народ стал повсеместно просыпаться и завидев, как два охранника готовы дать выстрел повставали с лежанок и устрашившись того, что может произойти, стали пятиться к автомобилям.

— Подождите, добрые господа… подождите, — доносится голос из-за высокой стены травы и оттуда выходит высокий и стройный мужчина с полностью выбритым лицом и приятной внешностью. От него бьёт опьяняющий аромат неведомых духов. Чёрный кожаный жакет аккуратно ложится на худое тело, а высокий сапог подминает тканевые чёрного цвета брюки. Черты лица весьма смазливы, но в тоже время обладают некоторой толикой очарования, а чёрный зализанный волос и карие глаза только усиливают образ эпохального столичного денди.

— Ещё шаг — и во лбу скворечник! — Предупреждает Герасим.

Незнакомец решается ответить как-то по-змеиному, хитро, делая голос более томным, предавая ему оттенок хитрости и лукавства:

— Подождите, не стреляйте. Я к вам с предложением, — каверзно посматривает глазками мужчина, демонстративно подняв руки вверх. — Вы же хотите выбраться отсюда? Ведь хотите? Вы сюда и пришли за этим. И вот, я могу вам помочь.

— Назови себя. — Вперёд выходит Флорентин, не приказывая опустить оружие, а становясь посреди двух стволов.

— Я Верилий. Человек, пришедший с другой стороны, и знающий, как пройти за стену.

— И как ты нас проведёшь?

— Тут недалеко есть проход, тоннель из эпохи Великого Кризиса, и именно он ведёт на ту сторону. Я тут, чтобы помочь тем страждущим, которые желают покинуть этот край. — Улыбнулся Верилий. — Вы же хотите покинуть Информакратию, так сказать, выйти из системы?

Маритон хватается металлической рукой за плечо Флорентина и оттягивает священника назад, за спины двух мужиков.

— Что будем делать? Это наш шанс.

— А если это ловушка? — парирует Антинори. — Или воля Божья? Я не знаю. Всё получилось так неожиданно, как будто заплонировано.

— Словно мы отыгрываем спектакль.

— Именно, мой друг… именно, — и окинув взглядом лицо нищих и бедных беженцев, которые только что проснулись от громкого крика, передёргивая затворов и угроз, священник тяжко молвит. — Ты посмотри на людей, Маритон. Они хотят спасения и чтобы ад, в котором столько времени отжито, закончился. Их души устали, как и тела, они хотят обычной мирной жизни и быть людьми. Я не могу их подвести, не сейчас.

— Тогда поиграем. Я не театрал, но получиться должно.

Маритон выходит на передний план, как заправский актёр и обращает речь прямиком к Верилию:

— Послушайте, а зачем вам нам помогать? Разве вы не должны нежиться на той стороне, забыв про все тягости иной жизни?

— Я понимаю, к чему вы клоните, господин, но я вас уверяю, я тут, чтобы помочь. Позвольте, и я выведу вас из этого кошмара. — Улыбчиво твердит смазливый парень.

— А с тобой ещё есть кто-нибудь? Или ты один всё… проворачиваешь? — Вопросив, Маритон делает угрожающий шаг вперёд и опускает руку в карман широких штанин.

— Я, добрый господин, один. Я один исполняю благую миссию по спасению людей. А что?

— Я не верю тебе, сволочь. — Еле слышимо проговаривает мужчина и пристаёт к действу:

Маритон из Варси достаёт грубый самодельный нож — древко, в которое вбит кусок металла, обтянутое изолентой и замахивается им, как будто собирается с размаху перерезать горло мужчине, но колыхание травы по правому боку меняет планы и парень направляет руку туда и со всей силы метает нож в стену жёлтой муравы.

Ответом оттуда становится выстрел и сгусток плазмы, прожигая траву и пролетая в сантиметрах от уха Маритона.

— Идиот! — кричит Верилий и тянется за пазуху, крича во весь голос. — Повяжите их! Скорее!

Из высокой травы поднимается четыре высокие фигуры, облачённые в алые стихари и широкие капюшоны, и пускаются в бой. Их кибернетические руки и ноги дают преимущество, а органы чувств, доведённые электроникой до совершенства, позволяют моментально оценивать ситуацию во всех красках и просчитывать действия.

— Что происходит! — кричат люди в биваке, пытаясь забраться в машины, разводя панику. — Спасайтесь!

— Киберарии!

Маритон пинает Верилия со всех сил в грудь, и ощущает, как тяжёлая подошва сапога приятно мнёт рёбра и заставляет противника упасть, отлетев к дереву. Тем временем, кибернетически совершенные войны, разделившие плоть своих тел с машиной, вступают в бой.

Гильермо от страха попятился назад. Юношей овладела паника, но вовремя подоспевший Флорентин обхватывает его, заключая в отческих объятиях. Священник рад присоединится к битве, но в него буквально вцепился перепуганный Гильермо, приковав к себе.

Герасим делает выстрел практически в упор, но Киберарий игриво подставляет защищённую часть тела и пуля со звоном отлетает в сторону. Один взмах шоковой дубинки и мужчина должен валяться на земле от разряда, но могучий воин умело уходит от удара и сам бьёт полумеханическую тварь прикладом оружия. Сила была такова, что часть лица бойца Макшины сминается и металл на ней стонет, не выдержав напора. Ещё удар и корпус на груди так деформируется, что Киберарий не способен стоять и падает на землю, сжимаясь до позы эмбриона. Но исподтишка нанесённый в шею укол шоковой дубиной, на конце которой стоит электрошокер, парализует Герасима и мужчина рухнулся на хрустящую траву, подёргиваясь и хрустя ею.

Ерементий же ещё стоит, вынося атаку за атакой. Два Киберария пытаются его опрокинуть, но воин умело отступает, не давая коснуться себя. И вот он подмечает момент, хватается цепкими пальцами за лицевую пластину врага, сминает её и давит со всех сил. Секунда и жёлтый травянистый ковёр под ногами орошается голубоватой жидкостью и кровью, а тварь, лишившись лица, как мёртвая падает на землю.

Маритон подбегает к Верилию с явным желаем прибить слугу Информакратии, но тот выворачивается и бьёт по ногам подошвой сапога. Парень из Варси рухнул, не устоял и глава операции к нему подбегает. Маритон подрывается вперёд, но тут же остановлен ударом плашмя. Дубиной его пригрели прямиком по груди, заставив вновь оказаться на земле и видит, как Ерементий парализованный валяется.

— Ты сволочь, парень. — Злится Верилий, исказив смазливое личико в гримасе неприязни. — Я бы вас отвёл, пристрелил, а людей забрал, как заслуженный трофей.

— Кто ты, скотина? — Вопрос доносится с кряхтением, выдаваемый под тяжестью ноги Киберария.

— Ну, теперь можно сказать. Я охотник на беглецов, уполномоченный Прото-Апостолитетом по Рабскому Труду выслеживать всякую шваль и отправлять её на лоботомию, а затем кидать вас в производства.

— Дрянь.

— Молчи, лучше. Ох, тут такое житное местечко. За месячный цикл уже третья партия. А вы, как бараны всё прёте и прёте. Ничего, мы только рады. — И доставая из-за пазухи плазменный пистолет, прежде чем пристрелить Маритона видит, как без лица поднимается один из Киберариев и беспомощно ходит по лагерю. — Вы бессердечные твари, — язвительно высказывает Верилий. — АУ-1761 был таким хорошим работником…

Мужчина направляет дуло белоснежного оружия на союзника и воздух наполнился ароматами гари, а пространство разрывает два шумных хлопка и Киберарий падает с прожжёнными дырами в корпусе, получив бесславную кончину.

— А теперь ты!

Маритон видит, как дуло направилось ему прямиком в лицо и Верилий смакует каждый момент, медленно нажимая на спусковой крючок. Мужчина рвётся изо всех сил и плазма ударяет рядом с лицом, и капельки синего цвета, маленькие, даже совсем крохотные, попадают на ухо и щёку. Больно, жжётся, но это не повод останавливаться и Маритон вырывается из-под сильной ноги твари. Парень ясно знает, что ему не справится против боеспособных Киберариев и тем более Верилия, но всё же…

— Молодец, ты только продлеваешь свою жалкую жизнь перед лицом неизбежной смерти!

Глухой выстрел из-за дерева привнёс нечто новое в свистопляску и спустя пару секунд головы лишается Киберарий. Металл, кость, плоть и кровь разлетаются салютом в яркой вспышке и багряно-металлическое тело ничком пало. Ещё выстрел и второй Киберарий подаётся вперёд не способный устоять на месте от дикой силы, потянувшей его вперёд. На жёлтом полотнище под ногами перед головой полумеханического воина оказываются части его груди — металл и кость, оросив голубой жидкость траву.

— Что… что это? — Дрожит Верилий и выставляет вперёд пистолет, чтобы пристрелить Маритона, но спустя мгновение от кисти парня остаётся лишь кровавое напоминание и пустое место.

На поле боя являются новые бойцы — высокие, в серых шинелях, с карабинами наперевес — воины вынырнули из травы, словно явились прямиком из подпространства, хрустя начищенными сапогами по природному ковру. Выставив орудия впереди себя, они образуют защитный периметр, и один из бойцов ударом приклада выбивает из сознания Верилия.

— Кто тут главный? — Резко и чётко вопрошает один из бойцов, старый, седоволосый, но осмотрев место, почуяв страх и смятение, решил переспросить. — С кем тут можно говорить?

— Со мной. — Подаётся вперёд Маритон.

— Вы беженцы?

— Да, а вы?

Старик, чья добрая половина лица скрыта под фуражкой, горделиво отвечает:

— Я, сынок, представитель Империи, воин Рейха и солдат полка «Коготь Орла». Я Хакон, командир засадной роты. Мы узнали, что на территорию Информакратии есть проход и решили это проверить и как видно, не ошиблись. — И выдержав паузу, боец Рейха махнул рукой. — Беженцы, — небрежно выговорил Хакон, — ладно, сегодня вам свезло. Пойдёмте, мы отведём вас в новый дом. Похоже, вы долго бежали… из дома…

Глава двенадцатая. Объятия Империи

Спустя три дня. Город Этронто. Около часа дня

Власть Рейха крепко установилась в регионе, приграничном государству, где по замыслу инфо-философов должны править самые умные и просвещённые. Информакратия медленно, но верно бралась в окружение со всех сторон. Торговая Республика, Римский Престол, Северная Коммуна Этронто — все они пали под натиском со стороны другого государства, разраставшегося со страшной силой. Южно-Апеннинский Ковенант, бывший некогда конфедерацией вольных городков, становится империей, поглощая всё больше государств и независимых постгосударственных общин либерально-постапокалиптического толка.

Коммуна Этронто, оплот всех коммунистов бывшей Италии пал совсем недавно, под натиском войск Императора, которые сначала заняли южную часть города и владений, вобрав в себя монархическую власть юга. И сейчас полководцы, и лидеры двух сторон понимают, что скоро придёт очередь Аурэлянской Информакратии, а поэтому приготовления ведут все. С одной стороны высокотехнологичное войско, закалённое в кузнях прогресса, а с другой армия фундаменталистов, прошедшая сквозь горнила кровавых битв. Все предвидят, что это будет кровопролитная война, где не одна тысяча воинов сложит головы.

Что касается обычных граждан — они просто рады выйти из безумного кризиса и ещё больше ликуют от того, что можно быть людьми, а не крысами под сапогом безжалостных владык или ещё хуже — шестерёнкой в сумасшедшем механизме, воздвигающим в абсолют немыслимые идеи интеллектуального фашизма.

Много кто из беженцев, рвущихся от кошмаров прошлой жизни, бегут именно в Рейх, но мало кто понимает, что Канцлер сам приведёт к ним в старые дома несметные полки воинов, облачённых в серые шинели.

Много квартир и домов Этронто раздаётся для жилья беженцам, которые после принесения «Сердечной Клятвы» становятся гражданами растущего Рейха. И спустя какое-то время из беженцев люди превращаются в полноценных членов имперского общества, что готовы с усердием трудиться и биться на благо новой родины, которая дала им спокойную мирную жизнь и обещающая великое будущее. Так же сталось и с теми, кто бежал из страны победившего «прогресса».

В комнате стоит приятный аромат зажжённых благовоний — палочки расставлены практически по всем углам небольшой квартирки, от них исходит приятный дым, несущий успокоение для души и тела и владелец помещения полностью погрузился в ощущение некого умиротворения. Палочки благовоний выдаются церковью, что рада принять каждого благоверного и направить его в истинное русло веры. Да и сам владелец комнаты был искренни рад встретить тёплую поддержку со стороны малознакомых людей, которые по всем правилам этики краха и разлада должны быть озлобленны и жестоки, но встречают новых сограждан с теплом и любовью.

Мужчина, идущий с севера, убегающий от судьбы в поисках мести идёт навстречу ей — именно так можно сказать о Маритоне из Варси. И этот мужчина один из тех людей, которые рады сменить власть на более здоровую и обменять програманнство на самое настоящее гражданство Империи Рейх.

Комната — всего ничего, совсем небольшая, не похожа на царские величественные палаты королей и князей древности. Это и не родовой особняк особы благородных аристократических кровей. И апартаментами просвещённого либерально-капиталистического буржуа тоже маленькую комнатку не назовёшь. Серые стены, точнее на них наклеены серые обои, украшенные блестящим растительным орнаментом, а потолок белый, как заснеженное русское поле. Небольшая блюдцевидная люстра дарит скудное освещение, но по сравнению с диодными лампами в Информакратии её свет теплый и мил сердцу, ибо таит в себе потерянную в веках домашнею романтику и уют. Всего три помещения — спальня, с одной единственной кроватью в глубине здания, гостиная, с видом на большую и широкую площадь и кухня, где таятся самые простые приборы для готовки — электроплита, чайник, сковородка да пару ложек с тарелками. Всё это больше навеивает образ квартир многовековой давности, гнетущий ностальгией из времён, стоявших перед Великим Кризисом, где люди в домашнем уюте строили судьбу, влюблялись и возводили отношения, заводили крепкие семьи — иначе говоря, люди жили настоящей жизнью, а не предавались глубокому развращению, оставляя чаяния на построение цивилизации или влачили жалкое существование под жёсткой подошвой тех, кто считает себя достойными власти над миром, называя это «справедливостью».

И тут Маритона, сидящего на исцарапанном диване из свиной кожи, посещает мысль — а как люди докризисной эпохи могли променять любовь и теплоту на эфирные и далёкие, как тусклый свет звёзд, мечтания об утопии, которые привели всё человечество к самой грандиозной катастрофе. «Господь и все Его ангелы рыдали, наверное, когда смотрели вниз и видели, как человек отталкивает право на счастье, обменивая его на лживую и тоталитарную свободу или дьявольскую диктатуру идеологии, которая, по мнению идейных дурачков, должна была привести мир к новому ренессансу. Но вся цивилизация человечества рухнула под весом памятника собственного величия, построенного из гордыни человека и его самомнения» — обдумал Маритон и почувствовал, как в сердце что-то кольнуло. Хозяин комнаты прикладывает руку к груди и понимает, что скорбит по потерянному миру, чьё отражение нашлось в этой маленькой и невзрачной, но уютной комнатушке.

— Ох, Анна, — выдохнул Маритон. — Если бы только была здесь. — И быстро перекладывает руку уже к щекам, утирая даже не слезу, а водянистый намёк на неё.

Острая жажда мести, стоявшая первые дни с начала побега из государства-тюрьмы перешла сначала в жуткую скорбь, а теперь скорее это тянущееся сожаление по былым временам и чувствам. Маритон часто вспоминает Анну и её прекрасный лик, лёгкий характер и те часы, и годы, приведённые вместе. Парень практически смирился с потерей, но ощущение недостаточности, будто кусок души вырвали и бросили в грязь. Но речи Флорентина и гаснущая злоба взяли верх и убедили Маритона оставить путь мести, однако тут же мужчина подумал, что не может дальше позволять существовать Информакратии. Столько смертей и поломанных судеб на счету Апостолов безумной системы, что можно сказать одно — эта страна подписала себе смертный приговор, который осуществит Канцлер и его палачи.

Но время ещё не пробило, поэтому Маритон коротает время в маленькой комнатке, посматривая телевизор и развлекая себя небольшими прогулками по городу, посматривая на руины мегалополиса, который ещё несколько столетий назад являлся жемчужиной Италии, а потом и того куска, который остался от неё. Прошение, поданное в Армию Рейха, а именно полка «Коготь Орла» и вспомогательных частей «Серых Знамён», пропало и теперь Маритону придётся снова идти и подавать бумаги. Припомнив момент, мужчина чуть улыбнулся, из-за некой комичности ситуации, но ощущение лишения части души, и гнетущее горе от потери не даёт радоваться жизни в полную силу.

В гостиной практически ничего нет — только под босыми ногами стелется тёплый махровый бардовый ковёр на линолеуме цвета свежеспиленного дуба, похожий чем-то на тот, который был в Тиз-141 и так же лежал на полу, являя собой щедрость того правительства, ибо махровый коврик в той квартире не более чем подарок за верную службу. А это махровое переплетение нитей и красок символ свободной жизни, лишённой прямого управления всеми аспектами жизни, как программами в компьютере.

Маритон чуть улыбнулся, что стало выражением радости за сообразительность и злорадства. Мужчина понял, что Информакратию верховная власть пыталась построить всю систему по образу и подобию компьютерной, или околокомпьютерной структуры управления и организации общества. Только выйдя за систему, перешагнув её порог можно увидеть всю сущность Информакратии и её проклятое влияние на умы.

«Ох, слишком много политики и философии» — скоротечно мелькнуло в голове и мыслях парня. Расположившись на стареньком кожаном диване цвета персика, и уставившись в плоский и широкий экран выключенного телевизоре Маритон только наблюдает своё отражение, словно в зеркале.

Слышится глухой хлопок — Маритон двумя руками бахнул по дивану, приложившись ладонями по мягкой поверхности дивана, и подрывается с места. Осмотрев комнату, потрепав разросшийся волос, мужчина, решается выйти на балкон и вдохнуть свежего воздуха.

Пройдя буквально два метра, рука цепляется за пожелтевший пластик, из которого вылита ручка, поворачивает её и отворяет дверь. В лицо тут же ударяет поток освежающих воздушных масс. Так как все окна в квартире закрыты и внутри помещения стоит лёгкая духота, воздух, свежий и уличный, подействовал, как освежающая струя, ворожащая тело и дух, а сама комнатка стала полниться потоками уличной прохлады. Простояв пару секунд и чувствуя холод, по которому истосковалась душа и ветряные порывы, трепещущие волос и лёгкой чёрное пальто, одетое поверх серой кофты и тёмно-синих джинсов, мужчина делает шаг вперёд, чтобы насладиться видом из окна.

«Не опоздаю?» — с мыслью глядит Маритон на наручные часы и вспоминает, что хотел пораньше выйти и даже поэтому надел пальто, но желание насладиться видом на широкую площадь пересилило пунктуальность. Почувствовав под ногами холодный и жёсткий бетон и увидев, что всюду вокруг представляет бал из нескольких оттенков серого цвета, которым пользуются строители Рейха, парень выходит на балкон и устремляет взгляд прямиком на Площадь Единства.

Восхищение и трепет подкрались к душе Маритона, когда он в десятый раз обращает взгляд живого ока и механического глаза на произведение архитектурного великолепия, воздвигнутого человеком в период заката торжества цивилизации. Окружённая со всех сторон различными высокими постройками и ровными рядами зданий, площадь имеет четыре ровных дороги, ведущих к сей славному результату творчества строителей и архитекторов. Глаз не может вместить всё совершенство искусства возведения памятных мест и огромные исполина-площади внушает только уважение к зодчим древности, ибо размеры её необъятны. Двести гектаров каменной брусчатки, гранита и мрамора, переплётшихся в великолепной симфонии градостроительства и установления зрительного доказательства монументальности и власти старой власти, существовавшей столетия назад, разместились прямиком посреди города. Своими размерами она превзошла в два раза знаменитую Площадь Свободы в Джакарте, что было преподнесено как доказательство превосходства древних Этронтцев.

Маритон с явным восторгом взирает на площадь и её памятники, зелёные насаждения и места отдыха в виде беседок из мрамора и гранита. Забавные, но строгие скульптуры показывают власть и моральные постулаты Империи, выбитые из нефрита и базальта. Изображения аскетичных монахов, строгих госслужащих, чья напряжённость отлично передаётся в холодном камне и базальте, библейских героев слава и святость которых отмечена златом и серебром и военачальников Рейха силу и величие которых решили увековечить в бронзе и меди, сменили груды разбитых камней, который были тот в период кризиса в городе. А в середине всего над всей площадью возвышается монумент верховного правителя — Канцлера — Императора Рейха. Высеченный из простого камня он величественнее и краше всякого памятника исполненного из драгоценных металлов. В пальто и с двуглавым орлом на плече — Канцлер стал национальным символом, истинным монархом растущей Империи, увеличивая её силу и напоминая всем о том, что времена цивилизация медленно возвращается из забытья, возрождается из собственного пепла.

Одно воспоминание о том, чем ещё пару месяцев назад была Площадь Единства, вызывает у Маритона приступ жалости от её убогости и восхищение мастерством имперских архитекторов, которые вернули её красоту и монументальную славу.

Созданная в далёких годах докризисной эпохи всеобщего благоденствия площадь стала олицетворением единства всей итальянской нации. Именно на ней принесли клятвы лидеры погибающей страны сохранить единство и несмотря ни на что оставаться единой силой — Север с Югом поклялись друг-другу в вечной дружбе, в лице представителей самых важных городов — Этронто, Милана, Венеции и Флоренции с севера и Рима, Новой Мессины с южной. «Но когда появляется личный интерес, клятвы между людьми имеют свойство рассыпаться», как говорил Флорентин, повествуя о том, что стало с Этронто и всей Италией. Маритон, воспитанный отцом на постулатах чести и долга не может до сих пор осознать, как можно предать многолетний труд предков во имя мимолётной и эфемерной цели. Когда разразился страшный кризис, каждый решил пойти своей дорожкой, заставив страну рассыпаться на сепаратистский север и юг, оставшийся верным Италии и это, такой подход к решению проблемы, где в центре всего стоит личная корысть и эго, Маритон призирает больше всего, испытывая злобу к лидерам и политикам давности. «Во имя лживых и несбыточных идей, они похерили страну» — грубо отозвался в мыслях мужчина. В конце концов, когда государство стало невообразимо слабо, каждый решился творить историю и жизнь самостоятельно, бросив агонизирующую родину на растерзание волкам. Этронто объявил независимость от пресловутой и надоевшей столицы — Рима, став огромным городом-государством, да и сама столица потом заявила о суверенитете от Италии, провозгласив «Светско-теократическое правление».

— Площадь Единства, — положив локти на балкон, усмехнулся уже вслух Маритон с явным сарказмом.

И у мужчины есть историческое право на это. Когда Этронто зажил свободной, либеральной жизнью, кризис и нищета накрыли город, заставив его разделиться на две противоборствующие стороны. И словно в насмешку над спесью правителей давних времён и человеческой веру в собственное постоянство, линия разделения между Северной Коммуной Этронто и Южной Монархией — Графством, прошла по Площади Единства, разрезав её пополам и обратив в постоянное поле боя, где день ото дня в беспощадной борьбе лили кровь родственники и вчерашние соседи. Город, разделённый идеологией по «Единству», обагрился от крови собственных же горожан и из райского места превратился в кроваво-красную баню.

Бывший Аккамулярий, Маритон из Варси читал краткую историю Этронто и, смотря на высокие двадцатиэтажные и тридцатиэтажные здания, гармонично сочетающие с пятиэтажными постройками и маленькими строениями в один этаж, видит огромный труд строителей Рейха. Когда Маритон впервые увидел фотографии, того, что тут было ещё пару месяцев назад, его сердце едва не залилось кровью. Кучи мусора и горы трупов посреди руин и рек нечистот; площадь усеяна различными баррикадами и разделена демаркационной стеной, сваленной по большей части из огромной протяжённой свалки и баррикад, где еле как проглядывалось напоминание о едином бастионе, который должен был служить для разграничения. Всё вокруг, на километры вдаль, было затянуто полем руин и разрушенных зданий, как будто на город совершили налёт все бомбардировщики мира и засеяли его смертельным урожаем из бомб. Конечно, большая часть города до сих пор является отличной демонстрацией слова «кризис», но центр мегаллаполиса приведён в порядок и нормальное состояние, а его окраины со временем вольются в размеренный ритм имперской жизни. Таковы объятия Империи для практически умершего памятника человеческого величия.

Внезапный писк, издавшийся от наручных часов, разорвал идиллию раздумий и философичных помыслов, царивших на балконе подле разума Маритона. Оповещение принудило мужчину быстренько покинуть балкон и выйти в коридор.

Скоротечно натянув простые кожаные сапоги небольшой высоты берца, и предварительно прикрыв старенькую дверь балкона, Маритон дотягивается до тумбочки, выполненной из хорошего дуба, доходящей до пояса и одним движением смахивает звенящие ключи. Два латунных ключа с перезвоном оказываются в руках парня, и он покидает квартиру, отперев замок. Внушительная металлическая дверь истошно скрипнула чуть-чуть проржавевшими петлями и отворилась, пропуская жильца. Маритон обхватывается за дверь и чувствует не только холод металла, глубина чеканки отлично ощущается кожным покровом. С движением двери двинулся и выгравированный на ней двуглавый гербовый орёл, который развивается на стягах Рейха и его знак, как знак истинной правдивости нового режима, пометка, обозначающая, что власть Империи — истинна и священна.

Маритон, смотря на грозного орла, смотрящего в две стороны, догадывается, к чему приведёт такая власть и каковы её мотивы. Приложив руку к тонкой и филигранной гравировке, к оперению священного крыла, мужчина вспомнил, как стал свидетелем расправы имперских властей над коммунистами-революционерами, вышедшими на площадь. Местная полиция и войска быстро ответили на требование демонстрантов шквальным огнём и красные знамёна протестующих рухнули в алую кровь оппозиции. Красное к красному. Такая жестокость не поразила Маритона, но дала понять, что Империя не страна-сказка, с демократией и либеральными ценностями, и уважением всех тысячей человеческих прав. А с другой стороны, именно коммунисты, в вихре своей спеси опрокинули город во тьму, и их последние требование справедливо обозначилось кровью. Да и Информакратия намного хуже Рейха во всех аспектах, и представляет более жуткое зло и оплот сумасшествия. А единая Империя, единый Рейх — благо для всех.

«Хватит играть в демократию и свободы. Не к месту это, когда отечество и родина предков в опасности» — именно так говорил Канцлер и Маритон его полностью поддерживает, придерживаясь мнения, что именно ценности свободы и либеральной вседозволенности разрушили старый мир.

Отойдя от двери и спустившись на этаж вниз по аккуратной лестнице средь былых отмытых стен, Маритон открывает чугунную дверь и спешит выйти на улицу. «Никаких тебе прикладываний ладони, никакого отслеживания входа и выхода» — пробурчал внутри головы Маритон, вспоминая, как ему приходилось выходить из дома в Тиз-141, с точным сканом ладони и записью, когда вышел и в какой момент вернулся.

Вне здания, возвышающегося над головами мирных жителей на целых двадцать этажей, гуляет порывистый и жутко холодный ветер, предвещающий скорый дождь или даже ураган. Недавно высаженные кустарники трепетали зелёными лепестками на ветру, создавая приятный и давно позабытый шелест живой листвы. С теплотой в сердце на мгновение парнем овладело воспоминание о детстве, мимолётное и хрупкое. Не хватает только аромата липы с шуршанием пышных и густых зелёных крон, где посреди всего этого великолепия гуляют дивные благоухания самых простых цветов.

Оглянувшись по сторонам, посмотрев на кусты и вспомнив былые времена, мужчина увидел, как на лавочке, выкрашенной в ярко-алый цвет, восседает женщина в летах. Её одежда довольно строга — тёмная юбка, обычные женские туфли, небольшой тканевый жакет цвета беж поверх белой рубахи. Седовой, серебристый волос аккуратно, витиеватыми локонами падает на плечи, а в общих чертах доброе лицо сверкнуло взглядом тёмно-зелёных очей.

— Здравствуйте, уважаемый! — окликает она Маритона, сложив руки на груди.

— Моё почтение, синьора Изабелла, — с уважением говорит мужчина, встречая добродушную женщину. — Как вам планшет? Всё в порядке?

— Ох, хорошо работает, — чуть улыбнувшись, протараторила женщина, соблюдая старую итальянскую манеру быстрой речи. — София вам передавала большое спасибо за то, что вы его сумели починить. И она хотела бы, чтобы вы зашли к нам… на чай.

— Постараюсь, — речь мужчины медленна, по северному остра. — Времени сейчас нет.

— Думаю, вы его найдёте, — Хмуро говорит женщина, поднимаясь с лавочки и сделав пару шагов, встав на фоне дороги и площади, печально проронила. — Это всё, потому что она бывшая «служительница дома равного удовлетворения». Но ведь это была не её воля.

— Простите, я даже не знаю, кто эти девушки, — с недоумением отвечает Маритон, где непонимание термина виднеется даже в глазе, лишённом плоти. — Я ж прибыл с… не из Рейха и не из Этронто. Не понимаю. Слышал что-то похожее, на то, что вы говорите, но знать не знаю.

— Правда? — более легко заговорила Изабелла, без обвинительного тона. — Простите, я думала, вы из местных или тех, кто жил в южной части города. Вы, как-то забыли об этом упомянуть… а теперь извольте, мне нужно идти.

— Прощайте.

— Удачи вам, молодой человек.

Маритон остался один во дворе, откуда открывается прекрасный вид на широкую площадь, доказательство монументальности Империи Рейх и её могущества. Только перед зелёной изгородью высаженной рядом декоративных кустарников и газоном, идёт широкая дорога, которая берёт площадь в кольцо. Однако пустынность её несколько удивляет Маритона, а также устаревший способ использования. Подойдя чуть ближе к ней он не видит грав-линий, готовых поддерживать гравитационный транспорт. Асфальт, по которому колесят и разъезжают автомобили эпохального типа, родившиеся настолько давно, что эти времена мало кто вспоминает.

Пройдя дальше и повернув налево путь мужчины, пролегает по широкой улочке, которая утопает под эпической высотой построек. Двадцать, тридцать этажей и даже сорок — таков средний рост города, а устроение таких зданий-исполинов, серого цвета, с государственными гербами и штандартами, прямиком возле улиц во многом закрывает солнце, повергая в царство вечной прохладной тени промежутки меж построек.

«Я помню фотографии и отчёты» — твердит в уме Маритон, видя огромной различие того, что было до Империи и что стало после утверждения власти Канцлера. Руины, средь которых полыхала война, сменились на жилые постройки и красивые здания государственной и духовной власти; орды нищих и бедных стали армией рабочих, которым власть и мелкое предпринимательство платит монету, обеспечивает пищей и жильём. Всё вокруг преобразилось с тех пор, как сюда пришла Империя, что удивительно для возрождающегося региона.

Продвигаясь быстрым шагом по улице, чеканя о камень и брусчатку каблуком звонкий стук, уходящей на километр ровно вперёд, он видит, чем стал город. Если фотографии полугодовой давности и отчёты агентов рассказывали об этом месте, как об убогой дыре, забытой Богом, то сейчас это набирающий мощь экономико-политический центр, с растущим населением и довольным населением. Но у всего есть своя цена…

Маритон невольно обращает взгляд на правую сторону просторной улочке, где его привлекает глубокая и вдохновенная речь. На небольшом возвышении, представленном трибуной из дерева на каменной платформе, вымощенной мрамором, стоит высокий человек в одеждах католического священника. Чёрная дзимарра отлично выстирана, не грязна и отглажена, строгий образ священнослужителя, и солдаты возле него только подогревают интерес к происходящему. Человек тридцать мирян заворожённо слушают речи священника, воспринимая их в полном объёме.

— И будете вы теперь верны Канцлеру, как и служите Господу нашему, Иисусу Христу! — фанатично выкликает церковник.

— Верность навсегда! — почтенно повторяет толпа людей и с каждой минутой к ним всё больше подходит народу, дабы услышать истинное слово веры от представителя истинного Бога, как утверждает Католический Комитет Духовности.

— Во имя Его, мы построим новый мир, с новым порядком и опрокинем всю поганую либеральщину, выжигая её с проклятой демократией, ради грядущей праведности, стабильности и верности Богу, Канцлеру и отечеству!

В этих словах Маритон находит обратное отражение имперской власти. Допуская до управления государством Комитет, как отдельную ветвь власти, правитель желает наступления диктатуры с монархическими элементами тоталитарного типа. Всё это выливается в религиозные чистки, устранение неугодных, запрет большинства литературных произведений, воспрещение партий и политических движений, создание жёсткой бюрократической структуры — всё это становится типичным явлением для граждан Рейха.

— И запомните, как говорил один из великих духовников стародавних времён «Демократия в аду, на Небе царство»! Так будем же достойны Царства Его, уподобившись на земле правлению небесному! — окончил проповедь священник и в сопровождении солдат спешит уйти прочь с площади, скрываясь под сенью исполинских жилых домов.

Маритон, продолжая движение по широкой украшенной вьющимися на ветру серыми гербами, улице, видит в лицах некоторых людей недоумение от происходящего и даже страх, но никто, ничего власти противопоставить не способен. Огнём, словом и мечом Канцлер утверждает веру в единого Бога и отвергает все ложные посулы из времён новых тёмных веков мира. Так в Этронто были уничтожены представительства остальных религий, а все политические движения, не соответствующие курсу Рейха, были выжжены.

— Ох, и где же демократы-революционеры? — спрашивает шёпотом себя под нос мужчина, продолжая всматриваться в образы города, вспоминая рассказы соседей.

Пав в когти Рейха, Этронто стал не только преображаться, но и меняться идейно, становясь более консервативным и монохромным в идеологическом поле, отдавая предпочтение подчинению государственной власти. Сейчас на широкой улочке расставлены лавочки, насаждения зелени, красивые рощи кустов и даже цветы высаживаются по краям, дабы радовать глаз, а где-то и были вкопаны маленькие деревца. Пару месяцев назад, средь тотальной разрухи тут толпами расхаживали «революционные люди» и творили что хотят, начиная от обычного грабежа, который подавался как «изымание остатков личного имущества во имя дела революции» и заканчивая насилием и убийствами, преподносившиеся как «акт революционной коммунистической справедливости». Сейчас этого нет, ибо Канцлер при захвате севера Этронто лично отдал приказ «всех коммунистов привести к полному равенству с землёй». А вместе с красноцветными были растерзаны и все остальные идеологические движения, начиная от умеренных зелёных и заканчивая революционными либерал-демократами, которые хотели попросить из города имперские войска и установить в Этронто высшую форму народного самоуправления. Нужно ли говорить, что армия Императора отчистила город и от них.

Пройдя ещё пару метров, Маритон заворачивает резко направо и оказывается лицом к большой деревянной двери, установленной на входе в одноэтажную, но широкую пристройку перед десятиэтажным домом, на которой красуется выжженное паяльником изображение одно единственного геральдического символа — католический крест, окружённый лавровым венком на фоне распахнувшихся крыльев.

«Будьте осторожны, испивая вина, следите за моральным обликом себя и нации» — выгравировано под символом. Не поняв, что это значит, мужчина смотрит на здание и видит на серой бетонной стене прибитую белоснежную табличку, на которой чёрными цифрами написано — «129-09».

Отворив дверь и пройдя внутрь, Маритон видит томное помещение с сильно приглушённым освещением. Ароматы готовки и свежей выпечки, перемешавшись с запахами овощей и фруктов, да и вином, напоминают дорогой ресторан. Широкое, просторное и свободное пространство наполнено круглыми столиками с домоткаными скатертями, привезёнными как будто из деревенской корчмы, и деревянными стульями, с плетёной фактурой стульев, а роль освещения тут выполняют четыре окна, прикрытых шторами бардовой расцветки и пара светильников, поливающих пространство тусклым-тусклым светом.

— Маритон, сюда. — Слышится воззвания откуда-то справа.

Подойдя к источнику голоса, мужчина садится на третий свободный стул и окидывает взглядом двух других парней.

— Здравствуйте. — Протерев неживой глаз, здоровается человек из Варси.

— Приветствую. — Сказал черноволосый мужчина, с аккуратно подстриженной бородкой, и помытыми волосами; его тело укрывается чёрным костюмом, черты которого мало различимы в такой темноте.

— Ну, привет, — произнёс другой человек, на вид чуть пожилой — серый, уже седой волос убран назад, щёки украшает серебристая щетина, тёмными глазами расцветки на стыке зелёной и серой он уставился в бокал с вином, а торс под серой военной шинелью на пуговицах, и суровым, холодным голосом переходит к вопросу. — Как ты, сынок, в порядке?

— А что?

— Просто думаю, подходишь ли ты с твоим пороком к этой службе? — обхватив бокал жилистыми пальцами, седой мужчина отпил вина. — Ты же понимаешь…

— Да, — и выдержав паузу, Маритон обратил лик к другому парню. — Флорентин, ты лучше в этом разбираешься…

— Что именно? — спросил человек в чёрном с проникновенным взором глаз смотря на Маритона.

— Там… у двери… нет, на двери я видел крест и лавровый венец. Что это значит? И надпись странная.

— Это? Так это пометка Католического Комитета Духовности, что это место должно соблюдать особые моральные правила, а надпись говорит, чтобы посетители не предавались греху пьянства.

— А почему так? И что за правила?

— Такова была воля Канцлера, чтобы все заведения не во владении государства, которые дают пищу и воду, находились под особым моральным надзором и не содействовали становлению хорошего морального облика народа Рейха, — с гордостью поясняет Антинори. — А правила довольно просты — не допускать алкоголизма, не брать много денег за еду, не давать людям объедаться, не допускать шумных веселий и пустого празднества и следить за моральным обликом и пресекать всё, что не соответствует поведению, указанному в Писании.

— Как интересно, — чуть недовольно вымолвил Маритон и мысленно продолжил. — «Рейх, пытаясь уничтожить новый Вавилон, пытаясь выйти из новых тёмных веков, построит страну особого морального режима. Остаётся надеяться, что это будет не тюрьма народов».

— Похоже, тебе не нравятся эти нововведения, мальчик, — надменно заговорил вполголоса другой мужчина. — А ты знаешь, что раньше тут было?

— Нет.

— Раньше, в этом самом кафе, где сейчас разливают хорошее вино, находился «революционный коммунистический отдел предоставления удовольствия».

— Ох, а проще.

— Иначе говоря, коммуняки, тут позволяли людям упиваться копеечным метиловым спиртом в доску, и вдогонку накачивали наркотой. Когда экономика города откинулась, и он развалился на два куска, та, что по коммунистечнее решила, что если население будет довольствоваться лишь низшей похотью и желанием обдолбиться, то управлять им будет легче, как стадом скотины. Да и восстание оно не подняло бы.

— Так к чему это?

— Комитет, — ввязался в разговор Флорентин. — Вместе с Императором решили, что каждый город, входящий в Рейх будет повиноваться правилам морали, чтобы народ не стал подобен зверям. Пойми, Империя желает просветить население, избавив от потакания животным инстинктам.

— И сократить ту часть, которая не хочет этого.

— Они сами противятся. Кусают ту руку, которая решилась поднять из пепла этот чёртов мир, и восстановить его из руины, — недовольный и суровый голос седого мужчины показался Маритону не проявлением злобного характера, а результатом неспокойной жизни.

— Хакон, слишком тотально.

— Знаешь, я ещё в бытность свою обычным наёмником воевал на юге. Среди гнилых трущоб, полуразрушенных городов и утопая по колено в крови и дерьме мы сражались против кошмаров, выведенных ручными учёными гнилого богатого люда. Затем под знамёнами Империи, под командованием Джузеппе Проксима я сражался в захолустьях и видел, людей похожих на живых мертвецов. А в Риме мы познали ад. Там я попрощался со многими собратьями по оружию. Сам Первоначальный Крестоносец об этом сказал так — «Огромный город, который умирал под тяжестью собственного разложения, встретил нас жалким сопротивлением червей, которые его сжирали».

— И что же после Рима?

— А после него, когда от моей роты осталось всего ничего, я присоединился к вспомогательному отделению «Серых Знамён» при полку «Коготь Орла». Знаешь, когда мы сюда пришли, граф южной части города увидел в нас надежду и присоединился без боя. Не суть важно. К чему же я сейчас вывалил на тебя комок этих воспоминаний, спросишь ты. Я хочу, чтобы ты понял — под дланью Империи Рейх будет всё больше городов, но она несёт свет прогресса. И в составе Рейха каждый город, каждый человек должен будет соблюдать правила морали, чтобы не впасть в дикарства. Это и есть прогресс.

«Прогресса… обычно после тёмных веков идёт средневековье, а это прогрессом не пахнет» — иронизирует Маритон, не говоря этого.

— Ладно, я вас понял, единая Империя — благо для всех. Скажи Флорентин, как ты? Куда устроился на работу?

— На церковной службе при Монастыре Крестового Похода. Иначе говоря, я рядовой капеллан в войсках полка, который занял Этронто, — гордо заявил священник, сложив руки на груди.

— Не удивлён, Флорентин. Ты же входишь в Католический Комитет Духовности?

— Естественно. Под его властью все духовно-моральные структуры.

— У тебя там будет великое будущее, наверняка.

— А ты, Маритон, куда ты собираешься?

— Вот об этом я и хотел поговорить, — и, повернувшись к Хакону, блеснув взглядом неживого ока, мужчина утвердительным голосом заговорил. — Скажите, господин сержант, как обстоят мои дела?

Хакон изрядно нахмурился. Он стал что-то судорожно искать по всей шинели, перебирая её руками и залезая во все карманы, но так ничего не достав, кладёт руки на столе так, что опустошённый бокал оказывается средь них и говорит.

— Прости парень, я ничего не смог поделать.

— Вы о чём? — спросил Антинори.

— Твой друг собрался на войну с Информакратией. Я не знаю деталей, — Хакон едва пригнулся и шёпотом заговорил. — Но слышал, что начнётся она скоро и Канцлер собирается задействовать все возможные ресурсы.

— И как, Хакон, почему не получилось?

— Проклятье, я забыл постановление. Теперь всё делается официально, и использование связей пресекается «надзорной военной службой». Иначе говоря, тебе нужно становиться на учёт и проходить полноценное обследование, чтобы попасть в хорошие войска. В обычную пехоту тебе не нужно… поверь, не нужно.

— И что же мне делать?

— Идти в департамент по набору граждан на военную службу полка «Коготь Орла» и проходить все круги медико-бюрократического ада, — холодно пояснил Хакон.

— Зараза, — расстроенно бросил Маритон, опечалившись, ибо его желание, принести возмездие Информакратии висит на волоске.

Увидев печаль знакомого, с которым пришлось пройти через многое, Антинори смилосердился:

— Маритон, при Комитете формируется особое подразделение. Верховный Отец и Канцлер его решили назвать Корпус Веры. Он набирает двадцать тысяч самых сильных и духовно устойчивых людей, дабы они смогли нести волю Господа, быть миссионерами там, где не можем мы и выжигать всякую ересь, противную Ему и посланнику Его на земле, — в этот момент лик Флорентина чуть исказился от лёгкой неприязни, но игра тусклого томного света скрыла эмоцию. — Если ты так хочешь отомстить, утолить жажду мести, хоть я это не одобряю, ты можешь подать документы туда. Сможешь пройти по упрощённому обследованию.

— Хорошо, спасибо, — Чуть тяжело изрёк Маритон, поднялся со стула и прежде чем покинуть заведение, вопросил. — Хакон, а кто они были… служительницы дома равного удовлетворения?

— Это? — негодующи, переспросил Хакон. — Откуда ты о них узнал?

— На улице услышал. Говори уже.

— Я читал об этом в отчётах и книгах. Самых красивых девушек, когда возраст пробил шестнадцать лет, выбирали, чтобы они ублажали… похоть коммунистических вождей Этронто. Жёны и мужья были признаны общими, а лидеры коммуняк желали пользоваться только самым красивым м здоровым «товаром». — Спустя трёхсекундную паузу, Хакон перешёл на политику. — Теперь ты понимаешь, что попасть в лоно Империи, намного лучше, чем оставаться в безумном потакании разнузданности и сумасшествию вообще?

— Возможно.

— Нет, сынок, — улыбнулся худыми иссушенными обагрёнными вином губами пожилой мужчина. — Ты понимаешь это так же чётко, как ясный день. Думаю, ты пока просто не можешь принять некоторых реалий, но подожди, ласковая рука Империи Рейх изменит до конца твоё мнение… она всех меняет.

Глава тринадцатая. По воле секты — во имя сделки

Этронто. Вечер

Дуновения ветра, которые днём представляли собой напор порывистого ветра, сейчас стали чем-то лёгким и ласковым, милующий нежными ветряными прикосновениями несчастный и многое переживший город, как будто бы успокаивая его и готовя к мирному сну.

С востока наступает фронт ночи, забирающий всё больше небесного пространства, поглощая его тьмой наступающих сумерек, и вся небесная твердь выкрасилась в палитру холодных и огненных цветов. Так запад являет собой грандиознейшее сочетание яркого оранжевого и тусклого золистого свечения с того места, где солнечный диск уходит за тонкую грань горизонта, затемняя высотки. После идёт гнетущая дух багровая пелена, тёмного кровавого цвета, зловещей рукой зависшая над Этронто, и всё алое небо больше напоминает злое предсказания, возвещающее человечеству, что вот-вот раскроются врата ада и мир захлебнётся кровью. И на востоке небесная твердь утопает в холодных расцветках космоса, которые являются в виде странного тёмно-фиолетового цвета, словно всё ближнее космическое пространство рухнуло в параллельный мир и смотрит на Этронто глазами тысячи невинных душ убиенных безумствами и зверствами сторон старой войны.

Слишком поэтичное описание того, что повисло над головой в ожидании чуда на Земле или смерти её, а долгое, практически бесконечное ожидание растянулось на многие миллионы лет, но именно так его видит мужчина, запрокинувший голову наверх, в попытках разглядеть замысел бытия. Глаза, наполненные жадностью к познанию сущности жизни и полыхающие жаждой разгадать, в чём смысл существования человечества видят в закате странную закономерность — уходящий золотой век человека, совершенство и блеск этого вида выражен в эпицентре закатного сияния, сменяется кровопролитием и жестокой бойней, когда род людской, ведомый алчностью и безумием ослеплённый и в поднебесье прошёл против себя, выступив предметом вечного спора Бога с Дьяволом, света с тьмой; и вот момент истории, когда всё прошло, битвы сошли на нет, но былое величие утрачено в сумасшествии войн и кризисов, поставившие людей на грань вымирания, и тёмные времена, эпоха нового дикарства и варварства, воцарившихся на руинах цивилизации близиться, и угрожает миру.

«Как всё символично» — мимолётом пронеслось в уме мужчины, уставшим живой и механический глаз на небесное полотно, найдя в нём всю историю человека, начиная от рассветной зари, когда первые цивилизации выбрались из тьмы дикарства и заканчивая её закатом, наступившим в час падения людей в состояния новых дикарей.

«Но после долгой ночи наступает рассвет» — появилась новая мысль в уставшем разуме парня и, оторвав взгляд от неба, он направил его вниз, уставившись на водную гладь. Оперившись локтями на гранитное ограждение, он взглянул на пруд, в котором отразилось то самое небо. Ветряные порывы едва трепещут не зачёсанный и лохматый волос и дёргают игриво за края кожаного пальто.

Маритон взирает на пруд, очень большой и обширный водоём, который простирается вперёд на три сотни метров и напоминает больше широкое городское озеро. По воде идёт лёгкая рябь, нагоняемая ветром, оттого и изображение неба дёргается, но ни это привлекает внимание мужчины. Там, на импровизированном берегу, выложенным из брусчатки и у самой воды украшенный зелёной изгородью и цветами, гуляет множество людей — добрых и мирных граждан Рейха, которые предаются отдыху после трудного дня.

Тяжёлый вдох парня и он чувствует, что воздух наполнен множеством ароматов, которые смогли бы взбудоражить любого романтика былых дней. «Липкий» и приятный запах цветов, источающих от самого озерца в вечерний прохладный воздух удивительное сочетание природных благоухании, перемешался с терпким ароматом настоящего кофе, оставляющим на языке горчинку. К этому стоит прибавить стойкий аромат сладостной выпечки, что приторным веянием забивается в нос и разбавляет горечь от кофе. Местные пекари к вечеру взялись за дело и обонятельное напоминание их работы в виде запаха подгорелой корочки, что аж ощущается хруст её, благоухания сладких кремов говорит о жизни и благоустроенности этого славного места. И чувствуется даже сам хлад воздуха — это непонятное ощущение вечера, переходящего в ночь, когда даже сам воздух необычно, чудно пахнет. Жизнь сюда вернулась.

Там, у самого пруда, гуляют толпами радостные люди, смотря на которых, можно осознать всё счастье, которое они испытывают. Удивительное ликование на лицах граждан. Нет, это не эйфория и не яркая радость, свойственная фанатикам или во время выигрыша крупной суммы, хотя что-то от этого на лицах имеется. Та лёгкость скорее похожа на облегчение после рабского труда, когда после многих лет беспросветного и безумного жития приходит спаситель и выкупает человека, делая его свободным. Да, лёгкость и радость на лицах можно сравнить со смиренным весельем, когда людей освобождают от долгого и тяжёлого рабства.

Но Маритон едва ли предаёт значению изумительным ароматам и ликующему поведению граждан рядом с ним. Душевное состояние, больше напоминающее прогрессивную духовную апатию накрыло мужчину с головой. Он ощущает, как по коже крадётся холодок, гонимый вечерним ветром, его нос ловит фантасмагорию уличных благоуханий, а глаз видит счастливый народ, но всё это так отдалённо и не интересно, что похоже больше на практически ненужное, не чувствующееся ощущение, которое так далеко, так не понятно, будто никогда не будет познано.

Под собой он видит мужчин и женщин, стариков и детей, гуляющих под ним прямо на берегу, практически вплотную касаясь живой, зелёной изгороди, однако не находит места среди них.

«Могу ли я к ним присоединиться, если не чувствую, что должен веселиться? Достоин ли я такой радости, что и они? Ох, мир…» — тяжкие мысли парня, сковывают душу, не давая также влиться в монолитное общество Империи, медленно переходя к укорам совести — «Найдётся ли мне место в этом мире? Я не спас её, чтобы она могла радоваться этому… новому порядку. Почему же я не смог…»

Несмотря на постоянные объяснения Флорентина, что гибель Анны не вина Маритона, а преступление Информакратии за которое «Господь воздаст десятикратно», но убедительные доводы его церковного слова не находят отражения в реакции парня, и выходец с севера продолжает себя винить в гибели девушки, выворачивая ситуации прошлых дней так, чтобы найти там лазейку, как можно было бы поступить, чтоб она осталась в живых.

«Если бы… если бы мы не пошли на то собрание… она бы осталась жива» — но осознание, что не пойти на требование Легата явиться в кабинете это преступление доходит лишь спустя секунды, заставляя отвернуться от такого варианта развития событий и вернуть неустойчивую личную невиновность перед прошедшим.

Скорбь и боль, несмотря на прошедшее время всё так же терзают существо, хотя всё же Маритон пытается уйти от печалей и настроится только на будущей службе, которая должна дать возможность, эфемерный шанс на отмщение любому представителю Информакратии.

Любовь, пронесённая годами и извергнувшаяся в один день, подобно фонтану лавы из жерла адского вулкана рождает мерзкое ощущение недостаточности собственной жизни. Словно из него вынули что-то очень важное, что давало смысл дальнейшего существования и изо дня в день заставляло вставать с кровати и идти на чёртову службу и ловить тех, кого на самом деле жалеешь и готов защищать до потери жизни. Но то ради чего, или скорее ради кого жил, тот стимул, который заставлял каждый день становиться безжалостным палачом тех, кто выступал за человеческие и вполне нормальные вещи, которые казались Информакратии «противостоящими истинному порядку», пропал, рассеялся как туман.

— Безумие, — проронил шёпот Маритон, вдумываясь в дни прошлого.

— Вы что-то сказали, гражданин? — неожиданно прозвучал вопрос сзади.

Мужчина без эмоционально обернулся и увидел, что за спиной у него стоял паренёк, больше смахивающий на подростка лет семнадцати-девятнадцати. Лёгкая серенькая курточка поверх синей футболки укрывает от вечернего холода. Джинсы, синие и плотные, какие только показывают в старых фильмах, покрывают чёрную обувь, похоже, это ботинки, или грубые туфли.

Парень весьма худ, жилист, но не истощён. Бледная кожа больше похожа чем-то мрамор, а два выразительных глаза припоминают тусклые янтари, из которых бьёт странный свет. Короткий тёмный волос прилежно зачёсан, что выдаёт в парне аккуратного и прилежного, хотя бы в плане внешности, человека.

Оценив паренька, Маритон сухо отвечает:

— Просто восхищаюсь безумной красотой этого места.

— Да, место тут хорошее. Спокойное и красивое, — восхищённо промолвил юноша.

— А что вас сюда привело?

— Я могу тот же вопрос задать вам, — с лёгкой задоринкой изрёк юноша. — А, зачем вы пришли?

— Можно хотя бы имя твоё узнать, юноша? — настойчиво прозвучал вопрос от Маритона.

— Я Гален. Буду рад знакомству.

— А я Маритон из Варси. Так скажите, молодой человек, зачем вы пришли сюда и одёрнули меня? — грубым голосом сказанный вопрос перерос в ещё один такой же. — Есть тому причина?

В тёмно-янтарных глазах Галена мелькнуло нечто схожее с огоньком задора, но тут же подавилось театральным и явно наигранным плохим настроением, печалью, и парень не поленился даже тяжкий выдох сделать, чтобы создать надлежащий образ.

— Я просто хожу. Гуляю и разглядываю то, что стало с городком. Вижу много чего интересного. Я же тут родился.

— Просто гуляешь? По городу, который может быть… опасен? — подхватив игру, спросил Маритон.

— Да. А чего мне боятся? Благо от Рейха есть какая-то польза в виде полиции. Структура, издавна призванная защищать тех, у кого власть, защищает самый наглый и жадный класс людей, обирающих простой народ. Обслуга режима.

«Что за юношеский максимализм» — иронизирует в мыслях мужчина, смотря на ещё мальчика, который выказывает ярое недовольство пришедшей Империей. «И что в нём говорит так? Нигилизм? Анархизм или обычная ненависть к любой власти?».

Маритон часто встречался с такими людьми в бытность свою ещё Аккамулярием в Информакратии. Обычная пехота всех революций — молодёжь, чьи мозги хорошо обработаны и буквально запрограммированы на уничтожение любой системы, которая не потакает каждой прихоти молодого населения.

«Молодёжь — шестёрки революций всякого рода, и им позволяют иметь мизерную и эфемерную власть до тех пор, пока на игральный стол не взойдут люди более высокого ранга, которые и бросят пехоту революций на штыки» — подумал Маритон, всматриваясь на юношу.

— Что вы задумались? — уже пытаясь выдавить простоту, вопросил паренёк. — Вы, наверное, видите во мне какого-нибудь коллаборациониста? Так? Мятежник против системы… Может таковым я и являюсь, но всё же.

— Нет, что ты. Я просто думаю, как такое можно говорить в большом имперском городе, где тех, кого назвал обслугой режима как… довольно много.

— А я не боюсь их. Вот честно, — горделиво заявляет Гален. — Я хоть человек простой и интересы у меня простые, но мыслить не разучился. И я знаю, домыслил, что проклятой полиции до меня дела нет.

— Не боишься так говорить при них? — еле-еле усмехнулся Маритон. — Отловить могут, если рядом будут.

— Это ты прав… полицейские псы они такие…

— Откуда вообще такая ненависть к ним? Гален, ты вроде видишь как тот самый режим, который ты ругаешь, возрождает город, — рука Маритона устремилась, указывая в сторону высоких возрождённых кварталов, переходя тут же на цветочные сады и показывая, какой порядок на улице. — Я, как человек простой, смотрю и вижу, что из кризиса Этронто поднимается к процветанию.

— Это всё, потому что у тебя мышление несвободное, — с толикой игривости и юношеского поучения горделиво заявляет Гален. — А рабское. Я — либерал, и знаю, что свобода, истинная не требует процветания и сытости в желудках, её единственное требование — дозволение до всего. Свобода это когда всё можно.

— Тогда это получается беспредел.

— Свобода, ограниченная минимальным законом — вот что я имел в виду. Это раскрепощение воли и духа, вседозволенность плоти, когда устанавливается просвещение. Но именно оно и есть высшее выражение свободы, когда освобождённые от принуждения индивидуумы конкурируют меж собой, и в этой конкуренции рождается прогресс. Но без общинного, коммунального единства не может быть и развития общества. Поэтому только идеи либерального коммунизма имеют право быть и воплощаться. — Не боясь, вывалил юноша комок политических идей на Маритона.

«Всё свалил в кучу. Сбор революционного популистского мусора, которому бедный юноша придал ценность. Но такая последовательность мыслей. Такие идеи… тут точно поработал хороший наставник». Маритон понял, что Гален — жертва чьих-то безумных и глупых воззрений на мир, но чьих? «Бедный мальчик уверовал во всю либеральную и коммунистическую ересь. Не уж, то он истории не знает?»

— Так ты не сказал, почему не любишь полицию и Рейх.

— Почему же… ты же не местный так?

— Допустим.

— Ой, не допустим, а так и есть. Это видно по тебе и речь у тебя… пробиваются нотки с севера. И вон, какой глазище. Такие делают либо в Риме, либо в Техно-Конгломерате, — Юноша тяжко выдохнул, прежде чем продолжить. — Ф-у-у-х, а ведь когда сюда пришла Империя, никто не радовался, не плясал, ибо мы понимали, что пришёл конец нашему равенству и истинное свободе.

— Так ты жил в коммунистической части города?

— Да, это так.

— Подожди, я слышал, что в истории было такое движение… далеко на востоке, как же они звались… большевики, вот. Я мутно помню историю того периода, знаю лишь, что они создали какой-то Союз и тоже провозглашали себя коммунистами. Так вы продолжатели их дела были?

— Нет, чур, тебя, — Гален показательно отряхнулся, словно на него упала пыль. — Они не являются истинными коммунистами, ибо говорили о власти государства, высокой морали и сдержанности потребностей. А истинные коммунисты отвергают всякое государство и мораль. Вот так вот. Так что ни бывшее северное Этронто, ни мы не имеем к большевикам прошлого никакого отношения. Понятно?

— Да. Понятно. Так какие идеи вы потеряли?

— Когда пришёл Рейх все порядки тут же поменялись. Та самая полиция побивала нас дубинками и отстреливала, если мы смели заявить о своей свободе или даже нравах. Они, лизоблюды режима, свинцом и дубинками уничтожили великую коммунистическую идею, — порывисто заявляет Гален. — И теперь у нас больше её.

— Идеи коммунизма?

— И не только. Знаешь, в шестнадцать лет моя сестрёнка стала служительницей дома равного удовлетворения, — как только парень это произнёс, лицо Маритона невольно перекосилось от нахлынувшего озлобления. — Я так ею гордился, ибо она давала покой плоти и удовлетворяла инстинкт наших самых великих и просвещённых коммунистов. А этот «дом» навечно стал символом союза между идеей коммунистического равенства и либеральной сексуальной вседозволенности. Да, либерализм так же потерпел крах.

— А как… сестра к этому отнеслась?

— Она ничего не могла поделать с данной участью, так как девушек отбирали без спросу. А зачем-то спрашивать, если славой сулит такая великая участь? Знаешь, коммунизм требует от каждого по максимальным возможностям и даёт по минимальным потребностям.

— Это ты к чему?

— Моя сестрёнка была ударницей коммунистического труда на фронте удовлетворения сексуальных потребностей. В день она могла принять до десяти мужчин и женщин — прославленных идеологов северного коммунистического Этронто.

«Меня сейчас стошнит» — сердиться про себя Маритон. — «Проклятье, это омерзительно. Публичный дом какой-то, а не развитое коммунистическое общество». И тут мужчину накрывает волна воспоминаний, как его товарищи толпами ходили в государственные бордели Информакратии, которые должны удовлетворять потребности и даровать спокойствие организму.

— А ведь среди нас ходило множество представителей и «равного пола».

— Кого-кого?

— Они лишили себя принадлежности к женскому или мужскому началу, чтобы уподобить истинному коммунистическому началу, — восхищённо заявляет парень, слащаво улыбнувшись и уставив взгляд янтарных очей, где полыхает огонь безумия к звёздам, как будто усмотрев в них олицетворение мечтаний. — Они стали так же одним из олицетворений вечного союза между коммунистическим тотальным равенством и либеральной половой волей, когда человек, пользуясь свободой, приходит к равенству.

— Ох, так что стало с твоей сестрой, лучше это мне расскажи? — омерзение в речи Маритона не скрыть, но юноша настолько упивается своими речами, что не слышит этого.

— А моя сестра, когда пришли войска Империи, решила, что ей коммунизм не нужен и она предала все идеи равенства и свободы, — стал противиться Гален и от злобы сжал пальцы в кулак. — Моя сестрёнка присоединялась к Католическому Комитету Духовности и уверовала в лживого Бога, который отобрал у неё свободы. Теперь у неё муж и она старается жить «благоверной» жизнью христианки, как будто это есть истинная жизнь.

— А что, по-твоему «истинная жизнь»? — сложив руки на груди, вопросил Маритон.

Гален, юноша, чуть успокоившись, понял, что мужчина перед, ним не особо-то разделяет его идеалы и историю, и всем видом выражает отвержение того, что ещё пару минут он называл просвещённым обществом.

— Я-то смотрю, ты не очень жалуешь, то, что сказано. Разве ты не разделяешь тех великих идей, которые несли коммунисты? Разве это не достойно почитания?

— Прости, мне трудно это чтить. Я же не жил в те ваши «славные времена», — сарказмом окончил фразу Маритон, с жалостью смотря на юношу.

— Ах… не разделяешь. Знаешь, порой можно и не жить, но просветиться от мудрых и точных речей, которые несёт наш святой учитель.

— Учитель… говоришь, — почуяв, как сердце стало биться чаще — пульс участился, а в душе заиграло позабытое волнение, доступное агенту, который вот-вот внедрится во вражескую структуру. — Знаешь, меня твои речи заинтересовали, можешь отвести к учителю?

Гален задумался, явно впав в борьбу с внутренними противоречиями. Юноша понимает — только что он по легкомыслию, навеянному революционными посылами, выдал секрет культа — никто, кроме посвящённых членов не должен знать про сообщество. Но с другой стороны он приведёт своего первого адепта, который станет ещё одним шажком на пути к победе мировой коммунистической революции.

— Хорошо, — с безумным свечением в очах выпалил юноша. — Пошли за мной, и я приведу тебя к нашему святому учителю.

Гален быстрым шагом рванул вперёд, каблук его туфель застучал по брусчатке и Маритон аккуратно пошёл за ним, уходя прочь от этого прекрасного места, уже разворачивая в мыслях все вероятности того, к чему может привести этот поступок.

Вокруг так же витает вечерняя прохлада, но с каждой минутой она превращается в ночной хлад, а небосвод постепенно окрашивается во всё более тёмные тона, показывая народу космическое пространство во всей его красе. Но большинство людей не замечают этого, ибо всё внимание душ и жизней привлёк новый порядок, вознёсший город на столпы порядка и развития.

Проходя всё дальше по городу, Маритон и Гален прошли за дорогу, перейдя через автомобильную развилку и выйдя на новый тротуар, ринулись через дворы, образованные домами, которые возвели практически у дорог и улочек. Высокие жилые постройки, утыкающиеся крышами в небосвод, настолько серые и тёмные, что с каждой минутой всё больше сливаются с наступающей тьмой и только свет в квадратных окнах отличает эти дома от нежилых обелисков — памятников Рейху, возведённых в благодарственном монументальном искусстве, чтобы укрепить веру населения в могущество и избранность Империи.

— Так куда мы идём? — вопрошает сквозь уже почти ночную мглу Маритон, не поспевающий за пареньком, которого словно локомотив тащит вперёд.

— Увидишь, — с лёгкой отдышкой отвечает Гален. — Давай-давай, ещё немного осталось.

Маритон едва поднажал, чтобы не отставать от юноши, который практически бегом пересекает местность. Деревья, кусты, лавочки, дворы, заборы — всё это смешалось в единую композицию искусства обустройства дворов в Рейхе. Бывшему Аккамулярию, проработавшему множество лет на должности, схожей со званием следователя, не так важна окружающая среда, ибо его заботит только цель и куда она заведёт.

Двор за двором, улочка за улочкой и Гален заходит в прямом смысле в тупик. Четыре двадцатиэтажных постройки примкнули одна к другой и образовали широкий и довольно просторный двор со своим садиком, детской площадкой и бесодкой, где вместе с ними умещаются парковочные места.

— Вот, посмотри, — обратился Гален к Маритону, вытянув руку в сторону здания по левую сторону, чей фасад представлен серой отделкой, украшенной геральдическими знаками из оранжевой меди. — Вон там наша коммуна.

— Так пошли.

Гален повернулся и встал лицом к лицу с Маритоном, уставив на того суровый взгляд янтарных глаз, пытаясь рассмотреть что-то в механическом оке мужчины, полыхающее ярко-красным заревом диодов.

— Сначала дай мне обещание, — дрожащим голоском Гален заговорил. — Ты должен дать слово, что никому не раскроешь положение нашей коммуны. Нас, истинных либеральных людей и равных коммунистов осталось так мало, что нужно беречь друг друга. Хорошо?

— Да. Обещаю. А теперь пошли.

Гален медленно зашагал к крыльцу и, преодолев тринадцать ступеней, оказывается рядом с массивной металлической дверью. Датчики реакции на движение тут же загораются, обливая пространство ярким светом, открывая все детали, сокрытые за тьмой. Дверь отпирается и двое входят в подъезд.

— А тут темно, — но тут же загорается свет ламп и Маритон переходит на иную фразу. — Как же всё серо.

Гален ничего не сказал. Он лишь поднялся на первый этаж и встал напротив деревянной резной двери, сделанной из тёмного дуба с номерным знаком «2». Три громких и сильных удара в дверь и откуда-то из-за стеной тут же послышались звуки топота и ощущения приближения кого-то с той стороны. Мгновение и с другой стороны доносится вопрос:

— Кто смеет прервать мой покой?

— Ранний свет свободного алого рассвета, товарищ мой.

— Добро пожаловать в коммуну.

Дверь распахивается, и Гален спешит скрыться за родными стенами. Маритон идёт за ним, но тут же останавливается — мужская ладонь упирается в грудь и глухой тяжёлый бас полился из-под алого капюшона:

— Ты кто? — широкий мужчина разворачивается к юноше и все складки и ткани на красном балахоне характерно зашуршали и бас наполнился недовольством. — Гален, ты кого привёл в нашу коммуну? Ты ополоумел?

— Нет, подожди, — оправдательной интонацией с жестикуляцией заговорил паренёк. — Это новенький. Я его привёл, потому что он решился стать членом культа. Он новый адепт.

— Да, — вмешался Маритон. — Когда парень сказал, чем вы тут занимаетесь, я понял, что к вам мне и нужно. Я разделяю ваши либеральные убеждения. И коммунистические тоже.

Капюшон не дают мужчине собрать об культисте всю информацию касательно эмоций, но ощутимо, что он волнуется и стоит на пути выбора — впустить нового адепта или нет. Рейх пришёл на эту землю, установив отсутствие идеологий, а посему каждый новичок может оказаться засланцем имперских властей.

— Я тебе не верю, — грубо молвит охранник дверей. — Докажи, что ты либеральный коммунист, иначе…

«А иначе что?» — стоя в дверях спросил себя Маритон и осознал, что просто так его теперь не отпустят, скорее, вынесут в мусорных мешках по частям, как и подобает, отпускать тех, кто узнал то, что не должен знать.

— И что я должен делать? Как я докажу свою коммунистичность и либеральность?

— Ответь на три вопроса мне и можешь пройти.

— Хорошо.

— Вот скажи мне, незнакомец, что важнее для нашего сообщества, коммунизм или либерализм?

— Ничего не важно, — сразу же отвечает Маритон. — Эти идеи, истины, обе важны для понимания построения мира.

— Неплохо, а как ты считаешь, почему не должно быть индивидуальных жён и мужей? Почему эти категории имеют… особый статус, что ли.

Вопрос заставил Маритона перетереть толику лёгкого бешенства, вызванного сутью того, что стремятся узнать, но эмоции негодования и злобы пересилены холодным разумом:

— Никто не может быть индивидуализирован в коммунистическом обществе, так как женщины и мужчины имеют своё либерально право на совокупление с кем угодно, так как в коммуне провозглашается свобода и равенство. А равенство здесь выражено в чём? Все должны быть равны в удовлетворении сексуального инстинкта.

— Сгодиться, ну и ответь нам, а зачем ты рвешься в коммуну? Что тебя сюда привело?

— Я? — переспросил Маритон, растягивая время. — Потому что у вас есть воля. Есть потерянная свобода, которой больше нигде нет. И думаю, что ваш учитель мне поможет решить проблему.

— Хорошо, — нехотя и волнующе соглашается охранник. — Добро пожаловать в коммуну.

Маритон медленно проходит внутрь и слушается указаний Галена — поднимает и облачается в багровый стихарь с хорошим широким капюшоном. Надев красные одежды, он проходит из маленького, неосвещённого коридорчика дальше, углубляясь в недра простенькой квартирки. Его сапог чеканит стук по новому паркету, но это не заглушит странные песнопения, доносящие впереди. «Что это? Пение? Как в сектах древности?» — спрашивает себя мужчина.

Комната для ритуалов коммунистов оказывается довольно широка и просторна, хотя такое слово слабо применительно к ней. Маритон быстренько окидывает залу взглядом и подсчитывает, что пространства тут на сорок квадратных метров. Свет ярких ламп, исполненных под свечи, бьёт прямо в глаз, ослепляя диким сиянием, а стены занавешены алыми хоругвями с изображением профиля бородатого мужчины и красные знамёна, на которых красуется чёрная пятиконечная звезда, перевёрнутая с верха на голову. Помещение ничем не заставлено, но под ногами чувствуется мягкий матрац и разбросанные одеяла, а так же тут не протолкнуться из-за большого числа людей.

«Зараза, сколько же вас тут» — подумал Маритон, насчитав человек пятнадцать в комнатушке, так же разодетых в стихари и с капюшонами. Внезапно нос чует странные ароматы, токсичные и сладкие, будто кто-то разжёг наркотические благовония.

— Я смотрю, у нас новичок, — внезапно воскликнула мужским низким голосом высокая фигура в конце просторного помещения. — Так пусть она явит себя нам!

Маритон понял, что речь о нём, но всё же его пересиливает желание остаться незамеченным, однако тут же приходит понимание, что он зашёл уже далеко и это не исправит ситуацию.

— А как вы определили, что тут есть новенький? — спросил Маритон, сбрасывая капюшон. — Тут все так похожи.

— А я вас подсчитал и нашёл лишнего. И я не ошибся, ибо я Азариус и никогда не ошибаюсь, — отвечает ему мужчина, стоящий у импровизированной трибуны — стол с кафедрой, и гордо взирающий на толпу; его лик так же открыт и под ярким освещением открываются его черты — седой волос, морщинистое лицо, широкая и пушистая борода, отращённая до груди и едва прикрывающая звезду, блистающую оттенком золота. — Иди ко мне, перемолвимся.

Маритон двинулся к мужчине, как на плаху с опущенной головой и обречённым взглядом и спустя пару секунд занял почтенное место рядом с ним.

— Скажи, сын мой, зачем ты пришёл сюда? — сходу вопрошает Азариус, но заглянув голубыми очами в душу парню, сам решается ответить. — А-а-а, не говори, я вижу. Тебя, твою душу терзает нестерпимая боль. И ты пришёл утолить боль в нашем товариществе, где каждый, ведомый идеями просвещённого коммунизма, готов дать тебе утешение.

Маритон удивлён, что так легко главе культа удалось вычислить его источник плохого, депрессивного настроения, но всё же парень ощущает, что его будут использовать только в нуждах секты.

— Да, — выдавил из себя новопришедший.

— Это видно, как уголь на белой бумаге. И по истине, взгляни, — рука, окутанная багровым стихарём, устремляется на культистов, которые начинает творить непотребные действа — обжиматься, целоваться группой и явно готовиться к совокуплению. — Они готовятся к великому ритуалу «сведения-во-равенстве». Но это не всё, что мы можем тебе предложить.

«Так вот для чего нужны матрацы и лежанки» — догадался Маритон. — «Как же быстро ты меня взял в оборот».

— Ты можешь свершить месть тем, кто отнял у тебя всё. Только нужно заключить сделку с покровителем нашим, воплощением коммунизма и всего духа либерального.

— А как тут оказались все они? — неожиданно спросил Маритон. — Тоже пришли заключить сделку?

— Да, — смотря на мужчин и женщин, приготовившихся к совокуплению и начинающих сбрасывать одежды, с гордостью ответил Азариус. — Кто-то рад был принять наши идеи, кто-то хотел найти здесь утешение, а кто-то возжелал утолить жажду борьбы с системой.

— И как вы собрались бороться? Против Рейха нельзя так просто выступить.

— Нас мало, но мы готовы пожертвовать жизнями ради победы. Недели пропаганды, переходящие в годы, сделают своё дело по распространению коммунизма, а так же мы расширим своё влияние на весь город, — бровадно заявил Азариус.

— И что же вы хотите? Ну, ради мести, — Маритон приготовился к тому, что ему сейчас назовут цену денег или потребуют вечной верности идеям коммунизма и тут он подхватил себя на мысли — до чего может довести обычное любопытство.

— Инициация и клятва. Ты подчинишься коммунистической воле нашего все-либерального культа, и мы заключим с тобой сделку, — твёрдо назвал условия Азариус, положив руки на бёдра.

— Так что мне нужно сделать? Поконкретнее, пожалуйста.

Глава секты два раза громко хлопнул в ладоши и призвал всех к спокойствию. Неумолимое падение в массовое совокупление прекратилось и все уставились с жадным взором блестящих очей на своего духовного отца, приготовившись внимать каждому словечку.

— Братья и сёстры по вере в свободу равенству, — обратился с помпезностью, довольно громогласно, простирая обе руки над толпой Азариус. — Сегодня мы готовимся принять в наши ряды нового собрата, которые стремится стать одним из нас. Он выказал желание проповедовать наши идеалы и нести свет равенства и абсолютной свободы в мир и клянётся сокрушить тираничный имперский режим, чтобы Этронто вернулся в славную эпоху коммунистического прогресса!

«Больные идиоты» — подумал о собравшемся народе Маритон, когда услышал, что Азариус решился вернуть голод в эпоху, когда не было что поесть, всюду царила нищета и разруха, зато свободы было до опьянения.

— Выведите жертвенный агнец, который послужит символом алого союза!

И тут началось. Двое крупных парней поднесли к импровизированной трибуне странную и непонятную конструкцию — широкая миска из стали, окрашенная в тёмно-бордовый цвет, а к ней приварена металлическая чёрная звезда краями лучей к краям миски. Откуда-то из коридорчика вывели невысокого роста человека, и Маритон сильно удивился, что не заметил её — видимо прятали, однако самое необычное — человек одет в синий балахон цвета ультрамарина и повязан верёвками.

— Держи, — протянул глава секты Маритону гладкий и блестящий нож с деревянной рукоятью, на который выгравированы изображения козла с человеческим телом, вздевшим пальцы к верху. — Сейчас ты прольёшь кровь неверного, дабы утвердиться среди нас и доказать верность идеалам коммунизма.

«Да вы безумцы» — взяв в руки нож, подумал Маритон.

Пленника поставили на колени, и вся секта вместе с ним приклонила колено, став завывать нечто неразборчивое, а Азариус, размеренным шагом пошёл и встал за спинной пленника и скинул с него капюшон и на удивление мужчины это девушка. Четырёхпалая, лишённая большого пальца, правая рука иерарха секты взялась за светлые волосы девушки, обхватив побольше, и вздел её голову. Маритон увидел лик, наполненный страхом и ужасом, заклеенный рот серым скотчем не даёт увидеть очертание губ, но в карих глазах так и читается призыв к милосердию, а по исхудавшим от истощению щекам бегут градом слёзы.

— Вы просите меня… пролить кровь?

— Да! — утвердительно даёт ответ главный сектант, уставив самодовольную рожу, с дикарской, звериной ухмылкой на Маритона. — Чтоб стать одним из нас, тебе нужно пролить кровь той, кто предала нас. Закрепи кровью своё право быть здесь! — заприметив смущение на лице новичка, Азариус стал размеренно и тепло говорить. — Ты станешь великим человеком, который будем почитаем. Только ты сможешь этого добиться под нашей великой коммунистической идеей, ибо в равенстве ты найдёшь шанс стать выше и отомстить тем, кто лишил тебя счастья. Подчинись нам сейчас, подчинись воле культа, что бы получить шанс, вознаграждение, по сделке. — Выдержав две секунды, иерарх тихо, но сдерживая праведный прилив, заговорил. — Мы служим ему, тому, кто даёт нам свободу и обещает избавить от всякого угнетения и тирании, даруя полное уравнение всех среди всех. Непризнанный бог свободы.

— И кто же он? — Вкрадчиво вопрошает Маритон, сжав нож как можно крепче.

— Отверженный отрок, сын зари. — Восхищённо ответил Азариус.

«Господи, куда же я пришёл. Куда меня завело чёртово любопытство. Тут одни душевнобольные. Проклятье. Боже, помоги мне выбраться отсюда» — раздосадовался Маритон, сжав нож ещё сильнее. Мужчина понял, что попал в хорошую заварушку, стоит у края комнаты, где сейчас прольют кровь невинной девушки, а затем спокойно перейдут к блуду. Хорошее равенство и отменна свобода, ничего не скажешь. «Политика, идеология и магические ритуалы — убойное трио» — пронеслось в мыслях мужчины, и он перевёл взгляд механического и живого глаза на девушку. Лет восемнадцать даме, не больше, такая молодая и уже едва не растерзана безумными фанатиками. Заплаканная девочка и доведённая до истощения смотрит на Маритона как на последнюю надежду и в глазах уже таит жизнь — всё больше растёт бессилие и увядание.

«Нет, не будет этого… Балахон будет только мешать» Неожиданно Маритон заводит нож к левому боку, останавливая его у пояса, словно упрятал клинок в ножны. Пение становится всё сильнее, а иерарх уже ликует от того, что сейчас прольётся кровь отступницы.

— Что ж… отправляйся к своему жалкому ложному богу! — выкрикнул Маритон и рванул рукой со всей силы.

Клинок, сверкающий в свете ярких ламп, установленных по краям, блеснул быстрой молнией и его странно певучие лезвие издало необычное мелодичное звучание, словно рассекло воздух. Мгновения хватило, чтобы лезвие, сверкнув одной секундой в чудном движении, описало дугу перед Маритоном и поразило цель точно в горло. В глазах Азариуса пропала вся спесь и безумие — отчаяние и разочарование, смешанное с болью пробежало во взгляде больного человека. Его рука отпрянула от золотых волос девушки и прижалась к горлу. Вторая конечность так же пытается зажать безумно хлещущий кровоток. Алая кровь потекла по горлу иерарха, заливая багровый стихарь потоками жизненно важной жидкости густым потоком. От неожиданности произошедшего вкупе со слабостью ноги главы культа подкашиваются в коленях и он заваливается на матрац.

— Аха-аххргх, — хрипит иерарх, указывая окровавленными пальцами на Маритона. — Уб-аргх-и-аргхар-ть.

Этим Маритон подписал смертный приговор себе. Разве сектанты так просто позволят убить иерарха? Двое крепких мужчин, что и вынесли странную конструкцию по сбору крови, подрываются с места, очухавшись, и бегут к мужчине, чтобы покарать убийцу их идола.

Один прыгает с места и валит Маритона, опрокинув его на пол, а второй выбивает нож из рук и перетягивает конечности верёвкой. Поставив на колени новичка, один из бугаев наносит мощный удар в грудь и по Маритона парня тупой болью простирается неприятное ощущение. Ещё удар, только с ноги в пресс и Маритон прокашливаясь, заваливается на бок, однако, дёрнув за волосы его поднимают и ставят снова на колени, чтобы продолжить истязание.

— Ну что гнида, сейчас мы тебя порешим! Ты нашего учителя зарезал! Готовься к мучительной смерти.

«Вот он и конец» — такова мысль Маритона и он с ней смиряется. В последние секунды жизни он сделал что-то хорошее — спас девушку или хотя бы не замарал себя кровью невинного человека. Человек с севера, проживший всю жизнь в иное стране, понимает, что умрёт дома — там, где ему было хорошо последние дни, и где он надеялся найти покой. «Флорентин или Хакон продолжат мною начатое» — мысли обрываются ещё одним хорошо поставленным ударом в живот, и едкая боль заставляет скрючится.

Но по воле Божьей или обычной случайности действия разворачивается не в пользу сектантов. Жуткий хлопок и пространство сотряслось от взрыва, и Маритон учуял ароматы взрывчатого вещества, рассеянного в запахе гари. Давно не слышимая автоматная очередь видимо оборвала жизнь человека, следившего за входом. До ушей доносится звучание металла, что катится по полу и связанный мужчина инстинктивно жмурится, однако это была звукошумовая граната и удар приходится по ушам.

Когда Маритон приходит в себя он видит, как по комнате расхаживают люди в военной чёрной форме и в масках с оружием наперевес и куют в наручники всех культистов, положив их на пол.

— Куда их, господин?

— Всех в карцер, — и посмотрев на связанных людей, ткнул на них дулом оружия и отдал чёткий приказ. — Этих веди к командиру. Он точно захочет с ними пообщаться.

И пока бойцы поднимали Маритона, последний позволил впасть себе в прострацию на их плечах и едва не потерял сознание.

Глава четырнадцатая. На службе у Императора

Спустя два часа. Дворец «Империум Лекс»

Время тянется, словно это жевательная резинка, которую пытаются продлить как можно больше в безнадёжной попытке порвать на две части, а она не поддаётся и продолжает удлиняться. Со временем в комнате примерно то же самое, только это не жвачка, а физическая величина, и в мышлении обычного парня принимает подобное состояние — время тянется и тянется, не хочет пролетать быстро, а заставляет прочувствовать мыслительными процессами каждую секунду, проведённую в комнате, больше похожу на камеру для временного содержания.

Мужчина окинул взгляд на место куда попал и в десятый раз видит одно и тоже, без всякого изменения, как будто пространство застыло в нудном и гнетущем однообразии. Белые как снег на русских зимних полянах, без всякого намёка на иной цвет, стены переходят в плитку под ногами бежевой расцветки. Потолок выкрашен в серый цвет, какой бывает только у небес, прикрытых грозовыми облаками, приготовившихся залить землю массивами дождя. С потолка свисает лампочка, единственное предназначение которой — нести тусклый лунный свет в комнату без окон и дверей, вместе с этим даруя саму возможность что-то рассмотреть тому мужчине, который оказался здесь.

Парень смог подняться с небольшого кресла, отряхнув пальто, обтянутого в чёрную свиную кожу и подойти к двери, но от неё от смог добиться только холодного молчания, но что же ещё можно получить от безжизненного куска чугуна, который покрасили в серый цвет, который только удручает сложившуюся обстановку. Только отразился свет от алого глазного протеза.

«Как же я мог здесь оказаться. Я Маритон из Варси и так глупо сюда попал» — с укором обратился к себе заключённый, внимательно посматривая на дверь и чувствуя, что с ним обязательно должно произойти нечто далеко нехорошее.

«Не доведут эти секты, коммунисты и либералы до хорошего» — в попытках поднять себе настроение пытается иронизировать Маритон, но каждый раз понимает, что это не помогает.

Белые стены, серые двери и потолок невзрачен — перебирая в уме окружение, которое вокруг него Маритон вспомнил, что когда-то уже оказывался в таком положении. «Когда же это было» — пронеслась мысль, и мужчина вспомнил, что тогда с ним была красивая черноволосая девушка, что оставалась и остаётся смыслом существования для бывшего слуги Информакратии. Тогда человек, стоявший рядом с Маритоном, был убит во имя безумных идеалов, а сам он едва ли не погиб от перекатывания по стёклам и мусору в руинах Тиз-141.

Маритон едва хотел улыбнуться, что снова дал себя схватить, но вот нахлынувшие воспоминания снова бросают душу в объятия печалей и сокровенных помышлений о мести. Камера и приговор — этого хватит, чтобы обратить всю энергию и злость в человеке против системы, но тут ненависть имеет более личный характер, намного глубже, чем любой политический идеал или разница в мировоззрении, ибо потерянный шанс на собственное счастье и жажда возмездия за него намного ужаснее и сокрушительней идейных распрей.

И теперь, сидя в камере, лелея мысли о прошлом, Маритон ожидает, когда его представят перед имперским судом и будут судить за участие в секте или может, выдвинут обвинение за измену идеалам Рейха? Он не знает, что с ним станет, но с другой стороны Маритон вспоминает, что его не отправили в карцер со всеми, а направили к какому-то командиру спецотряда, но зачем? На что понадобился обычный беженец с севера власти Рейха?

— Ох, кто же ты и зачем я тебе? — шёпотом вымолвил Маритон, ожидая, когда его поведут либо в суд, либо к неведомому лидеру, для решения безвестных вопросов и тут мужчину посещает ирония. — Сколько же неизвестных в этом уравнении.

Если бы командир, который ожидает задержанного мужчину, услышал иронию Маритона, вряд ли бы её понял, а может быть и осудил её, так как в холодном разуме, склонном к анализу и структурному мышлению, не может быть подобного рода ироний и даже помышлений.

Маритон и понять не мог, к кому его вызвали и зачем, ибо всю картинку действий видит лишь единственный человек. Этот человек заведует городом и уникальным архитектурным строением — шесть исполинских башен, выполненных в готическом стиле, объеденных бастионом, создающим единую стену, а значит и конструкцию, сходятся посредством пристройки к ним таких же бастионов по форме трапеции и разделяя площадь комплекса на шесть секций, у неимоверно огромного, но сравнительно невысокого, здания, больше похожего на срез внушительного небоскрёба. И вся эта внушительная фантасмагория зданий и строений выложена из мрамора, золота, гранита, серебра и остальных строительных атрибутов власти, которые возвели в готический стиль, дабы внушить населению могущество Рейха. Один служащий Империи управляется с такой важной миссией, как поддержание жизни в городе и руководство обслуживание дворца.

В тронном зале, который и находится в центральном строении, чтобы быть в доступности у каждого слуги Императора, что обратиться к высшей власти, восседает внушительная фигура мужчины, который и думает, что делать с новым «гостем». Он крупнее среднестатистического человека и больше похож на мифического героя из полулегендарных времён, о которых возвещают мифы древнейших народов, чьи имена практически потеряны. Он сидит на троне, который больше него и из-за могучих плеч, выглядывает спинка, представленная серебристым металлом. А серебряные крылья двуглавого орла, увенчавшего трон, которые дают размах на четыре метра, только прибавляет статности и могущество повелителю.

На самом троне сидит высокий черноволосый мужчина Его чёрный, как ночная бездна, волос аккуратно касается плеч и чуть снисходит с них, как то было у аристократов далёких времён. Его гордый взгляд устремляется вперёд и смотрит на деревянные роскошные двери, ведущие в залу. Мужественные черты лица — широкий лоб, острый подбородок, большая челюсть, массивные скулы, чуть бледные губы идеально сочетаются с выразительными очами цвета начищенного серебра. Его одежда на изумление проста и полностью контрастирует с помпезностью залы — бежевый балахон, подпоясанный кожаным ремнём коричневой расцветки.

Тронный зал представлен вытянутой залой, где полы выложены из белоснежной, как перистые облака, мраморной плитки, заглянув в которую можно обнаружить отражение. По правую сторону от массивного трона идёт ряд огромных окон, через которые можно увидеть ворожащие душу виды на огромный, не охватываемый одним взглядом город. Дух захватывает от количества огней, пространств, занятых цивилизацией и той власти, которая ими управляет. Слева же у самой стены зиждутся колонны из алого мрамора, а между ними место заняли безмолвные стражи — могучие воители, закованные в продвинутые доспехи, но их безмолвие разбавляется механическим звучанием высокотехнологичной брони. Воздух тут чистый и полностью пропитан благовониями. Пахнет тут, как в храме — такой же аромат пытается очаровать своим душистым присутствием. Благодать и спокойствие, с лёгким сладким привкусом витают вместе с благовониями.

У трона, что возвышается на пьедестале, вознесённом на тридцать мраморных ступеней, у лестницы, стоит другой человека, на котором чёрные кожаные сапоги, серая офицерская шинель, опускающаяся чуть ниже колен. Седой волос человека собран в конский хвост и скинут за спину, а в тусклом свете «лунных» светильников желтоватый оттенок его кожи стал бледным.

— Аурон, — к могучему существу обращается среднего роста мужчина, с восточной внешностью и одетый больше по-военному и явно выделяясь этой простотой средь могущества этого места. — Я пришёл передать вам приказ Императора. — Голос азиата тут же разнёсся многоголосным эхом по тронному залу.

— Хм, а почему вы, Конвунгар? Я не помню того момента, когда вы записались в почтальоны или курьеры? — опрометчиво ответил мужчина и тут же на его лик пала тень сомнения и могучие черты исказились в лёгкой гримасе осознания ошибки. — Извините, я не хотел этого сказать. Обстановка напряжённая, я и сорвался.

— Вам нечего извиняться, мой друг. Все мы сейчас взволнованы… все. — На морщинистом лице Конвунгара мелькнула нотка усталости, но тут же он показательно выпрямился и чётко продолжил говорить. — Но я решил вам лично сообщить приказ Канцлера, так как он предвидит и моё участие в делах грядущих.

Не шелохнувшись, не нарушив положения на троне, лишь шевеля розоватыми губами, Аурон могучим голосом наполнил пространство:

— Тогда можете докладывать, Конвунгар, я слушаю, — могучий голос разлетелся гулким эхом по зале и достиг каждого уголка здешнего пространства и, вняв смыслу сказанного, мужчина в офицерской шинели обратился с вдохновенной речью.

— Господин, время пришло. Вас зовёт долг перед страной, как и всех нас, но командир всех войск призывает вас исполнить клятву. Господин, великий Канцлер, Император Рейха приказывает вам начать подготовку к войне с Аурэлянской Информакратией и готовится к массированному наступлению. Такое же распоряжение поступило и мне. — Рука азиата уходит под шинель, и он достаёт оттуда полный желтоватый конверт, изрядно шумя бумагой, поднимает его в жесте протягивания. — Тут Канцлер передаёт специальные указы и назначения, инструкции и цели. Свод основных документов, удостоверенных печатью Императора в вашем распоряжении.

Благородный лик Аурона сильно изменился. Восхищение собственным величием и чувство радости от возложенной власти тут же пропали, сменившись на нечто тёмное и мрачное, как будто душа слуги императора ступила в тень и обволоклась в неё. Аурон помрачнел и поник лицом, о чём символизирует утрата величественности. Спина чуть-чуть сгорбилась и пригнулась, как будто на неё вскинули мешок, а серебряный блеск серебра сменился на тусклый свет начищенного железа. Конвунгар приметил изменения, произошедшие в союзнике. Зоркий восточный глаз видит, как его соратник быстро меняется — с него спадают лавры правителя, словно бы меняясь на доспехи воина.

— Да, — тяжело начинает Аурон и его слова как печати, отлитые из чугуна. — Я знал, что мы выступим против этой нечисти… знал, что мудрейший Император отдаст приказ нам идти войной на тот проклятый край.

— Что-то не так, господин? — вкрадчиво поинтересовался равный по статусу полководец.

— В любой другой день до взятия Этронто я бы сказал, что мы с готовностью выполним этот приказ. Но, Конвунгар, мне нечего отправлять. После войны с ордами коммунистов северного Этронто. — Аурон чуть остановился, отвлекшись на окно, как будто там было что-то важное. — У меня осталось две тысячи солдат. Я бы мог ещё выставить против слаборазвитого государства, но это…

— Вы понимаете, что отказ от участия будет расцениваться как предательство? — Пытается надавить Конвунгар, — вы же знаете, что ожидает любого предателя? И вы не посмеете пойти против мудрости Его?

От вида благородства, явно напущенного, не осталось на лице и следа. Все черты помрачнели, и отяжелели, как будто налились свинцом и сухие губы разверзлись, неся недобрый ответ:

— Смерть. Я знаю, Конвунгар. И я не отказываюсь от наступления на Информакратию, только не сейчас. Если мы выступим в течение двух недель, то можем потерять полк. О сроках великий Канцлер что-нибудь сказал?

— Да, господин, я помню, что он сказал. Его приказ таков — «Пусть Аурон Лефорт начинает наступление не позднее двух дней с момента получения приказа с соблюдением всех поставленных целей и задач». — Восточный чуткий глаз увидел всю фантасмагорию мрака и тяжести на лице офицера, которому вверена тяжёлая миссия и решается его немного подбодрить. — Но вы ведь будите не один, господин. С вами в бой пойдут и мои воины Орды.

— Как интересно вы называете свою армию, — незаметная усмешка коснулась губ Аурона. — Орда. Скажите, сколько у вас человек под командованием?

— Шестьдесят тысяч воинов и сорок тысяч из вспомогательных частей. И все они готовы отдать жизнь во имя приказа и славы будущего дня.

— И того получается сто две тысячи бойцов. Немного, если посмотреть честно. А как насчёт поддержки «Серых Знамён» или флота? А как же авиационные части?

— Канцлер направил Джузеппе Проксима, Бонифация Торна и Деция Аристофана в крестовый поход против Сицилийского Княжества. День со дня они должны начать захват первых точек на острове. Они ни как не смогут нам помочь. Остальные Первоначальные Крестоносцы ведут бои против Дирской Унии. Скажите, а почему сто две тысячи мало?

— Мы остались одни, Конвунгар. Одни против Аурэлянской Информакратии и Техно-Конгломерата. Одни против информационной и машинной цивилизации, которые обладают фантастическими возможностями.

— Страны как страны. Ещё одни в погребальном списке Империи.

— Разве? — поднял бровь Аурон. — Тысячи воинов из металла без страха и не чувствующих боль, ведомых сигналами операторов. Киборги, подчинившие воле тела механизмы и системы. Оборона, состоящая из автоматической защиты, которая испепелит любого врага. Нет, Конвунгар, нам тут самим будет трудно справиться. Думаю, даже, практически невозможно.

— А разведка? Что говорит она? Может этих… «уникальных» сил не так уж и много.

— Разведка… она говорит о политическом строе того края, о верованиях тех народов и их философии, о жизни, но не о военной сфере. Слишком трудно попасть туда человеку, который в первый раз оказался там. — С лёгкой толикой бессилия ответил Аурон, положив подборок на ладонь руки, упарившейся на подлокотник трона.

— Но ведь приказ. Его нужно исполнить любой ценой, господин. Разве не для этого нас собрал Император? — Аурон знал, что старого восточного лиса сейчас понесёт рассказывать о долге и целях, поэтому мыслями отстранился, чуть сделавшись уставшим на вид, а Конвунгар, вдохновенно продолжил. — Нас, убийц, наёмников, прокажённых мародёров и мелких князьков убогих уделов призвали на службу, чтобы мы несли мир и даровали надежду на лучшее будущее. Неважно, кем был человек и что он делал, ему дали в руки великую цель, которую он несёт с гордостью, с честью. Несёт не, потому что боится кары, возмездия, если отринет её. Мы стали слугами, военачальниками, Канцлера, в силу надежды на то, что мир может измениться. Наша служба — возможность принести в мир мрака и великой садни свет веры и науки. И его приказы часть этого, господин Аурон, часть лучшего будущего. Служение Императору дало нам шанс на будущее, а не его осколки. Объедините слабых и разрозненных людей и дайте им великую цель, заставьте поверить, что их деяния — камень фундамента для будущего мироздания и единые в священном порыве они будут готовы на великие свершения.

— Ох, мне бы вашу восточную мудрость, — мрачно произнёс Аурон. — Но ею мы не сокрушим врага. Нет.

— И что вы собираетесь делать?

— Нам просто нужна помощь. Человек, знающий систему изнутри и готовый её предать и возможно уже предавший. Во всяком случае, нам необходим и план действий, чтобы сокрушить Информакратию. Без него ничего не получится.

— Без человека или без плана?

Не обращая внимания на вопрос Конвунгара, могучий хозяин залы дотягивается рукой до передающего устройства, прикреплённого к трону и представляющего чёрную пластину в которую можно обратиться, и отдаёт приказ:

— Распорядитель, приведите, пожалуйста, сюда заключённого № 141. И как можно скорее.

— Так точно, господин, — слышится ответ.

Тем временем Аурон снова обращается к офицеру, только уже не с вопросом, а его речь исполнилась нотками интонации, являющей намёк на воспоминания:

— Есть такой человек. Всех, кто попадает из Этронто с севера, следует подвергать проверке. Я отдал такой приказ, зная, что когда-то мне придётся выступить против державы информационного порока.

— И как? Сколько человек у вас в распоряжении? Ну, тех, кто сможет исполнить задачу?

— Мне не нужны все, идущие с севера, — свет на лице Аурона стал немного возвращаться, с того момента, как выход из тяжёлой ситуации наметился. — Только те, кто из Информакратии бегут, смогли бы помочь нам в великой цели. Не так давно, группа людей пересекла границу там, где располагается безумное королевство лживых «апостолов». Но, по стечению обстоятельств и воле Божьей, в моих руках оказался один из тех беженцев.

— А как вы его… привели сюда? — тактично спросил Конвунгар.

— У нас под наблюдением была ячейка секты коммунистов. Сначала это была проблема полиции, но Долгое планирование сводилось к одной цели — схватить и допросить, чтобы раскрыть всю сеть. Я взял под личное кураторство операцию.

— Простите, что перебиваю вас. Позвольте, я попытаюсь угадать, что было дальше? — не дожидаясь согласия Аурона, азиат с ухмылкой продолжил. — Вы его взяли каким-то образом во время операции? Возможно, он даже был участником секты?

— Вы практически угадали. Когда мне капитан доложил, что объект, за которым я слежу, стал учувствовать в культе и его обрядах, а потом методично сокращать численность его участников, я понял, что это Божий знак, подарок Его.

— Секундочку. Он влился в секту и стал её членов…

— Именно, уважаемый Конвунгар. Никто не мог подумать, что обычный беженец с севера окажется таким интересным объектом, который Рейх может поставить себе на службу.

— Главное, чтобы он ему служил и не предал Императора и Его.

— Если он стал гражданином Рейха, — с тяжестью и ревностностью в голосе начал Аурон. — Значит, будет служить всем его целям и исполнит всякий приказ лидеров Рейха. Он обязан это сделать.

— Надеюсь.

Как только Конвунгар проронил слово, массивные медные врата отворились, давая пройти в залу людям. Гулкое эхо бряцанья металлических бронированных сапогов полностью закрытого экзоскелета, разносится по зале со страшным звучанием, словно призрак громыхает ржавыми цепями. Размеренное дыхание воинов усиливается, проходя сквозь усилители голоса и респираторов, вставленные в шлемы, отчего зала так же полнится тяжёлым звуком бычьего дыхания. Рядом с двухметровыми фигурами, облачёнными в тяжёлую броню, представленную закрытым экзоскелетом, и блестящую в свете десятков светильников шагает и невзрачный, небольшой паренёк. Но от мал только по сравнению с этими двумя великанами.

— Да у него глаза нет, — сорвалось с уст азиата, растворившись эхом по залу.

И в правду у мужчины одно око представлено алым полыхающим диодом, спрятанным под стекло и является продвинутым устройством для считывания и передачи зрительной информации в мозг.

— Господин, мы привели к вам заключённого № 141, — остановившись, жутким голосом обратился к Аурону громадный воин.

— Хорошо, страж, можешь вернуться к прежним обязанностям.

Парень, которого привели из комнаты, без наручников с опаской глядит на совершенство, его окружившее. Сияние десятков изысканных светильников, роскошный и аристократический мрамор, переливаясь богатством с дорогущим золотом и священным серебром: всё это массивом красоты и гротескной напускной игрой величием давит на дух мужчины, в безжизненном оке которого отражается вся монументальность окружения.

Любые мысли о нападении сразу же утихают при взгляде на высоких, двухметровых воителей, облачённых в блестящую продвинутую закрытую броню, сжимающие в руках массивные глефы и напоминающие этим древних рыцарей, закованных в непробиваемые латы, только теперь «рыцари» перекованы на высокотехнологичный лад.

— Назови себя, граждан Империи Рейх!

Мужчина обратил взгляд на источник звука и на его взгляд предстал крепкий и атлетического телосложения мужчина. Чёрные, как ночь, волосы, красивые оточенные черты лица и глаза, из которых словно льётся свет навеивают образ мифического героя только что сошедшего с картинок или слов сказителя. Балахон волнами ложится на могучее тело, окутывая его подобно перистому и нежному облаку, окутывающему гору.

— Я… я… Маритон, — Растеряно даёт ответ парень, спрятав руки за спину.

— И всё? — вмешивается поживший годы человек азиатской внешности стоящий у подножья и не вызывающий фонтана ярких чувств или вдохновения от величественности. — Не фамилии, не титула?

— Я Маритон из Варси, — уже чуть более уверенно даёт ответ мужчина. — И ничего больше. Фамилии нет.

— Хорошо, Маритон из Варси, — заговорил тот же мужчина азиат обычным не громоподобным или величественным голосом. — Я с гордостью заявляю, что вы приглашены к Первоначальному Крестоносцу Арурону Лефорту, к верному слуге Императора и полководцу Рейха, к гневу Его на земле.

— Стойте, Конвунгар, я не хрустальная ваза из исторического музея, чтоб вы меня нахваливали, как восторженный гид, — глубоким проникновенным голосом оборвал Аурон мужчину. — Я просто человек, поступивший на службу Императору. И не более того.

— Скажите, а зачем меня сюда привели? — разразился вопросом Маритон, с опаской посматривая на двух военачальников.

— Вы были задержаны при участии в культовом ритуале коммунистической секты «Алая Заря». Они обвиняются в антиимперской деятельности, отрицании Бога и сепаратной деятельности. Поверьте, их всех ждёт смертная казнь за организацию антигосударственного сообщества с признаки сектантской общины, — сухо произнёс Конвунгар. — Что же вы там делали и как попали? Вы, гражданин Рейха, бежавший с севера, из странного государства, присягаете на верность сектантам, но зачем?

— У меня не было симпатий к тем уродам, что называли себя «просвещёнными», — озлобленно ответил Маритон. — Поверьте, я сыт утопическими идеалами и безбожным обществом. Я никому не присягал, можете спросить солдат, которые застали меня, когда я… проредил ряды их.

— Но ведь вы же пошли туда, чтобы преклонить колено перед лживыми идеями коммунизма и даже собирались казнить ту девушку, произвести страшный кровавый ритуал, чтобы стать полноправным членом секты?

— Нет… нет, нет! — отрицание парня разошлось гулким эхом. — Я не собирался становиться членом культа. И тем более пачкать руки кровью. Я, как пересёк границу, верен только Рейху… и Господу, — и, выдержав паузу, Маритон перешёл на вопрос. — Кстати, а что будет с той девушкой?

— Скорее всего, её то же казнят, так как она принимала участие в культе, пускай затем и отвергла его идеалы. Таков закон и не каждый может пойти против него.

— Но она сама стала его жертвой. Нельзя же человека обвинять за отказ от безумия. Уважаемый… Конвунгар, я прошу вас, оставьте её. Поверьте, она куда лучше тех тварей, что собирали проливать её кровь.

— Что ж, — грубый, но величественный голос Аурона разнёсся по всему залу эхом. — Я знаю об этом, нам уже доложили о том, как вы поступили с теми безумцами, что вознамерились пустить кровь беззащитному существу. Поэтому вы и были сюда приглашены, Маритон из Варси, за своё благородство и происхождение. Я хочу вам предложить вам послужить на благо Рейха и его народа и тогда я отпущу пленницу, ибо долг её будет выплачен вашей кровью и исполнением приказов посланника Его на земле. Я полагаю, вы будите рады поступить на службу Императору.

«Что ж, а говорят, чудес не бывает» — проговорил в мыслях Маритон, понимая, что его самое сокровенное желание сбылось. Лелея мечту о том, чтобы взять оружие и схватится с ненавистным врагом в окопах и на бесчисленных полях сражений, по чьей-то неведомой воле он, возможно, станет одним из тех, кто похоронит Инфоромократию на более высоком уровне. И мысли о спасении миловидной дамы, что должны были выпотрошить часами ранее отошли на второй план перед мотивом личной мести… мести не отдельным лицам, а всей системе, которой в сознании мужчины был дан один приговор — разрушить всё под чистую.

— Вы же собираетесь выступить против Информократии? — с надеждой вопрошает Маритон.

— Да. И нам нужен человек, сведущий в особенностях державы той страны. В её технологическом обеспечении и силах, дабы, переняв его сведения, мы могли наши войска организовать так, чтобы максимально эффективно сокрушить оплот информационной ереси и мракобесия. И сложат они оружие, если им предложить?

— Они? И сложат ли оружие? Нет, такого и быть не может… те гниды готовы биться за свои мелкие и ничтожные идейки о новом мире до смерти. — С явной неприязнью ответил Маритон, сменив радость на маску отвращения.

— Что ж, если не хотят сложить оружие, «господина-фон-смерть» приведём мы к ним, — с бравадой произнёс Аурон и приметил, уловил воинским чутьём чувство жуткой ненависти и призрения, исходящей от Маритона к врагу. — Скажите, а почему вы бежали из державы, провозглашающей себя оплотом технологичности и комфорта?

На губах Маритона показалась кривая улыбка, показавшая все глубины безумия, в которое он скатывается.

— Почему? «Край, где каждому найдётся место» вроде бы хорошие слова о утопическом обществе, но если бы знали, господин мой, какая зловещая суть за ними кроется. Поверьте, такая система, античеловеческая и безумная, не имеет права на существование.

— Я ощущаю у вас иной мотив, — проникновенно заговорил Конвунгар. — Вы жаждите падения не во имя будущего мира. Нет, вас гложет иная боль. Вы жаждете мести, но вот за что?

То ли боль, то ли безумие перекосило кривые губы мужчины, вырисовавшие на лице странную неестественную ухмылку феерического сумасшествия или же страданий, и его подавленная речь выдала смысл злобы:

— Думаю, у многих найдётся повод ненавидеть систему, которая лишает вас самого дорого. Сегодня, я иду на службу Канцлеру ваш… нашему, и Рейху, чтобы дать бой во имя потерянного своего будущего. Удел мира и людей в ваших руках, господа и в Его воле, но не в силах одного человека. Я же хочу спросить со всего государства за одного человека. Пускай не жажда справедливости, не надежды на грядущий мир и даже не вера в идеалы Рейха мне даёт повод для сражения, но честь мне велит встать на такой путь.

От услышанного Аурон и Конвунгар впали в глубокие рассуждения, вызванные всеобщим удивлением от такой речи. Мало кто осмеливается говорить, что идёт на войну не во имя Рейха, но тут так открыто человек пытается отдать жизнь для страны, но не во имя её идеалов.

— Вижу, Аурэлянская Информократия вас сильно раздражает. Что ж, служба Императору вам даст такую возможность. Но скажите, а на той стороне, за стеной, так же люди не любят власть?

— Нет, что вы, господин Аурон, каждый одурманен идеей о «совершенном» обществе и что за него нужно держаться. Что оно единственное ради чего стоит жить.

— Как же мы сокрушим их души, дабы в смятении они отринули лживые идеалы.

— Ох, — с усмешкой вздохнул Маритон. — Об этом знает мой друг, он долго работал с людьми, которые верят в Информократию и даже… переубеждал их. Он кстати, у вас в священниках ходит. И вот ещё, — рука мужчины касается кармана пальто и нащупывает там то, чего нет. — Я её кажется отдал.

— Что вы отдали?

— Есть одна вещица, которая способна сыграть вам на руку, господин Аурон. И не только вам, но и всему Рейху борьбе против информократичной нечисти, — пятисекундная пауза перешла в ехидное заявление. — Они говорят, что информация — сила, но они сильно удивятся, что эту силу обратили против них.

— Хорошо, Маритон из Варси, — речь Аурона сделалась чуть менее громогласной и обрела черты обыденного разговора, а в глазах повисло ощущение, будто перед ступенями его трона стоит безумец, отвращение так и промелькнёт. — Теперь вы на службе у Императора. Радуйтесь, ибо вы стали дланью рока и зари будущего дня!

Глава пятнадцатая. Распределение ролей

Утро. Следующий день

Маленькая комнатка постепенно озаряется лучами утреннего солнца, начинавшего праздное шествие над городом и заливая его постепенно светом, освобождая от ночного мрака. Над городом вскоре повиснет утренняя прохлада, а пространство небольшой комнатушке перестанет нуждаться в свете лампочек.

— Вот зачем ты меня тогда назвал? А? Скажи? Сейчас бы читал утреннюю молитву и благословлял воинов, а теперь. Ох, зачем мне теперь это сдалось?

Возмущения пронеслись шёпотом у уха мужчины, и тот вынул руку из кармана кожаного пальто, согнул в локте, показав знак того, что не намерен выслушивать претензии.

— Тише Флорентин, ты же хотел послужить делу Императора? — шёпот перемешался с лёгким сарказмом. — Вот и отдашь ему честь на самом высшем уровне.

Четыре стены, выкрашенные в цвет дождливого небосвода, вместили в свои переделы четырёх человек, а стол посреди комнаты раздел их. Через единственное окно, в котором видится город, откидывающий саван ночи, поступают потоки света, а над головами четырёх горит диодная панель, изливающая в пространство холодный лунный свет.

— Так, поменьше разговоров, — ввязался мужчина в серой офицерской шинели, лишённой погон. — Ваши пересуды мешают сконцентрироваться.

Все тут же бросили взгляд на мужчину восточной внешности с распущенным длинным чёрным волосом, ложащимся на плотную серую ткань. В его карих глазах читается глубокая усталость, а лицо покрыто едва видимой сетью морщин, проявившихся от многолетней усталости.

— Скажите, Маритон из Варси, готовы ли вы лично принять участие в битвах и сражениях против Информократии? — вопрос прозвучал от молодого чернявого смуглого паренька, с водянистыми глазами и округлым лицом.

— С рождения готов, господин протоколист.

— Хорошо, — уткнувшись в планшет, бубнит парень. — Так и запишем.

— Господин Конвунгар, а где Аурон Лефорт? Разве он не должен участвовать с нами в подготовке операции?

С тяжёлым взглядом азиат посмотрел на Маритона, полным усталости и свинца.

— Уже. Всю ночь мы готовили с офицерами из полка «Коготь Орла» и генералами Армии Рейха готовили план по нападению. Так же согласовывали план с Ордой, которая под моим командованием.

— Армии Рейха? Не слышал о таком ранее, — заговорил Флорентин в священнической рясе. — Лишь помню, что есть Первоначальные Крестоносцы, которые ведут отдельные армии на покорение стран.

— Создана недавно. Канцлером. Для поддержки основных сил.

— Орда? То есть вы тоже Первоначальный Крестоносец? — удивлённо вопросил Маритон.

— Да, но я стараюсь поменьше об этом говорить, — поморщившись, ответил Конвунгар. — Слишком много ненужной славы для одного человека. Но ладно, мы отвлеклись. Уже был согласован со всеми план, поэтому вам нужно будет только дать ответы.

— Какие?

— Касательно структурного управления в Информократии и её слабых мест. Нам больше ничего и не нужно.

— А почему это нельзя было обсудить вчера ночью? — Возмутился Маритон, сложив руки на груди.

— Слишком много сомнений в личном составе. Мы не исключаем возможности предательства и тем более впадения в соблазн, который каждый офицер может испытать при соприкосновении с развитой цивилизацией, — сухо пояснил Конвунгар. — Вы должны понять, что составление плана отдельно для них и для вас залог успешной операции. Мы не можем проиграть в будущей битве, и вам отводится роль скальпеля. И чтобы его не остановили на пути к горлу, никто не должен знать, что у нас есть возможность его использования.

— Что ж, раз у вас есть подозрения… — затянул священник. — Думаю, по воле Господа мы тут оказались, поэтому следует теперь идти до конца. Да, мы расскажем вам всё, что есть.

— Хорошо, — изрёк Конвунгар и Маритон неживым оком узрел нечто живое на губах Крестоносца, нечто схожее на эфемерную улыбку. — Просто… хорошо. Прежде чем поговорим о ролях ваших в будущем представлении, я хочу спросить у вас про Информократию. Её слабые и сильные места. Говорите всё, что знаете.

— Простите, — наклонился чуть вперёд Маритон. — А как вы будите использовать информацию? Вроде было совещание офицеров.

— Мы определили направления атаки и общую стратегию. Вопросы тактики обсудим завтра.

— Ну ладно, — мужчина с неживым глазом положил ладони на стол и оперся на них, склонившись над бумажной картой. — Военные силы Информократии сильно зависимы от электричества и энергоносителей. Я помню, как на параде тяжёлых войск танки пришлось заряжать переносными аккумуляторами, а к охранным турелям подключались кабели.

— Это делает нашими приоритетными целями электростанции.

— Не совсем так, — чуть приободрился Маритон. — Если хотите парализовать силы врага, вам нужно будет уничтожить энергохранилища. Там хранятся накопители энергии, и именно их использует армия, чтобы поддерживать технику и оборонные системы. Практически вся техника Информакратии нуждается в электричестве. — На секунды мужчина берёт пазу и отчаянно жестикулирует рукой в попытках вспомнить что-то важное. — Они… где же они…

— Вы о чём?

— Не могу вспомнить… сейчас. Ах да. Эти энергохранилища специально выкрашиваются в алый блестящий цвет, как объекты особой важности.

— Это же глупость. Их так легко найти и обезвредить. Но ладно, а что с пехотой? — Нахмурился Конвунгар, сложив руки на груди.

— Пехота в этой стране жуткая смесь робототехники и человеческого тела. Есть целые полки, состоящие только из дронов, но им нужно энергия. А вот существам, которые совместили металл и плоть электричество не нужно.

— Киберарий? — И заприметив удивление на лице Маритона, офицер пояснил. — Мы встречались с ними в Риме. Ох, не мы, а «Серые Знамёна», которые посветили нас в тайны запретного искусства, которым обезобразили себя полумеханические воители. А как там с управлением войсками?

— Практически, как и во всех армиях. Строгая иерархия и соподчинённость. Только она там доведена до абсолютизма, как в компьютерной системе. Если хотите выиграть, вам нужно уничтожать глав армии, и солдаты, оставшиеся без командования, ничего сделать не смогут, пока не окажутся под подчинением у другого командира.

— А если я скажу, что знаю способ, как можно практически сразу разбить оборону врага. А?

— Да есть, — с жуткой пародией на улыбку заговорил Маритон. — Вам нужно будет уничтожить весь Апостолис Директорис, начальника Системы Борьбы с «Вирусными Членами Общества» и перебить всех Инфо-кардиналов. Так вы лишите Информократию мозга, силы и духа.

— Нам хватит и мозга, — оживлённо заявил Конвунгар и тут же выпрямил спину с еле слышимым хрустом позвонка. — Для этого вы и были приглашены сюда, чтобы каждый получил свою роль в великом деле уничтожения системы, что попирает саму суть человеческого существования, так ведь, Маритон?

— Да, господин Конвунгар, истинно, — с охотой согласился мужчина. — Не имеет право существовать система, лишающая человека его фундаментальных возможностей и разделяющая на касты.

Взгляд карих глаз коснулся священника, и сухие губы расступились

— Вы станете началом хаоса и концом Информократии, господин Флорентин. Не иначе, ибо такую роль вам отвёл сам Аурон и я с ним согласился.

— То есть? — С недоумением спросил священник.

— Маритон нам рассказывал, что отдал вам одну вещицу. Маленькую и блестящую, но, несмотря на её кажущуюся незначительность, она станет оружием, которое положит конец их тирании.

— Ах, вы про дискету с таинственной информацией?

— Да, мой друг, — заговорил Маритон. — Про неё. Поэтому я и хотел, чтобы ты тут оказался. На диске информация, которая открывает всю порочащую суть и Апостолов и правящего класса. Предоставь эту информацию широким массам, и они сами сметут Информократию.

— А мы поможем им в этом, — поддержал Конвунгар. — Когда начнётся беспорядок по всей стране, основные силы Рейха нанесут удар по всем фронтам, сминая вражеские части, погрязшие в мятежах или обороняющиеся от них. Несмотря на мощную систему обороны, она излишне привязана к отдельным частям. Этим мы и воспользуемся.

— И какова же моя роль, господин Крестоносец? — со словами выпрямился, встал полностью ровно Флорентин. — Какое будет моё предназначение?

— Вы будете тайно доставлены в столицу Информократии — Флоренцию. Там на вас будет возложена миссия захватить Системный Узел Снабжения Информацией и взломать всю сеть, — Конвунгар закинул руку в шинель и вынул оттуда небольшую, изрисованную микросхемными узорами пластинку. — Вот, это ключ для взлома. Как только попадёте в систему, начните распространение той информации. Пусть захлебнутся ею сполна.

— А как я попаду во Флоренцию? — Спросил Флорентин, забирая со стола пластинку.

— Скажем так, даже в Системах Управления у Информократии есть враги, готовые помочь нам и недолюбливающие Апостолис Директорис, — Конвунгар шмыгнул носом и чуть тише продолжил. — Аурон ещё не знает о том, что среди противника есть наши союзники. Не беспокойтесь, мы сможем вас доставить точно по назначению. Вас и штурмовую группу.

— Благодарю, господин Конвунгар. Благослови вас Господь, — Флорентин изобразил символ крещения и отступил на шаг назад.

Маритон нахмурился. Он так же выпрямился оторвавшись от куска бумаги, исчерченного линиями и знаками и уставился на Первоначального Крестоносца. Флорентин, несмотря на нежелание идти сюда рад принять участие в будущей операции, но Маритона грызёт некое сомнение. Как будто он делает того, что не нужно и понимает, что им помыкает жажда мести, а не здравый рассудок, а это ощущение ещё до добра не доводило.

— И какую же роль вы мне отводите?

— Вы встанете в один ряд с Ауроном Лефортом и возглавите нападение на столицу вместе с ударным отрядом. Ваша зада — занять Роэй-129. По нашим сведениям это маленький городок в котором сейчас один из…

— Проклятье, с тяжестью на сердце обронил Маритон, оборвав Конвунгара, в пространство и продолжил диалог с собой вслух. — Зараза. Как же быстро мы встретимся.

— Что? Что вы говорили?

— Господин Первоначальный Крестоносец, я знаю кто это. Легат от Апостолис Директорис. На нём сейчас должна быть вся административная деятельность пригородной части, — и, не выдержав напора чувств Маритона понесло. — Прошу вас, дайте мне с ним разделаться. Если он умрёт большинство Систем останутся без руководства и перестанут работать… нормально, работать. Прошу вас, дайте мне выйти раньше и покончить с этой заразой.

Конвунгар задумался, приложив ладонь к подбородку.

— Что ж, я вижу, что у вас есть ярое желание уничтожить Легата. Сейчас я не могу сказать вам, ибо такое решение будет принимать Аурон. Только он сможет дать вам разрешение на единоличное проникновение и ликвидацию цели. Я сообщу ему о вашем рвении.

Видно явно, что Конвунгар просто сошёл с ответа, решился его не давать, прикрывая подозрения. А Первоначальный Крестоносец понял, что Маритон так рвётся в бой вовсе не, потому что хочет принести благо народу Рейха, а исполнить воздаяние, утолить жажду мести.

— Ваша задача, господин Маритон — захватить городок, превратить его в плацдарм для наступления и перейти в полномасштабную атаку на столицу. Как только пройдёте за стены города, вашей единственной целью станет уничтожение Апостолис Директорис в полном составе.

— То есть Флорентин и его группа должны создать хаос и беспорядок, который раскачает обстановку, а мы наносим удар? И это всё? Это все наши цели? — Насторожился Маритон, отерев диодный глаз.

— Да. Вам больше знать не нужно, — сухо ответил Конвунгар. — Остальное вам расскажут на подготовке к операции. Сейчас мы определились с вашим местом в будущем… кровавом спектакле.

— Можно хотя бы знать, кто ещё с нами пойдёт в бой? Или будем знакомиться с ними уже на поле брани?

Маритон возмущён и его голос доносит нотки злобы вперемешку с бунтарством. Его заставляют участвовать в странной туманной операции, хотя ещё вчера обещали достойное место среди ряда могильщиков Информократии. Но может в таком небольшом и количестве информации и есть благо, ибо Маритоном руководит желание уничтожить противника, чтобы отыграться на нём, а большая часть сведений может лишить мотивации сражаться и лишить Рейх воина, разбирающегося в сути противника.

— Личный отряд Аурона Лефорта, поддерживаемые ротой тяжёлой пехоты. Так же, позже к битве присоединятся части Армии Рейха и моя Орда. Всех нас поддержат вассальные отряды.

— Вассальные отряды?

— Да, они поддерживают Армию Рейха и состоят из уникальных… формирований. Так под наши знамёна встали: Гвардия Этронто, Танковая Римская Бригада, Летучий Корпус и Зельердеский Полк.

— Понятно.

— Ладно, раз ваши задачи вам понятны, можете быть вольны до завтра. Готовьтесь, ибо ждёт нас впереди жуткое пекло войны. Свободны.

Глава шестнадцатая. Возвращение в Ад

Следующий день. Утро

Этот день солнечным не собирается быть. С самого утра всё затянуто плотным серым слоем облаков, которые не пустили и маленького лучика солнца, чтобы он озарил проклятые места, именуемые «оплотом просвещённого», на которые так давно не падало света.

Но свет идёт к краю заблудших и запрограммированных душ. Не свет, а целый каскад идейного светила нового мира, что вознамерилось испепелить ярким безумным сиянием залпов тысячи орудий места, которые заклеймило местом сосредоточения ереси и сумасшествия.

Ветра практически нет, только разве лёгкое северное поветрие может потрепать одежду или заставить шептать листья деревьев.

Но вот с юга подступает целая буря, что обрушится на Информократию всей мощью и силой, которую может собрать возрождающаяся в страшных муках врагов держава, готовая перекроить мироздание по собственному лекалу. Орудия страны, с чернокрылым двуглавым орлом на знамени, готовы обрушить неистовство и ужас на головы продвинутой страны, заклиная её оплотом мракобесия.

Вскоре по весям и лесам, городам и крепостям Аурэлянской Информократии огненным вихрем пройдут армии Императора, Канцлера Рейха, преследуя одну единственную цель — завоевание. А предчувствуя напряжение воители сверхнаучной страны собирают силы у первого рубежа обороны, чтобы ответить наукой и её оружием на притязания Императора и доказать истинность выбранной веры и системы общества.

Все готовятся к войне.

Всё вокруг огромного поля, где растут тонны жёлтой химинки, медленно подстраивается под нужды Армии Информократии, подгоняющей ауксилии городов и воинствующие инфо-культы. И вся военная система готовится построить единую оборонительную структуру, на которую возлагают задачу — остановить врага, перейти в наступление и уничтожить его.

За стеной, ограждающей Информократию, растут поля не-сухой травы, только с виду и на ощупь она таковой кажется. Однако её присутствие становится отличным способом скрыть диверсионные группы, которые под покровом растительности уже проникли, как яд в рану, и готовятся нанести незаметный, но ощутимый удар.

Так и поступила первая ударная группа, в которую и включили человека, для которого возвращение за стену — возвращение в ненавистный дом, будто бы тот всегда оставался преисподней, терзающей бедную душу человека.

Средь иссохших деревьев, которые раньше были лесом, продвигается тридцать человек. На каждом из них одинаковые облачения — тёмно-синее кожистое покрытие — военная куртка, под чёрным бронежилетом, с рукавами оставляющие только прорези для пальцев, штаны, уходящие под высокие берцы. Колени, икры и четырёхглавая мышца защищены пластинами, призванными остановить пулю, если таковая полетит. На голову опускается капюшон, укрывающий противогаз и чёрный шлем.

Но есть и пара других — высокие, экипированные в металлические, полностью закрывающее тело, костюмы, воители, несущие в руках тяжёлые противотанковые лазерные винтовки, через плечо перекинута трубка с противогазом, а очи сверкают от работы датчиков. Они идут, как-бы отстранившись от основной группы, словно чужаки.

Маритон знает их, наслышался от Хакона о «бронепехоте» Империи, которая идёт на самом острие наступления, прорывая позиции её врагов, ценою своей жизни.

— Маро, — мужчина в тёмно-синем тактическом костюме обернулся на зов, обратив круглые стёкла противогаза в сторону, вопросив.

— Да, господин?

— Говоришь, ты уже был в Информократии?

— Отставить разговоры не по делу, — их оборвал грозный голос, исполненный исковерканной хрипотой и грубостью.

Средь тридцати бойцов возвышается двухметровый гигант, под ногами которого с каждым шагом раздаётся жуткий хруст старых веток и кусков трухлявых опавших деревьев. Его доспех выделается среди экипировки других. Всё тело заковано в высокотехнологичный экзоскелет, издающий гул приятного жужжания механизмов и электроники. Грудь укрыта под титановыми пластинами, скрывающими дополнительные средства защиты, кольчугу из сверхпрочной стали вместе с жёсткой тканью, под которыми покоятся механические устройства, поддерживающие та теле весь каскад брони. Из-под брони, защищающей торс, выглядывает кусок алой, как свежая кровь, ткани. Это рыцарская юбка, на которой вышит белый мальтийский крест, символизирующий статус человека, несущего бремя крестового похода. Плечи закрыты толстыми наплечниками, а голова укрыта под горшечным шлемом, с прорезями для глаз, откуда светится электронное светлое пламя, которые показывает, что системы брони работают исправно.

Посреди такого гиганта остальные тридцать воинов смахивают на детей, собравшихся вокруг исполина, широкого в объёме и которому в росте прибавляет продвинутый костюм. Как ни странно, не смотря на вес и габариты, воитель передвигается сравнительно бесшумно, становясь единым целым с наступлением, а не его отличительной чертой.

Смотря на грозного и сурового воителя, несущего в руке длинный меч, Маритон чувствует, как его душа полнится восхищением и опаской. Ещё вчера это был приятный на вид мужчина, умелый администратор и полководец, приготовивший план нападения, а сегодня уже воин, с удивительной манерой вести сражения, как рыцарь древности. Пускай и в высокотехнологичном доспехе с мечом наперевес он идёт в бой в эпохе боевых лазеров и плазмы.

— Маритон, — в наушнике звучит грубый тяжёлый глас. — Вы сказали, что уже имели дело с Легатом.

— Да, господин Аурон… не самая приятная встреча.

— Что вы можете сказать о его способностях? Для отряда.

Выставив дробовик впереди, смотря через прицел, на мёртвый и лес и продвигаясь вперёд, мужчина спокойно пояснил:

— Он? Сволочь он последняя. В нём ни души, ни сострадания. Один холодный ум, ледяное сознание, которым он и руководствуется, — гневная речь спустя пару секунд молчания, в эфире стала ещё более злобной. — Нее-е-т, руководят им директивы и протоколы. Они у него вместо воли и духа, ибо они и определяют его ход мыслей и поступков.

Группа молчит. Несмотря на любовь к разговорам некоторых её членов никто не думает сейчас тратить слова на комментирование таких слов. Все понимают, что они рождены от горького опыта, только никто и не догадывается, какая именно боль накрыла парня с головой и суть последней встречи с Легатом.

— Что ж, тогда мы будем осторожнее, когда его встретим, — внезапно вырвались в эфир слова Сантьяго, молодого, но рьяного парня, однако в меры пылкого. — Но ему всё равно от нас не уйти.

— Кто знает, — ввязался в разговор Арис, мужчина лет тридцати, отличающийся особой осторожностью. — Я слышал от разведчиков, что Легаты Информократии отличаются проницательностью и отлично ощущают обстановку вокруг.

Маритон же не роняет ни слова. Каждое слово о Легате режет сердце, а фразы колют. Столько воспоминаний, несущих только печаль. Эти деревья, хрустящий сухостой под ногами и серые небеса над головой, готовые разродиться плачем — всё это напоминает о доме, в котором некогда жил парень, однако в один момент его родные места стали невыносимы, как сам ад. Внутри Маритона бушует настоящий шторм эмоций, а линзы противогаза не в силах показать всю печаль, сиявшую в единственно здоровом оке, они отражают только окружающий мир — мёртвые ветки деревьев, скрючившихся в безумных муках природы и серый небосвод.

Лес протянулся на долгие два километра и упёрся в стену, оградившую «просвещённую державу развитого общества» от остального злобного и непросвещённого мира. К лесу прилегают бескрайние поля жёлтой химинки, о которой по наивности забыли солдаты и офицеры армии, пологая, что их оборона безупречна. Но ряд стычек на границе отвлекли дозорных от их вечного бдения, дав пройти Маритону и его отряду незамеченным.

Несмотря на военное положение ещё ни разу не попадались части врага. Даже хиленький патруль не вышел навстречу диверсантам. Это насторожило Маритона, ибо он не понаслышке знает, что в случае опасности Киберарии заполняют окрестности, выстраивая сетчатую оборону.

«Что же тут стало» — спрашивает себя Маритон, всматриваясь в мертвенно-пустые и засохшие чащи леса, через прицел дробовика.

— Господин Маритон, — у уха слышится тяжёлый бас. — Скажите, а отсутствие военных подразделений на приграничной территории это норма у вас?

— Нет, — приглушённо отвечает парень. — Совсем нет. Это необычно. Видимо Легат опасается нападения и стянул войска к городку. А может, готовит засаду.

— Господин Крестоносец, — почтенно обратился техник и тут же с механическим постаныванием Аурон повернулся налево. — Можно вперёд выслать средства обнаружения замаскированного врага, что проверить местность впереди.

Визоры на шлеме Аурона обратили взгляд техники вперёд, где видится только лес, образованный из мёртвых, свёрнутых от боли, деревьев.

— Не думаю, что это будет целесообразно.

— Будет, — сухо заговорил Маритон, осматривая мёртвую местность. — Киберарии используют скрывающие плащи. Поэтому вполне вероятно, что за нами уже следят.

— Ладно, — проскрипел грубый механический голос, рвущийся из-под шлема. — Лейтенант Варгенес, готовьте средства проверки местности и отправляйте впереди нас и по два на фланг. Не желаю быть окружённым.

— Так точно, — как только из-под маски противогаза вырвались слова, техник вынул три маленьких шарика, сверкнувших стальным блеском, нажал на них пару кнопок и отправил в полёт, по всём трём сторонам и, не издавая никого звучания, они рванули по воздуху, сканируя местность.

Отряд продолжил ход, пробираясь сквозь чащобу серого и высохшего леса, собранного из деревьев, которые явно были взращены для того, чтобы хоть раз снятья в фильме ужасов. Скрюченные в неимоверных завитках стволы, ощетинившиеся на отряд ветки, словно костлявые пальцы старухи с косой, которая зависла над отрядом.

Но Маритону нет дела до жуткого леса, отравленного едва ли не всей таблицей Менделеева, ибо его ведёт одна-единственная цель. Хруст под тяжёлыми подошвами берец приглушается слабым лязганьем брони Крестоносца, а над лесом словно восторжествовал некий ореол безмолвия и покинутой земли. Рядом с ним такие же двадцать девять воинов, решившихся отправиться в пекло, в самую гущу событий и дать первый бой за небольшой аграрный городок, расположенный перед столицей.

Маритон вспоминал детали операции, умом, не покидая мрачную чащобу, и находил её слишком дерзкой. Он в составе личного отряда Аурона Лефорта и вспомогательных диверсионных частей должен проникнуть в столицу и ликвидировать Легата, парализовав оборону и административную деятельность. Так просто, что аж страшно. Маритон помнит проницательность ума Легата, поэтому схватка с ним станет чем-то страшным и неестественно тяжёлым.

Отряд продвигается довольно быстро, а вот устройства, фиксирующие присутствие врага ещё быстрее, и на планшете техника оказывается сканированная карта местности и картинка с каждого из устройств.

— Господин Крестоносец, — разнёсся голос в эфире. — Вы должны на это взглянуть.

Грузная фигура великана остановилась и жестом приказала к себе подойти. Техник мгновенно мотнулся к Аурону и сунул ему в руки планшет. Пальцы в броне с сухим лязгом сомкнулись на устройстве, а взор визоров устремился на экран.

— Воины, — механический голос наполнил эфир. — Устраиваем привал. Пятнадцать минут отдыхаем.

Вокруг только мёртвые деревья, образовавшие чащобы, закрывая небосвод сетью из переплетённых сухих веток. Вроде обычный лес, только растений нет, лишь сухостой и жёлтая химинка, что ковром стелется по бывшему лесу и дотягивается до колен. Отряд встал в лесу, выставив охрану.

Механическое звучание доспеха, лязганье стали наполнили ухо Маритона, возвестив о подходе Аурона, от чего мужчина слегка напрягся и не смел повернуться назад. Он смотрит на умершую растительность, направивши взгляд живого и неживого глаза вперёд и уже видя конец леса. Он думает о том, что будет через пару часов, как он будет отстреливать врага, как он отомстит за все беды и боль. Смерть любимой девушки лишь повод, чтобы обратить оружие против власти Информократии, а ненависть к режиму залегла давно. Слишком давно этот край стал для него хуже ада.

В линзах противогаза отражаются все «прекрасные» пейзажи, а память исторгает образы трущоб и разрушенных кварталов, в которые были загнаны обычные люди, подавленные пятой тоталитарного режима. Тиз-141 — разрушенные небоскрёбы и толпы нищих, уничтоженные дома и орды больных, обездоленных, изумительно сочетаются с центром, где опрятно одетые люди, где высокотехнологичные постройки и передовые технологии на каждом шагу.

Маритон вспомнил, где жил. Информократия есть страна, где запрещено любить и иметь отношения, а всякого, кто решится вопреки закону пойти против системы и обзавестись партнёру уничтожался как диссидент, ибо он в эгоизме своём выступил против общего блага. Голодные люди, обездоленные и насильно лишённые пищи и крови коли посмеют выказать недовольство, тут же затыкались методическим уничтожением огнём орудий, поркой и казнями. Ну, а если пара заведёт ребёнка, что противоречит законам Информократии, как деяние, отвлекающее людей от работу и почтения Макшины, их ждала страшная участь — истязания и пытки до тех пор, пока человек не умрёт от боли.

«Что это, если не ад?» — с печалью спросил у себя Маритон, не размыкая губ. — «Не ад ли мир, где каждый шаг под контролем, где инакомыслие хуже убийства, где методичность сменила человечность, где сами мысли уже прописаны в Правилах и где самые обычные человеческие чувства нечто странное и признаются системной ошибкой? Осталось на границе с этой страной-тюрьмой повесить только табличку — «Оставь надежду, всяк сюда входящий».

Память ещё долго может мучить изнеможённый от воспоминаний разум. Информократия цепкой рукой ухватилась за сердце и терзает при каждом лицезрении несправедливости, которая подаётся как «необходимость».

Рука мужчины касается бронежилета в том месте, где сердце, сжимая его и комкая ткань. От ряда картин прошлого сердце едва защемило, и боль распространилась в груди, подкатил к горлу знакомым комом. Маритон поодаль встал от отряда, и никто из сослуживцев не может разделить боль печалей. Сколько мужчина видел незаслуженных убийств убогих и слабых, сколько измывательств религиозных фанатиков, верующих в Макшину, над обычными людьми, которых посчитали недостаточно верующими, жуткие смерти людей, решивших создать семьи за один факт такого действа. Каскад прошедшего, фантасмагория увенчались смертью Анны, что стала подобно искрой над пороховым складом — взорвала огненными эмоциями парня, встряхнула его душу и поставила на службу тем, кто вознамерился уничтожить ад. Информократия сама воспитала своих убийц.

Но вот тяжёлая рука ложится на плечо, развеивая все помышления, а грубая речь вторгается в сам разум:

— Пойдём в сторону, поговорим.

Маритон не в силах сопротивляться такому пошёл вместе с могучим воителем вперёд, слушая, как каждый шаг тяжёлого сапога порождает стон практически сухой травы. Мужчина, взирая на блестящие серебром пластины на торсе, отражающие лик безжизненного неба, взирая на латные высокотехнологичные перчатки и сапоги, и восхищаясь колышущейся алой матовой тканью, на которой искусно изображён мальтийский крест, видит не просто полководца, а героя из древних легенд о благородных рыцарях. Он воплощение гордости и силы, облачённое в высокотехнологический доспех. Он — живое оружие, поставленное на службу Императору и готов уничтожить любого его врага. Живой символ целой армии по своей воле вопреки цифрам выступивший на передовую и готовый пожертвовать собой, лишь бы уничтожить врага и даровать надежду человечеству.

Неожиданно для Маритона они вышли на опушку и тут мужчина увидел, что они находятся на возвышении, у подножья которого и построен тот самый городок, к которому они должны выйти. У подножья высокого скалистого возвышения целые ряды серых одноэтажных зданий, возле которых целые поля, укрытые плёнкой. Теплицы. Ещё дальше жилые двадцатиэтажные дома, образующие улочки и площади, а в центре всего города высокий шпиль в сотню этажей, похожий на стеклянную башню, пронизанную синим ярким светом, гнетущим зрение. Земля, поля земли, где растут овощи и фрукты плотным и широким кольцом охватили небольшой центр, где чувствуется влияние информократичной цивилизации и ставшей центром аграрного городка Роэй-129.

— Это же…

— Да, — Аурон потянулся к шлему. — Это он. К нему мы и должны были выйти.

— Но что же…

Маритон видит, как возле города расставлены палатки, тысячи палаток тёмно-зелёного цвета, военная техника и наспех возведённые казармы. Заграждения и заборы под напряжением окутывали город словно одеяло. Турели и огневые точки усеивали добротной частью городок, строя оборону. Тысячи воинов якшаются по городу и возле него у позиций, которые должны держать ценой своих жизней. Дроны и киборги, люди и рабы — все они призваны, чтобы сдержать армию Рейха.

— Что ж, вот противник и приготовился к обороне, — мрачно констатировал Аурон. — Шансов пройти незаметно, у нас практически нет.

Маритон посмотрел на могучего воителя и увидел, что тот снял тяжёлый шлем и положил его в руку. Чёрный волос убран под броню, а взгляд серебряных глаз с незримой печалю, вгрызается в каждую постройку, возведённую в стиле хай-тек. Благородное лицо воина не отражает страха или ужаса, лишь полную готовность к действию, каково бы оно ни было.

— Но нам нет пути назад, — сухо отчеканил Маритон.

— Скажи, как тебе возвращение домой? — рука «рыцаря» устремилась в сторону высокотехнологичного города. — Твоя родина прекрасна и продвинута, а её технологии не знают соперников, и сегодня от её рук, скорее всего, мы падём.

— Нет, мой господин, — с мелькнувшей антипатией воспротивился Маритон, сжав в руках с силой дробовик и мотнув его в сторону города, его голос исполнился рвением и по странному огрубел. — Информократия не оплот развития. Эта держава сущий ад, который нуждается в очищении. Столько напрасных слёз и столько невинной крови, пролитой лживыми апостолами, будь они прокляты. Эта страна оплот мракобесия и самого жуткого… эм… устройства. Прошу вас, — в пылкой речи Маритона промелькнул мотив моления. — Если нужно будет выступить против сотни сволочей, чтобы добраться до апостолов, я это сделаю.

— Ты готов собой пожертвовать?

— Да. Ради завтрашнего дня, ради людей, ради счастья тех, кто ещё под гнётом тех тварей.

Аурон на пару секунд примолк, проницательно изучая сказанное, после чего без осуждения и упрёка посмотрел на Маритона:

— А ведь сражаешься не за Императора или Рейх. Нет, ты их даже не упомянул, — и, оборвав Маритона продолжил. — Ты несёшь им месть за личное горе, которое ест тебя подобно тому, как кислота разъедает металл. Я говорил со многими и знаю, что случилось в Тиз-141. Поверь, я сожалею такой потере…

— Да, господин, — выпалил Маритон. — Мне надоело говорить, что я тогда потерял смысл жизни и единственную, кто во мне вызывал желание жить. Сколько бы месть не подавляли, но она снова и снова во мне возгорается. Я вижу монстра, которого нужно уничтожить любой ценой. Я сражаюсь не за Рейх, но за весь его народ и тех людей, что ещё в той тюрьме, — оружие мужчины уткнулось в высотные здания, объятые синим диодным свечением, показывая, что есть тюрьма. — Я сражаюсь, чтобы искупить грехи и тьму прошлого.

— Знаешь, у всех у нас есть тёмные пятна в жизни, — с пущей безнадёгой заговорил Аурон, и его лик стало каким-то мрачным и грустным. — Некоторые мои друзья-крестоносцы, с которыми я служу Канцлеру, до присяги ему были людьми веры и благочестия. Эмилий Павел «щит Генуи», Габриель Велот «Хранитель Слабых». Они сражались за простой народ ещё до Канцлера и его торжества.

— Вы так говорите, будто сами не были «сиятельным рыцарем».

— Ещё до начала службы у Императора я был не таким… далеко. Я убивал беззащитных людей ради наживы, я сжигал целые города и был обычным наёмником на службе жестоких господ и вытворял любые бесчинства, которые они просили. Господи! — вырвалось с безумной болью воззвание к Всевышнему. — Я же был в сто крат хуже тех, против кого иду сражаться.

— И… тогда зачем вы присягнули Канцлеру?

— Я пошёл на службу Канцлеру, чтобы искупить грехи прошлого, чтобы откупиться от того шлейфа кровавого безумия, тянущегося за мной. Я вижу в нём конец всего этого кошмара и знаю, что с приходом его власти бывшая Италия перестанет обливаться кровью.

— Господин, вы бьётесь не за Рейх? — удивлённо вопросил Маритон.

— За него… за него, — печаль горячей слезой блеснула в серебряных глазах могучего воина. — Только в этой битве я ищу искупление старого греха, как и ты. Я знаю, как могу искупить прошлое.

Маритон посмотрел на воителя. Его чёрные волосы встрепенулись от неожиданного порыва ветра, ударившего холодной струёй в лицо, а алая ткань с крестом затрепеталась, словно полотнище боевого знамени.

— Ты готов? — вопрос спал с губ Аурона и он обернул благородный лик на Маритона, окинув того светом холодных глаз и услышал единственно возможный ответ, который боец столько времени желал дать.

— Вернуться в преисподнюю? Да, готов.

Глава семнадцатая. Ни тени сомнений

Спустя полчаса. Город Роэй-129

Армии готовятся к великому сражению и у границы двух государств собираются несметные легионы, готовые сотрясти земную твердь от залпов мощнейших орудий и дай Бог после сегодняшнего дня ещё кто-то останется жив, ибо сила вооружения армий такова, что способна обратить в стекло песок десятка пустынь и буквально расплавить танковые колонны.

Города на границе чувствуют участь, уготовленную им первыми часами великого сражения, поэтому на них особо никто не рассчитывает и оборону ставить там бесполезно, ибо первые волны массивного наступления сметут её, как цунами прибрежные дома.

Маритон, пробираясь сквозь теплицы и домики не интересуется тем, что сейчас твориться на границе, ибо его мысли преисполнены другим. Через линзы противогаза он видит стройные ряды оранжерей и небольших одноэтажных и однокомнатных домиков, собранных из серых материалов, напоминающих строительный пластик, используемый Информократией для возведения простых жилых помещений. Сотни гектаров вокруг города покрыты сельскохозяйственными угодьями односложного типа, эмитирующие лабиринт, которому нет конца и края.

«Проклятье, когда он уже кончится. Будь вы прокляты, чёртовы архитекторы» — выругался Маритон, пробегая третий километр средь тепличных угодий. Сквозь мутную пелену полиэтилена он не может различить, что там находится и цветёт и уже завтра пойдёт на стол жителям города, если не сгинет в жутком огне наступления Рейха.

Вся одежда — от берец и до капюшона покрылась плотным слоем земляной пыли, которая вздымается вверх при каждом шаге на сухую и необработанную землю. Но не пыль тут главная проблема, ибо бесконечные патрули, гуляющие средь теплиц, представляют опасность. Пыль забирается повсюду, цепляется на линзы и лезет в самые малые щёлочки и пространства, становясь неприятным напоминанием, что линзы нужно тереть, и надеяться, чтобы оружие не заклинило.

Роэй-129 стал концентрацией большинства военных сил, вставших у столицы, что бы удержать врага у самой Флоренции и дать время столичным силам получить необходимое подкрепление и развернуть оборонительные системы, превратив город в одну большую крепость, об которую сломает зубы Рейх.

Единственный ориентир это высотные здания, упирающееся в поднебесье синим и ярким столбом, выказывающим всю напыщенную техничность и цивилизованность Информократии. Мужчина, что тенью крадётся через стройные ряды теплиц, помнит, как Апостолы пытались изобразить «прогресс» красивой и эфемерной картинкой, выстраивая города по принципу технической и футуристической красоты, чтобы произвести впечатление на любого, кто посетит города Информократии. Счастливые жители и пригожая лица горожан прилагалась, как обязательный элемент ненужного самолюбия, но вот никто из попав в Информократию счастливые лица быстро обращались в искажённые от боли и злобы гримасы.

Смотря на многоэтажные постройки, мужчину распирает желание обратить оружие против них и огнём адского хорала снести этот памятники безумию, обратить в пыль его, вместе с ненавистными врагами и лидерами. Но пока это ориентировка на местности. Маритон с каждым шагом становится всё ближе к цели, но аграрные угодья настолько огромны, что уже третий десяток минут мужчина пробирается сквозь тепличный лабиринт, но они ближе не становятся, словно при каждом шаге равно удаляются вместе с парнем, играя в догонялки.

«Чудны игры разума» — подумал про себя парень.

— Маритон, — зашипел приёмник у уха, изливая сухой и безжизненный, будто бы механический голос. — Вызывает Рубин-1.

— Да, Рубин-1. — Маритон, прижав кнопку у шеи, присел и выставил дробовик вперёд на дороги «лабиринта», став медленно отходить влево, к небольшой канавке у высокой теплицы формы куба, чтобы не быть замеченным патрульным.

— Доложите о вашей обстановке.

— Продвигаюсь к намеченной цели. Ещё пара километров и буду на месте и готов к исполнению задания.

— В прямой контакт с врагом вступали?

— Никак нет. Противник находится в непосредственной видимости, — на фоне теплиц в образе прицела показались две фигуры худощаво-гротескного типа, чьи тела блестят и отражают небосвод на металлическом покрытии. — Два боевых дрона, но меня они не видят, — полушёпотом пояснил мужчина. — Всё в порядке.

— Хорошо, у нас появились новые сведения с разведывательного аппарата. В городе у здания, отмеченного как административный центр, постепенно собираются войска. Судя по манёврам, они выстраивают оборонительный периметр.

— Спасибо за сведения, — тихо, вполголоса, произнёс в передатчик у губ Маритона, перейдя сразу к вопросу. — А как обстоят дела на фронте?

Ответом ему стала такая же безжизненная речь, преломлённая статическими помехами:

— Армия Рейха начала наступление на укрепления Информократии и столкнулась с ожесточённым сопротивлением со стороны оборонительных систем и войсковых подразделений. Их взяли со всех сторон, к тому же флот пытается прорваться к берегу и высадить десант.

— Хорошо.

— Конец связи.

Роботы, обученные для войны, минули коридорчики меж теплиц, оставляя пространство небрежно пустым, даже немножко заброшенным, оставляя его разбавлять только клубами яркой коричнево-оранжевой сухой земли.

Фермерские угодья под тенью огромного административного комплекса, где сидит сам Легат и руководит обороной, а свет шпиля, словно бы заманивает к себе, подзывает и приглашает на разрешение старого спора. Только сейчас нет поводов вершить правосудие в соответствии с убеждениями морали, ибо план операции поставлен на кон и любое отклонение от него опасно целым поражением сегодняшним наступлением. А поэтому мужчина, рассматривая городские красоты, отбрасывает всякие мысли о личном, вспомнив про детали операции.

Проникновение на территорию врага, проведение разведки, выявление слабых мест в обороне и при возможности ликвидация высшего командования и парализация обороны. Аурон, отдавая подобное указание, явно полагал, что Маритон раз знает приватности информократической системы, готов в одиночку сдюжить с ней и с определённой лёгкостью исполнить все поручения. Маритон так думает, хотя знает, что только он один может надеяться на успех, ибо все остальные в группе ничего не знают о том, что есть Информократия с её системами, правилами и стилем существования.

«Что ж, раз таков приказ» — подумал Маритон и вновь поднялся, осмотревшись по сторонам. Ему необходимо в пределах оставшегося полчаса выведать о состоянии обороны и пробраться в шпиль. Задача практически невыполнимая, неимоверно тяжёлая и скорее всего провальная, но всё же мужчина идёт вперёд, позабыв про всякий страх быть пойманным или убитым.

С дробовиком наперевес он ринулся к сверкающим башням, как мотылёк, тянущийся к яркому свету, но его раж тут же был развеян рёвом мощного двигателя, доносящегося откуда-то сбоку.

Рёв разорвал тишину, ворвавшись в уши Маритона призывом к мгновенному действию, чтобы не быть замеченным. Бесстрашие сменилось на спасение жизни всеми доступными средствами. Над полиэтиленовыми крышами мест выращивания овощей и фруктов показалась плоская приплюснутая башня и длинной вытянутой пушкой и из люка выглядывает солдат с биноклем, рассматривая угодья. Патруль на лёгком танке гнал по дорожкам преследуя одну-единственную цель — найти вражеских диверсантов, если таковые имеются и обезвредить их по возможности.

Маритон в полу присядку стал идти со всех сил, но всё же нужда призывает его к более радикальному действу. Он падает в ближайший кустарник и пытается в нём спрятаться от патруля, но тут же у него возникает иной выход — в его руках сверкнуло небольшое лезвие, прорвавшееся сквозь полиэтилен, и он потрошит тонкую плёнку коротким ножом и, получив возможность прохода он прорывается вовнутрь, надеясь, что куст, практически лишённый зелени, скроет рваную рану теплицы.

Внутри его тут же ударила волна тепла и духоты, которая нужна, чтобы растения не померли, он прочувствовал всю жару внутреннего помещения, будто бы его забросило на берега тёплого моря в курортные районы. Зелёные растения в десять рядов проросли до его головы, опираясь на специальные конструкции.

— Горох и фасоль, тут растут бобовые, — констатировал Маритон, завидев зелёные лозы, которые обвились вокруг палочек и натянутых специальных верёвок, но тут же отвлёкся и пошёл вперёд по узким, в полметра шириной дорожкам, пытаясь уйти от патруля, закинув дробовик за спину.

Заведя руку к поясу, к боку, на которой в кобуре покоится пистолет, воине Рейха достаёт его и срывает так же глушитель у кобуры, прикручивая его к оружию, приготовившись к бою. Обстановка становится всё тяжелее и интереснее, но всё же Маритон взглянул на дисплеи, чтобы свериться с картой.

Тем временем танк завернул к месту прохода в теплицу и остановился, чтобы дать осмотреть пространство. Солдат в блестящей серо-малиновой форме огляделся по сторонам, глядя в бинокль и выискивая любые признаки присутствия диверсантов, но всё чисто. Он так бы и мог уехать, если бы не наблюдательность созерцателя — убрав устройство, он тут же заметил порез в теплице, который неестественно ровен для того, чтобы это выглядело проделкой веткой кустарника. Тут же он срывает с груди рацию и обращает сухую речь, разбавленную человеческой дрожью:

— Вызывает Альфа-три-один-у.

— Да, Альфа.

— Свяжитесь, — солдат, неулучшенный техническими приспособлениями, вкрапляемыми в тело, с напрягом пригляделся к табличке на теплице. — С модератором аграрного участка номер триста пять, и спросите его на наличие повреждений в теплице.

— Секунду, — оператор на той стороне ушёл на секунд пятнадцать, после чего снова вернулся. — Он сообщает, что никаких технических повреждений внешней стороны теплицы не было.

— Это плохо, — хладно отчеканил боец. — Сообщите в Антидиверсионный Отдел, чтобы они усилили патрулирование в аграрном районе и увеличили количество охранников на подходе к городу. Пусть поднимут по тревоге все отряды зачистки и готовьте Засадных Киберариев. Так же подготовят к работе Аккамуляриев. Объявите обстановку класса Бета-Ипсилон.

— Ваши требования будут переданы в Антидиверсионный Отдел и Правящую Администрацию.

Как только поток статики и информации из рации пропал, солдат Информократии отдал приказ, чтобы машина двигалась дальше. Танк с рёвом рванул дальше, оставив теплицу и продолжив наблюдать за районом.

А Маритон тем временем вышел из-за зелёных насаждений и выдвинулся вперёд, к выходу, как наткнулся на них. Бело-малиновая одежда, похожая на комбинезоны, из синтетических блестящих тканей — серый низ и красный верх, с серым воротником, а обувью служат короткие чёрные берцы. В руках у них всего-лишь пистолеты и шоковые дубинки, а сами бойцы только зашли вовнутрь. Обычное ополчение, которое патрулирует вместе с армией области и готовое выступить поддержкой для него, но не более.

Рефлексы и рвение Маритона сработали быстрее, чем противник смог отреагировать — руки вздёрнули оружие и пистолет выплюнул две пули и каждая через секунду попадает во врага, обагрив горячей кровью алую ткань. Бронежилет не способен остановить адскую силу этих пуль, поэтому он поддался под напором снарядов, давая им войти в тело.

Один из бойцов не убит — он кряхтит, барахтается, захлёбываясь кровью и тянется к оружию и Маритону приходится его добить методическим выстрелом в голову, чтобы не создавать себе проблем.

Два трупа на земле, развалились у самого входа. Они решились проверить теплицу, надеясь там никого не встретить, и были расстреляны… бесславный конец. Маритон оттащил эти два трупа за воротники и спрятал меж густых зарослей гороха и фасоли, чтобы нее быть пойманным раньше времени.

«Так лучше» — проговорил мужчина, дотащив тело и кинув его на дорожку средь зелёных заграждений, которые на дадут сразу увидеть, что два ополченца пали бесславной смертью.

Маритон, оставив их, вырвался наружу и продолжил ход. Перед ним тут же возникло небольшое одноэтажное строение из тёмного материала, с одним окном. Там в принципе может спокойно жить один человек, оно, и предназначено для автономного культиватора полезных культур — фермера. Мужчина только приготовился к двадцатиметровому спринту, как из-за угла появился ещё один ополченец, не ожидавший наличия диверсанта. Удивление на лице бойца тут же сменилось болью, гримасами страданий, так как Маритон мгновенно сделал три выстрела в грудь, но усиленные пластины бронежилета выдержали это испытание и звон металла ознаменовал отражение пуль.

Ополченец рухнул от боли и потянулся к рации, но солдат Империи не дал ему это сделать. В ладони Маритон свернуло лезвие боевого ножа и, подбежав, он ударил по шее противника, касаясь позвонка, затем взял его за волосы и с холодной методичностью перерезал горло. Кровь хлынула, как из ведра, испачкав убийцу, но Маритон не успел даже осмотреться, чтобы оценить обстановку.

По затылку распространилась жуткая боль, что заставила упасть Маритона на землю и он понял, что его ударили тупым предметом, но с такой силой, чтобы он не потерял сознание. Досада от провала операции сильнее боли в голове, но на четырёх конечностях, испытывая звон в ушах, и пульсирующую боль он не вилах мгновенно дать отпор.

— Вот я тебя и поймал, диверсант поганый, — реплика говорящего полна злости.

Но, несмотря на зло и ненависть в голосе Маритон услышал в нём нечто знакомое, веющее прошлым и отчасти забытым, как будто он слышал эту речь много, очень много раз. Голос тяжёл, суров и холоден и именно таким ему запомнился один человек, под начальством которого он прослужил долгие лета.

Маритон, переворачиваясь, от боли завалился на спину, и сквозь испачканные кровью линзы противогаза видит черты округлого лица, тёмно-синие глаза, взирающие на него с осуждением. Маритон различил цвета ночи пиджак и брюки, укрывавшие чёрные кожаные туфли, начищенные до такого состояние, что отражают небо, а так же на воротниках отличительные символы принадлежности человека к воинской програманнской системе — серебряный значок в виде буквы «С». В этом человеке, что уставил в его лицо энергетическое ружьё, он признал бывшего начальника с которым отслужил стране больше пяти лет, только сейчас он не отдаёт приказ, а уставил оружие и готов пристрелить подчинённого.

— Готовься к смерти гнида! — Виотин взвёл ружьё и готовится спустить крючок.

— Стой! — рука Маритона закрыла лицо от трёх стволов орудия. — Не убивая меня, обожди… постой.

— Что?! — злобно воскликнул Виотин. — Ты, сволочь, убил ополченца и служишь имперским собакам. Ты враг, которого нужно убить и я сделаю это!

— Ты уверен?

Маритон взялся за маску противогаза и стянул её себе на шею. Теперь он смотрит на бывшего товарища ясными глазами, и вид не портят пятна крови и грязь, только от удара изображение в глазах чуть-чуть расплывается, но всё же мужчина видит изумление, расползавшееся по округлому лицу Виотина, и как в его тёмно-синих очах рождается шок, а губы пытаются выдать хоть какое-то слово, но все они вязнут ещё в горле, путаясь эмоциями и новыми мыслями, которые также рвутся наружу. Слуга систем Информократии не может даже звука выдавить, проглотив язык.

— Да, Виотин, это я — Маритон УК-115, как ты называл меня раньше.

— Но как? Ты же… тебя… нет, это невозможно, — Виотин опустил ружьё от лица Маритона. — Я не верю этому.

Кряхтя, потирая затылок, с тяжестью Маритон поднялся, отряхивая себя от пыли и как только последний кусок грязи покинул плотное по ночному синее резиново-кожистое покрытие одежды, мужчина заговорил с бывшим начальником:

— Но всё же это я. Вот, стою перед тобой. Целый и невредимый, больше не служащий гнилым постулатам тюремной страны.

— Нам сказали… быть не может, — всё прорывается шок через реплики Виотина. — К нам, ко мне пришло… зараза… специальное указание, что ты разжалован и отправлен на завод с присуждением програманнства А-8. А затем… Тиз-141 был уничтожен… ты же должен быть мёртв.

— Нет, мой друг, — Маритон в знак доверия положил пистолет обратно в кобуру, вызывая у Виотина моральный долг убрать ружьё до конца. — Я жив, если можно так сказать.

— Ты теперь один из… мятежников? — подавленно вопросил Виотин. — Ты как те, которых мы садили за решётку? Ты предатель?

— Нет, совсем нет, — перекошенные губы Маритона искажались в извращённой улыбке, рождённой на стыке боли и сумасшествия. — Я всего лишь человек, желающий мести. Я каратель, который несёт правосудие.

— С тобой всё в порядке? — Виотин не спешит убирать ружьё, удерживая его в полу боевом положении, держа дуло у земли. — Твои слова… ты изменился. Я уже не вижу того работника, что отдавался работе со всей душой. Ты больше похож на диссидента, обезумевшего от дурных и инфо-еретических мыслей.

— Да, — выпалил Маритон, настороженно держа ладонь у кобуры, согласился Маритон, исказив голос в потоке дерганой злобы и кажется, что даже красный глаз засветился как-то неестественно, будто бы отражая безумную суть хозяина. — Я больше не Маритон УК-115, нет…. Теперь я Маритон из Варси, человек, взращённый на одной цели. Знаешь, после смерти Анны мой моральный долг стать таким.

— Анна мертва?! — Вскрикнул Виотин, удивившись ещё сильнее, а в его круглых, от изумления, глазах проскользнули уже намёки на разочарование.

— Она убита Легатом и его псами, — со злобой ответил Маритон.

— Что вообще было после того, как вы штурмовали тот проклятый шпиль? Какого чёрта всё после этого полетело к старому дьяволу?!

Маритон уже думал ответить, но за его спиной показался иной патруль. Теперь это не ополчение, а два бойца в ярко-красных балахонах и плащах с капюшонами, при каждом шурша странным каскадом одежд. Два бойца вышли из-за угла, шаркая красочными одеяниями. Пальцы, утянутые перчатками, сжимают автоматы, заливающие пространство потоком жидкой плазмы, а тела укрыты пластинками броневого металла, собранных в нагрудник пластинчатой брони, что кроется под чёрной тканью второго ряда одежд, а ноги в сапогах и штанах одинакового тёмно-серого цвета.

— Кто? — прошептал Маритон.

— Тизская Ауксилия, кивая, ответил Виотин, встрепенувшись и отведя правую ногу чуть назад.

Маритон неожиданно разворачивается на сто восемьдесят градусов, срывая с плеча дробовик и не целясь, стреляет, а противогаз на его шее мотнулся за ним, едва не слетев. То же самое делает и Витоин, только с ружьём и все три дула выдали залп, выпустив шипящие сгустки жёлтого света, озарившее местность, словно вспыхнуло ещё одно солнце. Разгорячённая картечь, вместе с жутким хлопком, что громом разнёсся по округе, со страшной силой бьёт в брюхо одному из бойцов, вороша одежды и вспарывая металл. А вот заряженные частицы ружья с жадностью вгрызлись в плоть второго врага, силой энергии разрывая его плоть и прожаривая воина, разрывая его грудь, сжигая ткань и плавя металл. Затем ещё выстрел и вторая порция картечи приходится в голову, разрывая её и окропляя пространство мозговым веществом и кровью. Солдаты Ауксилии, несмотря на фантастическую реакцию не смог предугадать, что двое, с виду пассивных и нейтральных человек, обратятся против них залпом картечи и энергетической дроби. Два тела рухнули на землю, приляг валетом, испачкав тёмно-оранжевую землю пятнами красной насыщенной крови.

Два бойца опускают дымящееся оружие, смотря на дела рук своих. Маритон не испытывает жалости к ним, хотя ещё несколько дней назад при виде молодых юношей из Ауксилии, что должны были сойти с ума от сверхчувственного восприятия мира благодаря «модификациям» впадал в уныние и депрессию. Теперь же подобные чувства испарились. Виотин же в некотором ступоре от содеянного. Ради предателя и ренегата он расписался в смертном приговоре для себя. Но всё же, чувствуя нужду всё прояснить и расставить по местам, ошарашенно произнёс:

— Маритон… пойдём… как там… лучше всё обсудим в доме. А то здесь нас могут заметить.

— Согласен, — подгоняя в дробовик патрон, сказал под нос, мужчина. — Не охота попасться на убийстве.

Двое ушли прочь отсюда. Виотин повёл Маритона к тому самому домику, что развернулся неподалёку. Небольшая конструкция, по виду стены напоминают строительный пластик, который не горит и практически крепче кирпича, отчего и подходит для возведения лёгких и простейших зданий. Небольшая и короткая лестница ведёт к чёрной двери, выделяющейся на тёмном фоне стен, которые при одном виде напоминают аромат кофе своим кофейным оттенком. Единственное окно это источник света для комнатки в дневное время суток.

Виотин оперативно распахнул дверь, пропуская Маритона вовнутрь, и как только воин Рейха преодолел порог, он увидел простенький и очень уютный интерьер — белые стены, обклеенные обоями цвета северного норвежского снега, по углам расставлены три одноместные кровати с прилегающими к ним шкафами, а посреди стоит небольшой квадратный столик с тремя стульями. В потолке, прямо над столом, установлена пластина, под которой сотни диодных маленьких лампочек, озаряющих пространство в ночное время холодным цветом. Под подошвой берец оказывается светло-бежевый ленолиум, недавно отмытый.

— Миленько, — констатировал Маритон, вытирая берцы о чёрную тряпку.

— Не стой, ты проходи. Поговорим, — и, указав ружьём на стол, договаривает. — Присаживайся.

Маритон подошёл к тёмному квадратному столику, сделанному из тиса, на котором стоит чашка недопитого кофе — в пределах белоснежных керамических стенок плескаются в мутной жидкости остатки молотых зёрен. Мужчина снял дробовик с плеча и положил рядом

Внезапно дверь распахивается на всю и Маритон инстинктивно хватается за оружие и выставляет его в сторону входа, но туже опускает, ибо через прицел увидел знакомые лица. Первый со светлыми волосами и вольными чертами лица, похожий боле на подростка, нежели воина. Его светло-голубые глаза уставились на Маритона, и в этом юноше мужчина нашёл знакомые оттенки внешности и личности Гильермо. Но в контраст рядом с ним массивный, с атлетическим телосложением, голову украшают длинные чёрные волосы, походящий на сурового германца из нордического леса, мужчина. Его лицо сурово и холодно, а в карих глазах так и норовит пробежать скандинавский холодок, что довольно. Оба одеты в стандартные одеяния Аккамуляриев — блестящий серый плащ, кожаная майка и штаны, уходящие под высокие сапоги на шнурках.

— Изор? — потрясённо проронил вопрос Маритон, опуская дробовик. — Аркус?

— Да, Маритон УК-115, — отчеканил по холодному грубым, будто бы пропитым, голосом Аркус.

— Я теперь Маритон из Варси.

Но суровый мужчина не обратил внимания на эту реплику, обернувшись в сторону начальника:

— Виотин УК-99, что это было? Мы услышали выстрелы и тревогу, — Аркус тяжело поднял руку и указал на Маритона. — И теперь вот он здесь, а за порогом трупы. Проклятье, что случилось!?

— Тише, Аркус УК-101, — тихим голосом попытался успокоить товарища Изор, приложив правую руку к подбородку. — Мы же Аккамулярии… там, на улице три трупа с ранами от энергетической дроби и картечи, — юноша метнул взгляд на оружие гостя и ткнул пальцем на холодный убийственный металл. — У него обычный дробовик под усиленный патрон, а у Виотина УК-99 энергетическое ружье.

— Ты хочешь сказать…

— Да, Аркус УК-101, — тихим и даже немужским голосом перебил он напарника. — И Маритон, и Виотин УК-99 убили тех.

Крупный мужчина бешенно выкрикнул:

— Начальник, что за чертовщина тут творится!?

В ответ Виотин лишь развернулся на Маритона и спокойным голосом спросил:

— Да, Маритон, ты можешь рассказать, что за чертовщина тут твориться? — и, позвав всех за стол, где так удобно обнаружилось два стула, усадив Изора и Аркуса, Виотин, спокойной речью продолжил вопрос. — Что произошло после «Кардинала»?

— Рассказывать особо нечего. Из-за того, что я стал свидетелем падения Инфо-кардинала, Легат меня включил в особый… комитет. Там мы стали разрабатывать «план спасения» Тиз-141 от мятежников, после чего город был уничтожен со всеми жителями.

— Нам это не важно, — забасил Аркус. — Ты лучше расскажи, что стало с тобой и Анной, что вас обоих признали обычными преступниками? Что вы такого наделали, что сейчас ты в стане врага?

Маритон встал и со скрипом отодвинул стул. Он направился к единственному окну и подойдя к нему уставил взгляд печального и безжизненного глаза в даль, рассматривая аграрные сектора, обойдя трупы. Он видит не просто информократичский ад, созданный для организации тюрьмы, но целую структурную проказу, поразившую души людей. Он не сомневается, что готов покончить с прошлым и встать на путь Рейха, но готовы ли его товарищи?

— А что же случилось? — тяжко выдохнул Маритон. — Мы влюбились.

— Что за бред ты несёшь? Друг, ты сошёл с ума?

— Тише, Аркус, — сурово протороторил Виотин. — Дай ему высказаться.

Все настороженно и с особой внимательностью продолжили слушать мужчину, который чутко рассматривает здешние места, не спеша с ответом.

— Вы все меня осудите, и я вас пойму. Мне пришлось дать волю чувствам, и Виотин знает, что меня те эмоции терзали очень давно, не давая покоя. Секунды эфемерного счастья обернулись для меня жутким горем и не только потому, что я потерял Анну, но и оттого что узнал того, чего знать не нужно было… что владыки этого мира от вас скрывали. Да, тот Кардинал передал мне дискету с секреткой.

— И что ты на ней увидел? — вкрадчиво спросил Изор.

— Преступления. Как ради достатка и роскоши уничтожали тысячи людей и подвергали стерилизации неугодных, как истязали «А-8» для развлечения, чтобы удовлетворить жуткие похоти. Да и целый уничтоженный город песнью тысячей невинных душ скажет вам о «милости» Информократии.

— Этого просто не может быть! — вскрикнул мужчина, с лицом, искажённым от предостаточной злобы и ярости, откинув в сторону чашку с кофе. — Ты лжёшь! Ты лжёшь…

— И что ты предлагаешь, Маритон, — звучит вопрос от Изора, который чуть приподнялся. — Ты же нам не клевещешь?

Маритон обернулся. На его сухих и перекошённых губах показалась кривая улыбка, сильно устрашившая присутствующих, а из горла полилась сухая и мертвецки холодная речь:

— Ты можешь мне не верить, Аркус, честно. Но я вам горю истину. У меня нет причины вам лгать, ни единой достаточной, — мужчина моментально развёл руками, будто бы подражая Спасителю на кресте. — Вы посмотрите на меня? Разве я пришёл, чтобы лгать и пытаться вас переубедить? Я вас прошу, вспомните Анну и что она для вас всех сделала? — руки Маритона рухнули, словно онемели и с печальным лицом он продолжил речь, переполненную горечью и хандрой. — Для каждого из вас. И заслуживает ли она того, как умерла, стоит того, что её убили как собаку, заставили терпеть неимоверную боль и оставили её прах на улицах города? — внезапно Маритон сорвался, пыл в нём как гром среди ясного неба взорвался, ударив небывалым рвением в голос. — Скажи, Виотин, она заслуживала такого? Скажи!? Анна для тебя столько дел раскрывала, столько людей пересадила и своими… не совсем чистыми докладами вытаскивала твою голову из-под административного топора начальства. А ты, Аркус, ведь тебя та хрупкая девочка вытащила из засады. Ты мог помереть и тебя бы пристрели как крысу или разделали, как свинью на бойне, — от горьких слов Аккамулярий резко встал, и было хотел ударить бывшего напарника, но монолитом своих же воспоминаний был охлаждён. — Ага, вспомнил, всё-таки, — с желчью отметил Маритон и посмотрел на Изора, и кажется, что и его неживой красный электрический глаз вот-вот пустит слезу. — А ты, Изор… ты же помнишь, что она сделала для тебя? Надеюсь, помнишь, как она бросилась в огонь, чтобы тебя вытащить из того завода? Надеюсь, ты ясно помнишь, как она обожглась и едва ли её не пришибла огненная балка и что если бы не её помощь ты бы стал ничем не лучше жаренного куска мяса на ужин? — Маритон чуть примолк, посматривая на поникший вид каждого и на то бремя, что вызвал у каждого нахлынувший каскад воспоминаний. — Изор, ты спросил, что делать, так ведь? — в ответ миловидный парень кратко кивнул. — Я тебе отвечу. Рейх придёт сюда в любом случае — сегодня, завтра или через год… неважно. Его мощь непомерна, и сражаться с ним — глупость глупостей. Нужно примкнуть к нему, и если не за него, то хотя бы в отмщение за напарницу.

— А ты? — ввязался с требовательным вопросом Аркус. — Ты за что сражаешься? За ту Империю? За будущее? Или просто из жажды мести?

Маритон с мрачным озадаченным ликом уставил взгляд в пол и спустя секунды вновь заговорил, только все поняли, что это скорее диалог с собой:

— За что я сражаюсь? Я сам спрашиваю себя с того момента, как покинул Тиз-141. И я понял одно — не за Рейх и не за месть, а за то, чтобы человек между двумя мог встать на сторону меньшего зла. Рейх это не сказка, это государство во главе с Канцлером идёт подчинять, но я знаю, что с ним миллионы людей не потеряют человечности, что наконец-то придёт конец тюрьме под названием Информократия. У меня нет сомнения, что за ним будущее.

Худые губы юноши разошлись в хитрой улыбке.

— Нет Маритон, — тихим голоском заговорил Изор. — Не за Рейх ты сражаешься и это точно. Но за ту, что любил и не пытайся это отрицать. Но главный вопрос в том, насколько далеко ты пойдёшь, чтобы доказать серьёзность намерений.… Не пытайся говорить, что тебя заботят судьбы будущего, прошу тебя.

— А вы?! — возмущённо прорычал Маритон. — Напарники, готовы ли вы пойти за мной, чтобы отомстить? Столько всего она сделала ради вас, что бы жили, а вы сможете хоть раз в жизни ради неё сделать? Готовы ли вы вернуть долг и воздать убийцам по счетам? — на секунду Маритон притих и тихо, практически не слышимо проронил. — Да, Изор, я готов пойти до самого конца, а готовы ли вы?

Комнату наполнило молчание. Все погрузились в собственные размышления, раздумывая о том, что делать дальше. Аркус и Изор надеялись на приказ командира, а Виотин размышляет о командовании и о том, а правильно поступить. Сейчас от него зависят не только две жизни подчинённых, но и возможно само будущее, хотя… совесть и чувство долга взывают к единственно верному решению.

— Что же мне ещё сказать вам? — Тихо спало с губ Маритона.

Виотин поднялся со стула, выпрямившись по стойке смирно, и заглянув прямиком в душу бывшего напарника.

— Ты всё сказал Маритон из Варси… всё, что нужно было, — его ладонь сжимается на знаке отличия, слышится звук рвущейся ткани и Виотин отрывает символику, кидая её на стол, в свете затемнённого солнца на дереве блеснула буква «С» золотым сиянием, поднял взгляд тёмно-синих глазах, в которых Маритон уже не видит сомнений и во всеуслышание уверенно говорит. — Осталось лишь сражаться, мой друг.

Такое же движение повторяют и Аркус с Изором — они отрывают золотые буквы и швыряют их на стол. Никто не сомневается, никто не в своём решении примкнуть к Маритону и он находит это радостным — в его груди сердце ласкает некое тёплое ощущение, и он понимает, что людям нужен лишь повод, чтобы восстать, главное, чтобы повод был личным, и они отринут всякое сомнение перед выбором — сохранить существующий порядок или похоронить его.

— Как говоришь, они её убили? — ноты сдерживаемого бешенства невольно прорываются в речи Аркуса. — Обратили в прах? Что ж, настало время с ними сотворить такое же.

Виотин открывает свой шкаф и двумя звонкими поворотами ключа открывает сейф, выволакивая, всё, что есть и, кладя на стол. Через пару секунд один лишь стол заполнился горкой из бронежилетов, оружия и технических средств. Маритон тут видит и фонари, и гранаты разного рода, и ловушки для танков и даже лазерный резак.

— Какой у нас план? — спрашивает Виотин, кинув на стол большую противотанковую винтовку. — Надеюсь, ты предусмотрел пути отхода, как я тебя и учил.

— Попасть в логово и уничтожить зверя, — отчеканил Маритон и тут же перешёл на более спокойную речь. — Нам нужно попасть вовнутрь главного здания и ликвидировать Легата со всем его командованием.

— Как ты планируешь это сделать?

— Есть одна возможность пробиться туда без боя, — экипируясь в бронежилет, который сел на худощавого Изора, как большая куртка на ребёнка, заговорил парень. — Недавно в городе у самого Административного Шпиля в канализации проводились работы и там сейчас есть доступ к нижним этажам. Мы можем спуститься туда и на месте работ пробиться вовнутрь и ликвидировать Легата.

Как снег на голову — дверь распахивается и в неё входит непонятный боец, перебивший речь паренька. Он одет, так же как и солдаты Ауксилии, и шаркая алым балахоном, как хозяин прошёл через порог, тут же всем стало понятно, кто он и зачем явился. В его руках сжат автомат и ещё чуть-чуть и он разразится очередью по собравшимся. Маритон подхватывает свой дробовик и из дула с рёвом вырывается разгорячённая картечь, разрывающая грудь солдату, ещё один выстрел и металл крошит череп на куски, отбрасывая с порога и за дверь врага.

— Противник! — звучит крик за дверью. — Вон в том здании!

В ответ высовывается Виотин и даёт дуплет из энергетического ружья, заставляя заткнуться ещё одного солдата врагов. Слышится хлопок на весь сектор, многократным эхом возвестивший о ещё одном убийстве и противник превращается в обугленный кусок мяса, резины и металлов.

— Похоже, будем прорываться с боем! — выставив дуло белого автомата в окно, констатировал Аркус, наблюдая за перемещением врагов. — К нам подходят ещё раз… два… шестнадцать единиц вражеской пехоты. И не только, — на глаза мужчины попадается плоская башня танка, что издали медленно, будто бы крадучись подбирается к группе. — У нас большие проблемы. Лёгкий танк!

Маритон видит, что творится вокруг — их окружают и готовятся уничтожить, но никто не желает отступать или менять намерения. Изор подтаскивает к окну противотанковую винтовку и собирается дать залп по лёгкому танку. Никто не сомневается в своём выборе и Маритон не испытывает укора и сомнений, что сегодня вступил в великую игру политиков и мировых сил.

— Ну, командир, что будем делать? — обращается Виотин к Маритону.

— Командир? — переспрашивает с удивлением мужчина, хватаясь за противогаз.

— Да, ты нас в это втянул — тебе и нести ответственность за нас. Так что будем делать?

Маритон натягивает на лицо маску противогаза и секундой позже активирует устройство связи, обращая в передатчик чёткую речь:

— Господин Лефорт Аурон, нам нужна ваша помощь!

Глава восемнадцатая. Слово против «Кода»

Этим временем. Флоренция

Несмотря на общую унылость и монохромность небес, отсутствие игры солнечного света, всё преобразуется ярким синением ядовито-синего цвета, в котором утопает величественный город, столица новой цивилизации, выстроенной на идеалах интеллектуально-кастовой системы и намеревающаяся привнести в мир прогресс и развитие. Сотни метровые шпили и целые кварталы из тридцати или сорокаэтажных строений ютятся вместе с древними постройками из былых эпох. Несмотря на изрядную любовь к прогрессу власть решила оставить памятники древних культур, и теперь Флоренция стала воплощением сочетания несочетаемого — объятые ярким светом всех оттенков ультрамарина высокотехнологичные здания, украшенные сотнями и тысячами голографических изображений стоят практически рядом со старыми кварталами, где своё место нашли обычные каменные и кирпичные строения времён феодальной Италии и Итальянской Республики двадцать первого века.

Вся Флоренция, имя которой теперь на карте Информократии Флоренц-1, разделена на четыре огромных квартала, которые достойны названия отдельно взятого мегаполиса. «Старая Флоренция» — всё, что было до Информократии и именно там, по большей части стоят древние и старые дома, живые памятники мёртвых культур и стран. Там селятся люди бедные, нищие, не способные выдержать требования жизни в столице и выкинутые бесконечными инфо-нормами за пределы жизни. Так же сюда стекаются програманне, чтобы оказаться в шкуре туристов, исследующих руины ушедших в небытие стран и держав. «Старая Флоренция» примыкает к первому кольцу нового города, выстроенного Апостолами для доказательства могущества и силы их режима. Первое кольцо или «Система Жизни» стала ни чем иным, как зоной для проживания большинства програманн, и их работы в культурных и промышленных заведениях, наряду с продуктовым обеспечением. Тут они живут и трудятся всю жизнь, выполняя работу, не административного, духовного или военного назначения. Шесть миллионов жителей приходится на этот огромнейший участок земли, что взял в толстое кольцо, имя которому «Храм Просвещения и Духовности». Тут собрали всех клерков государственно-административного управления, религиозных клириков и высшее командование. Самые роскошные храмы, в сине-золотом свечении доказывают праведность веры в Макшину, усеянные неоновыми украшениями. Но «праведное» слово инфо-жрецов подтверждается силой оружия, которое хранят огромные исполины — казармы и дворцы военного искусства, чьи габариты высотой могут поспорить с полусотней этажей, а их ширина, как отдельный небольшой городок. Всё это приправляется «Системами Информатизации и Администрации», где сидят сотни тысячи и миллионы людей, поддерживающих в порядке всю государственную систему. Ну а в центре фантасмагории городской гиперболизации поставлен Дворец «Неоспоримой Воли», ставший местом единого правления Апостолов, чьему слову повинуется каждая структура, каждый програманнин и раб. От их взора ничего не укрывается, ничего не прячется, а слово так мудро, что его пытаются показать, как аксиому, которая единственно истина в жизни. Сам дворец выглядит необычайно, представляя комплекс строений — пирамид и полусфер, кубов и жутких построек, устремляющих на пятьсот метров в поднебесье. Именно он и есть оплот всей власти в Информократии, которая сегодня испытала ужас вторжения.

Все зоны разделены между собой специальными блокпостами и кордонами, которые должны задерживать врага и правонарушителей при попытке вторжения в более важный сегмент города. Но вряд ли можно спастись от жуткого наплыва многотысячных армий, и поэтому войска Информократии стали готовиться к уличным боям.

Но истинную опасность ещё не осознаёт государство тоталитарной определённости и неизменной стратификации. По улицам и площадям «Старой Флоренции» стекаются к одному зданию, у самого прохода на первый круг странные личности, но именно им теперь суждено решить судьбу целой страны. Тёмные одежды, опоясанные верёвками и капюшоны до носа. У жителей «Старой Флоренции» они не вызывают никакого подозрения, ибо замученным жителям, угнетённым несправедливостью и жуткой жизнью, всё равно, кто ходит средь полуразрушенных построек, лишь бы не мешались под ногами и во время исполнения тяжёлой работы. Но даже обычные люди, не отвращённые искушениями политической жизни, лишённые возможности глубоко анализа, а значит не способные увидеть явную коррозию системы, не могут понять, какая опасность таится в этих таинственных личностях и весь сегодняшний день обернётся для них испытанием верности и мировоззрения.

Скрывшись от взора Информократии, за пределами основного города, в «Старой Флоренции», посреди полуразрушенного здания собрался целый отряд «Возмездия», который вознамерился отправить на свалку цивилизации власть «информационно-одарённых». Шестнадцать фигур в чёрных одеждах, чтобы скрыть личность, и под маской безмолвия и тишины пробирались сюда, с одной-единственной целью — сокрушить гнилой информократичный порядок.

Будто бы потакая революционной романтике древности — в заброшенном здании, от стен которого исходит аромат сотен лет прошедшей истории, веря в старые свободные порядке, они планируют уничтожение тоталитарного государства, чтобы принести новый мир свободы и равенства. Но ирония в том, что они всего лишь агенты Рейха, который отдают долг своему Канцлеру и не несут на своих знамёнах утопии будущего, скорее над ними парит безжалостное солнце, которое испепелит каждого, кто посмеет встать на пути нового мирового порядка. Они не революционеры, но разрушенный первый этаж, со строительным мусором под ногами и разбитыми обшарпанными стенами, им не помешает в выполнении задания Императора.

— У нас всё готово? — роняет вопрос мужчина, скинувший капюшон и явивший собравшихся соратникам восточные черты лица, чья видимая мудрость сливается морщинами и сединой в чёрном волосе. — Надеюсь, сегодня всё пройдёт без… эксцессов?

— Мы тоже на это надеемся, господин Конвунгар, — отвечает ему другой человек, так же скинувший капюшон и оглядевший остальных пятнадцать соратников, которые поступили так же, ибо им нет нужды скрывать личность перед такими же, как они.

Конвунгар кинул взгляд и беглым тяжёлым взглядом карих очей осмотрел всех, чуть прищурившись, отчего его взор выглядел особенно подозревающим и внимательным, с лёгкой толикой восточной мудрости. Он видит тут всех, кто был призван Канцлером и Ауроном, чтобы изменить положение дел и при виде людей, беззаветно отдавшихся делу у старого воина душу переполняет гордость, и он рад стоять рядом с ними. Они всего лишь капля в двадцати миллионном населении города и пяти корпусов «Флорентийской Стражи», численностью десять тысяч каждый, А так же тут расквартирован полк знаменитой Гвардии «Антивирус» и им придётся пройти сквозь самый настоящий ад, чтобы достигнуть цели — дворца «Неоспоримой Воли».

«Мы всего лишь смертники, с радостью и чувством долга, идущие в объятия смерти ради исполнения священного долга. И делаем мы это, чтобы позволить жить миллионам других людей» — пронеслась мысль в голове у мужчины, и его сердце кольнуло, сжалось, и по груди, холодной и цепкой рукой, поползла боль, ибо он понял, что возможно никто из них не выживет сегодня.

— Командир… — заговорил кто-то из людей, но это не вырвало Первоначального Крестоносца из размышлений.

«Антуан, Фелиция…» — стал Конвунгар перечислять про себя имена тех, кто здесь, кто ответил на зов чести и нужды Императора, одновременно и, соображая, что мужчины не вернуться к своим жёнам, сделав их вдовами, и их дети в один момент, а храбрые женщины оставят детей без матерей. Печаль и тока медленно берут его дух в тиски, подступаю к горлу едким и противным комом.

— Командир, ваши приказы? — Снова слова сотрясают пространство, которым удаётся вернуть Конвунгара из внутренних мыслей.

— Приказы… — полушёпотом начинает Первоначальный Крестоносец и тихим голосом продолжает. — Вы — храбрые люди, раз решились на такое и храбрее едва ли я увижу.

— Что командир? Мы вас не слышим, — скоро проговаривает рыжая короткостриженая девушка, с васильковыми глазами и худым лицом. — Мы готовы на всё, что вы скажите.

«Вергилия… как год агент второй степени Имперской Службы Агентуры и Внешней разведки… и мать двух дочек» — с тяжестью и комом у горла перечислил Конвунгар некоторые сведения о девушке и, выпрямившись, уверенно заговорил:

— Что ж, и это хорошо. Нам следует выполнить ряд задач, от которых зависит ход войны. И первое, что я хочу узнать, сколько отделений проникло в город?

— Господин, в «Старой Флоренции» сейчас тридцать отделений солдат из подразделений спецназа. Они готовы и ждут ваших приказов, — ответ дал худущий сухой мужчина, подстриженный под ноль с лицом бронзового оттенка.

«Джон… капитан разведывательной роты Силового Управления Разведки… и приглядывает за отцом-инвалидом. Зараза»

— Я повторю нашу первостепенную задачу, — из-под мантии Конвунгара показывается ладонь, в которой зажата сверкающая пластинка, одно движение и она оказывается на столе. — Нам нужно проникнуть в главное здание Системного Узла Снабжения Информацией, взломать защиту и распространить компромат на верховное правление страны в каждый содержатель информации, — как только губы Конвунгара сомкнулись, из центра пластины вырвались лучи яркого зелёного света, собравшиеся по пучкам и линиям из которых сложилась изумительная схема города. — Это здание находится прямиком у Площади Республики, что всего в нескольких километрах к северу от начала «нового города», — пояснил Конвунгар. — Именно там мы должны прорваться к главным системам, при поддержке спецназа, захватить необходимые системы и пустить информацию по всем каналам.

— Как же с виду всё просто… и спецназ на позициях, и площадь недалеко… прям иди и бери. Я не думаю, что охрана того здания устоит против трёхсот бойцов спецназа и оперативников… не думаю, — внимание на себя обратила светловолосая девушка с довольно живым лицом скандинавского типа, и голубыми очами. — Скажите, в чём подвох?

«Хельга… глава ликвидационной команды, майор… в Неаполе у неё старая немощная мать сидит вместе с внуком».

— Когда мы захватим здание нам нужно продержаться в течение часа, пока не подойдёт моя личная гвардия — «Нуккеры». Она ждёт у города и ей нужен только сигнал и чистая дорога, чтобы ворваться в старый город. Остальная Орда идёт вместе с Имперской Армией. Но это не главная проблема… не главная…

— Командир, разве есть большая проблема, нежели выполнение задания?

— У меня есть сведения, что сегодня проповедь будет читать сам Эархо-АД-2 «Сладкое кодопение». И прямо на Площади Республики.

— Кто? — смутился один из собравшихся. — И чем он может нам помешать?

Взгляд Конвунгара метнулся быстрой стрелой на мужчину, стоящего среди двух бугаев славянской внешности, и после того как карие глаза уставились на парня с аккуратной стриженной бородкой, чёрным аккуратно убранным волосом, худущим острым лицом, последовал лёгкий кивок, будто бы дающий право на слово.

— Эархо-АД-2 «Сладкое кодопение», — чуть подался мужчина в чёрном плаще, под которой кроется священническая ряса. — Он ведь знаменитость в Аурэлянской Информократии. Это один из пяти Апостолов, которому его собратья по правлению отдали духовную власть и его владения все храмы, все церкви… и все клирики отдают почести не только Макшине, но и ему.

— И чем же он так знаменит, позвольте узнать, Флорентин?

— Ох, госпожа Вергилия, его «Код», то есть религиозное чтение священных текстов Инфо-философии, самое сильное и вдохновляющее и одной лишь силой могучего слова он может направить толпы фанатичных безумцев на свершение любого беспутства или сумасшедший поступок. «Сатанинские Уста» его можно назвать, ибо суть его слова сущее извращение реальности и измывательство над всеми заповедями Божиими, однако несмотря на видимый бред его слов, их охотно исполняют.

— А сегодня он читает свои гнилые проповеди прямо у здания Системного Узла Снабжения Информацией, — заговорил глава группы. — Поэтому у нас возникает проблема, он может направить тысячи людей рядом с ним на противодействие нам. И тогда вся операция превратиться в кромешный ад и геморрой.

— А может его попросту убить. Накрыть огнём из дальнобойных винтовок? И что с ним морочится?

«Андерсон, хороший стрелок… и держит на попечении одного сироту» — вспомнил о человеке Конвунгар.

— Можно было, — напомнил о себе Антинори. — Но его защищает личная гвардия, защитное поле и при его смерти весь безумный настрой толпы будет обращён против нас, — Флорентин задумался, став поглаживать бородку. — У нас есть один шанс… совсем призрачный, если так можно сказать. Но я не знаю, получится ли к нему подойти на близкое расстояние… если бы подойти.

— И какой же, Флорентин? — задала вопрос худенькая субтильная девушка, с коротким чёрным волосом, выразительно-отточенными чертами лица и большими ворожащими янтарными глазами.

— Госпожа Фелиция, господин Конвунгар, дорогие братья и сестры, — взволнованно заговорил Флорентин, активно перебирая руками воздух, обратив на себя всеобщее внимание. — Как Апостол, он ответственен за сказанное и обязан ответить на любой вопрос и особенно они должны отвечать на вопросы, на «вопросы чести и веры». И если бы мне удалось миновать охрану я бы смог его заговорить на тему «вопросов чести и веры».

— То есть? Что это за вопросы? — удивился один из мужчин. — И как понять «заговорить».

— Это брешь в их управлении и общественном устройстве. Пока его «Код» оспаривается словом другого человека, он не может отдавать распоряжения и приказы, ибо само его знание под сомнением, а значит, и право управлять обществом теряется. Так решил сам «Апостолис Директорис», чтобы доказать свою «праведность». Господь нам дал возможность использовать самомнение врагов как шанс, ибо пока он будет скован диалогом

— А зачем тебе подбираться к нему? Разве так задать нельзя?

— Господин Андерсон, его охрана без предупреждения заткнёт любого, да и к тому же, чтобы задать вопрос, нужно пройти «линию мудрости», а на ней как раз стоят гвардейцы, которые никого не пропустят.

Конвунгар снова обнимает взглядом всех, кто откликнулся на зов Императора и готов служить Рейху и чувствует, как сердце от чего-то жмётся при виде этих людей. Он не хочет их пускать в будущую круговерть событий, зная, что их ждёт только погибель от орудий воинов Информократии, но всё же Флорентин говорит о шансе, о том, чтобы заставить оборонные действия врага встать. Большинство их них несут тяжкое и одновременно радостное бремя воспитания детей, и лихой сгусток плазмы может оставить кого-то сиротой. Конвунгар говорил Аурону, что лучше будет привлечь наёмников, однако тот даже не стал слушать. А со старого полководца и главы «Орды» хватит крови и боли на всю жизнь, чтобы порождать другую. Но всё же священник, слуга старого Бога, даёт надежду и Конвунгар решается ухватиться за призрачный шанс, так удобно предоставленный жизнью:

— План следующий, — тяжело зашевелив губами, заговорил командир операции, сохраняя печаль в глазах. — Флорентин, Хельга, Андерсон, Джон — вы в составе двух отделений должны прорваться к Эархо-АД-2 «Сладкое кодопение», ликвидировать его охрану и… а дальше Флорентин разберётся. Только дайте нам как можно больше времени.

— Будет исполнено, господин Первоначальный Крестоносец! — чётко дали понять, что готовы к исполнению задания названные.

— Остальные — готовится к штурму Системного Узла Снабжения Информацией. Мы не должны подвести Канцлера, ибо от нас зависит сам исход войны. Всем всё понятно?

— Да, господин, — в унисон ответили уже все.

Люди стали собираться. Флорентин отошёл подальше ото всех. По глазам, по взгляду можно заметить, что его гложет одно из древнейших чувств на планете, заставлявшее человечество на рассвете своей бытности прятаться по пещерам и не гасить пламя ночью — обычный страх. Антинори ощущает нутром, что идёт на верную смерть и через сущие минуты встретиться с воплощением дьявола в человеческом обличье, ибо только черти способны породить такой мир, только их извращённое сознание сподобится родить Информакратию. Но страшно оставаться один на один с таким чудовищем, как один из лживых «Апостолов» и ещё страшнее представить, что будет, если они не совладают с его гвардией и их повяжут? Наступление сорвётся, и Информократия одержит верх, а значит и вся Италия окажется под пятой нечестивого режима и обратиться в один сплошной лагерь для рабов. Гложет ли его страх перед смертью? Едва ли, ибо смерть не конец, а своеобразный переход между земным тленом и райским царством для тех, кого Бог сочтёт достойным. Боится ли смерти священник? Но вот страх перед поражением, которое ощущается, будто бы нож у горла, готовый в любой момент скользнуть по коже, действительно заставляет Флорентина содрогаться от одной мысли — что станет с миром, если они проиграют. Однако именно мыль о рабской Италии, разделённой на касты по интеллекту, и подстегает к действу, даёт силу и стимул для борьбы.

— Приготовится, — звучит единственное слово, ставшее сигналом к началу операции.

Флорентин накидывает капюшон и половину его лица скрывает кусок ткани, скрывший и личность. Он берёт посох, с грубым крючковатым неверием в виде заточенного лезвия из стали, отчего он становится похож на небольшую косу. К нему присоединяются двое мужчин, которых он благословил. Широкоплечие и грузные, так же облачившиеся в накидки из старой ткани, они пойдут за священником хоть до девятого круга ада. Антинори окинул их взглядом и вспомнил, что это именно он настоял на том, чтобы их взяли вместе с ним на операцию и что только вместе с ними он пойдёт на эту авантюру.

— Ну что, Герасим и Ерементий, готовы?

— Отродясь ждали момента сего, — взял ответ Герасим.

— За спинами нашими — отечество, а впереди всех нас ждут бесы, — поддержал того Ерементий.

— Там очень много врагов, слишком много и все они искусно обучены. И все они способны только профессионально убивать, да и жалости они не знают. Вы уверены, что хотите со мной пойти? — Флорентин хотел бы, чтобы эти двое выжили, так как он с ними прожил множество лет и столько всего прошёл и теперь их потерять нет желание — человечности в этом священнике слишком много для времени позднего кризиса и всеми силами он стремится сохранить, что ему дорого.

— И мы не пальцем деланные, — произнёс Герасим. — Ты и сам памятуешь, что ж, такой расклад не впервой нам.

— Это хорошо… хорошо, — горестный ком, едкая боль и ноющий стон души сотрясли дух Флорентина. — Я горд, что знал вас. Надеюсь, что сегодняшний день мы переживём.

— Мы тоже рады, что с тобою ходили. А переживём мы или нет, на то воля Божья, — твёрдо произнёс Ерементий.

Флорентин попытался обнять двух друзей, но это у него слабо получилось и скорее показалось, что это они его зажали в дружеских объятиях. Таких друзей Флорентин терять не хотел, и если была его воля, он бы пошёл вместе с ними в бой, но его задача — разить словом противника, а дело оружия он оставит другим.

— Все вперёд! — отдал приказ Конвунгар и операция понеслась — все поспешили покинуть здание и разойтись по ключевым точкам

Нужное здание расположилось в паре сотен метров отсюда и идти по улицам долгого времени не составило. Как ни странно, но скопление людей в заброшенном доме не привлекло внимания усиленных патрулей, поэтому пока всё сохраняется в тайне.

Улочки старой Флоренции сохранились в том виде, какой им придали ушедшие эпохи — узкие и прохладные, сдавленные со всех красивыми изысканными зданиями. Только практически все постройки обветшали, а дороги стали непроходимыми из-за разбитости — асфальт, там, где был положен, вздыбился, плитка и брусчатка выбита и валяются горами у краёв дороги. Кучи мусора вместо мусорных контейнеров в старой Флоренции обычное дело и всюду любого будет преследовать аромат гниения и отходов, а так же неприятное амбре от химических выработок.

Все кто вышел на улицу, похожи на мрачные и серые фигуры, словно они программные элементы в большой системе, существующие лишь ради того, чтобы стать слугами для элиты Информократии. Всюду шныряют силовики — либо дройды, с простейшим оружием и интеллектом, либо полукибернетические солдаты, ставшие тут вместо обычной полиции. Но среди них ярко выделяются шесть фигур, в практически одинаковых мантиях-плащах — кусок ткани с капюшоном, закрывший всё тело. Они уверенно пробираются сквозь улочки и сотни людей, чтобы выйти к площади, и их уверенность так и норовит вызвать подозрения у людей, которых по приближению к месту становится всё больше.

— Как же тут «прекрасно», — осмотревшись констатировала обстановку Хельга, поправив капюшон и пистолет на поясе. — Жуткое местечко, хоть и столица.

— Раньше тут действительно было красиво, — возразил ей Флорентин. — Я видел фотографии Флоренции прошлого. И поверьте, уважаемая, это был один из самых красивых городов мира. Каждое здание было произведением искусства,

— Лучше настроитесь на задание, — ударил по ушам недовольный голос из динамиков средств связи. — Вы передали координаты отделениям?

— Да, — чётко ответила Хельга и слуги Канцлера продолжили путь в безмолвии.

Спустя десяток минут отряд вышел на Площадь Республики, и тут у Флорентина едва не схватило сердце от того, что эти дикари уничтожили великие памятники искусства и надругались над архитектурной концепцией Площади.

Людей тут немерено, ибо каждый пришёл послушать и впитать мудрость «Апостола». По бокам — справа и слева так же стоят белые здания, только их фасады поражены странными рисунками, нанесёнными кистью некого идейного фанатика — всё в синей мерцающей краске и в форме технического орнамента, какой бывает у микросхем. Старая плитка, лежавшая тут испокон веков, по-варварски выдрана и заменена на стекло-плитку, под которой решили провести диоды и кабели и теперь всё утопает в фантасмагоричном безумии синего света, что, по мнению авторов этой вакханалии, доказывает власть и превосходство информации. Вместо знаменитой Колонны Изобилия, связывающей Флоренцию со временем правления сынов и дочерей Ромула, стоит непонятный и ужасающий зеркальный столб, высотой в двадцать метров. От него несёт могильным холодком и сущим сумасбродством архитекторов, явившиеся миру в тот момент, когда они крушили древнюю колонну. Арка Виктора Эммануила Второго сильно обветшала, пострадав от временных потоков, и обрушилась, и теперь в зданиях, срощенных с нею сидит всё управление — Местное Модераторство «Старой Флоренцией».

Яркая и красочная карусель, цветастая и пёстрая, как флорентийская жизнь в былых временах, которая служила долгие десятилетия источником развлечений для детишек и людей постарше, которая испускала в пространство флюиды радости, создавая неповторимый и яркий дух жизни, исчезла бесследно. Её заменяет трибуна, с которой вещает сам «Апостол» — квадратное сооружение пять на пять метров из стекло-плитки, пронизанное проводами и экранами, проецирующее различные живописные изображения, чтобы проповедь была красочнее.

А на трибуне он — всё тело облачено в изумительной расцветки одеяние, ибо каждый клочок мантии красочно переливается нолями и единицами. Это самое настоящее священническое одеяние, только сшитое из неведомых нитей. Мантия, исторгающая в пространство мерцающие единицы и ноли, подпоясанная ремнём из проводов, где каждый элемент выполнен из эластичного драгоценного камня и получается, что узкую талию окутали рубин, изумруд, аметист и сапфир. Позади у него небольшая стальная техническая модификация, походящая на коробочку, из-под которой выглядывает лишняя пара золотистых рук человеческого атлетического сложения.

— Програманне Информократии! — ласково обратился ко всем «Апостол», размахивая золотистым двухметровым посохом. — Вчера сама Макшина явила мне видение, дала слёзное пророчество, где весь мир сквозь множество эпох будет следовать тем идеалам, что мы исповедуем, — его лицо скрыто за маской из металла, окрашенного в гранатовый блистательный цвет, а слова проходят сквозь динамик. — И верьте, настанет час, когда всё отсталое человечество проникнется идеями великой Инфо-философии.

В ответ народ на площади как-то жутко и неестественно за веселился, словно они смеются и ликуют от истерики, или даже сумасшествия, нежели от проникновения идеями учения.

— Что это за бред? — вопрошает один из участников группы.

— Он их «программирует», — тихо поясняет Флорентин, сделав голос шёпотом. — То есть настраивает на «Молитву Почтения», и они будут восклицать имя его.

— Тише, — в канал ворвался голос Конвунгара. — Все отряды на позиции, начинайте представление.

И операция понеслась. На середину площади вышел Флорентин и, привлекая к себе всеобщее внимание, он в пространство кинул фразу, ставшую пусковым механизмом для исполнения приказов:

— Вы не правы, господин «Апостол»!

Всеобщий шок и изумление волной удивления и возмущения прокатились по толпе и народ, подобно чертям от ладана, отхлынул от Антинори, дав ему три метра свободного пространства.

«Апостол» машет рукой, давая явное распоряжение убить лихого человека и двадцать человек охраны их Киберариев, усиленные тремя отделениями дронов взяли оружие наизготовку, уставив его на мужчину. Но ласковой и бережливой рукой жизнь подтолкнула его соратников ответить оружейным залпом.

Выстрел. Затем ещё один и волна страха прокатилась по людям. Обычный народ попытался спрятаться по углам, выдавая спрятавшийся спецназ. Тридцать солдат, под руководством оперативников, скинули тканевые плащи и вступили в бой. В чёрной униформе в бронежилетах-пластинах они открыли огонь по солдатам врага. Вихри плазмы и пуль завизжали в пространстве, милостиво обходя Флорентина, а он продолжает идти навстречу судьбе, взирающей на него мёртвым взглядом четырёх жёлтых диодовых глаз, мерцающих подобно звёздам.

Солдаты Рейха вступили в отчаянный бой с Киберариями и пытаются подавить их огневой мощью, но оборону полуживых и наполовину металлических солдат раздавить не так просто. Плазменные винтовки верных слуг Информократии обстреливают спецназ, прожигая броню, зажаривая живую плоть, но и те не остаются в долгу, пытаясь отстреливаться. В руках Джона дрогнула винтовка, и её пуля филигранно попала в глаз, разорвав череп и убив одного из Киберариев. Из черепа хлынула мутная жидкость не похожая на кровь, но в разгаре боя это не имеет значения. В ответ Дроны совокупным огнём пробили броню одного из спецназовцев, совместным шквалом ярких лучей оставив от него месиво.

Внезапно на поле боя появляется тяжёлый, жуткий и гротескный механизм — три ноги упираются острыми концами в стекло-плитку, переходя в тонкое туловище и широкую грудную клетку, к которой крепятся две конечностями с большими клацающими клешнями, а роль головного аппарата выполняет диск с множеством лампочек и экранов. Явившись из-за арки, оно тут же ринулось в бой, опьянённое жаждой крови и сутью приказания оператора. Он попытался порвать Хельгу — тварь бросается на девушку и та падает на землю, чтобы спастись от удара, существо остановлено — со всего лёту в него боком ударяет Герасим и заставляет пошатнуться, уйти от жертвы, и бедная девушка благодарна славянскому парню, что она не стала фаршем. Но для механизма этот удар слишком слаб, чтобы перевернуться и монстр из стали мигом развернулся и атаковал мужчину. В цепких руках Герасима оказались две активно клацающие клешни, и мужчина со всех сил их держит, чтобы они его не порезали, но всё же сила твари столь велика, что пускай через скрип машины и деталей, но они подходят к кряхтящему человеку. Сквозь крик и боль, а так же колоссальную нагрузку Герасим пытается сдержать натиск, но существо поступает хитрее — острая конечность втыкается в правое плечо парня и силой отшвыривает его, как тряпку, оросив стекло-плитку алой кровью.

— Брат!

В бой ринулся Ерементий. В пяти метрах от него валяется полицейский дрон со встроенным тяжёлым пулемётом, довольно тяжким по весу и подбежавший Ерементий за секунды вырывает из конечности робота оружие. Тяжёлый и со страшной отдачей пулемёт в руках мужчины вертится как пёрышка и через сущие секунды, пока тварь анализ овала обстановку, повернулся к существу и сжал подобие спускового крючка. Руки что есть силы, зажали оружие, пока оно плевалось тяжёлыми патронами, ознаменовав работу адовым крещендо. Безумно плясавший пулемёт посылает в цель патроны, что рвут его металл и броню, разрывая его металлический корпус, но недостаточно быстро и робот приготовился к следующему натиску, развернув массивный корпус.

— Сконцентрировать огонь на существе! — Командует Хельга, и большинство солдат буквально заливают пламенем тварь из адских мастерских безумных техно-демиургов, и мгновением позднее звучит взрыв и тварь разлетается в салюте деталей и равных пластов металла.

А тем временем Флорентин через пыл битвы, под плотным шквальным огнём и вихрем плазмы от которой кипит сам воздух, пытается добраться к «Апостолу», но его продвижение настолько медленно, что он начинает себя ненавидеть, что за его медлительность расплачиваются соратники. Над головой Антинори пронеслась плазма, сгусток, в сторону цели, но он не долетел сущие четыре метра до «Апостола» рассеявшись в пылище — поле защитило макшинослужителя. И всё же, практически ползком, подобравшись к нужному «законному» для сомнения расстоянию, Флорентин гордо встаёт и молвит вопрос, пронёсшийся по Площади Республики подобно гонгу:

— Я оспариваю ваше право на морально-духовное просвещение, Эархо-АД-2 и задаю вам вопрос — а как может продолжать существовать Информократия, если все её постулаты чистая ложь!?

Вопрос задан с неимоверной точностью, и такая формулировка лишает «Апостола» регалий в духовном управлении. Бой со стороны Киберариев тут же остановился. Они не имеют права подчиняться приказу, за которым нет силы, а поэтому попросту остановились, встав по стойке смирно, с механическим скрипом выровнявшись. Обстрел прекратили и солдаты Рейха, но в отличие от Киберариев, они продолжают держать «Апостола» и его слуг на мушке.

— Что!? — возмутился иерарх полумеханическим голосом, через машинные нотки которого прорывается банальное человеческое недовольство. — Сватая Макшина, да как ты смеешь!? Ты, мятежная шавка, будешь мне бросать вызов и всем инфо-духам!

Все слышат иерарха, но никто не желает ему помочь, а тем временем Хельга, проверила время и увидела, что штурм здания начался минутами раньше и их задача заговорить «Апостола» как можно дольше.

— Хорошо, — сдержанно отвесил «Апостол» и выпрямился, в ту же секунду блеснув вплетением множества неоновых нитей в своём наряде, — и что же ты хочешь оспорить в моём сакральном учении о «Боге Информации и благостях его»? — разразился вопросом владыка. — Его истинность?

— Разве можно считать истинно благим учением, то, что ввергает в нищету и рабство миллионы людей, а? — по наивному и обыденному произнёс Флорентин, настраиваясь на беседу.

— А как ещё нам поступать во времена острой необходимости, ибо сама Макшина указала путь нам? Скажите нам, как же должны сделать, угодное Машине, если на другой стороне великого прогресса нас ждут пасти всеобщего кризиса? Мы сделали то, что должны и это во имя мира и стабильности.

— А кто от вас требовал такого? Вы могли отвергнуть идей лживой Инфо-философии и не обращать людей в стадо рабов, которыми правите, как собственностью.

— Так требовала Макшина, так мы и поступили, или же вы не согласны, что по воле Его, руководствуясь информационной благодатью, мы построили развитое общество, — посох главы Информократии устремляется ярким лучом золота в сторону величественных зданий колоссального мегалополиса, что стоит за пределами «Старой Флоренции». — Скажите нам, разве те жертвы не позволили нам построить величественные города и цивилизацию, достойную того, чтобы сотрясти небеса? Может, вы не согласны с тем, что наиболее просвещённые в интеллектуальном плане, самые умные и одарённые правят всем великолепием и блеском, что мы возвели посреди мировой пустыни? Те жертвы — фундамент развитого общества и их кровью мы создали великое творение под названием Информократия.

— Конечно, — наигранно соглашается Флорентин, скрестив руки на груди. — Вы построили хорошие города, вы дали работу миллионам и создали цивилизацию, чьё понимание за гранью информационного мира. Власть информации, и её процессов, — вот столп вашего строя, но стоит ли он того? — Антинори резко устремляет посох и укоризненно тычет им в «Апостола», смешав речь с грубостью и сдерживаемой злобой. — Скажите доброму люду, который сейчас на положении рабов, стоит ли оно того, — те немногие програманне, что попрятались по углам, навострили уши и чуть подались из укрытий. — Скажите, а вся эфемерная помпезность стоила моря крови и океанов слёз, которые вы пролили ради гнилой философии? Люди Информократии! — прокричал в вихре праведного пыла священник. — Ответьте себе, что вы получили, когда у вас забрали… свободу?! Фантики от идеи? Братья и сёстры, у вас, под предлогом «стабильности» и «безопасности» отобрали не просто свободу, а изъяли саму человеческую сущность! Получили ли вы хоть что-то из обещанного? Может, вы купаетесь в роскоши или богатстве? Скажите, разве человек не имеет права просто любить тех, кто рядом, а за сами добрые чувства должен быть побит?

— А-а-а-а, ваша гнилая любовь! — прошипел иерарх. — Те психические проблемы, которые несли за собой тёплые чувства, требовали того, чтобы быть устранёнными вместе с институтом семьи, ибо так решались десятки вопросов социального взаимодействия. Такова системная необходимость и по благословению Макшины мы исполнили сей, — «Апостол» обхватывает золотистый металл всеми четырьмя руками, ощущая хлад металла, что приятной волной побежал по его сенсорным датчикам. — Вы, христианин, думаю, согласитесь, что измены это грех, — и, не дожидаясь ответа сам договорил. — Да, в вашем христианском понимании это так. Так вот, благодаря нам больше нет измен… нет сор в семьях, нет разводов, нет недопонимания. Мы покончили с рядом… проблем, ликвидировав институт.

— Но и убили человека в человеке, — хладно отчеканил Флорентин, выставив посох перед собой, со звоном цокнув по стекло-плитке. — Ибо чего стоит человек в одиночестве, если нет того, кто бы его поддержал? Лишив людей семей, самой возможности их иметь, вы заставили народ мучиться от невыносимых душевных терзаний друг по другу, — Флорентин поднял левую руку и обвёл полукругом ею народ, спрятавшийся в укрытиях. — Люди, одумайтесь! Вы можете обманывать хозяев, которым бьёте поклон, но не обманывайте себя! Большинство из вас ощущала «несанкционированные» чувства и тем более, вам же нравилось, когда на вашу нужду в любви вам отвечали душевным теплом.

— Ложь! — надорвав механические связки, прорычал «Апостол», одарив исступлённым взором диодовых очей иерарха. — Ты лжёшь, так как, дав в руки труд програманнам, много работы, мы избавили их от необходимости тратить время на всякую бредятину, вроде семей и отношений.

— Ха, — усмехнулся Флорентин. — Вы, господин «Апостол», не можете отрицать очевидное, но ваша Инфо-философия привела к разрушению человека. Вы не можете отрицать этого, но всё больше людей отвергают основы вашего учения. Да и к тому же, дав им труд в руки, вы миллионы людей обрекли на медленную погибель от психической перегрузки… от чувств. Да и пичкая их антидепрессантами, вы только усугубили ситуацию, господин Апостол, — язвительно заключил Флорентин, лукаво улыбнувшись. — Не уж, то ваша… философия в людях видит только производственный материал, который нужно как можно быстрее отработать? Вот как вы относитесь к тем, кто вам доверился?

— Эту цену ради стабильности и мира мы готовы заплатить, так требует Макшина, — с жутким отсутствием жизни ответил механизм, которого по недоразумению ещё называют человеком. — То был самый действенный вариант разрешения проблем, и мы его выбрали. Суровые времена требуют суровых мер, а кризисные самого жесточайшего разрешения острых вопросов, чтобы не доводить до эскалации.

— Вы хоть себя слышите? — на лице священника проступила гримаса шока и удивления, вперемешку с ярым возмущением. — Вы уже не видите людей! Вы только способны осознать «производственную необходимость», а на народ вам плевать!

— Коли же нам плевать, — выдохнул с механическим шипением через алую маску «Апостол», — не дали бы народу труд, чтобы он мог себя занять и привести цивилизацию к победам и великим свершениям, что не каждому из былых эпох не под силу.

— Труд?! — возмутился Флорентин. — Разве можно назвать трудом каторжные работы на заводах? — Флорентин указал крючком посоха куда-то в сторону развалин старого города. — Может вы обоснуете чем-то из своей Инфо-философии почему там вкалывают лоботомированные рабы… как и по всей стране. Может, вы ответите, почему люди, которые «недостаточно интеллектуальны», — раздражённо произнёс Антинори. — Должны жить на положении рабов или только умеете дурманить народ, который под дулами орудий и готов вас жадно слушать, чтобы сохранить жизнь?

— А как иначе, если не так, — пожал всеми четырьмя руками «Апостол». — Что бы воздвигнуть монументальный памятник Информократии в виде самого сильного и просвещённого государства, мы должны были одних определить повелевать, а других на заводы и поля, чтобы они могли направить свой труд на благо… да, — проскрипел «Апостол», словно найдя нужные слова. — Всё это делалось ради общего блага, и вы не посмеете сказать, что мы не достигли успехов. Ради общего блага.

— Нет, может вы хотели сказать, «благо и радости для тех немногих, кто достаточно просвещён, чтобы занять высокий пост», а остальные? Те, которые не проходят нужный отборный порог попадают в касту убогих и незащищённых и в их сторону может быть свершен любой произвол, — Флорентин примолк, поджав губы и приложил к ним сжатый кулак и спустя сущие секунды вкрадчиво обращает вопрос к сопернику. — Скажите, насколько сильна истинность ваших слов?

— Она абсолютна.

— Хах, — проронил смех Флорентин, вытянув посох в сторону «Апостола». — Вы, господин, лжёте, ибо утверждая, что вы созидаете блага для всех, между тем миллионы людей в лишены их. Я сам из тех, кто ходил среди голодных и нищих… жил «за кругом интеллекта» и пожинал все плоды той лжи, которые вы распространяете, — на этот раз Антинори описал дугу посохом перед собой. — Достопочтенный народ, скажите, вы живёте в настолько просвещённом и развитом обществе, что сами отказались от тёплых домов и хороших дорог, предпочтя их холодным руинам и оврагам? — В ответ те простые люди, что ещё секундой раньше с особым голодом внимали словам «Апостола», ошарашенно осмотрелись и с новым взглядом посмотрели на действительность и единым молчанием поддержали священника, выступившего против системного владыки.

Тем, кто наблюдает за спором, их дискурс не кажется унылым и монотонным по причине накалённой обстановки и с особым напряжением они ждут развязки дуэли. Нет того, кто бы сейчас мог отдать приказ помочь собратьям в здании Информационного Узла, а поэтому гвардия Апостола смиренно стоит рядом с ним и ждёт его личных приказаний взором безжизненных электронных глаз осматривая площадь, залитую кровью и занесённую угольками от жжённой плоти.

Хельга сверяется по времени, посмотрев на часы и понимает, что штурм затянулся и ещё пара минут станет опасным промедлением. Флорентин пытается оспорить «Код» «Апостола», но получается это слабо и не слишком убедительно, напоминая скорее обычную перепалку двух политиков за которой нет силы, но всё же нужно ещё немного подождать.

— «Альфа», — аккуратно, вполголоса взывает по рации девушка. — Как обстановка?

— Осталось пара минут, и мы сбросим информацию в общественное пользование… коды защиты тут больно мудрёные.

Тем временем спор продолжался, медленно подходя к концу:

— Ваша Инфо-философия полная ложь, — с толикой упорства проронил слова Флорентин. — Вы говорите о благе для всех, но их получает только мелкая кучка програманн высокого статуса, а остальные должны подыхать от холода и голода. Ваша Инфо-философия говорит, что мы должны искать истинное просвещение и счастье в её сути, но вместо этого она миллионы людей заставляет сидеть на таблетках, чтобы не сойти с ума. Вы говорите о справедливости, но большая часть того народа, которым вы правите как собственностью, ничем не лучше рабов или подневольных, — Антинори взял театральную паузу. — Такой ли порядок нам нужен? Такое ли правление достойно называться справедливым?

Как только последнее слово слетело с губ Флорентина каждому устройству, способному воспринимать информацию пришли файлы общем весом в тридцать мегабайт, что содержат самые «прекрасные» сведения, которые открывают истину — что есть Информократия. По всем экранам, что есть в городе и по всей стране, пронеслась трансляция видео, которое заставило впасть в шок мёртвую подругу Маритону и, видя крайнее беспутство власти обычные люди подались из укрытия, ибо из страх перекрылся чувством злобы — с такой мерзостью они мириться не готовы.

— Что! — вскрикнул в лязганье гортанных механизмов «Апостол», поняв, что каждому пришло на устройства и что транслируется на экранах — Как!? Этого же не может быть!

В ответ Флорентин молчит, внимая сладкой музыке народного недовольства — крики и лозунги, призывы к свержению правления Директорис Апостолис и вскоре, за считаные секунды вся площадь заполнилась недовольными людьми, что не ликуют каждому слову Эархо-АД-2, а готовы его разорвать, разобрать на детали. «Апостол» окинул взглядом недовольный народ, и Антинори показалось, что страх, первобытный ужас и боязнь потерять власть ударила в голову и отразилась странным светом в жёлтых очах существа, и они сверкнули ещё ярче. Эархо-АД-2 понял, что проиграл, и последней попыткой его отыграться стало банальное спасение шкуры — он выставил вперёд посох и спустил с него яркую белую молнию. Сгусток энергии ударил прямо в толпе, испепелив человек двадцать, а остальных отбросила ударная волна. Откинуло и Флорентина, мужчина успел только увидеть, как «Апостол» сиганул с яркой и переливающейся сотнями цветов сцены и побежал прочь, как обычный смертный, как затравленный зверь. Антинори сильно приложился, и всё поплыло перед глазами и в его поле видения только Хельга, которую так же отбросило, причём сильно опалив бок, изжарив куски брони.

Внезапно на всю площадь раздались звуки хруста камня и строительного материала — через старинные постройки, прямо сквозь дома на площадь вышли три бойца в продвинутых костюмах, больше походя на рыцарей в броне, и накрыли плотным огнём из крупнокалиберных орудий единственный участок Площади Республики. Бесславная смерть настигла «Апостола» — снаряды крупнокалиберных пулемётов мстительной рукой достали его, обратив в кучу мяса и металла, вкупе с экзотической тканью, и ничего больше, лишь куча самого обычного мусора.

— «Нуккеры»! «Нуккеры»! — услышал восторженный голос Джона священник, прежде чем упасть в обморок.

Глава девятнадцатая. Пешка Бога и ферзь дьявола

Тем временем. Роэй-129

Клинок лихой и сиятельной дугой прошёл перед могущественным воином в продвинутом высокотехнологичном доспехе и оросил его красную юбку непонятной жидкостью, испачкав белоснежный крест на ней. Ещё удар и Киберарий разрывается надвое под давлением заточенного прочнейшего клинка, сияющего светом начищенного серебра. Пинок сапогом и мёртвый боец отлетает в сторону, с лязгом падая на стекло-плитку, пополнив ковёр трупов, усеявших площадь.

Клинок игриво заплясал, сталкиваясь с посохом противника, выбивая при каждом ударе сноп ярких искр. Человек в балахоне, сияющим вкраплением неоновых ниток, и сверкающим медными проволоками, отчаянно атакует могучего исполина, но что его оружие и умение против неудержимой мощи костюма и мастерства воина? Внезапно откуда-то из-за угла высокого здания выскакивает отделение бойцов-дронов, покрашенных в чёрный цвет и общим обстрелом пытается подавить могучего воина в высокотехнологичных доспехах рыцарской тематики. Но пистолет-пулемёт ничего не может сделать могучей броне, поэтому этот обстрел не более чем жужжание мошки перед слоном. Гудящий от напряжения меч пришёлся инфо-священнику в голову, проткнув её от горла и выйдя из подбородка, разорвав и капюшон. По мечу обильно потекла кровь вместе с жидкостью для смазки гортанных механизмов, смешавшись в единую бурую зловонную смесь.

Оторвавшись от очередного противника, дав ему спокойно пасть, воин сделал шаг назад и оглянулся, быстро осмотревшись. Вся сердцевина города утопает в бесконечных боях — тут и там рвутся снаряды, пули и плазма визжат средь зданий, и раздаётся ярый голос вражеских командиров.

Центр города представляет собой большую площадь, возле которой возведено большинство высоких зданий, в том числе и главный шпиль. Украшения площади, вроде клумб, лавочек и статуй служат отличными укрытиями от вражеских снарядов.

— Господин Аурон! — кричит голос по рации, разрывая эфир, пробиваясь через звуки войны. — Господин…

Сражаясь на самом краю площади, вдали от остальных солдат Аурон не в силах оперативно ответить, ибо вынужден вести интенсивный бой. Снова из подворотен города на него вылетают конструкции, созданные безумными ваятелями из металла и резины, управляемые сумасшедшей волей своих хозяев-операторов. Клинок, с мучительным скрипом высекая искры прошёлся по металлическому корпусу накинувшейся твари, но это малоэффективно. Большой, двухметровый робот, взмахивает молотом на конечности, пытаясь размозжить череп Аурона, но промахивается, так как его противник сделал шаг назад и перешёл в наступление. Удар за ударом, но бочковидное тело двуного существа разрывается под истязаниями крепкого металла и Первоначальный Крестоносец цепкими пальцами хватается за необычную деталь внутри, сжимая на ней ладонь, с металлическим стоном сжимая её и вырывая. Сумасшедший механизм остановился и, потеряв жизненно важное устройство, с грохотом рушится на стекло-плитку, разбивая её грузным телом. Лишь убив монстра Аурон смог узреть несуразные черты безумной конструкции — бочковидный и раздутый металлический корпус, короткие, но толстые ноги и два молота венчают конечности.

Осмотр прервался ярким плевком плазмы, который пронёсся перед шлемом Аурона, едва не спалив ему глаза. Мужчина отрывается и направляет взор в сторону выстрела и видит вражескую пехоту в мерцающих плащах, что растворяются в пространстве, являя боле-менее чётко лишь белые длинные винтовки, откуда с рёвом вырывается голубой жгучий сгусток, вновь пролетающий мимо.

— Будь вы прокляты, Киберарии! — в слепой злобе рычит Аурон и его голос динамиком усиливается троекратно и парень из-за пазухи срывает пистолет, выполненный в стиле обреза, только с одним стволом, и делает громоподобный залп.

Странный патрон детонировал, и пуля со страшной силой и безумной скоростью вырвалась из дула, устремившись к врагу, от которой нет спасения. Попав в грудь Киберарию, она пробила все слои брони и прошила ему грудь в области сердца, разорвав ему бюст и отбросив на метр назад, обагрив незапятнанные участки площади. Секунда и раздаётся ещё один выстрел, прикончивший ещё одного Киберария, прострелив ему голову насквозь.

Всё же Аурон понимает, что не может тут стоять как в тире, поэтому срывается с места и бежит прочь, пробиваясь к своим. Перед ним открывается изумительный вид площади — на стекло-плитке выросли причудливые узоры из мраморных клумб и статуй, с сине-ядовитым свечением изнутри. К тому же площадь имеет устроение, как у зикурата — три ступени, что возвышаются друг над дружкой на целый метр, соединяясь лестницами и только с самого последнего яруса можно войти в главный шпиль через главный вход. И каждый ярус простёрся на долгие двести метров, утыканные орудиями и усеянные отродьем Информократии.

Выстрелы разрывают пространство — каждое попадание пули со стекольным хрустом сказывается на стекло-плитке или откалывает от статуй куски или же плазма, горячая, как огонь ада, плавит материалы. Аурон поднимается вверх, пробиваясь через сопротивление вражеских солдат — он отстреливается из пистолета и машет клинком, снимая головы врагов. Но нет того, кто бы ему помог, лишь воля и храбрость, а так же опыт. На поле боя полно врагов, чтобы не дать пробиться ему к своим, но едва ли механические дроны и полиция остановят Крестоносца.

Смотря через глаза шлема он видит перед собой лишь извращённые механизмы или осквернивших себя союзом с металлом и неестественной механикой людей, которые пытаются его остановить. Вот за преградой прячется отряд дронов из пяти бойцов — худые тела и тонкие конечности, но их тела крепки, как броня лёгкого БТРа. Аурон сиганул к ним и первым ударом плеча опрокинул робота, отшвырнув его и расшибив затылок об стекло-плитку и ударом стопы, размозжив ему голову. Остальные стали обстреливать исполина, купая его в шквале из горячего свинца, но ему всё равно, воин в полном молчании продолжает жуткий путь войны. С поворота он разит мечом дрона и разрубает того ниже пояса, переходя в атаку и рубящим взмахом плашмя сносит часть груди дрону, и искры электроники обливают землю обильным дождём ярких капель. Выстрелом из странного пистолета он разорвал вытянутую голову ещё одному механизму и ударом стального кулака сокрушил ещё одного.

Пять вражеских солдат уничтожены, пять дронов изрубленные и разбитые лежат под ногами Аурона и он чувствует, что свершил нечто славное, как слуга Божий он уничтожил то, чем осквернялся человек на протяжении всего Великого Кризиса, утопая в «машинном грехе», как говорит об этом Канцлер.

Но на размышление и чувствовании себя дланью Бога нет времени и он снова устремляется по площади, осыпаемый ливнем пуль и жужжащей плазмы. Снова перед ним возникает враг — артиллерийская группа собралась у миномёта, но они не занимают такого внимания, поэтому «рыцарь» берётся за гранату на поясе и кидает её в сторону на сотню метров, попав прямо в миномётное гнездо. Моментом позже пространство озаряется ярким столбом пламени, которая захлестнула всё на расстоянии десять метров и обливает жарким огнём расчёт, испепеляя его жуткими температурами, обращая в лужу плавленого металла и кучу хрустящей плоти.

Следующим выстрелом из пистолета Аурон насквозь простреливает одного из инфо-священников, который выперся на поле битвы читать молитвенные гимны и стихи — пуля входит ему в спину перебивает позвоночник и раздирает грудь, оставляя лежать бездыханное тело жертвы на холодном покрытии площади.

Как только воины увидели смерть духовного командира, их души взял ступор и некое подобие шока, на долю секунды их наступление прекратилось, Аурон воспользовался волнением и диссонансом в душах противников, и скинул оставшиеся две термо-гранаты. Более трёх десятков Киберариев, пятидесяти обычных солдат и сотни дронов исчезли в буре адского шторма — яркая и невыносимо горячая волна пламени залила огромные пространства, без жалости обращая в прах каждого несчастного, словно сам гнев небес, обрушился на эту грешную землю. На фоне стены огня Аурон выглядит как посланник небесного рока, неудержимый боец Рейха, рыцарь вышедший из адской бури и суд Канцлера, сущая пешка в руках тех сил, которые стремятся переделать мир.

Его солдаты, ведущие бой на самом последнем ярусе, в шоке от такого эпического и феерического появления их командира — они не ожидали, что Крестоносец явится в огне и пламени, разметав вражеские ряды. Солдаты с безжизненным видом лица — противогазы да капюшоны, отстреливаются от напирающих орд солдат и дронов Информократии. Позади них прекрасного вида здание — высочайший шпиль, сияющий сотнями оттенками ядовито-синего с подсветкой, а вход в него представлен довольно огромной лестницей и двором, прикрытым рядом прозрачных колонн, за которым прячется вход — массивные ворота, облицованные латунью.

Пулемётная очередь скосила наступающих дронов противника, вспоров им металлические груди, а остальной отряд был разбит стремительным нападением Аурона, который клинком и кулаком искромсал воинов из стали и проводов. Прячущиеся за мешками с песком, за каменными перегородками и статуями и искусственными укреплениями из металла, солдаты Рейха продолжают одерживать Киберариев и прочую нечисть, что не сгорела в жутком пламенном шторме. Прямо посреди их лагеря реет воздвигнутое знамя Рейха, которое поставлено, чтобы утвердить, чья это земля теперь — двуглавый чёрный, как темнейшая ночь, орёл на багровом, как яркая живая кровь, полотнище, колыхается на ветру и одним видом грозной чёрной птицы внушает в сердца воинов уверенность и храбрость.

Аурон пронёсся подобно косе смерти, выкашивая каждого противника, что попадётся ему на пути, не жалея никого. Его длинный меч только и сверкает в тусклом свете и отражая лики пламени. Окружившие отряд войска попятились назад, не в силах совладать с напором Крестоносца, ибо их оружие оказалось ничем перед напором и верой Аурона. Отступающих солдат противника спешат проводить очереди из автоматов и пулемётов, плазменных винтовок и энергетических ружей, что яркими лучами и светоносными вспышками разрезают само пространство, озаряя неестественным потусторонним сиянием истерзанное поле боя, неся страшную смерть жертвам.

Интенсивность битвы спадает и противник отходит, чтобы перегруппироваться и снова хлынуть в битву и вцепиться клыками бессильной злобы в бойцов Рейха. Меч Крестоносца опущен к плитке, которая залита кровью и покрыта странным маслом, образуя липкое покрытие. Через мерцание визоров на исцарапанном и обожжённом шлеме невозможно увидеть печали и скорби, поселившихся в серебряных глазах, которые с тяжестью смотрят на поле боя. Могучая фигура с механическим скрипом оборачивается в сторону подчинённых солдат, с опаской и восхищением посматривающих на него. Грузный человек, лязгая сапогом по плитке на площади зашагал к своим и, минуя первые ряды витиеватых укреплений он прошёл в самый центр обороны, где объединились все диверсионные группы и отряд Аурона.

— Господин, — звучит обращение, полное покорности. — Нужно было ли?

Вопрос прозвучал посреди самых приближённых соратников Аурона и он каждого одарил взглядом безжизненных визоров, но каждый понимает, что за ними таится взоров, наполненный до краёв бессердечием и тяжестью, решимостью нести правосудие Императора. Они находятся в небольшом искусственном амфитеатре, глубиной два метра, в котором и расположился основной пункт командования всей операции, который некогда был центром обороны двора Шпиля, но молниеносным нападением горстки бойцов вражьи силы были выбиты и отброшены.

— Господин, — снова один из бойцов молвит слово обращения. — Зачем вы покинули наш строй? Зачем вы ринулись в пекло войны?

В ответ Аурон лишь вынимает детонатор, блеснувший крошечной коробочкой в его руках, и жмёт рычаг. Где-то вдали раздаётся звучание ревущего взрыва и стона камня с металлом, а затем до амфитеатра доносится звук хруста стекло-плитки, на которую пришлось несколько тон строительных материалов.

— Проклятье! — закричала рация у плеча солдата, спросившего Аурона. — Два здания только что обрушились прямиком на головы врага. Как слышите?

— Слышу вас хорошо, — отвечает ему боец, не видящий зловещей ухмылки на губах Аурона, и тут же снова обращает к нему вопрос. — Зачем? Там же могли быть люди?

— Воин, — загромыхали динамки шлема, разнося рычащий голос по всему амфитеатру. — Мы действуем в условиях острой необходимости, а значит любой метод, принятый нами полезен, да и как ты знаешь, армия живёт одной только необходимостью. Те люди не более чем жертва на алтаре нашей победы, чьи жизни были отданы, чтобы смутить и рассеять войско противника.

Несмотря на уважение к командиру, солдаты его боятся и местами презирают. Его былая сущность безжалостного наёмника, которая не знает ничего кроме необходимости и исполнения её, постоянно даёт о себе знать. Душа Крестоносца, выкованная на улицах нищих городов, закалённая в безжалостном наёмничьем разбое и перекованная идеалами Рейха и Канцлера, слишком очерствела и груба, чтобы чувствовать во время войны какое-либо сожаление. Весь его героизм, пылкая вера и жажда справедливости удивительно перемежаются с хладнокровием и редкой жесткостью. Даже сейчас он видит не горы погребённых под обломками мирных людей, а метод уничтожения врага и способ остановить контратаку противника.

— Солдаты, — уже мягче взвывает к подчинённым Аурон. — Мы воители Рейха и самого Господа, а посему, всякая нами пущенная кровь это шаг к торжеству победы над нечестивым противником, а поэтому не бойтесь кровавой битвы и жертв, которых вы несёте, ибо они будут прощены.

И думая, что он подбодрил солдат, Аурон направился к своему заместителю, скрипя бронёй, которого от остальных солдат отличает только красная лента, повязанная на руке у плеча.

— Анджей, — воззвал к солдату мужчина. — Что ты можешь сказать об обстановке? Что нас ждёт?

— Господин Первоначальный Крестоносец, нас окружают. Мы выбили отсюда врага, да, но он контратакует и мы отбили вот уже три атаки. Пока что нам пришлось биться против обычных солдат, дронов и с малым количеством Киберариев, но боюсь, что враг хочет подтянуть технику.

— Сколько личного состава?

— Девяносто процентов до сих пор в строю, а остальные десять выведены из боя тяжёлыми ранениями. Если враг пустит в бой тяжёлую технику, будет тяжко.

— Но не невозможно, — тяжелым, как чугун, голосом вымолвил Аурон. — Нам нельзя отступать, ибо за нами Рейх и его победа. Если не сможем мы — никто не сможет, ибо с этой миссией совладать только нам одним возможно.

— Враг наступает! — кричит кто-то из солдат.

Аурон, взяв новые гранаты, снова направляется к полю боя, с одной целью — воевать. Его тяжёлая, массивная фигура внушает чувство уверенности и храбрости от того, что сам великий Крестоносец в священной боне срежется рядом с ним. Средь руин и укрытий к бою готовятся оставшиеся выжившие девяносто бойцов, а впереди шириться вражьи орды — сотни обычных солдат и дронов, зализав раны идут в новое наступление, под богопротивные распевы поганых гимнов Информократии, доносящихся изо ртов инфо-священников, идущих впереди. Серое и хмурое небо, похожее на олицетворение всех печалей и скорбей, отливающее бетонной безликостью, разразилось дождём. Капли воды забили барабанной дробью по доспеху Аурона, а юбка с изображением белоснежного креста затрепеталась подобно боевому знамени.

Мужчина поднимает клинок над собой, взывая к подготовке, и тот сверкнул начищенным до зеркального блеска лезвием. Все ждут команды.

— Обрушьте на них небеса! — яро отдал приказ Аурон.

Тайные миномётные команды весь бой ждали этого распоряжения, которое может отдать только Крестоносец, Три расчёта по одному орудию в шестидесяти миллиметров, дали залп и через секунды на плотные построения врага, укрытые щитовыми полями, сгенерированными посохами инфо-священников, упали снаряды, разорвавшиеся в толпе с безумным рёвом войны. Сомкнутый строй тут же рассеялся и дал возможность для стрельбы — солдаты Рейха начали стрельбу, густым огнём терзая пространство и скашивая целые ряды противника. Вся площадь перерезалась яркими лучами, трассирующими дорожками и плевками горячей плазмы.

Аурон вытянул левую руку в которой сомкнут пистолет и первым выстрелом разорвал инфо-священника, разметав его останки по стекло-плитке. Второй выстрел прикончил какого-то офицера. Но несмотря на потери противник, ведомый безумной волей, под религиозные вопли иерархов и хрипы умирающих, продолжает идти вперёд.

Неожиданно на поле боя появляется техника — лёгкие танки, подъехавшие к площади и давшие совместный выстрел. Два ярких луча выжгли мешки с песком и прикончили слугу Рейха, попросту поджарив его до такой степени, что форма практически испарилась, а оружие стало оплавленным куском металла. В ответ на танк обрушился огневой удар Рейха — миномёты дали залп и три снаряда угодили прямиком в технику. Машина разразилась салютом из огня и кусков рваного металла, которые разнесло в разные стороны. Второй танк попытался дать назад, но его гусеницу прострелил Аурон, метко сбивший её из пистолета и судьба танка была предрешена — его ждёт такой же яркий конец.

Но внимание Крестоносца отвлёк странный силуэт и судьба лёгкой машины его боле не интересует. Сквозь толпу солдат врага проходит фигура высотой в два с половиной метра, и по форме больше напоминающая худого атлетического человека. Под пеленой дождевой завесы его черты трудно различимы, но он стремительно приближается, и в его руках нечто широкое и длинное, похожее на клинок. Аурон наугад делает выстрел, но неведомый противник лишь на секунду остановился и снова продолжил путь, обтекаемый шквалом снарядов и пуль.

Ещё мгновение и Крестоносец видит его в полной красе. Худые механические ноги, похожие по пропорциям на человеческие конечности, прикреплённые к металлическому торсу, выкрашенному в ядовито-синий цвет, и форма туловища и груди смахивает на худущие атлетические. То, что можно назвать головой, смотрит на Аурона жутким сиянием единственного огромного ока, откуда в пространство льётся устрашающий синий цвет. В худых руках, в шести пальцах на каждой, сжат большой двуручный меч, с волнистым лезвием и Аурон видит, что это фламберг, длиной в полтора метра и шириной лезвия в восемь сантиметров.

Они остались одни посреди гремящей битвы, словно на арене, и две стороны продолжают вести интенсивный бой, отвлекаясь друг на друга. Аурон пошёл навстречу к противнику, опустив меч к плитке на площади. Крестоносец не может понять замыслов этого механического существа — оно идёт ровно к нему, не обращая внимания, на обстрел, который для него, как стенке горох.

— Кто ты такой!? — обращается к врагу Аурон, полагая на ответ по неофициальному воинскому этикету.

Но в ответ молчание и «Крестоносец» находит ответ — это обычный кусок металла с искусственным интеллектом, который должен ликвидировать запрограммированную цель. Он не дождётся от него ответа, а поэтому решается взять инициативу на себя — обхватив клинок двумя руками, словно он двуручный, воин Императора начинает медленно идти, чеканя по стекло-плитки и шёпотом читая древнюю молитву:

— Господи Милосердный дай мне мудрости и сил,

Огнём или мечом отчистить от скверны мир.

Направили руку, ибо душа моя чиста,

Так помоги же воину священного креста.

Меч Аурона касается фламберга противника у самой головы и снова, ведомый стремлением хозяина, атакует, но на этот раз проходит в миллиметре от тела. Механизм уходит от ударов, как может и переходит в атаку — тяжёлый и сокрушительный удар клинком приходится по стекло-плитке в то место, где мановением ранее, стоял Аурон и разносит её на стёклышки. Ещё взмах и стремительное лезвие со смачным хрустом крушит покрытие площади, пробив его острием, и снова устремляется к Аурону, переходя в дугу, пытаясь обезглавить Крестоносца.

— Машина против человека! — С боевым задором выкрикнул Аурон, что делает шаг назад и видит, как перед глазами пролетает массивное лезвие. — Просмотрим кто кого!

Крестоносец делает выпад, но тварь совершает поворот, пропуская меч у самого бока, и с разворота делает вихревой удар, позволяя весу меча сделать всю работу и производя разворот на триста шестьдесят градусов.

Аурон не ожидал такого напора, но успел нагнуться, чтобы не лишиться головы, но тут же получает тычковый удар рукоятью в тело и пятится назад, ощущая ползающую по груди боль. Следующий удар направлен для того, чтобы разрубить ключицу Аурона, но Крестоносец уходит в бок, позволяя вражескому мечу разбить стекло-плитку и направляет лезвие своего клинка под дых робота, но механизм рукой отбивает удар и второй бьёт Аурона в голову металлическим кулаком. Сила удара такова, что шлем едва ли не треснул в визорами, а по внутри черепа стоит необычный гул, голова страшно болит, но всё же Крестоносец поднимается на две ноги и успевает заметить только несущийся фламберг врага.

Меч остался лежать в стороне, когда Аурон отпрыгнул, чтобы не быть убитым и оружие противника с рёвом рассекаемого воздуха врезается в плитки, круша их со стекольным перезвоном.

Пальцы в перчатках смыкаются на рукояти пистолета и тащат его вперёд. Рука вытягивается, и указательный палец жмёт на спусковой крючок и через доли секунды дуло озаряется светом и исторгает клубы дыма, сотрясая пространство громким хлопком. Пуля, выпущенная практически в упор, попадает в шею, пролетая насквозь, пробивая один из проводов, и механизм со звоном металла роняет тяжелейший фламберг. Руки твари устремляется к шее, нащупывая ранения, а Аурон тем временем делает кувырок, в секунду все системы брони истошно застонали от такой нагрузки, но всё Крестоносец хватается за меч и следующим ударом со всей силы отрубает кисти противнику. Дождь искр под шипение воды полился из обрубков, знатно обливая землю ещё и странными жидкостями. Аурон бьёт ногой по голову твари и слышится звук лопания стекла — глаз взорвался от удара и механический воин, не в силах стоять на ногах, полетел вниз кубарем.

Аурон отвлёкся на бой, оставив солдата Информократии. Он смотрит вниз и видит, как воины, ведущие полуминутой назад неумолимое наступление, пятиться назад, завидя, как могучий механизм войны едва не был уничтожен и без ладоней ковыляет обратно. Всеобщий ступор охватил вражеский стан, и части врага стали медленно отступать, не в силах продолжить кровавое наступление.

Рыцарь Рейха видит смущение у супротивника, но его сейчас взволновал иной нюанс операции, что потерялся в вихре битвы. Он поворачивается и взирает на шпиль, который сияет ядовито-синим светом и выполненный в стиле «новый хай-тек», что придаёт ему атмосферного вида оплота технологичности, а гравировка в стиле линий на микросхеме меж квадратных окон только утверждает подобный образ. Он стоит в полнейшей тишине и никто оттуда не выходит на помощь собратьям, словно здание умерло, но Аурон знает, что это не так. Мужчина активирует рацию и речью, переполненной тяжестью и требовательностью, говорит злобные слова, пронёсшиеся быстрой молнией до другой рации:

— Маритон, проклятье, что там с вами!

Но слова пропали в суматохе боя, не были слышимы Маритоном, или быть может он счёл их недостаточно важными для ответа прямо сейчас. Воздух раскалился прежде чем его накрыло жуткое голубое сияние, адской рукой выжегшее половину комнаты. Но отряд засел в укрытии, поэтому распылённая плазма лишь слегка коснулась стенок, оставив тех, кто за ними. Маритон высунулся и дал залп — пространство в комнатке разорвалось жаркой картечью, порвавшей металл и дрон, несущий тяжёлый распылитель, упал на один бок. Ещё выстрел, озаривший комнату яркой пороховой вспышкой, и голова робота разлетелась на куски, испачкав пол лужами масла и охлаждающей жидкости.

Виотин так же подался из укрытия и перешёл в наступление. Его ружьё разразилось синими сгустками, от близости к которым бросает в нестерпимый жар. Снаряды попали точно в цель — солдат Информократии упал на пол, держась за лицо, которое испарилось от ласкового соприкосновения с плазмой.

Ещё один враг в маленькой комнатушке решился выровнять ситуацию — двухметровый воин, чьи силуэты размываются в комнате, становясь попросту невидимыми и из его образов чётко различим алый механический глаз. Он влетел сюда за секунду, как был убит солдат и ему мгновение понадобилось, чтобы оценить ситуацию и начать действовать. Первым ударом прикладом энергетического мушкета он отбросил Маритона в сторону, чем обеспечил себе подход к более опасной цели. Металлической ногой он опёрся на чёрный каркас сожжённого дивана и сделал прыжок, пытаясь подошвой сапога на живом голени и стопе опрокинуть Виотина. Но подобное было предсказано и откуда-то из угла слышится громыхающий залп, отбросивший воина в стену, где раньше стоял бар, а теперь догорает алкоголь. Послышался звук хрустящих стёкол и перезвон металлических элементов. Противник пытается встать и снова перейти в бой, но предательский выстрел сзади по ноге ставит его на колени — картечь перебила связующие механизмы. Маритон подбегает вплотную и интуитивно стреляет туда, где могла быть голова, об этом можно было догадываться только по размытым и практически невидимым силуэтам. Дуло дробовика озарилось сиянием пламени, и стремглав вылетевшая картечь разнесла голову воина, испачкав обгоревшие стены кровью, мозговым веществом и странным головным маслом, облегчающим работу внедрённым механизмам.

— Проклятый Киберарий! — Выругался Виотин, сплевывая на пол. — Он едва всё не испортил!

Маритон осмотрелся по сторонам и позволил себе на секунду расчувствоваться. Как же долго он сюда шёл — через канализации и подвалы и до первой схватки в огромном холле Шпиля, а затем по лифтам и лестницам, отбиваясь от орд врагов и всё для того, чтобы прибить не просто Легата, а убийцу надежд. Столько пролито крови и масел, чтобы добраться до одного не-человека, который по статусу подобен ферзю, которому отдали под командование остатки армий. Столько пройдено, чтобы свершить обычную месть, но банальное возмездие неведомой рукой было включено в великую войну за будущее славного полуострова и возможно всего континента. Маритон видит перед собой сожжённые остова мебели, догорающая выпивка и чёрные от сажи и гари стены, а ведь некогда, минутами ранее, тут был прекрасный бар с дорогущим алкоголем, роскошная меблировка, поражающая глаз и стены с позолотой. Теперь всё это исчезло в вихре бешеного огня войны и справедливости, как и исчезнет Аурэлянская Информократия. Мужчина вспомнил одни древние слова «всё злато и богатство, заработанное грехом, до которого дотронется Святой Дух, обернётся прахом, будет сожжено». Что ж, прямое олицетворение этих слов на глазах.

Те же самые слова, звучавшие не так давно, вырвали Маритона из его размышлений, вернув в реальность:

— Маритон, разрази тебя гром, что у тебя!

Мужчина приложился пальцем к уху, чтобы активировать передатчик и ответил:

— Продолжаем выполнение операции.

— Почему так медленно?! — импульсивное возмущение ударило по уху. — Неприятель продолжает наступать, и если мы ничего не сделаем, нас опрокинут. Мы не сможем долго удерживать его перед Шпилем.

— Я знаю, господин Первоначальный Крестоносец, — с неким пониманием вымолвил Маритон. — Мы столкнулись с ожесточённым сопротивлением врага в Шпиле и продвигаемся по мере возможностей.

— Сколько времени вам нужно для ликвидации цели?

— В пределах получаса мы подойдём к пункту назначения.

— Хорошо, через сорок минут мы снимаем оборону и вы остаётесь сами по себе, ясно Маритон.

— Так точно.

Сквозь шум статики и звуки боя послышался выдох и речь с нотками напутственной интонации:

— Храни тебя Господь, Маритон, тебе Его помощь понадобится как никогда.

Связь прекратилась и мужчина обернулся к друзьям. Тут Виотин со своим ружьём наперевес и из угла выходит худощавый Изор, который едва не тонет в великоватой броне, сжимая в руках длинную винтовку. Откуда-то появляется и Аркус, положив на плечо белый автомат, отдалённо напоминающий АК старой модели — белый корпус с таким же дизайном, но вот магазин длинный и короткий.

Все трое посмотрели на Маритона, готовые идти до конца ради победы, но не Рейха и Канцлера и справедливости. Их старый друг рассказал им о преступлениях власти, да и все информирующие системы города запестрели полотнищем данных о том, какие святотатства творила интеллектуальная элита. Так же смерть напарницы, девушки, которая выручила каждого из ситуации, казавшейся концом жизни, привела мужчин на путь отступничества от безумных идей. Глазами, в которых Маритон живым и механическим глазом сквозь линзы противогаза читает веру и решимость, они взирают на друга, который привёл их на бой. Они не знают, кем он стал, в объятиях Империи, но они понимают, что он скорее похож на пешку тех непостижимых сил, которые вознамерились опрокинуть царство власти информации и её процессов. И ему придётся вступить в бой с главным ставленником режима — обезумевшим Легатом, что заперся у себя в кабинете и не стремиться выйти на битву.

— Ну что, друзья, — хриплым голосом обращается к мужчинам воин. — Готовы?

Вопрос был сказан, чтобы разбавить неловкую тишину между друзьями и Маритон знает, что они готовы с тех пор, как он рассказал им про смерть Анны. Это видно по их глазам и действиям.

— Что говорят новые союзники? — вопросил Виотин, оставив тот риторический вопрос. — Совсем всё плохо?

— Нужно спешить. Иначе мы рискуем остаться одни против всех войск в городе, — сухо ответил мужчина и тут же его голос сделался более мягким и чуть задорным. — Эх, сколько же мы с вами прошли… сколько пережили в бесконечных расследованиях… сколько преодолели тяжб службы и теперь тут… воюем вместе против тех, кому служили, — С философской тяжестью проговорил Маритон. — Я рад и горд, что служил и бьюсь рядом с вами, друзья.

Виотин скинул с туфли ошмёток догоревшей ткани и окинул взглядом Маритона, подойдя к нему и положив руку на плечо, похлопав.

— Я… мы рады, что с нами такой человек как ты, открывший нам глаза на действительность, которую… я считал верной. Мне до сих пор тяжело всё принять… тяжело… что вся моя жизнь была тотальной ложью.

— Может, вернёмся к операции? — потребовал Аркус, оборвав Виотина, просматривая через прицел автомата комнату.

— Да, я это и хотел сказать, — последний раз бывший начальник шлёпнул по плечу Маритона. — Нам нужно вернуться к битве. Нас ещё ждёт свидание с Легатом.

— Пойдёмте, — проронил Маритон и пошёл вперёд, выйдя из разорённой комнаты.

Перед ним открылся прекрасный коридор, облачённый в золото, серебро и драгоценные камни, положенные в форме линии на компьютерных деталях на мраморе, как и драгоценные металлы. Под ногами алый махровый ковёр.

Маритон выставил дробовик вперёд и пошёл впереди звена, аккуратно ступая по полу, ожидая в любой момент нападения. Слишком тихо для места, где недавно шёл интенсивный бой и мужчина решил проверить это место. Первый выстрел отпечатался на окне Шпиля, что в ста метрах от входа, выбив его картечью на улицу. Второй залп отдал салютом искр и мерцанием пространства.

— Киберарий! — выкрикнул Изор и с лёту дал выстрел.

Его длинная и массивная винтовка дико дрогнула в руках, сотрясся коридор оглушительным залпом и наполнив дымом. Пуля, на бешенной скорости, ударила прямиком в грудь механического солдата разорвав его грудь и разметав по коридору останки Сущева, обогрев белоснежный мрамор кровью и очернив маслами.

Тут же, будто из подпространства, вылетает ещё один воин, скидывая плащ, а за ним и третий, открывая огонь по группе. Горячая плазма, попав на костюм Маритона агрессивно зашипела, попытавшись его расплавить, но вольфрамовые нити, вшитые в броню, и специальное покрытие не позволили плазме глубоко разъесть куртку и мужчина смог спокойно продолжить бой. Его дробовик дёрнулся и выпустил последний заряд картечи, попав в грудь Киберария, но броня противника выдержала, и он продолжил бой, подняв плазменную винтовку на Маритона. Аркус обратил дуло на противника и мгновенно выпустил всю обойму, расщепляя горячим ионизированным газом тело Киберария, пытаясь оставить от него кучу дымящегося расплавленного мусора.

Тем временем Виотин дуплетом выстрелил в третьего Киберария и отстрелил ему ладонь, но тварь продолжала держать оружие и уже наставила мушкет в лицо Виотину. Вновь звучит оглушительный залп, и голова Киберария исчезает за мгновение в шторме огня и крови.

Ещё двое Киберариев оказалось на полу, валяясь в собственной крови и испачкав прекрасную залу. Засада заранее раскрыта и уничтожена.

— Чего же они ждали? — Спросил Аркус.

— Хотели, чтобы мы подошли ближе… думали, что наша броня не выдержит, если выстрелить в упор. — Ответил Маритон и продолжил путь быстрым шагом, загоняя в дробовик новые патроны.

На пути к заветной цели появилось новое механическое существо, вышедшее из конечного выхода коридора — худые, как у скелета, ноги и руки, крепятся к торсу, который сильно напоминает таз и рёбра, только обшитые листами металла, чтобы не быть повреждёнными, а голова представлена странным гипертрофированным черепом, с четырьмя сеющими синим цветом очами под высоким лбом. В руках тварь держит крупнокалиберный пулемёт, которым можно без затруднений вскрыть лёгкую технику.

— Ликвидатор! — закричал Виотин. — Прячьтесь!

Маритон рухнул на пол за секунду до того, как место, где он стоял накрыла очередь, прошедшая по стенам коридорчика. Мрамор и драгоценные камни, золото и серебро — всё посыпалось на землю, не в состоянии удержаться на месте. Куски мрамора и мраморная пыль накрыли отряд плотным дождём.

Выстрел за выстрелом Маритон пытается пробить нагрудную броню Ликвидатора, но картечь, раз за разом отлетает в сторону и сыпется стальным дождём на ковёр. Механизм тяжело, медлительно поворачивается в его сторону и сжимает спусковой крючок. Пол, там, где лежал мужчина, за пару-тройку секунд практически исчез, а вместо него образовалась дыра и переворошенная куча строительного материала с рваными кусками махрового ковра. Плазма Виотина и Аркуса так же наносит существу никого урона, яркими вспышками стучась о броню.

Ликвидатор сжал крючок и залил огнём место, где лежало трое мужчин, но те успели отступить, пока медлительная тварь целилась. У Маритона закончились патроны для дробовика, остаётся только пистолет.

«Сейчас или никогда» — подумал Маритон и рванул с места, пытаясь переиграть Ликвидатора за счёт его медлительности. Мужчина рухнул всем корпусом на существо, пытаясь выбить пулемёт, но Ликвидатор лишь едва пошатнулся, сделал шаг назад и занёс оружие, как дубину с программной целью раскроить голову врагу. Маритон резким движением обнажил клинок, смахивающий на римский меч, сверкнувший стальным сиянием, и тут же пулемётная лента содрогается от удара лезвием, но не рассоединяется. Тем временем пулемёт одним ударом приклада разбивает пол на щепки в том месте, где стоял Маритон, а мужчина вбивает клинок в ленту, пробивая коробку за спиной существа и уткнувшись кончиком в спину Ликвидатора, и отходит назад.

Существо поднимает оружие, но сделав единственный выстрел, лента натягивается и пулемёт заклинило. Программное обеспечение посчитало это поломкой оружия и отдаёт команду избавиться от него. Коробка с пулемётной лентой и само оружие падают на пол, а через пять пальцев на левой руке пробивается лучевое вооружение, из тонкого ствола которого пространство разрезает красный луч, от которого Маритон вовремя уходит ещё на стадии прицела.

Сзади слышится крик, но Маритон его не наделает достаточно важностью и снова вступает в бой. Три выстрела, три ярких вспышки из пистолета не оставляют на теле Ликвидатора ничего, кроме безжизненной усмешки над убогостью оружия.

— Отойди! — кричит Аркус с винтовкой Изора и как только Маритон делает шаг, выдаёт залп, заставляя оружие выплюнуть тяжёлую пулю, пробившую грудь твари, оставив лишь небольшое отверстие.

Ликвидатор пошатнулся и попытался опереться на левую ногу, однако она внезапно мякнет, как и всё тело, достигая ярких глаз, заставляя их потухнуть, и металлический воин с грохотом падает на пол.

Маритон на секунду замешкался, увидев Аркуса с винтовкой друга, но потом осознание причины колкой стрелой дошло до сердца мужчины. Алый луч растерзал бронежилет Изора и, расплавив металл жуткими температурами, насквозь прожёг тело парня, повалив на ковёр того.

— Изор! — волнительно закричать во все горло Маритон. — Проклятье, Изор!

— Кхе-кхам, — сплюнув рядом с собой, прохрипел парень. — Что ты раскричался, нормально со мной всё, жить буду.

Виотин встаёт с корточек и махом руки подзывает Маритона, который тут же бросился к другу и убедился, что тот в относительном порядке — жизненно важные органы не задеты.

— Нужно, чтобы кто-то с ним остался, — мрачно молвит Маритон.

— Можете идти, — слышится хрип раненного бойца. — Я один тут управлюсь, всё будет в порядке.

— Не неси ерунды, друг, — грозно заговорил Аркус. — Я с ним останусь здесь, и мы попытаемся удержать врага, если тот пойдёт здесь. Уходите. Думаю, вдвоём мы сможем оттеснить скотин подальше от вас. Идите. Живее!

Маритон и Виотин лишь кивнули и пошли дальше, забежав за поворот, оставив двух соратников, братьев по оружию и службе сторожить проход. Они понимают, что у них вдвоём больше шансов, чем у одного раненного воина, но если пойдёт тяжёлая пехота, долго они не выдержат. Но никто их не отговаривал, никто не умалял пойти, ибо право на подвиг должно быть у каждого, нужен лишь момент. И для них этот момент наступил.

За порогом коридора их уже ждут. Большое пространство, утопающее в роскоши и блеске древних буржуазных ресторанов стало местом укреплённого сопротивления. В банкетном зале, опрокинув столы и образовав баррикады, закрепились остатки Тизской Ауксилии, поздоровавшиеся с непрошенными гостями коллективным залпом из сорока стволов. Небольшой балкончик, облицованный начищенной латунью, где вышли Маритон и Виотин, за секунды утонул в сумасшедшем огне, и сам воздух стало невозможно вдыхать из-за того, что он раскалился от гнетущего жара плазмы и энерго-лучей.

— Вот зараза! — выругался Маритон. — Это тупик!

— Ещё нет! — пытаясь перекричать вакханалию огня, бодро заорал Виотин и ткнул дулами в бок.

Там, по правую сторону, где они вошли виднеются створчатые дверцы лифта, окантованные блестящим металлом.

— Это твой шанс! — снова дал о себе знать Виотин, тормоша Маритона за плечо. — Он ведёт прямиком на самый верх! Это твой шанс поквитаться и выиграть битву! Не упусти его!

— А как же ты!?

— Я тут сам управлюсь… управлюсь. — Слова Виотина утонули в балагане выстрелов и шипения.

Маритон делает единственное, что может — мужчина срывает оставшуюся зажигательную гранату, вручённую лично Ауроном, и отдаёт её напарнику. Пальцы собрата смыкаются на большом баллончике, покрашенном в ораньжевый цвет.

— Я рад, что знаю тебя, Маритон из Варси. И горд, что пошёл с тобой в этот бой.

— Я тоже горжусь, что отслужил под твоим началом, Виотин, — и, указав на боеприпас разменом с литровую банку, договорил, прежде чем ринуться. — Она очень мощная, используй её мудро.

— Понял! А теперь беги!

Маритон сорвался с места и со всех ног побежал к лифту. Над его головой истошно звучат пули, и шипит, подобно змее, плазма. Ауксилия пытается его отстрелить, но всё тщетно — все выпущенные снаряды, которые подобно рою жужжащих мух, пролетают мимо или утыкаются в непреодолимую броню костюма.

Мужчина падает рядом с лифом и жмёт кнопку вызова и тут же двери раскрываются, позволяя Маритону заползти вовнутрь и укрыться от жуткого напора вражеского огня. Ещё момент парень размышлял, грызться сомнениями — пойти помочь другу в битве или ехать наверх, но необходимость, из которой состоит война, победила и Маритон жмёт кнопку «на последний сегмент» и двери лифта закрываются, отделяя его от прошедших мгновений быстрым движением дверей, сомкнувшихся за миг.

Выстрелы остались где-то позади, когда лифт стал стремительно набирать высоту, давая знать мужчине, что он теперь один, сам по себе со своим проклятым врагом. Роскошная отделка его не привлекает, в сознании парня она такая же серая, как и вечное небо над Информократией.

Звон и двери открываются, давая Маритону вышмыгнуть. Проверив коридорное пространство — ткнув пистолетом в обе стороны, убедившись, что опасности нет, он подошёл к единственному кабинету, удивившись, что вместо сенсорных замков тут старый механизм, и, дёрнув за ручку, открыл его.

Всё волнение и дрожь от предвкушения встречи с самим ставленником Апостолов, рвущийся наружу танец безумия, не позволили удивлению возобладать. А поражаться тут было чему, ибо за дверью не кабинет, а самые настоящие хоромы. Белый шикарный пол, выложенный из плит керамогранита, с серебряным напылением, отчего в него можно смотреться как в зеркало. По левую руку от входа стоит гряда сидений, которые сильно похожи на троны — вытянутые, вырезанные из редкого в этих краях дерева, а спинка и место для сидения обиты шёлковыми ультрамариновыми тканями. И вся гряда роскошной мебели тянется на долгие сто пятьдесят метров, укрытая гобеленами и полотнищами, на которых изображены фигуры апостолов и их свершений.

По левую руку прозрачные окна, на всю стену, что высотой в десять метров, окна через которую отлично просматривается город и те далёкие дали, простирающитеся за ними.

А в самом конце трёхступенчатое трёхметровое возвышение из базальта, резко контрастирующее с белым антуражем, на вершине которого, средь широких и огромных мониторов и системных блоков суперкомпьютеров расположился на высоком троне, практически не отличимом от этого сидит он и столы с механическими устройствами расступаются перед ним, создавая единую линию между троном и центральной лестницей.

Человек с перекошенным от шрамов лицом и монохромной белой одежде — пальто, рубашка, сапоги и штаны, чуть подался вперёд, не отвлекаясь от управления военной машиной Информократии. Его седой волос на левой стороне чуть колышется от ветерка вентиляторов, левая сторона лишена всякой растительности, сменившись на блеск металлической пластины.

— Вот я до тебя и добрался, поскуда! — яро кричит Маритон.

Человек чуть приподнимается и его зелёное око на левой стороне лица утрачивает сияние, превращаясь в слабо полыхающий огонёк.

— Ты кто такой? — заговорил мужчина безжизненным, сухим как лёд голосом, смешанным с механическим звучанием его гортанных приборов. — Имперский слуга Канцлера? Это не важно, ибо на конечном результате это никак не скажется — вы все падёте.

— Скажи, — голос Маритона дрожит от переполняющего его вихря эмоций. — Кто ты?

— Я Легат из «Апостолис Директорис», — спокойно отвечает «человек». — Я их правая рука.

Мужчина, медленно подходя к трону, и сокращая метр за метром пространства, срывает маску противогаза с себя, отбрасывая её в сторону ряда тронов и сбрасывает капюшон, позволяя себя получше разглядеть. Легат подался ещё сильнее вперёд и подверг анализу изображение лица — шрамы, волосы, перекошенные губы и неживой глаз, собранный по старым технологиям, а в другом оке горит яркая злоба.

— Ты… ты… — в голосе Легата мужчина услышал нотки человеческого удивления, словно ставленник Апостолов живой, а не биомеханизм и у него душа есть, а не системно-социальные директивы.

— Да! — громогласно заявил о себе парень, разостлав в разные стороны руки. — Я Маритон из Варси.

— Ты…

— Я тот, кого ты, ублюдок, кого ты лишил единственного смысла в жизни, за это ты и поплатишься. Я тот, кто избавит этот мир от такой опухоли, как ты, сволочь. Я тот, кто пришёл мстить!

— Ты должен быть мёртв, — всё не может поверить в действительность Легат. — Тебя должен был накрыть авиаудар. Я… я… не понимаю, как такое возможно. — Голос «правой руки» Апостолов стал вновь холодеть.

— Но я выжил, как ты видишь.

Легат взял паузу, чуть примолкнув. Он явно не ожидал такого возвращения, и не готов ко встречи с призраками прошлого, но всё же статус «право руки» «королей» Информократии и её режима взывают к быстрому ответу на проблему. Сухие и изуродованные шрамами губы Легата разверзлись, неся стальной холодок безжизненного языка:

— И ты пришёл сюда, чтобы сокрушить тот идеальный мир, который мы построили, чтобы сослужить верную службу своим хозяевам? Ты стремишься принести «новый порядок», считая его гуманным и человечным, не понимая, что стоишь на стороне сил разрушения. Ты пришёл взять плату за свои страдания, не осознавая, что они камень фундамента нашей совершенной системы. Твои действия приведут к краху филигранной пирамиды социального сообщества, построенного на справедливости и царстве умнейших и достойнейших людей? Ты пришёл крушить ненавистное тебе общество, не понимая, что твои действия приведут к всеобщей социальной энтропии.

В словах Легата Маритон нашёл только верную приверженность Информократии и полное срастание с её идеалами, вытеснившими всё человеческое.

— Хах, — усмехнулся Маритон. — Если такое общество, кричащие о справедливости и «власти достойных», уничтожает и выживает слабых, если оно выжигает из души само человечность, подменяя его сладкой похотью, то такому обществу лучше быть сокрушённым, ибо оно не достойно существования! — кричит мужчина, пытаясь оспорить слово Легата, и тут же переходит к тихой речи. — Да и не рушить я пришёл…

— А зачем?

— За одной душой, — яро выпаливает Маритон. — За одной-единственной душой, которая для меня была всем. Я пришёл, чтобы отомстить за неё. Тебе. Как я и обещал. Ты же помнишь, говорил, что будешь ждать меня? А? — издевательски напомнил Маритон врагу о своих страданиях на площади. — Так вот он я!

Легат понял, что дело тут в обычной мести, но ситуация по истине страшная и пытается её исправить:

— Ты же говоришь об Анне? Да? — безжизненно вынул имя человека из памяти ставленник Апостолис Директрис, продолжив жонглировать фрагментами прошлого. — Чёрный волос, оливковые глаза, осиная талия, певучий голос? Она? — Легат понял, что прав по живому глазу Маритона, в котором промелькнула нота печали. — Мы можем вернуть её, поверь нам. Наши хирургические системы биологическо-психической корректировки из любой женщины сделают тебе Анну, только сдайся на милость силам прогресса.

— Нет, — качает головой Маритон, подходя к лестнице. — Никогда.

— Что ж, — Легат опускает руку на стол, поднявшись во весь рост. — Раз Информократия для тебя пустой звук, тогда ты не более чем системная ошибка, вирус, который должен быть удалён.

В руках Легата, как только последнее слово слетело с сухих губ, сверкнул ярким синим светом небольшой ножик, устремившийся яркой размытой линией в Маритона, который направили в открытую голову, но мужчина увернулся и оружие с металлическим лязгом оцарапало пол.

Когда Маритон обернулся, он лишь успел поставить блок, и лезвие клинка выдало сноп искр при соприкосновении с клинком Легата, отразившихся в зеркале пола яркими огоньками. Пистолета под рукой Легата не оказалось, поэтому он решил выступить с холодным оружием, как воины древности. Маритон отступил, вытянул свой пистолет, но острие меча, практически схожего с катаной, попало по оружие, опрокинув его на пол и безнадёжно испортив.

Кончик гладиуса едва повредил пальто Легата, когда Маритон резко атаковал, но тут же лезвие кроткого меча переместилось в защиту, отражая удар за ударом. В ответ Маритон рванул вперёд и пихнул ненавистного врага со всей силы и обрушил рубящим ударом гладий, но Легат отступил назад, затем ещё шаг отошёл и забежал на лестницу. Оттуда он прыгнул на Маритона, заведя клинок над собой и стремясь располовинить противника, но мужчина отошёл назад, и по большому залу раздалось эхо металлического перезвона. Тут же он свершает дугу и разрезает берец Маритона, доходя до кости. Серебро тут же окропилось алыми каплями крови, но Маритон словно одержимый бросается в бой. Он отбивает удар меча-катаны, парирует выпад у груди, и бьёт наотмашь, сталкиваясь снова лезвие об лезвие противника, к которому подведён небольшой заряд.

Удар подошвой в грудь заставляет Легата отступить назад, но не сломиться и он, ведомый долгом перед властью и Апостолами, бросается в атаку, пытаясь пронзить Маритона, но парень лихо уклоняется от ударов, всё приближая дистанцию и снова загоняя врага на лестницу, с которой он вновь делает прыжок, переходящий в колющий удар на лету.

Маритон хочет уйти, но оступается и падает, кубарем покатившись по лестнице, что и спасает его — Легат промахивается, но пытается наверстать упущенное и бьёт острием по ступеням, пытаясь порубить противника в салат. Слуга Императора еле как сполз на ступени и позволил себе встать, прихрамывая на раненную правую ногу.

Легат переходит на ступени и градом быстрых ударов заставляет отступить Маритона вниз к подножью лестницы и перехватив инициативу гонит того обратно. Мужчина держится стойко, отбивая выпады тут и там, слушая, как певучие лезвие меча-катаны носится у его головы, едва не задевая.

— Когда ж ты успокоишься, — спокойно говорит Легат, отбивая гладиус у самой груди.

— Я успокоюсь, когда последний камень ваших храмов Макшины падёт на голову последнего жреца Информократии! — саданул горячим словом Маритон.

Свистящие звуки тяжёлого снаряда не были услышаны, но двое полностью прочувствовали его воздействие. Незнамо откуда прилетевший гаубичный снаряд разорвался прямо у окна и сотряс Шпиль разрывной волной, опрокинув дерущихся воителей на пол, оглушив их на пару секунд ужасным и громоподобным рокотом. Стёкла вылетели из опалённых стёкол и осыпали Маритона будто дождь, заиграв странные мелодии по посеребрённому полу. Часть залы, где раньше было окно, попросту исчезла в страшном взрыве, осыпавшись на площадь перед зданием.

Маритон тяжело поднялся на две ноги. В его ушах звенит писк, а сознание мутит и, покачиваясь, мужчина продолжает идти вперёд. Он не видит, как загорелись гобелены и полотнища, не чувствует железобетонного хруста конструкций здания и не может узреть панораму разразившегося боя у самой площади, как свежие войска Рейха громят остатки обороны Информократии.

Сейчас Маритон видит только тело Легата, единственное, что достойно гневливого и уставшего взора мужчины, погребённое под стеклом и обломками Шпиля. Медленно подступающий Маритон видит, как его противник тяжело поднимается и отбрасывает от себя мусор, снова готовясь сражаться.

Легат идёт к своему нажитому врагу и одним мощным ударом сверху-вниз, словно рубит топором, пытается перерубить ключицу Маритону, но мстящий перехватывает лезвие меча-катаны механической рукой и направляет со всей силы острие гладиуса в грудь Легата, прямиком в область сердца и меч, мелькнув стальной лентой, с жадностью впивается в тело, проступая с кровью из спины. Белая рубашка за мгновение окрашивается в алый цвет крови поверженного врага и как ни странно она чиста, не осквернена механическими маслами, которыми пользуются Киберарии, чтобы улучшить состав

— Та-ак з-за ч-чт-о ты с-с-сражаешься?! — прошипел в предсмертных муках Легат.

— «Во имя живых и в отмщение за мёртвых»[4] — отчеканил Маритон и отпустил врага, позволив тому упасть на занесённую стеклом плитку, расплатившись по всё ещё прекрасному полу, слившись белыми одеждами с зеркально-белыми поверхностями плит.

Свершилось. Ради чего Маритон последние дни жил, ради чего он поступил на службу Императору, ради чего мужчина вернулся в «Ад-на-земле», ради чего там внизу сражался Аурон, свершилось. Его враг лежит поверженный у ног Маритона, с ранением в сердце, но легче от этого, почему то не становится — душа всё так же тихо постанывает. Анну никто не вернёт, она всё так же останется только в памяти выживших, а битва до сих продолжается. Он кинул горестный взгляд на компьютеры, поставленные на возвышении, и понял, что может сделать ещё что-то помимо обычной мести.

Маритон поднялся наверх и осмотрелся. Четыре монитора и одна клавиатура, а позади всё уставлено блоками суперкомпьютеров. Он видел такое системы и поэтому быстро от имени Легата напечатал приказ «Спасайтесь, кто и как может. Дальнейшее сопротивление нецелесообразно» и единственным ударом по клавише разослав его во все военные части под управлением мёртвого ставленника Апостолов. И как только информация стрелой злобного рока отправилась к командирам, Маритон свернул все окна и запустил процесс дефрагментации системы, чтобы полностью оторвать командования и части друг от друга.

Мужчина сел на трон Легата, посчитав задание выполненным, но неожиданно наушник в ухе разразился грозным голосом:

— Маритон, если ты жив, ты нам нужен. Маритон, ответь…

Глава двадцатая. «Солнца нет, так зажжём его!»

Спустя час. Флоренция

Всё утонуло в инфернальном огне за одно мгновение, Флорентин лишь успел спрятаться, чтобы не быть сожжённым распылённой плазмой, не говоря уже об ответном огне. Небольшое помещение, в котором они закрепились, полностью озарилось светло-синим горячим веществом, обращая его в чёрную коморку. Всем кожным покровом мужчина почувствовал как за стеной бушует секундное пламя, жар которого спешит обратить всё в уголь, но вот тепло сменилось прохладой и Антинори позволил себе выглянуть.

Дрон, несущий плазменный распылитель неверно оценил ситуацию, решив ждать перезарядки орудия на месте, и поплатился за это. Автомат в руках Антинори, похожий на эпохальный «Вал» задрожал, посылая в место, где стоит робот, бронебойные пули. Через пару секунд металлический корпус существа покрылся дырами и заискрился, а сам дрон накренился и под собственным весом рухнул наземь. Флорентин, проходя мимо, пустил пулю ему в лоб и три глаза на плоском дисплее головы потухли, обозначив смерть механизма.

За пределами дома, куда был загнан священник, слышится бесконечный вой битв и сражений, которые за пределами постройки кажутся неважными и обходимыми. Но священнослужитель со всех ног спешит покинуть дом и перейти вместе с соратниками в наступление, только его отсеяло при стремительной контратаке противника.

— Флорентин, — затрещала рация в кармане. — Флорентин, ответь!

Мужчину порадовало, что о нём ещё не забыли в вихре сражения за город, что его всё ещё помнят, хотя в таком безумном водовороте битвы его просто было бы забросить.

— Да, — отвечает священник в небольшое чёрное устройство. — Флорентин слушает.

— Ваше местоположение, Флорентин? — задаёт вопрос неизвестный человек.

— Какое-то здание на окраине второго сектора Флоренции.

— Хорошо, недалеко от вас расположились наши части, прижатые артиллерийским огнём. По мере возможности вам нужно объединиться с ударной группой у площади «Нова» и уничтожить орудия врага. Как поняли?

— Вас понял.

Флорентин принял новое задание, хотя не считает, что от него в такой атаке будет польза, но с командованием не спорят, поэтому Антинори поспешил прочь из здания на встречу ужасающей битве.

За пределами здания разверзся самый настоящий ад. Две армии, две системы, два режима собрались обрушить друг на друга небеса — силы Информократии с остервенением бьются за город, утопая позиции наступающих в литрах горячей плазмы и заливая энергетическим воздействием, а войска Империи наступают как одержимые, засыпая врага вихрем пуль, артиллерийских снарядов и ракет, превращая в пыль целые кварталы.

Но война шла не была бы столь ужасной без социальной катастрофы, накрывшей город и всю страну. Как только ошеломляющее разоблачение прогремело на всю Информократию, на улицах столицы наступил коллапс, ставший предвестником того ужаса, что ещё прогремит в душах людей, потерявших идеалы жизни. Множественные толпы людей, считающие себя обманутыми, думающие, что они жили во лжи, решились пойти на самое верное действо, как им казалось — бунт. Огромные народные массы поспешили на улицу со всяким оружием, чтобы свергнуть правление Апостолис Директорис, но им ответили ударом их же сопрограманне, которые видели в существующих реалиях единственно возможное существование и не желали переходит к новым «варварским» порядкам.

Так, в самой банальной гражданской войне, схлестнулся огромнейший исполинский город, с многомилионным населением, где население раскололось пополам и собралось утопить друг друга в крови за идею.

Однажды подобная история случилась с Этронто и его граждане, пройдя через точку невозврата, обратили целый город, прекрасный и цветущий в груду мусора на карте мира, ничем не отличимую от трущоб.

Флорентин видит, что их операция не просто внесла смуту в души людей, а взорвала их салютом негодования и злости, вылившейся в самую обычную ненависть и жестокость, накрывшее население. Они всего лишь хотели заставить народ посмотреть другими глазами на действительность, а вместо этого развязали самую настоящую гражданскую войну и дали повод взять в руки оружие простым людям. Слишком сильный эффект возымели данные, что большая часть жизни програманнами была проведена под вуалью лжи и вся власть, все «интеллектуально одарённые» смотрели на них как на скот, который можно забить ради своего удовольствия.

«Народ потерял свой моральный ориентир», — поразмыслил Флорентин, подходя к выходу. — «У него не осталось идеалов, как бы сказал Сарагон Мальтийский — Солнце народных идеи потухло».

Священник отпустил размышление о бунте народа и подался на улицу, что бы оценить обстановку. Часом раньше тут были прекрасные громадные здания, прохладные улочки, выдержанные в футуристическом стиле с вездесущей расцветкой ядовито-синего света. Теперь же всюду царствует разруха и война, под серым небосводом, который всё так не собирается распогоживаться, оставаясь вечно безликим, словно бетонная стена, повисшая над городом грозным монолитом, что расплющит каждого противника режима.

С боку, откуда-то с улицы в сторону Флорентина ударяет очередь, пробившая и его рясу, оставив дырку. Антинори выпрыгивает на улицу и прячется под выбоину, оставшуюся после разрыва снаряда, и отвечает врагу очередью из автомата. Корпус белоснежного дрона в ту же секунду покрылся узорами из дыр, и механическое существо рухнуло посреди разрушенной улочки, превращённой обстрелом в жуткий пейзаж постапокалипсиса. Но за противником-роботом идут ещё четверо — их туи целое звено, которое не стало долго очинивать обстановку и искать все возможные варианты.

Место, где лежит Флорентин, застрекотало пулями, выпущенными из пистолетов-пулемётов механизмов, и священника прижало к укрытию, он не в силах высунуться и ответить, как подобает солдату.

Неожиданно для Антинори из разрушенного сорокаэтажного здания, из его глубин по дронам ударил коллективный залп и пули стали бренчать по их железным телам, не причиняя им вреда, но на это только и надеялся Флорентин.

Роботы обернулись в сторону неожиданного обстрела, исполняя программную задачу ответа на опаснейшие угрозы. Всё звено повернулось к выгоревшему зданию и стало искать противника. В ту же секунду Антинори, усилиями всех мышц, поднялся из укрытия и, наступая, стал метко отстреливать вражескую пехоту. Автомат в его руках сильно дрожит, содрогается при каждом выстреле, выпуская ревущие патроны в механизмы. Пули метко ложатся по врагу, вынося каждому дрону электронные мозги прямо на улочку, покрытую ранее стекло-плиткой. Робот за роботом попадали на землю с хрустом и металлическим звоном, приложившись об асфальт и осколки плитки.

Антинори скоротечно осмотрелся в поисках врага, но видит перед собой и дальше лишь гряду выгоревших или разрушенных построек, а отовсюду доносятся интенсивные звуки сражения, заглушающие любое тихое передвижение. Пейзаж колит сердце священнику, ибо за часы сражения вся красота и совершенство выгорели в страшном пламени огне, но старая истина, что «Сгорит всё, что заработано грехом», не дают сильно расчувствоваться Антинори, который знает, что это должно было когда-то случиться, и к этому следует относиться намного легче.

Его внимание приковали к себе четыре фигуры, выбежавшие из здания, и Антинори инстинктивно вскинул автомат, оценивая угрозу и не давая себя проставить в неудобное положение.

— Стойте! — кричит один из людей. — Не стреляйте! Мы за вас!

Флорентин сквозь прицел оружия видит одежду людей — тёмно-синие штаны, уходящие под берцы, военная куртка, чёрной расцветки и перчатки.

— Флорентийская полиция? — спрашивает Антинори у бегущих мужчин.

— Да.

Служитель Бога опустил оружие к земле, наблюдая на месте, как к нему подходят те, кто ещё вчера верой и правдой служили Информократии.

«Обычная полиция, соль порядка на улицах теперь пытается его свергнуть… не чудны ли игры земные» — подумал Антинори, посматривая по сторонам в ожидании врага из-за любого поворота.

— Да, мы из полиции, — заявил один из солдат, подбежавших к Флорентину, грубоватого на лицо вида, прячущий пистолет в кобуру и с печалью продолжив. — Не думали, что сможем кого-то встретить.

— Вы больше не служите Информократии? — поинтересовался Антинори, чутко удерживая руку на курке автомата.

— Нет, что вы… нас самих чуть не убили за «прилюдный показ сомнений», а я всего-то выразил сомнение насчёт приказа,… будь он не ладен.

Флорентин оценивающим взглядом окинул полицейских, которые последние часы жизни просто спасали жизни свои от расправы бывших хозяев и друзей, которые обернулись против них в один момент. В них что-то потухло, ибо каждый из них выглядит удручённо и потеряно. Антинори мог бы рассказать им про новые идеалы и служение стране, которая предлагает намного больше, чем информационное рабство, но времени на это нет. Вместо этого он решается сэкономить время:

— Ладно, можете показать, как мне быстрее пробраться к площади «Нова»?

— Конечно, — даёт ответ всё тот же мужчина. — Пошли, отведём тебя.

Пятеро скрылись в тени высотных разрушенных построек, нависших над выжженными улочками, как безмолвные памятники разрушительной войны и грозное напоминание, что всякое правление, казавшиеся крепким, может быть испепелено одной только искрой, которой будет достаточно, чтобы зажечь народное негодование, которое смоет ненавистный режим.

Флорентин не смотрит на здания и не видит в этом нужды и все пейзажи войны вокруг него обратились в размытую череду построек, улочек, парков и маленьких площадок, лишившихся всякой жизни. Его больше тревожит внезапное появление врага, которое может случиться в любой момент и откуда угодно.

Звуки боя становились всё отчётливее, что насторожило Флорентина и тех, кто идёт рядом. Пальба и крики смешались в единый гул, а ароматы пороха и плавленого металла становились всё более напористыми.

— Там идёт перестрелка, — констатировал один из полицейских Флоренции. — Чувствую, что контакт между сторонами очень плотный.

— Поэтому мне туда и нужно, — подняв оружие в боевое положение, мрачно сказал Антинори.

Вся группа прошла через арочную постройку и вышла на небольшую площадь, квадратной формы длинной в двести метров. На одной левой стороне между фонтанами и изгородями из гранита спрятались солдаты Рейха, ведущие непрестанный огонь щедро осыпая слуг Апостолов роем пуль. С другой стороны, где колонны и мешки с песком ведут бой Киберарии и воины из обычной армии Информократии, отвечая энергией и плазмой, выжигающих ряды нападающих.

Флорентин органично влился в бой, обдав вражескую сторону огнём из автомата, что сделали и полицейские. Враг поначалу не понял, откуда огонь, но затем перенёс общую массу огня в сторону подкрепления, чтобы не дать воссоединиться им. Священник ничком лёг на землю, чтобы не быть простреленным и едва не сломал нос об стекло-плитку, а вот двоих из полиции скосил энергетический заряд, похожий на белый луч. Антинори сорвал одну из последних гранат и со всей силы метнул в сторону противника. Пара секунд и средь мешков с песком и самодельных из металлопластика[5] укреплений прогремел хлопок, на миг застопоривший оборону, чем и воспользовался мужчина, рванув со всех ног, потянув за собой и двух полицейских.

— Тебя где носило!? — слышится возглас упрёка издали, пока Флорентин даже не засел в укрытии. — Ты где пропал!?

Флорентин ничего не ответил, пока бежал. Мужчина позволил себе упасть в укрытии, потянувшись за весом бронежилета, едва не разбив голову о гранитную плиту и не разодрав ноги о разбитую стекло-плитку. Парень скоротечно осмотрелся и видит, что их тут всего человек двадцать, не больше, а врагов в два раза больше. Из знакомых никого нет, кроме меткого стрелка Джона, который пытается отстреливаться из снайперской винтовки, но его зажимают насыщенным огнём.

— Проклятье! — кричит Джон Флорентину, опиравшись спиной о гранитную изгородь, прижав к себе винтовку и выжидая удобного момента. — Ты что оглох, священник?!

— Меня отрезало внезапной контратакой, — сухо ответил Антинори. — Мне приказали идти сюда. Сказали, что тут собирается отряд для уничтожения вражеской артиллерии.

— Да ты что!? — сплюнул Джон. — Как видишь, нас решили обыграть и теперь мы полном…

Последнее слово заглушил жуткий взрыв, прогремевший у одного здания, которые окружают площадь самой настоящей тридцатиэтажной стеной, и спустя пару секунд до ушей каждого донёсся страшенный хруст камня и бетона, и постройка поспешила накрениться над головами воюющих.

— Что творится в столице? — с хрипом вопросил Флорентин, загоняя новую обойму в автомат. — И где все наши?

— В столице? Полный капец тут творится, — Джон высунулся только на мгновение и раздался хлопок, похожий на удар плети и на той стороне какого-то солдата отбросило от укрытия с пробитой головой. — Враг направил дополнительные силы для того, чтобы нас выбить. Армия Рейха, направленная для удара по Флоренции, на подступах к городу, расплавляется с остатками обороны. Что насчёт тех… я и сам не знаю… мы потеряли с ними связь.

«Мы застряли» — понял Флорентин, оценив ситуацию. Их отряд на самом краю обороны зажат превосходящими силами противника, к которым наверняка уже выдвинулось подкрепление. Они прижаты здесь и скорее всего тут и уйдут в мир иной под звонкий рёв плазмы и треск энергетических лучей.

Позади сил Рейха раздался каменный и стекольный звук надлома и жужжание механизмов. Прямо через стены, сокрушая преграды и вынося напрочь сегменты строения, на поле боя вышли более грозные машины войны, нежели простая пехота. Массивные костюмы непробиваемыми листами металла ложились на тела воинов смерти. В массивных широких руках они несут смертоносное вооружение — автопушки и тяжёлые огнемёты. Синхронным огнём, что обрушился подобно неостановимому шторму огня и свинца на поле боя, они захлестнули позиции армии Информократии. Струи пламени пронеслись жаркой волной по укреплением врага, плавя металлопластик, а автопушки огнём разрывных снарядов превратили живую силу в куски мяса и кучи металлических деталей.

Флорентин никогда не видел подобного костюма, в который закованы бойцы — мощный нагрудник, представленный большим панцирем, отдающим сиянием металлика, переходящий аккуратно в доспешную юбку, собранную из пластин почернённого металла, налегающих одна на другую, а голову укрывает широкий шлем, с алыми визорами для глаз, увенчанный большим конским хвостом. Они напоминают «Нуккеров», которых он видел, прежде чем на пару минут выйти из сознания… и Флорентин вспомнил, что это именно они и есть.

— Враг отступает! — кричит какой-то из бойцов Рейха.

— Это ненадолго, — пространство буквально потяжелело от холодного голоса одного из «Нуккеров». — Они перегруппируются и попытаются нас выбить отсюда.

Молчание накрыло всю площадь. Где-то вдали ещё слышаться звуки пальбы, но тут все заткнули рты и с восхищением, смешанным с толикой первобытного страха перед чем-то величественным и сильным.

— Мы отправлены нашим командиром Конвунгаром Джоу для выполнения важного задания, — рассеял тишину один из «Нуккеров» тяжёлым звучанием собственного голоса. — Нам нужно прорваться к Центральному Маршрутному Узлу и оттуда дать наводку для артиллерии о нанесении удара по «Атмосферному Заводу», чтобы тот перестал вырабатывать густой слой облаков.

— Борьба с облаками, — с удивлением переспросил Джон. — Зачем вам это?

— Из-за помех, вызванных густым слоем облаков, наши орбитальные летательные аппараты не могут установить полноценную картинку для передачи информации в штаб и нанесении ударов по важным точкам. К тому же из-за высокой облачности парализована наша суборбитальная, которая может нанести удар по позициям противника.

— А где вторая часть вашего отряда? — спросил Джон.

— Они были направлены для захвата Второго Информационного Управления Чрезвычайной Связи, и через его средства распространения пустить нашу пропаганду. Народ Информократии идейно нестабилен, и сейчас самое время заполнить душевную пустоту нашими… устоями.

— Мда, будет светло от ваших задач, — съехидничал Джон, но «Нуккеры» оставили это без ответа.

— Солнца нет, так мы зажжём его, — выговорил Флорентин, имя в виду уже целых два аспекта сражений нынешнего часа: зажечь солнце над городом и в душах людей, которые его лишились.

— Силой тысячи орудий, — завершил фразу священника Джон.

Отряд, бившийся на площади, разделился надвое — десять человек двинулись вместе с «Нуккерами» как поддержка, а остальные решили продолжить свою операцию и уничтожить артиллерию противника.

Флорентин двинулся вместе с тяжёлой пехотой Орды, священнику стало интересно, как выглядит завод по производству облаков и вместе с такими воинами намного безопаснее, ибо каждый из них ценнее и боеспособнее танка.

Тут же за пределами площади они наткнулись на вражеское отделение дронов, чья правая сторона выкрашена в голубой свет, а в руках он тащат тяжёлые распылители. Один залп таких воинов и пол улицы тут же зальёт «солнечным» адским пламенем.

— Плазма-распылители! — закричал некто из солдат Рейха в чёрном обмундировании. — Прячьтесь!

— Куда? — спросил сам у себя Флорентин, не видя посреди разворошенной улицы достойного укрытия.

«Нуккеры», оценив ситуацию, перешли сразу в яростное наступление, за пару секунд обратив совместный аккорд двух автопушек и огнемёта против отделения роботов. Буквально пара секунд и оно исчезло в жутком совместном огне, обратившись в лужи расплавленных проводов и кучи разорванных пластов металла.

— Вот им и конец, — мрачно констатировал Флорентин, просматривая дорогу только через прицел автомата, чем-то напоминающий прицельное устройство от АК. — Сколько нам ещё до… облачного завода?

— Судя по координатам, мы недалеко. Ещё четыре сотни метров и мы будем у места.

— А что это за Центральный Узел?

— Большая дорога, — тяжело проскрипел один из «Нуккеров», чьи голоса из-за динамиков шлема сильно обезличены. — Которая связала между собой три основных кольцевых сегмента города, упирающаяся прямиком во Дворец «Неоспоримой Воли».

Больше не слова. Теперь операция требует полного сосредоточения и Флорентин решил оставить все волнующие его вопросы на потом, если выживет после боя у завод. Его нутро и боевой опыт, полученный сначала в уличных битвах Тиз-141, а затем вновь обретённый во Флоренции подсказывают, что зажечь солнце над столицей Информократии будет крайне нелегко, и это риск, сопряжённый с верной смертью. Дух Антинори закалён в битвах, лишениях и теперь он готов отдать жизнь ради того, что Рейх сегодня победил безбожный режим, его сердце пылает огнём, который только подстёгивает его идти вперёд без страха. Он без сомнений идёт вместе с «Нуккерами» показывая, что плоть и сила духа ещё могут соревноваться со сталью и техникой.

Впереди, в ещё одном дворе оказались ещё одни дроны, вместе с солдатами и переносными пушками, готовившие засаду. Флорентин оказался посреди шторма, выпущенного засадным отрядом, и только чудом не отправился на тот свет, ибо сгустки плазмы и пули рвали и метали воздух вокруг него. Шальной заряд попал солдату Рейха в лицо, укрытого каской и противогазом, хватило момента, чтобы горячая плазма сожгла весь лик и лишила воина жизни, заставив его упасть на груды мусора и разбитой скамейки.

Ответ последовал незамедлительно — засадный отряд сгинул в нахлынувшей стене огня, выпущенной из тяжёлого огнемёта. Крики ещё живых людей и скрип металла смешались в единую агонию, которая не вызвала жалости ни кого из воинов Канцлера. Враг есть враг и он должен умереть.

Отряд скоротечно миновал дворик, выкрасившийся в чёрные цвета золы и пепла, через догорающие останки одежд и резиновых деталей дронов. Всё те же высотные здания смотрят на них осуждающим взором сотен тёмных окон, как на захватчиков, пришедших разрушить «идеальный» порядок Информократии.

Через несколько минут, минуя аккуратно посты и засады, отряд вышел к главной дороге, связавшей первое кольцо нового города и ворота Дворца, пройдя через весь мегаллаполис главной артерией. Она начинается у огромной арки, сияющей десятками оттенками синего цвета, возле у которой идут тяжёлые бои и заканчивается у дома Апостолов. Дорога в ширину больше ста пятидесяти метров, в центре идёт асфальтовое покрытие, а у самых краёв грав-линии.

— Вот он! — кричит Флорентин, указывая на исполинское сооружение, от металлической крыши которого устремились в поднебесье десяток величественных и широких труб из жерла ких в небо устремляются массивы серого воздушного вещества поддерживающего атмосферу серости и удрученности над всей столицей. — Вызывайте огонь артиллерии.

Один из «Нуккеров» со всей силы метнул странное квадратное устройство, похожее на небольшую блестящую коробочку, и механизмы костюма зашипели, вкладывая дополнительную силу для броска. За мановение ока оно долетело до стены завода и вгрызлось в него цепкими лапками, став датчиком, по которому произойдёт наводка удара.

— Изумруд 2–1, — обратился по рации один из «Нуккеров». — Передайте «Молоту», что всё готово для их удара.

— А теперь что? — разразился вопросом Флорентин.

— Теперь нам остаётся только биться, — голос «Нуккера» в этот раз с тяжестью выдал и пространную бодрость. — Пока произойдёт наводка по цели, подготовка ракет… думаю, системы технической обороны уже заметили, что у завода появился странный сигнал. Без сомнения они попытаются выяснить, что тут происходит.

Флорентин обратил взгляд уставших глаз на дорогу, которой нет конца, и видит прекраснейшую картину технического совершенства и архитектурной красоты — десятки километров широчайшего пути сжимается лесом из долговязых домов, стремящихся колыхнуть небосвод своим наигранным величием, а в конце пути невообразимо огромный Дворец, состоящий из комплекса мудрёных построек и возвышающийся над всем городом жестоким повелителем и владыкой всех душ Информократии, утопающий в тысячах огоньков на чёрном материале, словно звёзды на чистом ночном небе. Невообразимо прекрасное зрелище, которое вот-вот перестанет существовать, когда над городом зажжётся солнце идей Рейха и сожжёт всё непотребство, обернёт надежды Инфо-философии в пыль на могиле истории. Слова мудреца — Сарагона Мальтийского тут подходят как нельзя кстати: «Бойтесь Солнц нового мира, ибо под ними вы сгорите».

Пройдя сквозь безумный вихрь уличных боёв и жарких споров с одним из Апостолов Флорентин, осознал простую истину — они тут для того, чтобы зажечь солнце идеологии Рейха, который тут ещё не светил. Они тут для того, чтобы сменить морозную тьму Информократии на жаркое светило устоев Империи.

«Крестоносцы современности» — поразмыслил Антинори, позволив себе улыбнуться и на уставших, сухих губах показалась натужная усмешка мало похожая на эмоцию радости. Он с одной стороны рад, что участвует в богоугодной миссии по свержению античеловеческого режима, но всё же сомнение терзает душу. Сменяя один режим на другой не станет ли правление Канцлера более деспотическим и жестоким, нежели власть Апостолис Директорис? Всё-таки на трон всей Италии метит далеко не демократ, а истинный диктатор, железной рукой готовый раздавить любого, кто встанет у него на пути. Но всё же… с одной стороны семьи и церкви, а с другой одиночество и бордели, с одного ракурса идей кастово-интеллектуальная система, а с другой гражданство. Перечислять можно долго, но всё же Антинори ещё раз для себя утвердил, что в мире полного хаоса и разрухи, полного морального гнилья и разложение только жаркий и слепящий свет тоталитарной нравственности и вездесущий определённости может быть чем достойным, ибо он единственный луч в беспросветной тьме.

— Противник! — звучит предупреждение одного из «Нуккеров» чей костюм уже начал поворот и все системы механически застонали, чем вырывает Флорентина из его размышлений.

— Давайте! — подбодряет другой. — Зажжём пламя новых истин!

На дороге появляются разрозненные отряды дронов, и меж ними стали мелькать искажения пространства — плащи Киберариев дают помехи. В сторону контратакующих полетели сотни пуль и тяжёлых разрывных снарядов автопушек, и в ту же секунду дорожное покрытие центрального узла брызнуло в воздух асфальтом и мелкой крошкой, будто начали стрелять по воде. Рёв и грохот массивных орудий таков, что уши Флорентина заложило едва ли не в тот миг, как продолжительные дула автопушек озарились ярким пламенем, плюнув во врага роем тяжёлых пуль.

Антинори так же вскинул свой автомат, уставив его на противника, но понял, что его оружие будет не эффективно на расстоянии более семисот метров. Он опустил автомат и решил делать что остаётся — взором уставших глаз наблюдает за тем, как наступающие части врага тонут в беспросветной стене разрывных пуль, которых ничего не остановит.

— Прям как в тире, — высказался Антинори, наблюдая, как дорожное покрытие перепахано действием автопушек, усеяно разорванными телами Киберариев и разбитыми корпусами роботов.

Звук сотрясается от адского крещендо и жуткого оружейного тяжёлого ора двух орудий, не перестающих держать на расстоянии контратаку, что вот-вот захлебнётся. Однако на поле боя вышли не только они, и Флорентин видит, как за ними ковыляют похожие на скелеты существа, сверкающие металлами, отразившие в полированных телах небесную твердь. По всей видимости, это был разведывательный отряд, а за ним вышли соединения посолиднее и уже по «Нуккерам» забренчал дождь пуль.

— Что это?! — в негодовании вскрикнул «Нуккер».

— Ликвидаторы! — отвечает Флорентин. — Шестнадцать штук!

Ровными рядами, как воины древности они наступают, ведомые одной целью, одним заданием — уничтожить захватчика, посягнувшего на священные порядки управления. В руках только тяжёлое вооружение, которое ревёт на всю округу, возвещая, что вышли одни из избранных воителей Информократии. Восемь тяжёлых пулемётов бьют в унисон, разрывая пространство громоподобным и непрекращающимся звоном, от которого можно оглохнуть. Ещё четыре четырёх-ствольных пулемёта по системе Гатлинга в их стальных пальцах визжат, отправляя в полёт, рои пуль, которые должны не дать свободного пространства для врага и остальные шестеро стреляют из переносных короткоствольных пушек. Тяжёлые снаряды со страшным грохотом вырываются и летят к цели, ложась прямиком рядом с ней. Величавая зрелище — шестнадцать стальных воителей, словно боги войны пробираются сквозь её хаос, не чувствуя боль и страх, сея только смерть. Ликвидаторов не остановить и они не успокоиться, пока последний враг не умоется кровью.

Лежачего Флорентина накрыло волной асфальтовой крошки, когда пушечный снаряд взорвался где-то рядом, а осколки пролетели над головой, задорно посвистывая, едва не срезав макушку. «Нуккеры» продолжают стрелять, концентрируя огонь на Ликвидаторах, но броня врага на порядок крепче и их уничтожение даётся крайне тяжело. Флорентин даже не пытается отстреливаться, ибо это бесполезная трата боеприпасов. Он лежит в укрытии и ждёт момента.

Один из Ликвидаторов вспыхнул и взорвался, разлетевшись по округе кусками металлолома, а в ответ противник дал групповой залп и снаряд угодил прямо по костюму «Нуккера». Сила взрыва такова, что ему оторвало ногу, но воин Рейха продолжает стрелять даже лёжа, пока его точным выстрелом не прикончили ещё одним пушечным залпом. Верхняя часть торса исчезла во вспышке взрыва, разметавшись по округе.

Товарищи Флорентина практически все мертвы — их разорвал массивный огонь Ликвидаторов и, кажется, что нет им спасения от тех тварей, что почитаются, как элита Информократии. Антинори порадовался, когда ещё два механических «скелета» рассыпались от бешеного напора автопушек.

Рука Флорентина касается уха, в котором стоит жуткий гул и глушащий звон. Он ощущает шершавую крошку асфальта у себя на волосах и понимает, что от такого перезвона орудий практически потерял связь с реальностью. Весь бронежилет покрыт вмятинами и царапинами, а ряса превратилась в изодранный кусок ткани, который едва прикрывает тело. Досада подступила к горлу от того, что он не увидит больше солнца над этой проклятой землёй и смерть вот-вот придёт к нему, спуститься вместе с шальной пулей.

Механический стон выдают костюмы «Нуккеров», которые из последних сил удерживают сотни выстрелов на себе, но их ресурс не безграничен и кусок за кустом металла они стали сыпаться.

— Нужна лазерная наводка! — кричит «Нуккер». — Скоро будет авиаудар. Я передал, чтобы закинули пару ракет и на место наведения. Кто может?!

Флорентин осмотрелся и видит печальную картину — все мертвы, а их тела разукрасили тёмно-серый асфальт центральной дороги собственной кровью, разлетевшись кусками разорванного мяса по выбоинам.

— Только я, — мрачно сказал Флорентин и подобрал лазерный прицел, брошенный «Нуккером».

Осталось около десятка Ликвидаторов, которые заняли одну позицию и стали медленно рассредоточиваться, чтобы не быть пристрелянными как шестеро их собратьев. На поле боя пожаловала лёгкая техника — танки и в особенности БТРы, выкинувшие из своих чрев десятки дронов и простых солдат в сверкающей униформе. Впереди в пятистах метрах дорога стала непроглядной из-за количества врагов, которых как тараканов на грязной кухне, а против них только два «Нуккера» с заканчивающимся боеприпасом.

С оружия прямой наводкой Антинори удерживает лазерную указку, прикрепив к столу, проводя луч в то место, где собрались силы контратаки. Алый яркий луч невидимой линией пронзил поле битвы и упал прямо в центр скопления. Флорентин продолжает медленно продвигаться к месту, пока улучшенным зрением луч не заметил один из Киберариев.

Вокруг Антинори заплясал ураган снарядов и плазмы, вперемешку с сухим треском лучей, которые били всегда рядышком. Пара лучей угодила в бронежилет и пластины нагрелись до того, что кожа на теле едва не зажарилась, но мучения подошли к концу. Два самолёта-штурмовика пролетев на огромной скорости, скинули бомбы и ракеты, утопив в массивах инфернального пламени скопление врага.

Флорентина ударной волной отбросило, а в глазах раздалась жуткая боль от увиденной яркой вспышке, которую создали ракеты и бомбы. Весь участок дороги сверкнул и окунулся в ярчайший пламень, а жар взрыва Флорентин ощутил лицом и лёгкими и гортанью, который втянули раскалённый воздух. Не было слышно ни крика, только плач каркасов зданий, что от ударной волны потрескались и едва не рухнули. Свет от разрыва боеприпасов был такой, словно посреди города зажглось второе солнце, а оплавленные остова зданий и асфальт, ставший жижей, только подтверждают такое предположение.

В ногах и по всему телу раздалась больно, но Антинори заставляет себя встать, через колкий дискомфорт в области позвонка, и светоносную пелену в глазах и смог разглядеть, что сталось с силами Информократии — большая воронка вместо участка дороги, наполненная тлеющими останками воителей противника. Флорентин развернулся и увидел, что примерно такое же самое стало и с заводом по производству облаков, теперь остаётся только распылить реагенты в воздухе.

Несмотря на повсеместную боль и временную слепоту Антинори всё же рад, что ему вновь удастся увидеть солнечный свет и что они смогли зажечь его в этих проклятых местах.

Глава двадцать первая. Гвардия «Антивирус»

Спустя два часа. Флоренция

Гнев войны вкупе с тяжёлым касанием разрушения накрыл столицу Информократии с одной целью — разрушить главный оплот богопротивного режима и принести на исстрадавшиеся земли правление ставленника Божьего — Канцлера Рейха. Именно так себе представляют эту ситуацию бесчисленные солдаты Империи, нахлынувшие на город страшной волной.

Маритон же видит совершенно иную картину — под ним разворачивается апофеоз противостояния двух идей — Информократии, что доживает последние своего существования, но всё ещё трепыхающаяся в объятиях смерти и клерикального государства всеобщей праведности и определённости. Огонь полыхает всюду, нависнув над кварталом злым роком, поглощая их в одночасье. Куда не бросит взгляд Маритон он видит разрушение и смерть — как дома и улицы исчезают в залпах артиллерии и авиаударов, как тысячи солдат тонут в крови и как от этого страдают обычные мирные жители, расплатившиеся здоровьем и жизнями за спесь и идеократию своих повелителей.

Лопасти вертолёта заглушают происходящее внизу, но мужчина прекрасно воспроизводит звуки у себя в голове, представляя, как рвутся снаряды и висит крик агонии, усилившийся многократно от унисона песни боли и страданий. Боковые дверцы плоского летательного аппарата с двумя лопастями и длинным вытянутым хвостом открыты, поэтому парень держится за поручень, чтобы не вылететь из машины. Дома и небоскрёбы, величественные и гордые, сверкающие на солнце, как сапфиры, в один момент падали от мощнейших ударов.

Когда Легат пал рухнула и вся оборона, выстроенная на нём и теперь, никто и ничто уже не спасёт Флоренцию от армий Императора, которые не знают пощады к противнику. Сметя всяческое сопротивление в пригороде столицы, теперь и сам главный город стал жертвой насилия многих сотен тысяч солдат, которые ворвались в размеренную жизнь Флоренции и скинули вуаль спокойствия и стабильности. Перевес в силах явно на стороне Рейха — массивный и точечный удар по столице это то, ради чего была затеяна сегодняшняя военная увертюра. Существенные подкрепления, распиханные по границам, вряд ли подоспеют к вечеру, а к этому времени запланировано уничтожение всей верховной власти Информократии.

Мужчина чувствует, как на его плечо ложится тяжёлая рука, и боль от прикосновения распространилась по всему правому боку. После жаркого боя в аграрном городке множество ран дают о себе знать и порой даже лёгкое обезболивающее не помогает.

— Ты как, в порядке? — прозвучал вопрос, высказанный мужским голосом с

Безжизненный лик Маритона, создаваемый маской противогаза в линзах которого отразился весь ужас войны под ногами не может показать всей печали и боли, которая тёмной печатью легла на душу парня, отягощая её. Да, множество ран было получено и все они постанывают, но одна из них рыдает сильнее всех, и простым анальгетиком её не залечишь.

— Я? — потерянно переспрашивает Маритон, поглаживая по стволу дробовик. — Да вроде… не знаю… может быть.

— Да парень, вижу, что с тобой далеко не всё в порядке.

«Генерал очевидность» — сострил Маритон в уме.

— Всё будет в порядке, — прихлопнул его собеседник, отчего Маритон едва не упал от ударившей боли.

— Надеюсь, — сквозь натугу сказал Маритон.

Парень оборачивается и видит перед собой высокую фигуру могучего воина, чьи доспехи покрыты сетью царапин и местами опалены, а тканевая алая юбка всё так же развеивается на бешеном ветру, словно это стяг с белым крестом. Механическое звучание систем брони заглушается вибрацией мощных лопастей вертолёта. Только «рыцарский» шлем снят, предоставив прекрасный и мужественный лик на всеобщее обозрение и терзание ветру. Чёрные волосы, так же как и ткань на доспехе, лихо ласкаемые порывистой рукой ветра и завиваясь и переплетаясь в стремительных порывах.

— Знаешь, Маритон, все мы теряли друзей и родных… все. Они будут героями, имена которых навечно будут вписаны в историю и не забудутся. Я тебе обещаю.

— Они были обычными людьми, — печально выдавил Маритон. — Им не нужны строки в учебниках по истории и хвалебные памфлеты. Это были мои друзья, преданные работе. Им нужна была мирная и хорошая жизнь вне этой проклятой страны-тюрьмы… а вместо неё они стали жертвами моей жажды… мести, — с омерзением произнёс Маритон, понимая, что он сам отчасти виноват в их смерти, позволив чувствам завести себя слишком далеко. — Гори оно всё огнём.

— «Кровь мучеников — семя Империи»[6] — хладно, но довольно мягко отчеканил Аурон, едва не перейдя к фанатическому перечислению постулатов Рейха. — Это чудо, что они умерли как воины, а не стали материалом для органических деталей Киберариев.

На секунду Маритон вспомнил, что сам только чудом успел уйти от пришедшего отряда Киберариев, которые покончили с его друзьями… Изор, Аркус и Виотин — все пали под напором жаркой плазмы и стали клинков. И только он успел скрыться в тени здания и выйти у площади, присоединится к Аурону и принять участие в битве за Флоренцию.

Аурон видит, что мужчина поник и печален, практически скатился в состояние безнадёжности. Религиозные или патриотические литании и строки из книг на него вряд ли подействуют, а вот хорошая новость, возможно, ещё вернёт его к действительности и реанимирует дух.

— Маритон, — с живостью обратился «Крестоносец». — Мы будем высаживаться рядом с тем местом, где ведёт бой твой друг…

— Флорентин? — удивился мужчина. — Как? Он всё ещё в городе?

— Да… неведомым для меня и Господа образом он присоединился к «Нуккерам» моего собрата по положению Конвунгара и вступил в бой с превосходящими силами врага.

Дух Маритона наполнился странным дискомфортом — он хочет поскорее оказаться на поле того боя и принять бой. Трое друзей уже мертвы, теперь жизнь ещё одного находится под угрозой. Тоска и уныние уступили место решительности и собранностью, многократно усиленных чистейшим рвением поскорее очутиться на поле брани.

— Ладно, потом справим панихиду по ним… сейчас нужно думать о живых.

— И это правильно, — согласился Аурон, чувствуя лёгкое ощущение отрады, что один из его бойцов, ставший ближе чем остальные, отбросил всякую мрачность и теперь снова тянется к жизни, а с этим ещё можно воевать.

— А с кем он ведёт бой? — вопросил Маритон.

— Передают, что против них вышла Гвардия «Антивирус».

И тут парня из Варси словно бы ударили по голове тяжёлым мешком и печаль, вместе с небывалым рвением схлестнулись в душе с небывалой яростью, как войска Информократии и Рейха там внизу. Будто что-то надломилось внутри души, а руки ослабли, хоть и лежат на дробовике, ноги едва не подкосило.

— Быстрее бы, — заёрзал душой Маритон. — Поспешили бы туда, а то боюсь он не справится один… прикрывай его хоть десяток «Нуккеров».

— Секунду, — прошептал скоротечно Аурон и обернулся в сторону пилотов, приложив к губам специальное устройство. — Господа, поднажмите скорее! Пусть всё звено ускорится! — и как только по связному устройству был отдан приказ «Крестоносец» вновь заговорил с Маритоном. — Я так понимаю, у твоего друга не всё так гладко?

— Ещё бы! — вспылил мужчина. — Против него вышла Гвардия «Антивирус». Если не поспешим, их всех перебьют.

— Может, расскажешь чуть подробнее о них? — осторожно спрашивает Крестоносец. — А то мы практически не нашли о них информации.

— Это тайное и скрытное подразделение, которому отведена роль стражи Дворца. Оно управляется лично одним из Апостолов и только им подчиняется.

— А вооружение? Броня? Техника? — по-военному поставил вопрос Аурон. — Сведения о тактике ведения боя?

— Техники у них нет… потому что они сами техника в большей степени. Когда исполняется десять лет столичным мальчикам, из каждой тысячи отбирают одного, чтобы перебрать его тело и перепрограммировать сознание. Теперь это системные механизмы Информократии, нежели люди… нет в них больше ничего людского, кроме прошлого, — в голосе Маритона «Крестоносец» уловил нотки отвращения, и понял, что парню не нравится, что учудили с мальчишками мастера плоти и металла, превратив тех в машины войны.

— Хорошо, а что там с вооружением? Что с экипировкой? Не думаю, что они такие уж непобедимые.

— Их броня… я не знаю. Видел прилюдные испытания и могу сказать, что они не боятся стрелкового оружия. Вот этот старичок, — Маритон похлопал по стволу дробовика. — Я думаю, будет бесполезен в борьбе с Гвардией.

— Ага, тогда снабдим всех чем-то получше, чем лёгкое стрелковое.

— Так же, — резко вырвалось с губ Маритона. — Они носят за спиной специальные ранцы, которые позволяют им прыгать далеко и высоко. Так что не удивляйтесь, если вас атакуют сверху.

— Учтём это. А тактические характеристики их, как боевой единицы? Как они действуют? У них есть определённая стратегия?

Сквозь маску противогаза Маритона нельзя увидеть тень бессильной усмешки, вызванной своим незнанием и отсутствием сведений у Аурона. Мужчина примерно подозревает, что впереди их ожидает сущий ад при встрече с Гвардией, но вот избранные воины Императора даже не подозревает с чем столкнуться.

— У них? — выйдя из моментного размышления, переспросил Маритон. — Все их техники ведения боя строго засекречены и я в душе ни чаю, что нас ждёт там. Помню лишь, что они имеют специальные скрывающие плащи и любят вести битву издалека. Да, — тяжко повёл словом Маритон. — Мы же как слепые котята, которые брошены на произвол судьбе.

— Во-первых, — голос Аурона сделался едва грубым. — Мы не слепые и мы не котята. А во-вторых и у Рейха есть, что показать тем богомерзким тварям. Поверь, они ещё пожалеют, что высунулись из дворца.

Вертолёт стал медленно снижаться, и мужчину сильно тряхануло и если бы не поручень его могло бы выкинуть прочь из машины. Полыхающие образы города, разрываемые залпами тысячи орудий, замелькали ещё скоротечнее, превратившись в размытую линию из высоток и нечто неразличимого меж ними.

— Отряд! — по всему эфиру разнёсся мужественный голос командира. — Приготовиться к высадке. Напоминаю нашу первоочередную задачу — продвинуться ко дворцу и закрепиться на подступи к нему, создав плацдарм.

Маритон слышал это уже это и не раз, а теперь задача снова вдалбливается в его разум силой командирского приказа. На мгновение его мысли провалились в размышления — зачем он здесь? Легат давно лежит мёртвым в выжженном шпиле и месть вроде бы свершена. Информократия с каждой секундой стремиться к своей кончине и меч Рейха клинком палача готов принести ей мучительную гибель. Информация о преступлениях власти и всей лжи Инфо-философии ужасной рукой настигла народ этого края и ввергла его в панику. Что ещё осталось? В воспоминаниях тут же вспыли картины давно минувшего прошлого, как он гулял мальчиком под лазурным небосводом с родителями и ка его уже разлучают, как он в школе был вынужден показывать бесчеловечность, и заучивать огромные тексты Инфо-философии. Став постарше он лицезрел картины жутких расправ над теми, кто выступил против Апостолов и их идей. Несанкционированное заведение потомства, любовь и свобода мнения стали, по мнению высшей, власти, проказой общества, которую нужно истребить. Месть для Маритона перестала быть заключённой только на смерти Легата… теперь её всепожирающий пламень добрался до уничтожения всех Апостолов, как единственно-виновных за весь свершённый бардак в стране. Следующие жертвы стали яснее некуда и теперь мужчина любой ценой готов воздать им сполна за тот ужас, который они творили, за свои страдания, вызванные безумством идей.

— Вперёд! Вперёд! Вперёд! — крик вырывает Маритона из его размышлений, и он вылетает из вертолёта, оставив момент приземления на подсознательном уровне.

Как только ноги очутились на твёрдом асфальте, мужчина перехватил дробовик в боевое положение, просматривая окрестности перед собой. Они очутились под огромной латунной аркой, что нависает над ними ужасным металлическим каркасом, опалённым с множества сторон. Впереди простирается неимоверно длинная и широкая дорога, упирающаяся в исполинское сооружение. Сбоку дорогу сжимают высокие здания, окутанные огнём войны, но какая-то часть из них всё ещё стоит нетронутой, с опаской ожидая того момента, когда рука военных действий коснётся их.

По бокам у самых сводок арки расположись гнёзда с тяжёлым вооружением и палатки, среди которых тянуться провода, похоже, полевой командный пункт развернули прямо на передовой. А чуть дальше по дороге стоят танки и БТРы, ставшие железным щитом на пути любой контратаки.

— Мы рады вас приветствовать, — слышится голос откуда-то сбоку, приглушенный нестерпимо громким шуршанием вертолётных лопастей.

И только когда летательные аппараты взмыли в воздух, Маритон смог увидеть, кто к ним обращался. Чуть выше среднего роста Азиат со смуглой кожей и убранными назад чёрными волосами, в серой солдатской шинели и высоких сапогах. Он не похож на великого воина, прошедшего сквозь ад Апеннинского полуострова, смахивая больше на обычного солдата. Но такой вид обманчив и Маритон, подходя к нему, знает это, ибо оружие этого Первоначального Крестоносца не клинок и пушки, а острый ум и способность к гениальному планированию стратегий.

— Конвунгар! — радостно отсалютовал ему Аурон, двинувшись к союзнику, в окружении двадцати воинов. — Как обстановка в городе, мой друг? Введи меня быстро в курс дела.

— Хорошо, — спокойно ответил ему азиат. — Наши части штурмуют город по всем направлениям. Старая Флоренция находится под контролем сил Рейха, первое и второе кольцо мегаллаполиса сейчас держат стойкую оборону. Я направляю атаки в самые слабые участки обороны Информократии, чтобы рассоединить силы врага на сегменты.

— Что с дорогой на Дворец «Неоспоримой Воли»?

— Защищена лучшим образом, но она сейчас наш единственный шанс взять Дворец. Противник её укрепил всеми возможными средствами. В километре отсюда идёт бой между сводным отрядом «Нуккеров», Армии Рейха с врагом.

— Конвунгар, мы отправляемся туда. Высылайте на штурм дороги как можно больше свободных сил, иначе судьба всей операции предрешена. Сейчас наша цель Дворец. Всё остальное потом.

— Только не погибни, Аурон.

Как только голос Аурона отзвучал тяжёлым механическим скрипом он пошёл в сторону места боя. Конвунгар лишь повернулся и скрылся в одной из палаток, чтобы отдать приказы, а тем временем отряд «Крестоносца» должен выступить в самую гущу боя и присоединиться к жестоким битвам на передовой.

— А как же танки и БТРы? — звучит вопрос от одного из солдат, когда отряд медленным бегом миновал стальной заслон из боевых машин. — Они с нами пойдут? Или чего они будут тут стоять?

— Нет, — сурово даёт ответ другой боец. — Они тут для того, чтобы держать контратаку и не двинуться с места, пока не настанет безопасность.

Мало кто обратил внимание на эти переговоры, ибо все сосредоточены на просмотре территории и выслеживании потенциального врага. Маритон видит, как там вдалеке идут бои, и мельтешит яркое сияние плазмы и трассирующих пуль и с каждым мигом бега они становятся всё ближе и отчётливее. Как и остова опалённых там зданий, которые черны, как уголь, словно рядом с ними зажглось маленькое солнце и выжгло там всё.

Внезапно всю команду окликает голос, и все обернулись назад, чтобы проверить обстановку:

— Господа, подождите! — громко заявляет о себе лысый мужчина в чёрном драном балахоне, с перепуганным видом. — Помогите мне, прошу вас!

Что-то дёрнулось рядом с лысым мужчиной, что выдало его неестественность сразу, словно часть его тела размылась в пространстве, как некачественная голограмма и Маритон тут же понял, что к чему, ибо видел подобный дефект во время одного из праздников оружия и славы. Мужчина направил дробовик в сторону выбежавшего человека и палец на курке, стал сжиматься по воле разума, лишённого всяких сомнений.

— Нет! — закричал Аурон. — Это же гражданский!

Но Маритона было не остановить. Залп раздался на всю улицу, и горячая картечь ударила прямо в живот так называемому мужчине, отразившись от него снопом искр, и посыпалась металлическим дождём на землю. Его изображение странно завибрировало и в ту же секунду пропало, проявив истинную сущность. Белый корпус занял место чёрного балахона, а вместо лысины смотрит на отряд голова механизма ужасающей физиономией. Единственный алый глаз, вставленный посередине того, что можно назвать головой, смотрит холодным взглядом без души, анализируя обстановку. Плечи закрыты острыми листовидными наплечниками в которых встроено по большому голубому шару, а конечности обтянуты такой же белоснежной бронёй. Всё тело укутано в белые одежды из специальной ткани, способной эмитировать любую иллюзию вместе с костюмом.

— Гвардеец! — прокричал Маритон и теперь уже весь отряд дал коллективный залп, но тварь на ранце сзади, от которого из-за плеч исходят два больших технических устройства, взмыла в воздух и перелетела все два десятка человек.

Аурон резко прицелился из пистолета и когда Гвардеец практически достиг земли, выстрелил. Из дула пистолета со страшной силой вырвалась пуля и за долю мгновения настигла существо, придя точно в грудь. Враг от выстрела сильно накренился вперёд и ранец его понёс дальше, сильно приложившись о землю, стал вести его об асфальт, протирая им дорогу, на которой вскоре образовалась дорожка из крови и чёрного масла. Однако даже с простреленным местом в области сердца оно смогло выровняться и ускользнуть в тени высотных построек, под покровом плотного обстрела.

— И чего же он добивался?

— Отвлечь нас от миссии, — хладно констатировал Аурон и указал клинком в сторону звуков боя. — Поспешим, наши собратья ждут нас.

Маритон не согласился с командиром, однако решил оставить сомнении при себе. Это была проверка вооружения и первичной техники боя. Вскоре к битве подключаться ещё сотни таких же, как тот Гвардеец.

Как только отряд настиг поле битвы, где кипит жаркое противостояние, Маритон из Варси сильно опешил от увиденного — раскуроченные дороги и перепаханный асфальт, а самое примечательное — огромная воронка за пределами которой расположился враг и с удобных позиций ведёт обстрел. Где-то неподалёку догорает огромное здание, похожее на завод, с единственной трубой, из которой уже ничего не идёт. Вокруг огромного места взрыва всё черно и оплавлено. Там, где ведут бой солдаты Рейха, лежит пара трупов «Нуккеров», под брезентом, а у наспех собранных укреплений ютятся десятка три обычных солдат, без гвардии Орды.

— Крестоносец с нами! — радостно звучит воззвание одного из солдат в простой серой шинели, под которой лёгкий бронежилет.

Но радость сменяется смертью для солдата — на укрепление нахлынула новая атака, волной боевой плазмы окатив укрепления. Аурон повёл в бой своих бойцов на встречу вражескому огню, на прорыв линии обороны, чего и требовалось противнику. Маритон видит, что за триста метров на противоположной стороне дроны и обычные солдаты в блестящей униформе стали отходить, уступая место новым солдатам. Их красные глаза сверкают адским пламенем, а белый цвет брони явно символизирует техничность и безжалостность. Оружие в их руках — длинные и массивные белые орудия с прорезиненной ручкой и продолговатым стволом представляет собой сущий кошмар для пехоты и танков. Дула в ту же секунду озарились ярким сиянием, и лучи света ударили по отрядам Рейха, растерзав пространство на пылающие измученные фрагменты. Товарища рядом с Маритоном поразил такой луч, насквозь прошив его защиту, испепелив вольфрамовые броневые нити и изжарив изнутри. Даже стоя рядом в двух метрах Маритон ощутил страшный жар этого оружия. Не успев укрыться, ещё пятеро из Армии Рейха превратились в полыхающее решето и пали на землю, с дырами на груди.

Гвардия «Антивирус», предназначенная стать последней линией обороны на пути «вирусных элементов» к системному центру всей страны вышла на поле боя нести смерть. Шесть устрашающих бойцов с белыми плащами и бронёй стали непреодолимой преградой для Империи. Маритон выпустил патрон за патроном, но картечь не приносит им никакого урона и они продолжают напирать без всякого труда. Аурон отступил назад, чтобы не стать лёгкой мишенью для смертоносных лучей, но вот его отряд продолжает гибнуть. Ещё залп и укрытия, собранные из камня и асфальта не выдерживают — треск и хруста пароды разносится сквозь ряды воинов Рейха и двое из них тут же превращаются в изрешечённые куски обжаренного мяса — они отлетают от разлетевшихся в крошку укрепления на метра, объятые дымом и ярким сиянием лучей.

Ничего не берёт полумеханических солдат, которые не зная страха начинают спускаться в воронку и уже оттуда поливать энергетической волной противника. Секундой позже Маритон ощутил, как его правый бок сильно опалило, и товарищ превратился в мешок с костями, у которого в пепел обратилась левая сторона груди головы. Неутомимый жар коснулся кожи Маритона, и в один момент ему показалось, что его окатили кипятком, но ничего подобного, лишь ещё один из отряда Аурона пал.

Раздаётся страшный выстрел и над головами солдат Империи провизжала пуля, выпущенная из пистолета «Крестоносца». Один из красных очей потух моментально, разлетевшись на осколки, и пуля вылетела из затылка, прострелив череп Гвардейцу. Белые элементы брони, вкупе с алой кровью и чёрной маслянистой жидкостью, на единственный миг сверкнули на выходящем из-за туч солнце и брызнули на раскуроченные груды асфальта. Ещё момент и сам воитель с тяжёлым бренчанием своей брони рухнул в махонькую расселину меж двумя пластами дороги, как человек падает в большое кресло от усталости.

Остальные «Гвардейцы» проигнорировали смерть собрата и продолжили наступление. Теперь они идут разрозненно, боясь удивительного оружия, выпуская луч за лучом, которые со свистом проносились над головами, опасным сверкаем. Маритон сорвал гранату с пояса и что есть силы, швырнул её в сторону Гвардейцев, и, пролетев она упала, лязгнув об камни, прямиком под ноги одному существу. Взрыв и тварь объял вихрь огня и поднятой массы земли и дорожного покрытия, которое через мгновение спешит осесть. Сквозь пыль и шторм пальбы без всяких повреждений движение продолжает всё тот же Гвардеец, только ткань на броне чуть испортилась и сама защита чуть-чуть почернела. Удивление и страх охватили душу мужчины, ибо этих дьявольских солдат практически ничего не берёт, и они так же неумолимо продолжают держать темп наступления, переходя от укрытия к укрытию, отстреливаясь бежать в сторону врага.

Неожиданно они взмывают вверх на реактивных ранцах и, уподобившись пяти сверкающим в поднебесье кометам, достигают позиций солдат Рейха за несколько секунд, обрушившись на них напористостью технологий Информократии. Маритона отбросило, когда он ощутил рядом с собой грохот приземления механического воина, что спустился на огненных крыльях прямо им на головы. Быстро поднявшись он узрел ещё более страшную картину — там, за спинами Гвардейцев им на помощь идут ещё воители, не менее ста, поддерживаемые Ликвидаторами, Киберариями и лёгкой пехотой, а весь бал венчает высокая величественная фигура сияние единственного ока которой слепит даже через линзы.

— Вот нам и конец, — безнадёжность проникла в эфир от кого-то.

— Так встретим его с честью! — ответил яростным воплем Аурон и с клинком наперевес бросился в атаку. — Как и подобает истинным воинам!

Маритон краем глаза увидел, как мощный удар короткого, объятого ярким голубоватым свечением клинка, встроенного над перчаткой Гвардейца, рассёк ключицу солдату и оросил серую землю кровью. Ещё один удар и чьё-то лицо разошлось надвое, как разрезанный арбуз. Но в битву вступил Крестоносец, атаковавший с неутолимой жаждой крови и полыхающему в душе огню. Его, сверкающий как начищенное серебро, меч опустился на грудь одного из Гвардейцев и лезвием рассёк элементы брони, а затем левая рука цепкими пальцами ухватившись за какие-то провода, оторвала часть тела и отшвырнула в сторону.

Алое полотнище под доспехом Аурона и крест развиваются от каждого движения, внося суматоху и яркости в рукопашную схватку. Ещё один выпад клинком и второй Гвардеец лишился жизни — острие меча под напором силы экзоскелета пробилось через крепкий глаз, раздавило диоды и вошло в мозг, пробив затылок. Клинок мелькнул ярким напоминанием о себе и снёс голову ещё одному Гвардейцу. Из-за суматохи битвы Маритон не услышал хруста металлического позвоночника, хотя даже и не думал, что у этих существ он остался, хоть и его заменили на два позвоночных каркаса, чтобы обеспечить лучший функционал тела.

Ещё один Гвардеец пал от мощного выстрела в упор из плазменной винтовки одного из солдат Рейха — часть брони на спине исчезла вместе с мощным покрытием реактивного прыжкового аппарата, и его деталями, позволив топливной жидкости разлиться по всей спине и воспламениться от высоких температур. Пожар начался прямо под костюмом, что обрекло Гвардейца на страшную и мучительную смерть.

Последний элитный враг, в жалкой надежде спастись, попытался упорхнуть на тех же крыльях, что и прилетел, но мощным выстрелом из пистолета Аурона был убит — пуля пробила затылок, отсалютовав изо лба металлом и кровью, оставив Гвардейца лететь дальше на прыжковом ранце, который всё дальше и дальше на ревущих соплах уносил труп.

Атака отбита, но впереди надвигается буря — белые образа воинов из Гвардии «Антивирус» мелькают средь остальной массы, как снежные хлопья в полёте и на первый взгляд им нет числа. Ликвидаторы лоснящиеся стальными корпусами на пробивающимся солнце, и Киберарии, расплывающиеся в пространстве под плащами-невидимками, рассеянной стеной подходят всё ближе к воронке, выбирая цель. А всем балом вражеского безумия правит высокая и худая тварь, несущая тяжёлый фламберг, второй, взамен утерянного, в не по стилю красных, только что приваренных конечностях.

— Что это за тварь, Маритон? Та с синим прожектором во лбу? Я же его разил… — счищая с меча ошмётки плоти и другой дряни, оставшейся от Гвардейцев, спросил Аурон.

— Это один из Апостолов, — от ответа мужчины удивлением подавились все. — Он командир всех армий в Информократии и глава Гвардии «Антивирус». Чтобы быть как можно совершеннее он перенёс своё мышление в микросхемы компьютера, вместе с мозгом, который храниться и работает под бронёй той машины…

Маритон больше не говорит ни слова, желая последние минуты своей жизни провести в тишине. Он ощущает, как смерть в тысячах вражеских ликах постепенно настигает его. И горячий жар смертоносных лучей и адской плазмы готовиться их обратить в пепел. На губах мужчины проскользнула тень лёгкой улыбки, выуженной сквозь бессилие и боль, ставшей не символом радости от свершённой мести, но скорое ощущение смерти его радует. Только друга-священника нет, чтобы его отпеть и замолвить слово перед старым Богом, и может только тогда на душе мужчины настанет истинный покой.

— Вот он, конец наш славный! — во весь рост встал Аурон, вздев сверкающий в лучах яркого солнца клинок, его крест на прожжённой ткани затрепетал не хуже боевого знамени, а голос стал подобен драконьему рыку. — Так встретим его, как подобает истинным воинам! Без страха и без сожаления!

Впереди жуткой волной продолжают наступать разрозненными рядами множественные бойцы врага и их желание как можно ближе подойти естественно — они хотят единым залпом превратить в уголь и пепел воителей Империи и парадным маршем победы контратаковать и вышвырнуть своего врага из столицы. С ними в последнюю битву идёт сам Апостол, готовый обрушить всё неистовство технологического военного прогресса на головы тех, кто сегодня бьётся против них. Но не для Рейха сегодня наступил Dies Ire (День гнева)…

— Рано вы отчаялись, собратья! — радостный возглас, донёсшийся откуда-то сзади механическим звучанием, принёс благую весть для оставшейся горстки наступающих, что ввергло во всеобщий ступор.

Наступление Гвардии «Антивирус», вкупе с продвижением Киберариев замедлилось, перейдя к холодному анализу ситуации и только Ликвидаторы, в которых заложена программа, и обычные солдаты, коими владеет ярый фанатизм, продолжают медленное наступление.

Капкан захлопнулся незаметно. Оттуда, где за укреплениями стояли ещё немногие солдаты спецподразделения полка «Коготь орла» и обычные бойцы Армии, явились громоздкие двухметровые фигуры «Нуккеров», лязгающие тяжёлой бронёй, и множество стволов лёгкой пехоты. Средь зданий и построек просочились штурмовые отряды спецназа Империи и Орды Конвунгара, с поддержкой массивного контингента Армии Рейха, который обошли врага с фланга и взяли его в тиски. Всё сохранялось в тайне до одной единственной секунды, когда нужно исполнить момент кары.

Маритон не слышал, как к ним подобрались «Нуккеры» в сопровождении пехоты и теперь может наблюдать прекрасных воителей в блестящих стальных доспехах с восточной гравировкой. Они затянули весь тыл как стена, и обернуться непреодолимой преградой для контратаки. С другой стороны Гвардейцы «Антивирус» получили себе достойного врага и смогут показать себя во всей красе и выложиться на пределе всех сил.

Казалось что пространство, да и сам воздух стали подобны камню — настолько в воздухе повисло напряжение, что ни одна из сторон не стремиться начать атаку. Маритон сквозь прицел дробовика видит, как исчезают окончательно Киберарии, сливаясь с местностью, а Гвардейцы выбирают мишень и такая обстановка может продлиться целую вечность.

Но всему приходит конец и тяжёлый фламберг Апостола указывает на ряды имперских войск, безмолвным повелением приказывая начать атаку. В ту же секунду сумасшедшим огнём ему ответили автопушки «Нуккеров», чьи снаряды визжащей волной пролетели над ухом Маритона. Спустя секунды первые ряды контрнаступающих исчезли в смертельном огне, став разорванными ошмётками. В ответ на «Нуккеров» обратили оружие Гвардейцы, выдав снопы лучей, прожигающих броню как бумагу и один из высоких могучих воителей пал замертво с вывоженной до черна грудью. Звук и всё вокруг сотрясли и едва ли не разорвали сумасшедшие звучания войны — снаряды истошным рёвом носятся над головами, а пули, как рои мух жужжат везде и всюду.

Маритон инстинктивно стреляет и прячется за укрытием, но картечь его дробовика вряд ли могла нанести кому-то вред.

— Это не поможет! — знакомый голос настиг мужчину совершенно неожиданно, и он чувствует, как рядом с ним в укрытие падает ещё один солдат, только в чёрной продырявленной рясе и бронежилете.

— Флорентин, ты жив!? — подивился Маритон, крича сквозь плотный шторм боя. — Но как? Когда мы сюда пришли, тут никого не было.

— Хвала Господу, что ты выжил! — Радостно ему отвечает Антинори. — Это был наш план… за счёт малых сил вытянуть часть Гвардии с Апостолом и прикончить их.

— То есть мы по… плану всего лишь наживка для Гвардии?

— Не удивляйся этому! — Антинори на секунду прижался, когда над его головой провизжала пуля. — Это приказ самого Конвунгара, — и потянувшись куда-то в сторону он швыряет в руки Маритона белый вытянутый ствол с небольшим прикладом. — Это единственное, что хоть чего-то стоит в этой бойне!

— Что это?! — пытаясь перекричать битву, спрашивает Маритон, надрывая голос.

— Энергетический мушкет! — Антинори на пару секунд взял паузу, оценивая обстановку, и посмотрев, что всё вокруг утопает в массивах огня, обратился к Маритону. — А что теперь!? Как побеждать будем!?

— Не знаю…

Всё вокруг, куда не кинь взгляд, тонет в море пламени — автопушки и орудия Гвардейцев стали подобны косе смерти, которая косит любого попавшего на острие её играющего лезвия. Гвардия «Антивирус» бьётся, что есть сил, высылая на встречу «Нуккерам» всё новых и новых бойцов, чья броня не выдерживает долгого перекрёстного огня автоматических пушек. «Нуккеры» используют концентрированный огонь нескольких боевых единиц, чтобы пробивать «несокрушимые» доспехи врага. А Гвардия отвечает им одиночными залпами и лучи так и норовят растерзать механическую плотную защиту «Нуккеров». Спецназ и противотанковая пехота Рейха многочисленными отрядами и шквальным огнём тяжёлых пулемётов и миномётов сковали контрнаступление по всем флангам. Свистящая смерть дождём из мин уничтожала лёгкие отряды обычных солдат и Киберариев, а пулемёты, чьи ревущие пули способны разрезать лёгкую бронетехнику, срезают Ликвидаторов и Гвардейцев, оттесняя тех ближе к центру. Всё медленно превращается в бойню и Маритон видит, что Гвардия «Антивирус» пытается сеять смерть в рядах имперцев всеми силами. Их лучи смерти выжигают вражеских воинов целыми рядами, прожигая любую броню. Средь чёрных стен и остовов зданий замелькали горячие белые устремления, ставшие ярким, и смертельным, напоминаем о боеспособности. Гвардейцы действуют как один организм и, заменяя друг друга, поддерживая там, где нужно и сменяя павших соратников, превратились в чёткий механизм войны. Контрнаступление ощетинилось бесконечной фалангой белоснежных лучей и плевками горящей плазмы, вкупе с роем пуль, которые с предельной точностью пытаются сеять Ликвидаторы.

Аурон тоже видит положение и понимает, что если ещё чуть-чуть промедлить, то наступать будет нечем и все войска станут бессмысленной жертвой на алтаре пирровой победы. «Крестоносец» срывает две гранаты и запускает их во вражескую толпу и они, под солнцем мелькнув оранжевым металликом, обрушиваются в ряды недруга подобно адскому пламени. Половина воронки исчезла в огненном вихре, забрав с собой обычную пехоту, а почерневшие корпуса Ликвидаторов и Гвардейцев всё так же стоически держаться, подставляя тела на терзание врагу. Аурон уже определил себе цель и готов к ней прорываться, чтобы поставить конец в этой кровопролитной битве. Полыхающие визоры его шлема встретились с ледяным взглядом прожектора Апостола и «Крестоносец» почувствовал как лёд и могильный хлад сковывают его дух. Переборов лёгкую поступь страха он с мечом наперевес бросается в атаку, окружённый саваном из пуль и дождя плазмы, ведомый праведной целью убить главнокоандующего. И все сражающиеся под знаменем Империи воспринимают это как призыв к атаке, к штурму, к переходу в более близкий контакт с врагом и под громогласные кличи победы тысячи воинов срываются с собственных позиций бросаясь грудью на жаркий вихорь вражеского огня.

Аурон сталкивается с первым Гвардейцем и ударом ладони откидывает его прочь, приложив об острый угол огромного куска дороги. Второй уже нацелил на «Крестоносца» оружие и готовиться спустить крючок, как его пронзает глефа, выходящая из груди и отшвырнувшая тварь. Аурон мельком заметил, что часть «Нуккеров», отложив автоматические пушки, идёт с ним в бой по-старинному — на клинках, но не предал этому особого значения. «Нуккеры» машут длинным оружием как одержимые и на солнце виден только отблеск небольших клинков на древке, шипящие и искрящие при каждом обрыве жизни воителей Информократии.

Гвардейцы пытаются всеми силами остановить тяжёлых воинов, становясь плотной стеной и готовясь спалить волну механизированной злобы, укрытой под экзоскелетами валом нестерпимого огня. Но их враг быстрее и сильнее. Врезавшись тяжёлыми корпусами в белоснежный ряд Аурон и «Нуккеры» за пару секунд сделали кровавую просеку, рубя и кромсая, рвя и терзая. Клинок и глефы мелькали секундными отсветами и пучками искр, разрезая броню Гвардейцев и Ликвидаторов как бумагу, чьи трупы плотным ковром усеяли всю воронку, по которым ударный отряд и выбрался из неё.

Откуда-то за линией соприкосновения грохочут автопушки, несомые десятками других «Нуккеров». Они, с остальными войсками, подбираются настолько близко, насколько это возможно и открывают кинжальный огонь из всех орудий, создавая прорези во вражеских линиях. Концентрация огня такова, что воздух стал плавиться, а металл течь огненными реками и на секунду Маритону показалось, что готова порваться от количества огня сама ткань материи, но ни одна из сторон не собирается отступать.

Тем временем Аурон, измотанный битвой и изгрызенный залпами тысячи орудий вступил в решающую битву. Его посеребрённый меч устремился колким ударом в грудь Апостола, но тварь сделала шаг назад, атакуя фламбергом. Массивное оружие раздробило дорогу на раз, а затем вихревым ударом полетело к шее, но Аурон отошёл назад, пропустив меч в сантиметрах от шлема, и движением снизу-вверх махнул мечом из-под себя. Лезвие прошло по корпусу существа, оставив глубокую царапину.

Гвардия «Антивирус» всеми силами пытается устранить угрозу их командиру, но даже её умений не хватает, чтобы пробиться через «Нуккеров». Они пытаются преодолеть их на прыжковых ранцах, но стоящие позади «Нуккеры» сбивают летунов, опуская жёстким ударом на землю или разрывая в воздухе. Но Аурон не обращает внимания на вопящие порождения безумного ума, ибо у «Крестоносца» достаточно хлопот, чтобы себя занять. Его меч с лязгом касается массивного фламберга и скрежет брони с механическим стоном болью разноситься по всему телу и даже механическому экзоскелету трудно удержать удар Апостола. Движения ног отводят «Крестоносца» назад, но этого недостаточно перед скоростью и расчётливым умом существа — Апостол, разрезывая пространство крестовыми взмахами меча, двинулся на противника, оттесняя его бесконечно вертящейся стеной металла. Меч «Крестоносца» несётся к цели в заветный момент, равные доли секунды, и попадает в палец — лязг металла по металлу и конечность падает на землю, останавливая безумный свист тяжёлого меча.

— Я уничтожу тебя! — в порыве безудержного порыва боевой страсти закричал Аурон, нанося удар наотмашь. — Во имя Канцлера и человечества, ты не переживёшь этот день!

Но Апостол сохраняет молчание, отбиваясь от удара за ударом и в один момент ему обстановка кажется критической, что принуждает его перейти к крайней мере. Фламберг выскальзывает из рук Апостола, устремляясь на Аурона тяжёлым куском закалённого титана, вынуждая уклониться, и когда он становиться в нормальное положение встречает алый кулак у шлема… своей челюстью. Удар такой силы, что рука сама собой разжимается и меч отлетает куда-то в сторону, а тело летит на землю. Костюм истошно застонал, но не прекратил работу, как и его хозяин.

Аурон зреет, что Апостол уже подобрал массивный клинок и как дьявол пробирается к нему, снося каждого, кто встанет на пути, но боли от поражения нет. По душе «Крестоносца» разноситься радость, что представилась возможность и враг сам лишился бдительности — Аурон заносит руку за пазуху и достаёт пистолет. Секунда ожидания и залп оружия пропадает в общей какофонии битвы, хотя после него в единственном ледяном взоре Апостола Лефорт разглядел человеческую эмоции — страх и обиду. Тело существа выдала в пространство салют кусками металла и проводками, обездвижив часть тела, а тем временем все механизмы брони заработали на полную силу, поднимая своего владельца. Моментом позже предводитель Гвардии «Антивирус» на глазах подчинённых лишился правой руки, затем с особым усердием меч пришёлся по шее, и отделили голову от тела и затем лезвие подобно лому отделило нагрудные пластины и цепкие пальцы Аурона вместе с работой меча механические внутренности Апостола, разметав их по всему поля боя в дикой неистовстве.

Гвардия «Антивирус» потеряла главного лидера, её начальника и «отца», превратившись в банальный набор элитных солдат. А при виде гибели целого Апостола Киберарии и обычные солдаты встали в неминуемый ступор, словно в их душе что-то надломилось и это секундное замешательство стало роком для них — Рейх в буквальном смысле стал сметать всякое сопротивление. И только Ликвидаторы с дронами ещё пытаются идти вперёд, но и их судьба предрешена…

Глава двадцать вторая. Кулак Рейха

Ближе к вечеру

Возле Маритона пролетает сноп пуль, но они ударяются в мощное каменное укрытие — бывшая статуя одного из апостолов, опрокинутая на дорогу, и мужчина не испытывает никакого повреждения, продолжаясь целиться из своего удивительного ружья. Курок перед глазами, ведомый механизмом оружейным замком, бьёт по месту, где храниться батарейка и из длинного ствола вырывается трещащий яркий желтоватый луч и его силы хватает, чтобы выбить электронный мозг Ликвидатору, попав в глаз.

Грузная машина рухнула наземь, лишившись глаза и части затылка, разбив часть дороги своим металлическим телом. Но павшего товарища обступили ещё две машины, залив укрепление Маритона мощнейшим вихрем пуль, стрекочущих из крупнокалиберного пулемёта. Бетон стал буквально литься на землю от интенсивного огня, разрушая укрытие мужчины, но «Нуккер», вставший сзади поддержал союзника разрывным огнём из автоматических пушек прицельным огнём. Подавив наступление одной машины, разорвав её голову на куски, «Нуккер» дал шанс Маритону дать залп — стук курка по новой батарейке и машина рухнула наземь с выжженным глазом и мозгами.

Энергетический мушкет выдал отработанную батарейку — цилиндрическое устройство, размером с мизинец блеснуло в руках Маритона и в батарейную камеру помещается новый источник энергии.

Противник не перестаёт наступать, только это не Гвардия «Антивирус», которая укрепились во Дворце и не остатки самых ревнивых почитателей Макшины — Киберарии, а дроны и Ликвидаторы, продолжающие бессмысленное наступление до полного уничтожения. Сквозь руины многоэтажных домов и растерзанные пейзажи города, представленные грудами развалин, устремляются огненной линией трассирующие пули и энергетические лучи. Две стороны пытаются поразить друг друга как можно быстрее, но ураганный огонь двух сторон удерживает взаимное наступление.

Сквозь ряды «Нуккеров» прорывается могучий воитель в почерневших и исцарапанных, помятых доспехах, которые давно потеряли былой блеск и лоск, но всё так же придают владельцу сил и несут его к победе на крыльях механики и технологии. Пистолет в его руке дрогнул, сотрясся пространство от жуткого хлопка и один из Ликвидаторов лишается правой части груди, отзвенев ею на кучи раскуроченного асфальта, но всё продолжает наступление. Маритон по чистой и условной реакции не задумываясь, запускает механизмы мушкета и из дула пространство разрезает потрескивающий луч, срезающий часть головы роботу, лишая того жизни.

«Нуккеры» пытаются встать стеной и расстреливать врага плотным огнём, но ответный массированный огонь вражеской артиллерии рассеял всё мощное наступление Империи, превратив сплочённые отряды в разрозненные группки, идущие отчаянно вперёд.

Позади Маритона на головы бедняк рухнул снаряд миномёта, испепелив трёх человек высвободившейся горячей плазмой, залив солдат ею с ног до головы. Три сожжённых трупа калачиком свернулись, прожарившись до хруста, в небольшой яме, проделанной ранее артиллерией Империи.

В поднебесье самолёты кружат как хищные птицы, пикируя на наиболее лакомые и важные цели, сметая их ракетным ударом или бомбовым налётом. Истребители Рейха схлестнулись в жаркой схватке с асами Информократии, усеяв оранжево-лиловое небо вечернего заката, множеством мелькающих фигурок, преследующих друг друга и усыпающих яркими вспышками. Штурмовики и бомбардировщики Империи без устали утюжат столицу, методично и хладнокровно превращая квартал за квартал в объятые огнём руины.

Маритон отвлёкся от неба, лениво пригнувшись, чтобы не быть застреленным и над его каской просвистела очередь, едва не сделавшая из его головы скворечник. Мужчина рухнул наземь от усталости и долгого боя, почувствовав спиной холодные изгибы статуи, на которую он опёрся. Все мысли спутаны и уступают место обычной тишине в голове, которая бывает только перед сном после тяжёлого дня. Там где вдали, но так рядом, идёт сражение двух государственных систем на смерть. Первоначальный Крестоносец ведёт остатки личного полка и личной гвардии в последний бой, усеивая свой путь горами механических трупов, отплясывая смертельные танцы с клинком. «Нуккеры» же заслоняют солдат Орды, разнохарактерно и пёстро одетых воинов, защищённых только бронежилетами и наколенниками и толпами кидающихся на вражеский огонь. Всё погрязло в одной бойне, превратившейся в однотонную череду уже неважных событий на фоне всеобъемлющей боли и усталости.

— Маритон! — на всё поле боя раздаётся знакомый возглас. — Ты ранен?!

Возле тела парня склоняется высокая статная фигура, доставая ошмётками балахона до обнажённого лица, слегка его щекоча. Мужчина невольно вспомнил, как так же над ним склонялись, только тогда лил страшный дождь и воля к жизни практически покинула его.

— Флорентин, — устало выдохнул парень, потерев алый механический глаз. — Как же я устал… — говорит мужчина, чувствуя как лёгкое поветрие ласкает его лик малыми порывами воздушных масс.

— Все мы устали, — механично без эмоций вымолвил священник. — Но продолжаем сражаться. Так что нечего филонить, вставай.

Маритон хватается за руку Флорентина и позволяет себя подтащить. Мужчина едва не рухнул от того, что его с силой потянули вперёд, но всё же устоял на ногах. Где-то, в одном из карманов, у него валяются боевые стимуляторы, но Маритон пока отказывается их использовать.

А тем временем бой подходит к концу. С последним в этой волне контрнаступления Ликвидатором расправился лично Аурон. То ли слишком разошёлся в нём фанатизм, или же его дух сковала злоба… неважно. «Крестоносец» подлетел к несчастному роботу и вместе с руками вырвал у него оружие, отбросив в сторону. Затем ударом ногой в грудь опрокинул конструкцию и мощным ударом подошвы сапога размозжил голову Ликвидатору, расплющив лицо, превратив в металлический диск.

На этом участке главной дороги бой прекратился окончательно, дав небольшую передышку. Маритон озирается по сторонам и усталым взглядом наблюдает за окружившим его пейзажем — выгоревшие высотные постройки и некоторые из них не выдержали напряжение десятков битв, рухнув на другие дома, обратив и их в груду строительного мусора. Главная дорога превратилась в подобие пути в ад — горы трупов тут и там усеяли асфальтовое покрытие плотными коврами, оросив холодный камень горячей кровью, маслом и другими жидкостями. Само покрытие слетело к чёрту от постоянных бомбёжек, отчего дорога стала похожа на стезю войны, всю в ухабинах и ямах, с осколками зданий, ставших временными укрытиями. Запах бьёт ужасающими нотками смерти прямо по носу и душе — тошнотворные ароматы горелой человеческой плоти, смешались с душком плавленого металла и проводов, перемешавшись с душистым ароматом стойкой гари. Это истинный запах настоящей войны.

Прекрасно только одно — небо. Оно практически полностью отчистилось от облаков, и представляет собой живописную картину прекрасного заката, как с востока наступает тёмно-лиловый мрак, а на западе золотистый небесный огонь противостоит ему, медленно уходя за горизонт, позволяя руке тьмы накрыть Флоренцию и опрокинуть её в ласковые объятия ночи, до которых остаётся ещё пара-тройка часов.

На фоне вечного неба и догорающего дня Дворец «Неоспоримой Воли» окрасился в чёрные тона, словно сделан из угля. Но даже в нескольких километрах отсюда он выглядит слишком величественно и гордо, чтобы быть похожим на нечто потрёпанное военными действами. Полтора километра в высоту и триста этажей каскадом причудливых конструкций устремляются в поднебесье, зависнув над всей столицей подобно строгому надзирателю, готовому покарать непокорного раба в любой момент.

— Маритон, — ложиться почерневшая от сажи рука священника на плечо. — Ты как? В порядке?

Взгляд уставшего глаза и красным свечением второго, мужчина окинул своего друга и видит в нём такую же усталость, только скрашенную рвением и лёгкой улыбкой на грязном лице, выдавленной сквозь слабость по всему телу.

— В относительном… в относительном, — тяжело выдаёт парень и его слова едва не тонут, когда рядом ложиться снаряд лёгкого миномёта, не принёсший вреда. — Слишком трудный и насыщенный сегодня день выдался, — сказал мужчина, оглядевшись на только что проделанную воронку.

— Я слышал, что стало с твоими друзьями. Мне жаль. Надеюсь, их Господь помилует и примет во царствии своем.

Маритон внутри себя усмехнулся, вспомнив, в какого бога информации и её процессов верили его товарищи и явно не задумывались о Древнем Господе. Они бы тоже усмехнулись, услышав это, но вместо речи старых друзей остался один лишь напев войны.

— Господин Первоначальный Крестоносец! — звучит обращение к механическому воину от одного из «Нуккеров», полное покорности и уважения, выбившее и Маритона из его размышлений. — Что будем делать дальше?

— Сколько осталось у нас сил? — занеся меч в ножны, грубым голосом вопрошает Аурон.

— По последним данным с нами десять ваших гвардейцев, три десятка «Нуккеров», две сотни солдат из Орды и одна из вашего полка и ещё три роты по сто двадцать человек из Армии Рейха, — отчеканил механическим голосом «Нуккер» в помятой броне, еле удерживающий автопушку.

— Не густо,… а остальные?

— Оставлены на ключевых позициях с целью не допустить глубокого продвижения контратаки, — с чёткостью и быстротой отвечает боец и так же твёрдо поставленной речью добавляет. — Ах, точно. С нами ещё один священник.

— Будет, кому отпеть нас грешных, — попытался сыронизировать Аурон, на фоне его усталости и механического голоса это звучало слишком устрашающе. — А что с ракетным ударом? Небо практически чистое.

— Отложен до отхода наших сил с ключевых позиций, по которым будет нанесён удар и выполнения ликвидации Апостолов.

Когда до ушей Маритона донеслись слова об убийстве главных иерархов этого системного безумия, он хищно ухмыльнулся, что привело в лёгкое негодование Флорентина, который решил не подавать виду.

— Что с обстановкой вообще? — загоняя новую обойму в пистолет вопросил Аурон.

— Под нашим контролем только «Старая Флоренция» и та часть дороги, сквозь которую мы прорвались. Первый и второй сегмент города по большей части в руках сил Информократии.

«Удивительно, как же быстро сработали эти сволочи» — подумал про себя Маритон и имел причины так думать. Когда Аурон растерзал Апостола Войны, вся оборона города пошатнулась, ибо лишилась главного командира со всеми его директивами. Апостолы завязали всё управление страной на себе, вместе со всеми законами, чтобы внушить в мятежников страх — если падёт власть, падёт и всё общество, дабы удержать неразумных бунтовщиков от действий под предлогом тотального разрушения. Но тоталитарная диктатура сыграла против Апостолов, ибо войска Канцлера нацелены на полное уничтожение системы как таковой, лишив Информократию уже духовной опоры. Но вот один из Апостолов, занимающий общую должность принял на себя военное командование, поведя остатки разрозненной армии против захватчиков, уровняв чашу весов.

— Нам нужен прорыв до Дворца, — кричит Маритон, желая напомнить о себе, как об эксперте по Информократии. — Если мы не атакуем стремительным ударом, то противник соберёт все оставшиеся силы и опрокинет нас.

— Что ж ты раньше не говорил? — с удивлением льётся голос через динамики шлема «Нуккера».

— А вы и не спрашивали, — оправдательно мотает головой Маритон. — Я не думал, что они так скоро подключат к управлению ещё одного Апостола. Нам предстоит тяжёлый прорыв, — очернённое дуло мушкета устремилось в сторону дворца, дорога к которому стала уходить на возвышение. — Там нас ждёт последняя линия обороны перед «Неоспоримой Волей».

— И что же нам теперь делать?

— Я уже вызвал танки, — ввязывается Аурон. — В авианалёте нам отказали. Сказали, что все бомбардировщики заняты. Придётся до Дворца пробиваться своими силами.

Маритон через пару мгновений ощутил работу гусениц и тяжёлых моторов, что сотрясли землю под ногами. Парень резко обернулся и увидел, как позади, по широкой дороге тащатся на всём ходу колонна бронетехники.

— Не удивляйся, что так быстро, — резко сказал Флорентин другу. — Видимо ваш командир предвидел такой вариант развития событий и стал наблюдать за приближающимися танками.

Спустя считанные минуты танки уже практически стояли рядом с остатками наступательного сводного полка, что позволило Маритону рассмотреть их получше, вглядываясь в каждую деталь. По три танка в шеренгу двенадцать богевых машин стеной металла едут в сторону Аурона. Серый окрас боевых машин придаёт им мрачный и устрашающий вид, но хорошо укрывает на фоне городских пейзажей. Приплюснутая ромбовидная башня со спаренной лазерной пушкой, поставленной взамен гладкоствольного орудия, ранее тут стоявшего, а на башне установлено дополнительное орудие. Корпус танка так же чуть приземлён и плоский на котором и установлена башня.

— Что они мне сильно напоминают.

— Это очень старые танки, — проговаривает Маритон. — Видимо Т-90 из очень далёких и забытых времён. Я удивляюсь, как они ещё на ходу и не рассыпались в ржавый песок.

— Это же техника, — бодро говорит Флорентин. — Улучшенная и модифицированная. Помощь Бога да должный уход всё что нужно, чтобы она работала. А так я согласен — техника очень древняя, но не менее легендарная и думаю по воле Всевышнего ей суждено сегодня отыграть ещё одну богоугодную миссию.

Разговор двоих человек прерывает ярый приказ командира, разнёсшийся средь развалин ярым эхом, устремлённый к союзникам с небывалым рвением:

— Собраться! Собраться! — после громогласного воззвания оставшиеся командиры стали пробираться к могучему великану, укутанному в металл и алые ткани, практически обернувшиеся тряпками и кусками жжёного полотнища облегая доспех и только белый крест остаётся цел, вселяя в воинов надежду и. — «Нуккеры» занимайте позиции между танками. Моя гвардия встанет рядом со мной, а остальная пехота пусть расступиться по флангам колонны и в тылу, — и, лязгнув сверкнувшим в лучах уходящего солнца клином, Аурон Лефорт обратил ревностную речь в динамики рыцарского шлема, что усилили её многократно. — Этим «Кулаком Рейха» мы пробьём себе дорогу вплоть до ворот Дворца!

Нужно было всего несколько минут, чтобы приказание Аурона исполнилось в точности и между рядами танков встали «Нуккеры» с более мобильной реакцией. А пехота практически разбрелась по флангам, в виде вспомогательных частей, готовых прикрыть основное наступление от засад, укрывшихся среди высоток.

— Останься жив, — Маритон по-старинному жмёт руку Флорентину практически у самого локтя. — Надеюсь, мы ещё встретимся.

— Ничего, — так же прощается священник. — Если Бог помилует — выживу, если же нет,… то встретимся на том свете. Ты главное себя береги.

Маритон разжал пальцы, отпуская Флорентина, своего последнего друга. Друзья скоротечно в потоке приготовления к военным действиям попрощались, зная, что возможно видятся в последний раз, и Маритон поспешил занять место на острие атаки, рядом со своим командиром и оставшимися избранными воинами полка. Он их не знает, видел только пару раз в казарме и перед вылетом перед тем, как их лица скрылись под масками противогазов. Теперь он один. Флорентин где-то там далеко, за стеной металла и оружия, а остальные друзья давно смотрят на него из другого мира, из лучшего. Сейчас Маритон из Варси один. Остался только он и Апостолы. Рейх, Аурон, война идей — всё это несущественно перед стремлением уничтожить виновных в тысячах горестях. И не подозревая того Маритон сам стал оружием в Руках Канцлера, кулаком Империи, который уже уничтожил Легата и сокрушил оборону перед столицей.

— В атаку! — звучит приказ и устремлённый в сторону Дворца меч становится указателем направления атаки Рейха.

Колонна двинулась вперёд став тем тараном, который проделает себе путь до логова Апостолов. Но как только масса плоти и стали сделала шаг, им попытались преградить дорогу — отряд Киберариев доселе скрывающийся под сенью маскировочных плащей явил себя на вид в надежде остановить наступление. Но вихрь орудийных залпов превратил их в жалкое напоминание о дерзкой выходке, испепелив в жарком огне.

— Танки! Впереди танки! — кричит один из бойцов, смотрящий на дорогу, но ударный отряд это не может остановить.

Грубые машины войны дали выстрел из лазерных пушек и красные лучи за секунду накрыли вражеские позиции огненным валом, разорвав на куски бронетанковую оборону Информократии.

Гвардия «Антивирус», Киберарии и Ликвидаторы снова идут в отчаянную контратаку, но тщетно — шквал огня, вздёрнув пространство адским хоралом десятков тяжёлых орудий, разметал контрнаступление. Гвардейцы умиряют под напором лазеров и штормом автоматических пушек, не успевая даже сделать выстрела, а тела Ликвидаторов плавятся за секунду под мощнейшим энергетическим напором. Рассеянная оборона ничего не могла противопоставить стремительной атаке, а посему стала медленно откатываться назад.

Маритон старается бежать, чтобы держать темп наступления. Они покинули часть дороги, полную разрушения и повреждений, выйдя на гладкий участок, который начинает медленно уходить вверх, становясь на громадные столбы моста, подводя прямо к воротам Дворца. Но, несмотря на чистоту дороги, она усеяна наспех возведёнными полевыми укреплениями — постройки из металопластика, вроде временных дзотов, и пунктов командования, мобильные баррикады для защиты воинов, и как же без старых добрых мешков с песком вместе с колючей проволокой, за которыми собрались последние силы обороны перед Дворцом.

Мушкет в руках Маритона слегка дрогнул, пуская луч в сторону противника, но тот упирается в крепление из чёрного металлопластика, оставляя маленькую выбоину. Рядом громкий хлопок ознаменовал стрельбу пистолета Аурона, но та проходит мимо целей за укреплением. Кажется, что для оружия Рейха тут нет шансов.

Но в бой поспешили вступить танки. Вновь яростью наполнился дух древних машин, идущим неумолимым маршем на Дворец и их оружия засверкали алым сиянием и вспышки лазерного забвенья ударили по первым рядам. Металлопластик стал плавиться, а песок в мешках стал в один момент стеклом. За танками своим орудием разразились «Нуккеры», добивая вражескую пехоту. Под гусеницами танков застонали металлические скелеты Ликвидаторов и тела Гвардейцев, недооценивших мощь нового вооружения.

Воины Информократии оценили всю зловещую силу танков и всего наступления, и не стали дальше играть в безумную игру «пусть подойдут поближе». Вражеские ряды обдали наступление плотной стеной из плазмы, пуль, ракет и смертоносных лучей. Ликвидаторы становятся разрозненной стеной, но схватывают свою порцию огня, с разорванными телами ложась на землю.

Броня танков странным образом выдерживает напор смертоносного огня, а их пушки всё продолжают выжигать оборонительные структуры. Укрытые мерцанием странных высокотехнологичных щитов они стали неуязвимы для всего энергетического и плазменного оружия. Для них многие года, столетия битв смешались воедино в войне, не унимающейся никогда. Они словно кулак — без жалости проминают крепкую оборону противника.

Тем временем сам Крестоносец ворвался в битву, размахивая клинком средь укреплений, разбивая, как и тела врагов, так и элементы убогой фортификации. А идущие за ним танки просто сминают их, вминая в асфальт, оставляя от вражеских частей обороны только секундную память.

— Продолжаем сражаться! — рассекая надвое Гвардейца, с фанатизмом вскричал Аурон. — Ни шагу назад!

— Вертолёты Информократии! — предупреждает Маритон сквозь вопли битвы, и луч из мушкета устремляется в летательный аппарат. — Они пытаются обрушить столбы моста!

Удивительно было, что враг поднял в воздух авиацию, которая всегда держалась для обороны границы страны, а вечное небо над центром страны не позволяет в полную меру использовать преимущество небесного флота.

«Нуккеры» замедлили ход, целясь из автоматических пушек. Машины, облитые белоснежной краской, с крыльями под днищем, на одном винте и реактивными двигателями под этим самым винтом приблизились практически так же стремительно, как и самолёты. Ракеты, выпущенные из-под днища, и крыльев ударили по столбам, сотрясая всю дорогу. Маритону эти машины напомнили очень древние устройства Сикорский S-72[7], которые он ещё в детстве видел в одном журнале.

— Уничтожьте их! — приказывает «Крестоносец», рассекая клинком белый панцирь ещё одного Гвардейца, оставляя его лежать на мешках. — Скорее!

Автопушки «Нуккеров» грянули плотным огнём, посылая очередь за очередью, так же поступили и пулемётчики на Т-90, разрезая воздух роями крупных пуль, разрывающих металл на своём пути. Машина за машиной попадали под плотный шквал снарядов, теряя целые куски от себя и распадаясь на куски, озаряя небо огненными вспышками.

Аурон и его избранные воины продолжили путь, отрываясь от основного ударного кулака, который занялся вертолётами, завязнув в рукопашной и скоротечных штурмах отдельных укреплений. Маритон смотрит на своего командира и полнится восхищением, которое пересиливает слабость и усталость.

— В атаку воины! — отсекая голову очередному Ликвидатору, призывает Первоначальный Крестоносец. — В бой! Во имя будущего!

Мушкет с треском выдохнул яркий луч, живущий меньше секунды и Гвардеец «Антивирус» лишился единственного ока, но не ослеп, ибо сенсорные датчики продолжил считывать информацию. Новая батарейка в стволе и новый выстрел, заставивший тварь пошатнуться, но не упасть. Маритон бросается на гвардейца с клинком в руках и сильным напором в прыжке смог его опрокинуть и со всей силы ударить мечом, но панцирь закалён настолько, что острие даже не пробило его, отдав снопом искр. Мужчина почувствовал, как по его груди расползается боль и через секунду прикладывается спиной о металлопластик — Гвардеец отшвырнул его. Но злобы практически нет на душе, осталась лишь та самая военная необходимость и Маритон сквозь кряхтение поднимается на обе ноги, держа в руках уже пистолет. Его мушка постоянно пляшет и срывается вместе с рукой, не давая владельцу прицелиться, но вот спусковой крючок сжимается и насыщенный плотный луч энергии оранжевой расцветки ударяет в грудь врагу, прожигая доспех, но не до конца. Оружие от мощного напора превратилось в кучу металлома, который зазвенел по улице, но Маритона это не волнует, он кинулся на Гвардейца и по поражённому месту ударил со всей силы, вогнав клинок как можно глубже, и лезвие пробило остатки защиты, поразив тело. Ни хрипа, ни стонов не слышно за громыхающей битвой и Маритон спустил с клинка уже мёртвого бойца.

Рядом с собой он чувствует месть одного из напарников — белый луч жарким напором проходит мимо него и разогревает экипировку, обжигая тело, и заставляя парня кинуться в ближайшее укрытие, проскользнув по грязному, заляпанному кровью и маслами асфальту. За куском расплавленного металлопластика, бывшим дзотом, за мгновение обратившимся в лужу, ему показалось на секунду, что он в полной безопасности, что может тут пролежать сколько угодно и пропустить остальную бойню. Он не ожидал, что пройдёт столько после свершения мести и воочию увидит Дворец, его ворота и может погибнуть под его сводами. Усталость всё же взяла своё — всё тело словно парализовала, мужчина лежит в луже непонятной жиже и ему хорошо, плевать, что там за укрытием, ещё пара секунд и он встанет…

Оружие Гвардейца уже начинало сиять, готовясь испустить смертельный луч, чтобы решить судьбу Маритона раз и навсегда, но моментом позже место, где он стоял, стало черно и покрылось пузырями от сумасшедших температур — Т-90 спаренной пушкой решило судьбу Гвардейца, обратив его в пепел. Ударная колонна расправилась с вертолётами и присоединилась к неудержимой атаке, разметая с моста шваль Информократии.

Маритон пытается встать, но его сил хватает, чтобы усесться и понять, что у него не осталось оружия. Личный отряд Аурона ведёт битву на пределе сил, вливая в кровь стимуляторы, поддерживая силы, рассеявшись среди обширных частей фортификации.

Мужчина смог усмотреть, как к нему подобралась грузная фигура, оторвавшаяся от кровавой пляски, и силой механических мышц смогла его поднять, цепляя за шиворот. Парень чувствует себя, как полутруп, вокруг которого кипит страшная битва. Но тут вся пелена с глаз пропадает и парень видит перед собой статную фигуру, в почерневшем, помятом, но не потерявшим могущество доспехе.

— Давай Маритон! — подбадривает бойца «Крестоносец». — Нам остался последний шаг. Вспомни тех, кто умер за тебя, вспомни тех, кто погиб, чтобы ты жил! Вспомни за кого ты сражаешься! — Аурон словно швыряет своего бойца в битву, с силой толкая его вперёд, в сторону атаки.

Маритон находит свой мушкет в луже крови и нащупывает в кармане горсть батареек, оставшихся для последнего рывка. Позади, за спинами Первоначального Крестоносца и его избранного отряда, загрохотали сотни орудий, а впереди им ответили ветром из всего, что осталось. Фронтальные пред дворцовые пушки окатили лавиной плазмы, а турели застрекотали пулемётными очередями. У огромных врат, шестьдесят метров высотой выстроилась последняя линия обороны — автоматизированные системы защиты вместе с остатками Гвардии и Киберариями, что кроятся средь бункеров и дзотов.

Поток огня с двух сторон стал такой импульсивный, что над дорогой ещё немного и образуется ещё одна широкая слепящая глаз полоса, состоящая из выпущенных боеприпасов. Один из Т-90 не выдержал и вспыхивает фонтаном пламени, раскидав куски металла и запчастей повсюду. Его место занимает другой и выстрелом из спаренной пушки разносить на клочья одну из пушек, похожих на мортиру.

— Нам нужен ракетный удар! — пытается воззвать по рации к штабу Аурон, но получает отказ со ссылкой, что огромный мост может рухнуть и похоронить под собой все надежды на победу.

Маритон щемится к краю моста, чтобы не быть обращённым в пыль под напором инфернального огня, но и тут его почти достаёт. Его мушкет сейчас бесполезен, ибо весь противник собрался за крепкими укреплениями в пятистах метрах от его позиции.

«Кулак Рейха» продолжает наступление, оставляя лежать поверженных «Нуккеров» с пробитыми доспехами и выжженными телами и изорванные от орудийного напора танки. Даже Первоначальный Крестоносец не может выглянуть из укрытия, чтобы метнуть гранаты — такова напористость обороны, от действия которой асфальт стал превращаться в жижу.

Помощь пришла совершенно неожиданно — с запада, заходя на фоне угасающего солнца, в сторону врат направились три штурмовика. Освобождённые он вражеской авиации, выудив момент, они пришли на подмогу в самый трудный момент. Маритон смог усмотреть только блистание корпусов машин и как оборонительные части Информократии исчезают в огне ракетного беглого удара, внёсшего моментную суматоху в стан врага, чего и хватило, для прорыва. Как только прозвучал шум гиперзвуковых двигателей, на системы автоматической обороны опустилась коса смерти — лазерный пушки Т-90 за секунды выжгли вражескую артиллерию, а автопушки «Нуккеров» последними боеприпасами засыпали пехоту разрывными снарядами. Аурон Лефорт поднялся во весь рост и четырьмя гранатами, метко посаженными средь позиций супротивника, залил всё морем жаркого и неестественного огня, что укутало «тёплым» приловом всё перед вратами, опалив их подножье.

Танки и «Нуккеры», вместе с Ауроном и его отрядом только что стали истинным кулаком Империи, который одним стремительным ударом пробился к обиталищу последнего врага, всей мощью и вложенной силой, пробив защиту Информократии, обнажив её сердце для финального удара. Танки медленно подъезжают к вратам, а пехота устраивается как можно удобнее, чтобы отразить все возможные попытки пробиться к осаждённой крепости. Маритон, покачиваясь и держась за мушкет как за посох ковыляет к командиру, сто стоит перед воротами и заворожённо смотрит на них, любуясь серебристо-синим блеском начищенных «дверей», на которых выгравирован герб Информократии — человечески череп внутри шестерни. Вокруг только обожжённые остова пушек и расплавленные укрепления, покрытие чёрным налётом. В воздухе витает сажа пепел, словно на землю обрушился чёрный снег.

— Господин, каков следующий шаг? — устало вопросил Маритон и, окинув усталым взглядом, увидел, как боевые колонны останавливаются перед вратами и ждут одного-единственного приказа, как танки тормозят, а между ними громоздятся «Нуккеры» и пехотинцы, голодным взглядом изгрызают могучего воителя в прожжено-алом балахоне и техно-доспехе.

На фоне исполинских ворот возвышаются целые мириады построек и гротескных гряд надстроек, которые образуют дворец Апостолов, устремляясь нечестивыми образами и проклятыми горами стройматериалов к небесам. Все они — солдаты и техника, ворота и город кажутся ничтожными перед этим дворцом, и солдаты Императора чувствуют, как к их сердцам крадётся страх и трепет перед мощью Информакратии, но отгоняют его.

— Господин, — на этот раз усталое обращение нисходит с уст Флорентина, вставшего среди разбитых тел врагов, — солдаты. Они ждут вашего приказа.

Аурон Лефорт пихнул сапогом одно из кусков изжаренного мяса, которое некогда было вражеским солдатом. Обгоревшая, слабо горевшая одежда ниспала с трупа, обнажая обугленную кожу, и сапог Аурона почернел от сажи.

Враги сгорели. Цепи огоньков доедают тела противников, немного возвышаясь и отражаясь слабым отсветом на монументальном серебристом покрытии ворот.

Механические руки и ноги потрескались, пылая неуверенным слабым жаром. Ковёр из полыхающих тел усеял пространство перед воротами, нашедших свой зеркальный ответ в поле бликов, походивших на слабое холодное свечение звёзд, отразившись в серебре. Здесь, в этом месте Император доказал силу праведного воинства и неукротимость крестового похода, в этих огнях, которые расчертили поверженную в пыль оборону, виднеется неугасаемая слава воинов Канцлера.

Аурон Лефорт тяжело поднял голову и увидел ряды солдат, которые толпятся среди великанов в стилизованной восточной броне и средь танков. Их лица такие же усталые и меланхоличные, но души выточены на долгой службе Рейху, а смелость и отвага такие же смертоносные, как и оружие, которые они держат в руках. Крестоносец видит в них решимость идти за ним до самого конца и если он им прикажет сокрушить врата голыми руками, они сделают это, будут впиваться пальцами в металл, пока не сотрут его.

Величественный воитель, чья броня ловит на себе слабые мерцания огоньков, делает уверенный шаг вперёд и становится в поле огней, поднимая глаза на своих воинов. Ветер ударил по нагруднику и слабо всколыхнул то, что осталось от алого балахона, прикованный к броне золотистый крестик слабо лязгнул по металлическим пластинам, напоминая о том, кому он служит. Канцлер? А он?

— Воины Императора! — динамики шлема выдали бодрый, полный торжества голос, разнесённый по воздуху до ушей практически всех солдат. — Вы свершили великие подвиги сегодня, об этом дне сложат песни и праздничные гимны! Вы и только вы заставили прогнившие разумы проклятых архиеретиков понять, что их вера в лживые божества — тщетна! Воинство Рейха, вы его кулак, который загнал в гроб врагов человечества!

Голова Аурона припустилась. С далёкого севера донеслись потоки холодного ледяного ветра, вновь заставшие развеется опалённые остатки ткани. За пределами ворот не видно дворца, не видно обороны, выстроенной силами Информакратии. Лефорт обратил закованный в металл лик к небесам и увидел, как в космических далях зажигаются первые звёзды, ставшие проблесками света на кроваво-мрачном небе, что похоже на символ, будто сама небесная твердь кивает тому, что он делает.

— За Веру, Канцлера и человечество, воины! Остальное не важно, остальное — прах, который обманчивой сущностью будоражит сердца, развращая и сбивая с истинного пути! Наши победные гимны и кличи устрашат врагов, ибо они предтечи конца их мерзкого правления, а тела врагов устелет коврами наш кровавый путь! Нам не должно быть дело до славы, ибо она прах, которые унесут ветра перемен! Нам не должно быть дела до народной славы или его ненависти, ибо мы служим только Императору!

Он поднял руку, ладонь которой сжалось в кулак.

— Корона победителя не для нас! Плоды мимолётной славы, которые так сладки другим — не для нас! Сам Канцлер сделал мстительными ангелами, которые несут знамёна его крестового похода во тьму мира, отчищая его святым пламенем, а посему единственное вознаграждение для нас — победные штандарты Империи, гордо реющие над поверженными вражьими уделами!

«Нуккеры» в ответ вздели своё оружие к небу, а затем и целое войско отозвалось одобрительными криками и выкликами. Аурон провёл взглядом по рядам торжествующих воинов и увидел в каждом из них решимость и готовность сражаться до победного конца или смерти.

— Немного, воины! Ещё немного и развращённое царство падёт! Победа — она почти у нас в руках, осталось её только вырвать из лап раненного зверя, который скрылся в своём поганом логове! — Лезвие клинка Аурона серебристой стрелой взметнулось вверх, и секундой позже уткнулась в образы дворца, с которого за ними наверняка наблюдали враги, разрабатывающие холодным и бесчеловечным рассудком стратегии и тактики, готовящихся вступить в последнюю битву. — Победу только предстоит выковать в кровавом горниле тяжёлой битвы! Апостолы не сдадутся, и будут драться, как крысы загнанные в угол! Я и вы отчистим это место от дьявольского зла и освободим миллионы людских душ! За Веру, за Императора, за человечество!

Воины Канцлера, его ратники мести и рыцари нового порядка громогласно откликнулись многоосным кличем тысячей голосов, в унисон обозначивших рвение воинства.

— Покончим со всем этим! — обратился к воинам Аурон и отдал приказ, который все ждали. — Навстречу смерти! На смерть воины! — и указав кончиком меча на технику, холодно приказал. — Танки, сокрушите ворота!

Глава двадцать третья. Во Дворце «Неоспоримой Воли»

Спустя полтора часа

Жертва пытается уйти, но это ей явно не удастся. Человек, практически под два метра высотой, расшаркиваясь балахоном на огромнейший коридор, пытается бежать зигзагом, благо широкие пространства ему это позволяют. Ярко-синие одежды, накрывающие друг друга, украшенные драгоценными камнями и проводами, подпоясанные ремнём из золота и серебра, стали маяком, своеобразной подсветкой для цели, её отличительной чертой. Запыхаясь и плача, выкрикивая проклятья, человек пытается скрыться за спинами подчинённых и солдат.

Охотник же нерасторопен и медлителен. Но такое поведение оправдано его стремлением насладиться охотой. Средь чёрных коридоров, которые по тридцать метров в высоту и десять в ширину, он без устали идёт вперёд. Чёрные как бездна, мраморные плиты, облицевавшие стены фантасмагорией тёмной атмосферы холода и гнетущего ужаса, стали надёжным свидетелем множества кровавых расправ, что учудил охотник, ведомый лишь безумием. В их отполированных плоскостях отразились десятки сцен жестоких расправ над теми, кто попытался закрыть жертву от честного правосудия. А золотая отделка стен обагрилась алой кровью и маслами, что поддерживают жизнь в механизмах, которым остаётся совсем ничего… пока их не настигнет жестокий мститель.

Так же и сейчас — жертва убегает, кричит и плачет, а её спешат закрыть роботы — твари с худыми телами, плоскими головами и лёгким оружием в руках. Три машины становятся в ряд, отражая белоснежными телами все блики света, ожидая уготованной судьбой участи, которая вынырнула из-за угла. Кувырок по светло-красному ковру и три пули пришли мимо, после чего воин выпрямился и сжал спусковой крючок, дуло его автомата озарилось огнём и в мишень вылетает тяжёлый снаряд реактивного действия, который попав в мишень, забрался в неё и там детонировал. Часть дрона разлетелась на запчасти, залив маслом ковёр, с металлическим лязгом повалив своего владельца без жизни на пол. Металлические товарищи отвечают огнём, но их цель уже прячется за золотой колонной, поставленной и другого угла. Массивная гора позолоченного металла… призванная удерживать чёрные своды потолка отлично отразила нападение, дав шанс охотнику. Мужчина из автомата повалил на красный коврик, испачкав его оставшиеся машины, разорвав их очередью реактивных снарядов, оставив жалкие кучи бесполезного металла.

Коридор за пару мгновений заполнился ароматами машинных жидкостей и разгорячённых деталей, что потихоньку рассеивает аромат слащавых благовоний, которыми полон Дворец. Но вот момент и место анализа запахов занимает беглый просмотр беженцев — люди в тёмно-синих камзолах, такого же цвета брюках и сапогах, мужчины и девушки, выбежали из-за близкого поворота и парень рванул туда. Он на грани возможностей работы сознания понимает, что это обычные люди, програманне практически самой высокой группы, работающие в системе высшего управления. Они ему ничего не сделали, они не та жертва, которая прячется за их спиной вместо того, чтобы принять мужественную смерть. Внезапно усталые глаза улавливают краем секундное колебание пространства возле оного из паникующих людей. Любая секунда на вес золота и может спасти жизнь, поэтому он обращает дуло автомата на мужчину, вызывая неподдельную панику у остальных, и стреляет, заливая место ревущими реактивными снарядами, где стоит «паникёр». Маскирующее поле пропало в ту же секунду, обнажив на суд публике зловещую действительность военного мастерства и хладнокровия. В стенку отлетает белая фигура, закинув странную голову с единственным алым глазом, разбив своим грузным телом мраморную плитку. В руках и Гвардейца сжат кинжал, который должен был быть мигом раньше доставлен в тело охотника, но его раскусили. Но даже такой выстрел в упор не смог убить существо, лишь помяв ему броню, и вот-вот Гвардеец встанет и вступит в бой.

Мужчина не стал медлить — уставив автомат, выданный великим «Крестоносцем» прямо в лицо противнику, он сжимает спусковой крючок, отпуская на волю оставшиеся патроны. Магазин, рассчитанный на тридцать патрон, выдал оставшиеся десять, спасая владельца от неминуемой гибели в руках бесчеловечного существа. Лицо разлетелось вдребезги, распавшись на куски металлолома, а единственное око лопнуло от напора, и через пару секунд передняя часть лика исчезла в сумасшедшем огне. Под ногами парня образовалась куча сверкающих гильз, что служат зарядом для разгона реактивного снаряда, которые он небрежно откинул в сторону.

— Ты меня не поймаешь! — заворачивая за очередной поворот, хохоча от истерики, кричит жертва.

— Можешь бежать, плакать, молиться или забиться в угол! — кричит ему вслед парень. — Это неважно, ибо я шёл, и буду идти за тобой по пятам!

Парень отстёгивает магазин и вставляет новый, ожидая щелчка, знаменующего момент крепления патронника к оружию. Тут же, после щелчка на груди зашипела рация старого образца — те ещё которые помещаются в ладонь оттого что большие и неудобно громоздкие.

— Я вас слушаю, — идя медленно вперёд, обращается по эфиру парень. — Господин «Первоначальный Крестоносец».

— Маритон, как проходит выполнение задания? — доносится вопрос, перемешанный с залпами оружия и звуками битвы на клинках. — Нам нужна поддержка.

«Маритон» — пронеслось в перепутанных мыслях парня, который уже запамятовал от усталости собственное имя и помнит лишь, что должен уничтожить цель, несмотря ни на что. Боевые стимуляторы, вкупе со слабостью и пережитым каскадом судьбоносных моментов, практически отключили сознание, оставив лишь несокрушимую волю к исполнению приказа и желаемого действа. Для него остались только надежда и ярость.

— Ещё немного и я его убью, — покачиваясь и пробираясь через коридор, твердит Маритон. — Ждите!

Парень снова зашагал вперёд практически бегом, когда его рация оказалась в кармане. Он пробежал до ближайшего поворота и завернул туда, попав в такой же однотипный коридор, с десятком кабинетов на каждой стороне. Но его остановило не количество помещений для работы, а число орудий, уставленных на него.

— Вот ты и сам стал жертвой, — с ехидством на лице констатировал человек в балахонах. — Приготовься, мы вывесим твоё тело на всеобщее обозрение, как символ безнадёжности вашей войны!

Одна винтовка Гвардейца «Антивирус», три плазменных винтовки Киберариев и семь стволов дронов — это всё, что смог наскребать противник в отчаянном стремлении спасти свою жалкую жизнь.

— Вы уверены, что охотником был я, господин Апостол? — со зловещей улыбкой на уставшем чёрном лице вопросил Маритон, чьи слова стали командой к началу действий.

За спинами противников расцвели вспышки ураганного огня, и мужчина в последний момент успел лечь, чтобы его не скосил чудовищный оружейный залп. Дроны и один Киберарий схватили телом сноп пуль, выбивших из них жизнь, разметав их тела на части. Маритон обратил мощь реактивного снаряда по Гвардейцу, облив того шквалом из своего автомата, но броня существа такова, что все пули взрываются на ней, расцветая яркими огнями, но не пробивающие её. Мужчина перевёл огонь выше, и оставшиеся снаряды разорвали часть шеи и выбили глаз Гвардейцу, и его тело не выдерживает такого напора, падает наземь и начинает в бессилии ползать.

— Это невозможно! — кричит Апостол, наблюдая, как его наспех собранное воинство рассыпается, превращается разорванные куски.

Маритона привлёк визг жертвы, и чтобы его усилить он выпускает последнюю пулю в ногу Апостола, чтобы усластить слух воплями ненавистного человека. Снаряд обратил в клочья часть одеяний, перемолов их в кашу вместе с плотью и костью, истерзав и провода вместе с генераторами, усиливающими качество функций тела. Теперь от бедра до колена у Апостола всё перемешано — плоть и ткань, кость и металл стали единой кучей, ласкающей друг друга болезненными прикасаниями к обнажённому живому мясу, к нервам, доносящим чувство нестерпимой боли.

Из мира неведомости, в которой ведут специальные маскирующие плащи, из тёмного пространства меж золотыми колоннами вынырнули солдаты Империи — три человека из личного отряда Аурона. Они осмотрелись по сторонам в поисках живых врагов, но всё ещё функционируют двое — Апостол, тащащий конечность к стене на которую он спешит опереться спиной, оставляя за собой кровавый след и Гвардеец, что на последнем издыхании ворочается по полу, теряя драгоценные минуты жизни вместе с специальными жидкостями и кровью, заливая ими пол.

Грозная фигура Маритона нависла над владыкой Информократии ужасающей горой и сверля того взглядом единственного глаза в котором сплелись пляшущие безумие и холод абсолютного бессердечия. В его руках сжат небольшой клинок, схожий с римским гладиусом, а автомат перекинут за спину.

— Архг, — сплюнул под ноги парню Апостол. — Вот ты и достал меня… ну же, радуйся бестолочь, перед тобой правитель всей сферы хозяйственного управления! Скажи, что тебе нужно, и мы разойдёмся. Не будешь же ты убивать меня… чтобы муха загрызла орла…

— Хах, — позволил себе смешок Маритон. — Сегодня меня уже пытались подкупить… пытались, но, увы. Я пришёл сюда за твоей головой. Это всё, что мне нужно.

Рука Маритона, скрытая за перчаткой, откинула капюшон Апостолу и все смогли увидеть его черты — лысая голова на которой набита татуировка в виде символике Информократии светло-синими красками; модифицированные жёлтые глаза, смотрящие на мир взглядом электроники, тонкие накрашенные синей помадой губы, припудренные нос и худые втянутые щёки, а под затылок из-под балахона подходят несколько проводков.

— Нет, — взмолился Апостол. — Не нужно, я прошу вас, умаляю! — по худым щекам одного из правителей Информократии, правящим без намёка какую либо человечность потекли человеческие слёзы. — Братцы, я прошу вас, помилуйте меня.

— Поздно, — Маритон хватает за шиворот Апостола и швыряет его и поднимает, прижимая локтём к стене и держа холодное лезвие у шеи, в любой момент, готовясь им скользнуть по коже. — Слишком поздно, и обратившись к одному из бойцов, Маритон с нетерпением спрашивает. — Нас увидят?

Солдат, закинув пулемёт за спину, достаёт небольшую портативную камеру и начинает ею сканировать пространство и после небольшого анализа холодной речью даёт ответ:

— Да, тут как минимум шесть скрытых камер и все они смотрят на нас. Власть и програманне сразу же узнают о смерти…

— Про-про-прошу в-в-в-вв-а-ас, — лицо хозяина всей хозяйственной сферы государства расплылось в безнадёжной мольбе, губы расползлись в невразумительной фигуре, выдавая невнятные слова, а по щекам потекла тушь. — Ум-ум-умаляю…

Маритон не стал дослушивать ни слов солдата, ни слёзные просьбы своей жертвы — лезвие короткого меча двинулось вправо, в такт движения руки, рассекая кожную гладь и выпуская кровь, которая потекла с обилием, заливая насыщенной жидкостью синие одежды. Парень швырнул жертву на пол и прижал коленом спину врага и стал вонзать меч острием в область шеи и спины, пронзая его удар за ударом, как это делает швейная машинка, когда прошивает ткань. Неведомая и древняя злоба овладела душой, заразив её неудержимой злобой, Маритона и удары стали машинальными и зверскими, что его поспешили оттянуть от лживого Апостола сослуживцы, чтобы дух безумия не овладел им окончательно.

Когда мужчина стал на всё смотреть здоровым взглядом, не застланным багровым туманом, парень увидел перед собой лишь труп, который в области чуть ниже шеи превращён в месиво, под которым большая лужа крови. Когда в мышцы вновь пришла чувствительность, он почувствовал, как его держат собратья по оружию, в ладонях он не ощущает клинка, лишь кровь по самый локоть заляпала его, испачкав ещё и грудь.

— Вот что делает с людьми Дворец «Неоспоримой Воли», — выдохнул Маритон и попытался освободиться от крепких объятий воинов, но не смог. — Отпустите, я в порядке. Солдаты.

Хватка ослабла, и мужчина смог встать на обе ноги, осматриваясь перед собой. В душе он не чувствует ничего, даже слабого намёка на эфемерную радость. Наоборот — от смешенной мести к горлу подкатил ком омерзения от свершённого, а так же впадение в одну из слабостей холодного человека — в безудержную ярость, его не радует. Он ощущает себя маньяком, и сладость от услышанных воплей сменилась на отвращение к самому себе. Он ощущает себя как пьянчуга, вышедший из алкогольного ступора.

Но тем временем в глубинах сознания он понимает, что таков путь мести и он давно перестал быть личным, перейдя в более крупный и масштабный конфликт, поглотивший его с головой. Он уже не мстит за девушку, за Анну, ибо его амбиции стали куда шире — скинуть Апостолов, мстя за всё подряд. Он встал на эту стезю, и теперь с неё нет выхода, сколько бы самобичевания и ненависти к себе не нахлынуло. Остаётся только идти до самого конца.

Маритон молча берёт автомат, отдалённо напоминающий АК-47, и проверяет магазин. Тот оказался пуст и мужчина без единого слова загоняет новый, с ощущением стыда смотря в сторону сослуживцев, которые не настроены на разговоры и понимают это состояние, а посему предпочитают молчать.

— Господин, откуда вы знали, что Апостол пройдёт тут? — разразился вопросом один из бойцов.

— Я изучил схемы дворца, — даёт ответ Маритон голосом, в котором свинцовая тяжесть. — Я знал, что он пойдёт сюда. И поэтому вас заслал наперёд в Дом Ресурсов в «Сегментум Экономика».

— Куда-куда?

— Это часть Дворца, одно из отделений «Апостолис Директорис» отвечающее за хозяйственно-экономическое управление страной. Это сегмент экономической власти государства, — попытался скоротечно пояснить Маритон и, не увидев понимания, сразу перешёл к задачам. — Нам нужно пробиться к Аурону Лефорту и поддержать его. Они сейчас в общей Директории ведут тяжёлый бой. Вам понятно?

— Так точно, — хором ответили солдаты.

Из памяти Маритон выудил, что видел один из лифтов, ведущих наверх, с этого сегмента на четвёртый, куда им и нужно, но вспомнив, что за ним по пятам идут три отделения Киберариев, это затея может оказаться самоубийственной, но разве у них есть выбор?

— Солдаты, — приняв на себя командование, как единственный кто помнит чертежи и схемы Дворца, отдаёт приказ мужчина. — За мной, к лифту.

Отряд не спеша, соблюдая максимальную осторожность, идёт через коридоры, просматривая каждый уголок, чтобы из него не вынырнули ненужные враги. Коридоры представляют собой произведение искусства, которое не доступно никому в этой стране — чёрный мрамор, золотые колонны, отделанные гранатом, а так же ковры, сотканные из самых дорогих рубиновых тканей — специального материала, который получают из драгоценных минералов. А многочисленные светильники, откуда в пространство льётся приглушенный, и томный свет выполнены из меди в стиле английских фонарей девятнадцатого века, с причудливыми узорами и плетениями. Средь всего великолепия работали десятки тысяч человек, поддерживающих экономическую машину Информократии под предводительством Апостола, но сегодня хозяйственная жизнь целой страны умерла, так как лишилась центра управления.

Люди на удивление спокойно оказались у лифта, сверкающий своим несравненным великолепием — золотые двери и кабинка, похожая на хоромы ближневосточного шейха. Боевое звено моментально забралось в него и запустило механизмы движения, чтобы их лифт отнёс наверх. Хватило мгновения, чтобы из одного сегмента Дворца их перебросило в следующий, кардинально отличающийся от предыдущего.

Через прицел оружия глаза едва не ослепли от сияния белого мрамора, которым отделаны стены этих палат Общей Директории. Серебряные узоры покрывают стены причудливыми завитками и картинами, а у стены, где вышел Маритон, потолок подпирают восемь огромных статуи, по четыре на каждую сторону от лифта, которые так же сотворены из мрамора и олицетворяющие послушников в капюшонах и мантиях до пола. Отряд вышел из лифта и занял оборону — по два ствола на сторону длинного и колоссального в высоту коридора, чтобы удержать врага в случае его появление. Маритон почуял ухом, что где-то по близости идёт интенсивный бой, и моментально определив сторону, двинул отряд вперёд в сторону окна, где ещё одна развилка.

За поворотом у самого угла остановился мужчина и кратко выглянул. В метрах пятидесяти он узрел наспех возведённую оборону — укрепление из металлопластика для прорезей для стволов, где стоят как минимум три Гвардейца, расщепляющих стены Дворца лучами смерти вместе с двумя плазменными турелями заставляют отряд Аурона не высовываться из укрытий.

— Через такую оборону им не прорваться, — констатировал один из солдат. — Да и мы не сможем… круговые турели зальют нас чёртовой плазмой.

— Нет, — соглашается Маритон. — Им ни за что не прорваться, но зачем тогда пришли мы? — рука мужчины касается поясницы и в ладони через секунду оказывается большой, выкрашенный в оранжевый цвет металлика, баллончик с чекой на навершии.

— Это же…

— Да. Наш Первоначальный Крестоносец дал мне её, а теперь пригнитесь, будет очень жарко.

Маритон отошёл от края, запустив туда гранату и трёх секунд хватило, чтобы коридор озарился светом яркого адского пламени, сожравшего часть коридора, окрасив его в чёрный цвет сажи, сменив белоснежный блеск мрамора. Гвардейцы испытали истинный катарсис, когда их броня нагрелась до страшного состояния, зажаривая внутренности, и в итоге они пропеклись до самого сердца, словно курицы в фольге. Микросхемы и детали автоматических турелей расплавились, что привело к их детонации — не выдержали хранилища для плазмы — они взорвались, растворив и сами орудия. А укрепления из металлопластика в вихре шторма, грянувшего из ада, стали дымящейся лужей на полу.

Со стороны, откуда наступали воины Рейха, подалась тяжёлая грузная фигура, чей доспех черен как ночь от количества пепла и сажи. Нагрудник пробит в нескольких местах и сильно заляпан кровью. Алая юбка оставила от себя лишь напоминание в виде несколько обожжённых жалких лоскутов ткани, а сам грузный воин идёт, прихрамывая, и от правого колена сыпется дождь искр, затопляя мраморный пол.

— Господин «Крестоносец», — почтенно обращается Маритон. — Что с вами произошло?

Через динамики помятого и исцарапанного шлема, который напоминает кусок металла, на котором сплясали кувалды, полилась всё такая же грубая и низкая речь:

— Неудачная встреча с Гвардией «Антивирус»… когда мы отвлекли основную группу войск от тебя, чтобы ты смог достать Апостола, пришлось столкнуться с ними в рукопашной в коридоре смерти.

— Вы шли через… коридор? — подавленно вопросил Маритон, зная, что он полон ловушек и специальных оборонительных систем.

— Мы спасались, — тяжко выдал Аурон. — И только там мы уравняли шансы. Они дрались как демоны, но не смогли его пройти с нами.

За Первоначальным Крестоносцем из-за угла вышагнули и оставшиеся воины, идущие чтобы встать рядом с ними, перешагивая через бардак на полу. Такие же помятые и усталые, израненные алебардами и клинками, с пробитой бронёй и одеждой они встают рядом с Ауроном.

— Сколько же вас осталось? — ошарашенно спросил Маритон.

— Два «Нуккера» и десять человек из смешанного отряда.

Ужас, ползущий холодной стеной, развеял в душе парня другие эмоции, ибо он помнит, что в битву за Дворец шло не менее двадцати тяжёлых гвардейцев, превосходных стрелков и практически всесильных в ближнем бою «Нуккеров» и пять сотен человек из смешанных сил. Но пройдя через ужасы Дворца, которые ограничиваются одним коридором смерти и толпой врагов, вышла горстка солдат, лишившихся всякой тяги к существованию и идущих только по воле приказа. Страшные потери, горы трупов и море крови, мимо которых прошёл Маритон бросают его душу в подлинный трепет, заставляя продрогнуть и снова вернуться к жизнелюбию.

— Скажи, Маритон, сколько нам осталось пережить безумия и боли, чтобы их прекратить? — от бессилия спрашивает один из выживших солдат личного отряда Аурона.

— Тише, — обрывает его командир. — Мы слуги Канцлера и пройдём все испытания, уготованные Всевышним, чтобы уничтожить одно из царств «Сына Зари» на земле.

— Немного, — спешит успокоить Маритон. — Немного… остался только Апостол по общим делам, взявший на себя командование всей армией и… Аурэлян.

— Кто это? — Спросил Лефорт.

— Это первый и главный Апостол, который хоть и равен по статусу остальным, но является самым старым и мудрым. Его слово не просто закон, а божественное повеление. Говорят, что он даже есть воплощение Макшины на земле. Его охраняет специальный отряд из тридцати лучших Гвардейцев… они именуют себя «Хранителями Сапфирового Завета».

— Сапфировый Завет?

— Это книга, написанная самим Аурэляном и якобы «несёт божественную мудрость». Я её не читал, не видел, так она доступна только самому высшему классу програманнства.

— Хорошо, будем готовиться. Пять минут на отдых и подготовку, — тихо отдаёт приказ Аурон и обращает взгляд на Маритона. — Пойдём, потолкуем.

Двое мужчин подошли к величественному окну, за которым открывается поистине грандиозный вид на могучий город — тысячи и тысячи построек простираются на всю земную поверхность едва ли не до самого горизонта, сверкая десятками оттенками синих цветов, меж которых прорывается яркий пламень войны. Глаза Маритона с жадностью устремились вдаль, захватывая всё новые и новые участки нескончаемого городского пейзажа. Под Дворцом простирается изумительный сад, отливающий в лучах солнца, наполовину севшего за горизонт огненно-изумрудным свечением. Полкилометра живой растительности, деревьев и кустарников, среди которых устроились воины Рейха, удерживающие периметр. А там, ещё дальше те самые ворота, только опрокинутые на землю, с десятком прожжённых лазерными пушками дыр. Некогда мастерство архитекторов Информократии лежит на земле и дымится перед мостом, где устроились палачи информократичного искусства — старенькие Т-90, вставшие непреодолимой стеной и готовые отразить даже самую дерзкую атаку.

Маритон никогда не забудет, как увидел огромный, не вмещающий дворец — постройка в виде исполинского зиикурата, по пять ступеней, в каждой из которых был устроен отдельный домен Апостолов, в три сотни метров каждая по десять отделов на ступень. Первая ступень — Домен Апостола Война, вторая принадлежала Апостолу дел религиозных, а третья главе экономической сферы. От каждого домена ввысь, словно споря, друг с дружкой и Господом за превосходство, устремляются огромные башни и надстройки. Когда армия ступили за пределы ворот на территорию Апостолов огнём фронтальных орудий, вылезших из чёрного фасада Дворца, их попытались остановить, но ракетный удар подпортил не только планы обороны, но и живописный фасад постройки. Живые растения, статуи и украшения, вместе с сотней голограмм исчезли в боевом налёте, навсегда похоронив с собой часть былого мира, что восстал средь праха и продемонстрировал силу научного подхода и технического прогресса.

— Многое мы прошли, — Аурон коснулся помятого шлема и отстегнул его, демонстрируя изнеможённое и измученное битвой лицо, покрытое сетью кровоподтёков, на месте, где сильно вогнулся шлем — на правой брови, под левым глазом и у челюсти. — А ведь я даже не думал, что всё так произойдёт.

— Что именно, господин?

— Ровно по воле Бога мы сможем взять штурмом главную дорогу и попытаться захватить Дворец… хотя мы его так и не захватили. И мы вот-вот подойдём к концу войны. Ты чувствуешь, как он близко, Маритон? Конец всего этого, — рука, обтянутая металлом и печаткой устремляется в сторону пылающего города. — Ещё немного и конец всему этому.

— Да, — пытаясь тряпкой утерпеть сажу с лица, отвечает Маритон и смотрит в практически чистый, но гордый и мужественный лик командира, что с печалью взирает на картину хищной войны, которая квартал за кварталом пожирает город. — Скоро она закончится, только боюсь, этого мы не увидим. Во Дворце слишком много врагов. Гвардия, Киберарии и ловушек до чёрта. Мы не выйдем отсюда, — мрачно заключил Маритон, вспомнив, что сюда они пробрались с жестокими боями через все сегменты Дворца, обходя скопления врагов как можно дальше.

— Знаешь, я даже и не думал, что сегодня выживу к вечеру. Мы живём, чтобы умереть ради великой цели. И только отдавая жизнь за нечто славное и светлое, можно верить, что мир станет лучше.

— Интересный у вас настрой, — отбросив тряпку проговорил мужчина.

— А у тебя какой? Ответишь, наконец-то, Маритон, за что ты сегодня пошёл на войну? Во имя чего столько крови оказалось на твоих руках?

Губы мужчины разошлись в нечто среднем между улыбкой через боль и жестокой ухмылкой, преисполненной сумасшествием через моральное потрясение.

— Я? У меня много причин… я ведь был ещё мальчишкой с родителями, когда застал рождение всего безумия. Затем нас рассоединили и лишили меня семьи. Потом на службе Аккамулярия и увидел столько идейной несправедливости. А затем я… влюбился. Девушка по имени Анна запала мне в душу, но она с неистовством чтила все постулаты Информократии до тех пор, пока не получили компромат. Всё кончилось тем, что её казнили. Убили за обычные чувства, сожгли, как тряпицу.

— Вот это ирония! — то ли усмехнулся, то ли восхитился Аурон. — Тот, кто застал рождение власти, терпел её и служил ей, во имя обычной любви, собственноручно казнил её, стал палачом для всей Информократии. Это же какая сильная тяга была к человеку?

— Скажите сеньор, а ради чего вы обагрили клинок? — быстро перевёл тему Маритон.

— Не обижайся, — Аурон почувствовал нотки обиды в голосе парня. — Я считаю твой повод достойным. Ты спрашиваешь, за что я борюсь? Не за идею… нет, но за людей и за то будущее, что им уготовано. Я был бандитом, душегубцем на службе новых феодалов старого, погибающего мира, выстроенного на костях Италии. На моих руках много крови невиновных и шанс исправить положение для меня залог… спасения души. Наверное, послужив у того мрака, который мы выжигаем я понял его опасность и как моя душа осквернилась. Да, я сражаюсь за неё, за душу, ведя за собой армии Канцлера, так как для меня это последний шанс искупить множественные грехи прошлого.

— Думаете, Рейх это лучшее для них? — осторожно спросил Маритон. — Лучшее для мира?

— Знаешь, среди всего безумия, что нас окутало, среди сумасшествия, вроде Информократии и либерального распутства, Канцлер со своими идеями тотальной духовности и контроля это свет, луч обжигающего солнца. И делая выбор между идейным мраком, в котором способны пропасть самые осветлённые души и испепеляющим солнцем, выжигающим всякую оскомину, я выберу второе. Ты и сам знаешь, что Империя… Рейх это лучшее, что может стать с этим проклятым миром и лучшего не будет. Костры новой инквизиции и молитвы с утра до ночи это не самое худшее, что станется с нашим миром, ибо ночи разврата, тьма либерального абсурда или же такого безумия как Информократии, куда убийственнее для человека.

Время на отдых прошло парами минут раньше, чем окончился разговор. Аурон развернулся к своим воинам, оставив Маритона, и заглянул в их очи. Каждый из них готов идти до конца, а посему «Крестоносец» без лишних слов обнажил всё так же сияющий серебром меч и двинулся вперёд навстречу судьбе, поведя за собой оставшихся в живых.

— Веди нас, Маритон! — громогласно обращается полководец к мужчине.

Впереди только витиеватые коридоры Дворца, переплетённые между собой с одной безумной целью — запутать любого нежелательного гостя, но полученные из архивов самого Дворца чертежи и схемы упрощают жизнь. Маритон достал дисковидное широкое металлические устройство и от середины его, там где небольшая лампочка в пространство ударили пуски света, собравшиеся в единую голографическую карту.

— Нам вперёд, а затем налево, — усмотрев верный путь в переплетениях света, хрипловатым голосом сказал Маритон. — И всё.

— Ну что ж, вперёд.

Отряд в составе горстки людей вступил в последний бой скоротечной войны гнева, ставшей роком для одного из самых сильных государств бывшей Италии. Через прицел автомата парень, который явился вершителем всех этих событий, видит перед собой длинный коридор, в котором стоит тишь да пустота. Ни души.

— Что-то тут подозрительно пусто, — сквозь трескающие побитые динамики шлема заговорил один из «Нуккеров». — Где все враги?

— Скорее всего эта часть Дворца не охраняется, — поясняет Маритон, посматривая на тяжёлого бойца, давно выбросившего автопушку из-за утраты боеприпаса к ней. — Но остерегайтесь, когда мы повернём.

Три сотни метров пустынного и мрачного коридора отряд преодолел без всяких сложностей, которые начались прямиком за углом, увенчанным длиннющей серебряной колонной. Маритон только ногу успел убрать, когда услышал щелчок и через секунду место, где была его стопа, покрылось сажей, и разлетелась на мраморные щепки от выстрела Гвардейца.

Тут же стало понятно, что там, за углом скрывается мощный враг, только о его численности ничего не известно. Один из бойцов срывает серебряный шарик и со всей силы бросает его под потолок и серебристая конструкция застыла не долетев и двинулась в сторону врага. Спустя десяток секунды серебряная сфера плевком расплавленного металла вылетает обратно.

— Надеюсь она успела что-то снять, — говорит один из бойцов отряда Аурона и смотрит в портативный компьютер. — Ага… вижу стены из металлопластика, вижу четыре СВЧ-турели и там эти… белые…

— Гвардейцы «Антивирус», — помогает Маритон, смотрящий в экран и просматривающий внимательно большие, похожие на ночные прожектора установки, предполагая, что это и есть СВЧ-турели.

— Да они. Только не знаю сколько.

— Туда опасно соваться, — начал размышлять Аурон. — Эти СВЧ-турели нас если засветят, то обратят в сущий пепел. Зараза! Даже гранат не осталось…

— Нам нужно как-то прорываться.

— Давайте все осколочные сюда, — резко врывается в разговор Маритон. — Все, что есть. Мы сможем разбить СВЧ-турели или хотя бы повредить их мощным взрывом, если нам повезёт.

— А на каком расстоянии противник? — вопрошает Аурон. — Нужно точное расстояние от нас.

— Секундочку, — боец снова уткнулся в планшет, едва не касаясь маской противогаза экран. — Около ста метров, а прямо за ними какие-то каменные ворота.

— Эти микроволновки действуют не более чем на расстоянии десяти-двадцати метров, — отпустил иронию Первоначальный Крестоносец и запускает руку за пазуху, вынув старого друга — пистолет. — Он ещё сможет дать пару выстрелов. Мне нужно прикрытие, заставьте их прижать голову к земле!

Тяжёлая фигура Аурона подалась за пределы угла, на растерзание вражескому огню, и его рука уставилась на прямо на одну из турелей. Гвардейцы завидев лёгкую мишень только собирались начать стрельбу, но рокот тяжёлого станкового пулемёта, который с собой таскает один из солдат Армии Рейха, заставил их прижаться к земле, но и этого хватило. Одна из СВЧ-турелей, имеющих явную схожесть в огромными и пузатыми прожекторами, плюнула запчастями из тыльной части под громкий хлопок пистолета. Затем вторая и так же третья были выведены из строя адским напором пули.

Но вот четвёртого выстрела сделать не получилось. Более широкой и массивной конструкции, чем у Гвардии «Антивирус» мелькнул синим бликом доспех по коридору и встал на середине коридора. Форма его брони схожа с чертами устройства доспеха иных Гвардейцев, только она больше и шире, да и цвет другой.

— Это Хранители Завета!

Маритон только успел крикнуть название существ, как одного из пришедших на помощь «Нуккеров» свалил страшный натиск энергии — синий шквал пучков, выпущенный из гротескного оружия, охватил броню могучего воина и прожёг её в сотнях местах, попросту изрешетив её и превратив «Нуккера» в дуршлаг.

Аурон бросился на Хранителя и за секунду увернулся от потока синих частиц и выйдя с кувырка практически в упор выстрелил из пистолета, но пуля со звоном отскочила от брони лишь слегка помяв её. Хранитель попытался использовать оружие как дубину, но «Крестоносец» тяжело ушёл от удара. Сказывается повреждение на ноге. Клинок не причинил никакого урона, лишь проскользнув по броне, и тогда Аурон со всей силы пихнул своего врага вперёд, прямо на линию огня. Пока стороны обменивались взаимными перестрелками, бой двух гигантов шёл в отдельности, не досягаемый для обычного оружия и понимания.

«Крестоносцу» в последний момент удалось сделать шаг назад и миновать острого штыка. Аурон ещё раз швыряет своего противника, вперёд оттесняя его к позициям Гвардейцев. Лязг металла о металл стоял невыносимым саваном, ударяя по уху адским скрежетом, однако всё клонилось к концу. Аурон подошёл практически вплотную к СВЧ-турели, захватив с собой Хранителя, и когда программа орудия распознала врага, её лицевая сторона загорелась светом сотен и тысяч датчиков. В последнюю миллисекунду Аурон делает кувырок, бросаясь, казалось от неминуемой гибели, и испускание бело-кремовым свечением бьёт по спине противника, инфернальным излучением уничтожая, сжигая доспех врага. Сразу же, когда тело разгруппировалось с ладони Аурона скользнула рукоять меча и через мгновение острие пробивает СВЧ-турель, выводя её из действия.

Маритон в это время засыпает вражеские ряды, реактивными снарядами находя в защите Гвардейцев лазеечки, в структуре доспеха и разбивая его. Нагрудник и крепления у ключицы слишком прочные, а вот сочленения на локтях не выдерживают напора, разрываясь в клочья. Рядом с ним стрекочут и два тяжёлых пулемёта и остальные орудия, не дающие шанса высунуться врагу, а через минуту с ними лично разобрался Первоначальный Крестоносец, перерубив мечом.

— Не такие уж они крепкие бойцы, — добивая очередного Гвардейца, размозжив ему череп ударом подошвы, констатировал Аурон.

Весь отряд неспешно подобрался к гигантским воротам, обойдя опустевшие укрепления. Маритон шагает средь трупов Гвардейцев, которые ещё вчера были почитаемой элитой общества, а сегодня стали удобрением, не пройдя испытания огнём войны.

— Поднимите оружие врага! — указав на удивительную пушку, приказал Лефорт. — Там она нам понадобится.

Последний «Нуккер» без опаски поднимает оружие и проходит вместе со всеми, готовясь к штурму, поняв его принцип действий — жми на курок.

У ворот, метров тридцать в высоту и сделанные из такого же белого мрамора, с серебряным гербом страны собрались остатки ударного штурмового отряда. Они измотаны и слабы, но готовы идти до конца. С правой стороны распложалась панелька с кнопками, которая требует ввести код, чтобы открыть двери.

— Маритон, — в ладони Аурона блеснула золотистая пластинка. — Это часть Дворца имеет окна? Ну, она сопряжена с фасадом?

— Да, это края одной из сегментов, — машинально пошевелил губами воин. — А как вы откроите ворота?

— Как-как, — Лефорт приложил золотистую карточку к намагниченной маленькой панельки. — Сим-сим откройся! — И ворота как по команде поспешили расступиться друг от друга, покорно впуская отряд, и под механическое движение мраморных плит Аурон стал говорить. — Я у одного местного ключника выбил ключ от всех дверей во Дворце. А теперь, Маритон, приготовься, — и наклонивших к уху мужчины шепнул. — Найди Апостола и приготовься стрелять по моей команде.

Двери распахнулись, впуская незваных гостей навстречу судьбе, которая ощетинилась стволами множества орудий, взяв в плотное кольцо ударный отряд, сковав его действия.

— Проклятье! — выругался Маритон.

В свободном и широком помещении оказалась самая примитивная засада. Хранители и Гвардейцы уставились полусотней стволов на Аруона, и его воинов в любую секунду готовясь его испепелить. Маритон смотрит и видит перед собой прямой путь в ста метрах к дверям лифта, ведущего наверх, расположенного в самом углу, по правую руку, у высокой мраморной стены. Поворот головы влево и вид портят множественные враги, а там есть чем любоваться. Большое и грандиозно широкое окно, из которого открывается изумительный вид, так и манит посмотреть из него. У окна поставлены деревянные столы в виде полумесяца, и отделённые трёхступенчатым возвышением, разделившим пространство палат на два яруса. Огромные помещения, размером сотня на триста метров, раньше были заполнены работающими чиновниками и служивыми людьми, а теперь куда не посмотришь — вражий ствол. Под ногами Маритон ощутил мягкость и увидел, что практически на всю комнату, облицованную зеркальными плитами мрамора, стелется алый ковёр. У самого конца роскошных горниц за самым высоким столом у окна стоит высокий человек в белоснежных и сверкающих одеждах, чей лик скрыт за бриллиантовым капюшоном, сотканным из блестящих как стекло нитей. Возле него собрались практически все Хранители, окружив непреодолимой стеной металла и орудий.

— Браво! Браво! — разразился иронией человек и его голос полился из динамиков, встроенных в стены. — Вы зашли слишком далеко, но тут вы найдёте смерть!

— Плохи наши дела, — мрачно констатирует действительность Аурон и жмёт какую-то чёрную кнопку, зажатую в руках. — Но ничего, братцы. У нас есть ещё шанс.

— Я рад, что такие славные воины будут убиты все мной и моим тактическим гением! Но только после допроса и часов истязаний на потеху просвещённой интеллектуальной публике!

Неожиданно для Маритона, который взял на мушку Апостола, через прореху в обороне Хранителей в окне, на фоне вечернего небосвода, возникли какие-то чёрные точки, что с каждой секундой увеличивались.

— Давай Маритон! — кричит во весь голос Аурон и размахивает мечом перед собой, описывая широкую дугу.

Палец мужчины жмёт со всей силы, и механизмы оружия отпускают в свободный полёт реактивные снаряды, за мгновение преодолевшие расстояние, лязгнувшие по броне Хранителей и угодившие в Апостола. Маритон не смог увидеть, как владыку Информократии разрывает на куски в кровавом вихре, ибо точки на небе ударили со всей силы по месту чуть ниже окна, разбив и его, угодив внутри широких палат. Часть помещения под инфернальную канонаду исчезла в ослепительном порыве взрыва, унёсшей в огне часть строения, обратив его в камень и щепки, и от ударной волны парня откинуло назад, приложив об стену. Когда Маритон открыл глаза, то увидел, как всё объято огнём, а его самого поднимает Аурон. «Нуккеры» трофейным оружием из двух Хранителей выжег сито, а остальные враги куда-то исчезли в таком ударе. Скорее всего под ними проломился пол и они попросту провалились вниз или же не выдержали такого налёта. Иначе говоря в Домене Апостола осталось ещё пятеро Хранителей и несколько Гвардейцев «Антивирус», которые силятся прийти в себя.

— Ч-т-что это было? — держась за голову, спрашивает Маритон, опираясь на ладонь «Крестоносца» как старик на палку. — М-н-мне н-не хорошо.

— Это ракетный удар. Я предчувствовал засаду, поэтому активировал чрезвычайный маяк. По нему наводился обстрел.

— Господин! — звучит воззвание «Нуккера», добивающий третьего Хранителя. — Наши датчики засекли множественные сигнатуры противника, идущие сюда. Ещё пара минут, и они будут здесь. Идите, мы остановим их!

Аурон подтолкнул Маритона вперёд по направлению к лифту, оставляя отряд драться в одиночку, против превосходящих сил врага. Они свою миссию исполнили — пробились к точке выхода на Аурэляна. Теперь остаётся дело только за ним и

— Пойдём, наша судьба ждёт нас, — устало молвит Лефорт. — Сотворим же её такой, какой хотим мы. Кроме нас это никто не сделает.

Двое ринулись прямиком к подъёмнику, не смотря на то, какой беспорядок происходит вокруг. Пяти секунд хватило, чтобы двери лифта открылись, впуская двух человек. Внутри его отделка оказалась слишком невзрачный — металлическое зеркальное покрытие и единственная лампа, освещающая кабинку. Но сейчас это не волнует. Они оба прошли сквозь ад войны для того, чтобы свершить правосудие над Апостолами. Мотивы хоть и разные, но цель одна и её исполнение в ещё нескольких мигах жизни, что не может не волновать. Целый день гнева — праведный суд Канцлера оружием и огнём разверзся над нечестивцами, дабы решить их судьбу и Маритон с Ауроном собираются поставить в ней точку. Вот лифт замедляется, и двери спешат открыться, выпуская командира и солдата к последнему Апостолу.

Теперь же перед ними бездна. Помещение затемнено словно тут ночь, лишённая звёзд и луны, вкупе со всяким освещением. Страх и ужас закрались в сердце Маритона, который машет дулом автомата туда-сюда в безнадёжной попытке найти цель. Двери за их спинами захлопываются, лишая света идущего из лифта и двое парней оказываются кромешной холодной тьме.

— Вот вы и пришли к началу и концу сущей реальности, — разразился, словно идущий отовсюду, голос, искривлённый нотками металлического звучания и отразившийся эхом.

— Кто здесь?! — рычит Аурон, устремляя клинок в чёрный мрак. — Покажись, не будь трусом!

Но тьма продолжает томно молчать, щепая нервы гнетущей тишиной. Маритону кажется, что с ним играют, как со слепым котёнком и его оружие ничто, пока он не видит своего врага. Мужчина, оказавшись в темноте,

— Действительно ли ваш слабый разум способен узреть истину и не пасть в плен предрассудка или страха? Хотите вы узреть первого среди лучших? Вы ведь в темноте прожили всю жизнь и не видите истины, которая способна вас напугать. Так лучше всё оставить как есть?

— Не играй с нами!

Темнота будто дрогнула, словно была живым существом, скованным единой волей. Светильники включились, заполняя пространство тусклым светом и отбрасывая искусственный сумрак и предавая обозрению все черты места обиталища последнего Апостола. Маритон с холодной судорогой в душе вспомнил, что последняя ступень в этом зиикурате, во Дворце это огромного размера полусфера, похожая на исполинского размера астрономическую обсерваторию и сейчас он убедился в этом.

Глаза не могут того удивления и катарсиса, которые сейчас распространяются по душе. Вокруг него колоссальный полуамфитеатр, с неописуемыми размерами — три сотни метров в диаметре полукруга. Вокруг них на высоту двадцать метров уходят без конца места для сидения, на которых явно рассаживаются поклонники учений главного Апостола. И всё облицовано тёмной медью.

Остальная часть полукруга разъехалась створчатыми заслонами, как это делают обсерватории с телескопами, позволяя осветить мрачные пространства светом догорающего солнца, которое практически село за горизонт.

— Я здесь, я повсюду. Аурэлян «Победивший Смерть».

Маритон кинул взгляд на гигантский трон, поставленный посередине комнаты. К нему устремляются сотни проводов, а высокий престол усеян десятками системным блоков и паутиной проводов. Его трёхметровая тронная конструкция усеяна аппаратами компьютерной техники, отчего получается конструкция пирамиды. Но больше всего взгляд привлекает не технико-компьютерная фантасмагория, которая окружила существо, ранее бывшее человеком, а как раз сам Апостол. Этот «человек» укрытый чёрным балахоном, расшитый алыми непонятными узорами, с мертвенно-бледным лицом и под ткань одежды уходит множество трубочек, десятки штук, которые видимо исполняет одну цель — поддерживать жизнь. Только всё, что ниже лба и глаз скрыто за маской с трубками, закрывшей челюсть, щёки и большую часть носа. В очах стоит могильный холод и отсутствие всякого намёка на жизнь — они выбелены, лишены радужки и зрачков. Волос нет совсем — вместо них лысина на коже, которая похожа на бледную веленевую бумагу. Ничего не зашевелилось у Апостола, когда он стал сотрясать амфитеатр голосом полным механического скрежета и доносящегося отовсюду:

— Я за вами наблюдал взглядом тысячи глаз по всему городу. Искренне восхищён вашей самоотверженностью и храбростью, но она тщетна. Вы ведёте мир навстречу его гибели, даже не подозревая об этом, — голос Апостола холоден и статичен, лишён фанатичного напора проповедников. — Мой совершенный разум выстроил цепочку неоспоримой логики, которая приводит социальный конструкт, выстроенный на постулатах Рейха к неминуемой гибели.

— Ты… смотришь через технику? Через камеры на улицах? — дрожащим голосом спросил Маритон. — Но как такое возможно?

— Я всегда в двух мирах — в материальном, и информационном, — речь вновь доносится отовсюду. — Я не могу стать единицей и нулём, не могу слиться с Макшиной всем своим естеством из-за уз плоти, которым я вынужден потакать, чтобы удерживать жизненные системы в работе. Но я слежу за всем через информационно-электронные потоки, контролируя каждый аспект жизни програманн.

— И сколько ты так властвуешь? — звучит вопрос от Аурона с вызовом и рыком, опирающегося на клинок как на клюку. — Не уж, то ты действительно победил смерть?

— Да, я существую больше двухсот лет на этой земле, Аурон Лефорт. Некогда подключённый к аппаратам жизнеобеспечения и поддержки жизнедеятельности я медленно сращивался с миром Макшины, пока не врос в неё. И она благословила меня вечной жизнью, — секунда молчания переменилась металлическим обращением к «Крестоносцу». — Я вижу, что твой взгляд выражает удивление, но оно напрасно. Я вижу тебя через сеть и нахожу там информацию о тебе в полном объёме. Но вы ведь пришли сюда не за этим?

— Да, — Маритон вздёргивает автомат и уставляет дуло на Апостола. — Мы пришли покончить с Информократией и её порядками. Мы пришли окончить твоё правление.

— Информократия не просто моя власть, — так же хладно оппонирует Аурэлян. — При ней информация основной источник власти — она наделяет потоками распорядительных полномочий в соответствии с количеством всяческих данных и умением ими распорядиться. И, следовательно, тоталитарная власть тех, кто владеет информацией, кто наиболее просвещён в методах и комплексного использования, полное подчинение им во всех идейных аспектах, и будет Информократией. То есть это светлое правление умнейших и достойных людей.

— Это тирания, — прорычал Аурон. — Тирания лжецов и преступников, захвативших информационные потоки и губящих людей во имя безумия, — пистолет «Крестоносца» устремился в сторону Апостола.

— Ваш Рейх являет собой жуткое зрелище тоталитарного деспотизма одной личности и религии в целом, — хладно парирует Аурэлян. — Вы несёте за собой только сумрак новой ночи и не можете понять, что вы глашатаи новейшего средневековья.

Маритон смотрит на практически иссохшее тело, на полутруп и готовиться дать выстрел, но что-то в душе его останавливает. Не каждый день выдаётся шанс одним выстрелом прикончить целую державу, непоколебимо стоявшую против всякой угрозы. Сомнения предательской рукой оттягивают палец от крючка, но воля его снова заставляет

— Ты не выстоишь против Империи, — взывает Аурон к владыке. — отведи войска, сдайся на милость Канцлеру и пощади свой народ.

— Даже сейчас, на пределе возможностей, когда мои братья по Апостолис Директорис мертвы, я продолжаю управлять могущественными военными, экономическими и социальными системами, направляя их на войну, — металлический голос позволил пробиться человеческой усталости. — Это не я… это вы проиграли, и ваш Рейх сломает зубы о наши совершенные структуры власти.

— Ты позволишь умереть собственному народу?

— Я пожертвую хоть всеми програманнами, чтобы доказать силу Макшины и могущество идей Информократии. Их кровь это чернила для великой книги власти информации и славных строк о моём правлении. Кости падших людей станут для меня перьями для письма, а их кожа будет материалом для обложки той книги.

— Ты не просвещённый Апостол! — закричал ослеплённый неистовством Аурон, и его гневную речь разнесло эхом по всему амфитеатру. — Ты убогое существо, готовое опрокинуть мир ради безумия!

— А ты жестокий убийца, проливавший кровь целых городов, развращённый сотнями борделей, сотворивший такие злодеяния, что мои палачи рядом не стояли. Я нашёл тут статью о тебе и как ты, ещё наёмником у банды «Кровавые Тени» заставил мужчин отдавать долги местному князьку органами, а женщин загнал работать в сферу интимных утех.

— Заткнись, червяк! — Ответил криком Аурон и приготовился стрелять. — Я отправлю тебя на суд Божий!

Откуда-то сзади раздался хлопок и орудие, спрятанное как раз для таких случаев, ведомое силой воли Апостола, выдало сгусток плазмы с такой силой, что она прожгла грудь «Крестоносца» и отбросила его вперёд, к выступу, откуда виден весь город как на ладони. Оружие насквозь пробило доспех, прорезав металл, как горячий нож масло и прошло в сантиметрах от сердца, задев горячим огнём ряд важных органов.

— А теперь ты, — холодно обратился Апостол.

Маритон его не услышал, ибо всё внимание он направил на командира, который ворочается и отхаркивает кровь, не в силах подняться на две ноги. Жизнь стала медленно покидать могучего воина, а чернокрылый ангел смерти уже ринулся к нему, отсчитывая последние минуты существования.

— Да-да, ты Маритон УК-115, — обращая внимание к себе, вновь обращается существо.

Из тени сокрытого во тьме пространства показались два ствола, угрожающе уставленные на Маритона. Из-за трона донёсся машинный лязг и два десятка механических существ, сверкающих глянцевой синей расцветкой на стальных корпусах, стали выстраиваться в ряд, обратив чёрные стволы автоматов на врага.

— Тебе не выстоять Маритон против моих стражей… ты один. Выбирай — бесславная смерть имперца или славная жизнь моим слугой?

Досада, обида возымели силу в Маритоне. Вот она цель — перед ним, но любое неверное движение и его прихлопнут как муху. Он настолько близко стоит перед исполнением долга, и в тоже время невообразимо далеко. Он не может даже поднять автомата на архиврага, не может собственноручно покончить с ненавистным противником, отчего в душе гнездится гнев бессилия. Это конец.

Но как только мощные пушки, сокрытые в тенях нацелились на Маритона, с входа показались две фигуры. Их предтечами стал звук стальных подошв, и только стоило проступить их телам, окованным в металл, Маритон увидел, что они несут в руках тяжёлые пузатые ружья, а глаза сокрыты под шлемами и полыхающие нагретым углём датчиками.

— Как вы тут оказались? — спрашивает Маритон, хотя сам вспоминает, что они из одной группы, которых было рассеяно по дворцу тьма.

Никто не ответил на вопрос Маритона. Воины в броне лишь безмолвно выставили перед собой винтовки, и тёмное холодное помещение озарилось ярко-красными копьями света, испепелившими первые ряды дронов Аурэляна. Маритон поднял автомат и использовал единственный шанс и залил огнём плазменную пушку, но всё же она сумела дать ещё один выстрел. Концентрированный пучок светло-синего огня рассёк броню двоих воинов, и смёл их в сторону, прежде чем орудие издало страшный лязг и рухнуло на пол. Машинально воин перевёл дуло автомата на двух выживших дронов и выпустил в них остатки боеприпасов, превращая их в металлолом.

— Ох, Маритон УК-115… я пытался сыграть и проиграл.

Попытка выиграть немного времени перед неминуемым концом провалилась, и Аурэлян сменил гнев на хитрость.

Снова выставив оружие перед собой, и подстёгивая последний магазин, воин грозно сказал:

— Я больше не ношу этого имени. Меня зовут Маритон из Варси. Там…

— Да-да, — без единой эмоции соглашается существо. — Там был твой дом то торжества нашей праведной власти. Ты лучше ответь, что твоей нервной и половой системе преподнести, чтобы доказать нашу силу и заставить тебя отвергнуть все лживые иные учения? — вопрос, несмотря на искажение динамики ясно передал будоражащее мозг безумие в котором погряз последний правитель.

— Мне ничего не нужно, — чеканит холодным голосом Маритон.

— Не ври, у каждого есть искушение, которым он подвержен, которое лелеет его сердце и алчет то, что называют душой. И ты не лишён его… не лишён…

Из пучков света, который видал фонарь над головой Апостола, возникла изящная фигура, ударившая жестоким коварством по сердцу и душе Маритона. Красивая черноволосая девушка в с оливково-зелёными глазами и худыми чертами лица, со стройной фигурой и в привычном наряде Аккамулярия.

— Анна… — проронил с печалью парень.

— Я был там, когда тебя лишили её. Я видел твою боль и горе. Это не справедливо. Но в моей власти, приложив всё совершенство биоинженерных технологий вернуть её. Воссоздать точную копию и дать ей тот характер и память, что и были. И думаю, я смогу создать в нашем праве единственный для вас прецедент… Маритон, — все девяносто динамиков обратились с безумным голосом. — Убей Аурона, отвергни Империю и я дам вам шанс быть вместе. Вот моё слово Апостола.

— Маритон, — мягким, услащающим слух голосом заговорила голограмма девушки, принявшая неестественно реалистичные черты, вставшая напротив возможного полёта снаряда. — Давай будем вместе, прошу тебя. Одно слово и мы будем счастливы… вдвоём.

— Тебя дурманят! — сквозь хрип кричит Аурон, прикованный болью и весом брони к медному полу. — Убей его. Мёртвых ты не вернёшь, а живых спасёшь, Маритон!

Мужчина стоит растерянный, а его дух метается из стороны в сторону. С одной стороны счастливая жизнь с единственной любовью на краю мироздания. Но на другой тысячи жизней, над которыми навис рок быть уничтоженными. Настоящая гражданская война разбушевалась в душе одного человека, чей выбор определит будущее. Палец несколько раз соскальзывал с крючка и возвращался обратно. Что для него Рейх? Не более чем инструмент мести, а тут предлагают возместить всю боль бесчисленными днями счастья и любви. Но та ли эта любовь? От предложения несёт фальшью, и именно эта власть лишила его возможности любить и расправилась с Анной, почему они будет это возмещать? Ещё тысячи подобных историй случаться, если патроны останутся в магазине, но и их полёт станет концом самой надежды на счастливое будущее…. И парень решился:

— Мне сегодня уже предлагали, предлагали любовь и вершить судьбу войны, но я не Всевышний — устало шевелит губами Маритон, и внезапно переходя на громкий возглас. — Но я завершу этот День!

Дуло озарилось ярким свечением, озарившим окончание ствола, и ревущие патроны короткой очередью вылетели из стволины, рассекая голограмму в области груди. Апостол не успел отреагировать. Первый заряд обратил в кровавые ошмётки вместилище безумного интеллекта, разорвав голову как гнилой арбуз, разметав кость и металл в стороны. Второй патрон уничтожил каменное сердце твари, оставив от него кучу проводков и сгнившей плоти. И третий снаряд заляпал ошмётками серой кожи компьютеры, лишив туловища последнего Апостола. Управление Информократии в эту секунду должно было рухнуть, лишиться «божественной» поддержки. Можно только надеется на это, но вопросы войны перестали быть важными для Маритона.

Силуэт девушки пропал, рассеялся как морок. Автомат с лязгом рухнул на медный пол и парень, освободившись от непосильной ноши, пошёл вперёд, в сторону «Крестоносца». Тело командира лежит неподвижно, а голова освобождена от шлема и лицо необычайно спокойно, проявляя смиренность души перед грядущим забвением. Грудь зияет дырой, из которой идёт пар, ставшей причиной по которой ангел смерти сорвался с небес за очередной душой.

Перед его взором открылось прекрасное вечернее небо, без солнца, но покрытое серебряными звёздами, будто кто-то на тёмно-фиолетовое полотно просыпал яркие отполированные бриллианты. Ночной холодок подступает мягким шагом, лаская кожу порывами эфемерного ветра, там, где одежды отступили под напоров войны, но на такой высоте воздушнее порывы становятся жгучими и малоприятными, однако усталое и немое тело их воспринимает как успевающее дуновение Божьего ветра. Вся одежда изорвана в клочья, вместе с пришедшим в негодность бронежилетом, который так же с грохотом падает на пол, с гулом разнося момент падения.

— Вот и ты, — шепчет Аурон, перевернувшийся на спину. — Тяжело тебе пришлось… тяжело.

Маритон, несмотря на напористый ветер, местами покалывающий кожу, не ощущает его и стоя на двух ногах устремляет взгляд вниз. Отсюда всё кажется таким маленьким, незначительным. Где-то засверкала вспышка, где-то взрыв, но уставший, лишённый сил ум отказывается это считать значимым. Неожиданно ноги всё же подкашиваются от навалившейся боли, и скорби и Маритон падает на медный пол. Боли нет, она уже не чувствуется, став чем-то отдалённым и незначительным.

— Мы победили? — вопрошает Аурон. — Он мёртв?

— Да, — устало отвечает Маритон и пытается хотя бы сесть, опершись на костюм «Крестоносца» и единственное, что позволили ему остатки сил, это закинуть голову на металлическое покрытие руки. — Я убил его. Больше нет Апостолов… мы победили.

— А ведь он предлагал тебе…

— Я знаю, — говорить в голос сил нет, поэтому с губ двух воинов спадает только шёпот. — Знаю… но то ложь, фальшь. Ты прав… прошлое не вернуть. А я… Бог даст, увидимся с ней. Голограммы и фальшивые обещания не дадут желаемого.

Ветер усилился, донося звуки не стихающего сражения и Маритон понял, что ещё немного, ещё чуть-чуть и война закончится и он теперь свободен. Долг перед Рейхом закрыт, а возмездие? Только сейчас Маритон осознал, что взял больше, чем требовалось… он был рад утопить в крови целую страну, только чтобы добраться до Легата и Апостолов.

— Аурон, ты слышишь меня? — устало вопрошает Маритон и, не дождавшись ответа, продолжает говорить, машинально шевеля губами. — Сегодня я увидел благородного воина, который искупил все свои грехи, расплатившись своей жизнью ради надежды для миллионов людей.

— Я тоже горд, Маритон, что сражался с тобой бок о бок. Тебе пришлось сделать… кхе-кхе, — сплюнул кровь Аурон. — Тяжёлый выбор. Это достойно уважения… да прости меня Господь… за всё.

Губы Аурона сомкнулись и больше не шевелились. Взгляд серебристых глаз остался таким же светоносным и наполненным внутренней силы, смотря в небо с таким же стремлением к победе и искуплению души, продолжая внушать уверенность и рвение. Могучий боец, прошедший сквозь сотни битв и окунувшийся в Инферно отдал Богу душу, став славным и величественным воспоминанием об уходящей эпохе новых тёмных веков. Лорды кризиса и неофеодалы, нескончаемые битвы и тотальная нищета сквозь которые пробивается слабый луч надежды. Пейзажи разрухи, спорящие с великолепием аристократического лоска, погрязшие в грехах священнослужители и праведные палачи, смиренный шёпот молитв и безумные обряды, властные тираны и разнузданно-либеральные властители, коварные игры политиканов и плач обычных людей, благородные монархи и развращённые парламенты, а посреди всего этого безумия жаркий, но маленький костёр любви, обогревающий тех немногих, кто к нему прильнул — вот чем запомнится всем эпоха уходящих новых тёмных веков. А вместе с ней ушёл и Аурон, как символ безумного наёмника и благородного рыцаря, воплотившего в себе все черты умирающей эпохи.

А Маритон? Мужчина, пройдясь по Дворцу, стал символом бунтаря, который ради справедливости и её торжества готов отказаться от самого дорогого. В этой борьбе он стал олицетворением несгибаемой воли и совести, которая готова противопоставить себя системе. Они во Дворце «Неоспоримой Воли» доказали что с их волей невозможно спорить, став легендами страшного суда для Информократии.

Глава двадцать четвёртая. Руины падшей системы

Утро следующего дня. Рядом с Флоренцией

Небо снова затянулось монохромно-серым монолитом из безликих облаков, что опять не пропускают яркость солнца, одаривая эту часть света невзрачными пейзажами городской разрухи. Но этот плотный небесный покров не явление промышленности Информократии, которая стремилась к мрачности обстановки, а скорее скорбь небес по пролитой крови и количеству павших воинов. Лёгкий ветерок гуляет сред руин разрушенной столицы, обдувая выжженные небоскрёбы и разрушенные практически до самого основания дома поменьше. И вот-вот прольётся небесная слеза на остывшую от ночного хлада израненную землю.

Улицы во Флоренции покрылись оврагами и ямами от тяжёлого и длительного артиллерийского и ракетного обстрела, что застлали тяжёлым покровом инфернального огня весь город, кидая его в бездну разрушения. Нет теперь изумительных прикрас и ворожащих душу городских просторов. Стекло-плитка, из-под которой излучался божественный синий свет, обратилась в стекольную пыль, стены и каркасы зданий практически ничем — грудой мусора под ногами, оставляя от величественных небоскрёбов только жалкие остова. Дворец «Неоспоримой Воли» после эвакуации выживших солдат, сгинул в адском вихре ракетно-артиллерийского залпа, сделавшем из него полыхающую груду камня и металлолома. Целой осталось только Старая Флоренция, если сохранившимся можно назвать разрушенные от старости эпохальные дома, разбитые улочки и истерзанных нищетой людей.

Для большинства людей битва за Флоренцию окончилась ночью, когда противник стал массово складывать оружие и сдаваться. Сил Рейха оставалось в пять раз меньше, когда подошло подкрепление с остальной страны, но лишившись всей интеллектуальной верхушки, которая пропала в огне войны, потеряв самих Апостолов и центр управления, утратив веру в идеи Информократии и Макшину обессиленная и лишённая смысла жизни, армия врага сдалась на милость победителю. Подразделения Империи готовили массовое отступление, побег от дальнейшей битвы, но получили известия о прекращения боевых действий. Идея Апостола Аурэляна завязать всё управление на себе, чтобы держать под контролем все информационные потоки и узлы, дабы иметь безграничную власть сыграла с ним плохую шутку, уничтожив его детище в момент потери народом смысла дальнейшей службы на благо Информократии.

Пожарище от минувших битв видно далеко, но совершенно не понятны последствия победы Рейха, ознаменованные столбами дыма, вздымающихся к верху, устремившись в далёкое поднебесье. Идейный исполин, страх и ужас всех государств бывшей Италии, научно-технический центр мира тёмных веков исчез с лика земли, а его место стремятся занять иные силы. И, наверное, только Маритона заботит вопрос, что будет дальше с этим миром, хотя все остальные вопросы столь малозначительны для парня, что он и не задумывается о них.

Позади мужчины единственная в округе палатка, устроенная прямо за деревянным блиндажом. Это всё, что осталось от пехотного имперского полка, Армии, расположившейся тут для поддержки всеобщего наступления. Теперь только блиндаж на возвышении, с парочкой траншей, на фоне умирающего постапокалиптического леса, откуда и были взяты материалы на постройку незатейливого укрепления.

Лик Маритона уставлен на образы города, из которого его, обессилившего и практически лишённого воли, к жизни вывезли на вертолёте вместе с телом Первоначального Крестоносца. Парня, как только довезли до пункта сбора оставшихся частей от полка «Коготь Орла», поставили на ноги новой дозой стимуляторов и дали отоспаться, после тяжёлой битвы. А утром в девять часов дали время собраться и покинуть расположение части, направив в Военной Комитет со справкой о прекращении военной службы по основанию потери необходимости в солдате и с выпиской о присвоении медалей «За Храбрость», «За защиту идеалов Рейха» и с вручением «Белого Креста», награды, о которой большинство только может тщетно надеяться, ибо она даётся за исключительные заслуги перед Рейхом.

Но Маритон не пошёл за наградами, и отмечаться в Военный Комитет. Отношение к нему, как к инструменту, который попользовали и выкинули, не гложет парня, ибо его заботят вопросы куда более важные.

Лёгкую одежду на нём заставляет трепетаться порывистый ветер, что только набирает обороты. Тонкая чёрная ветровка, с гербом Рейха на спине чуть прикрывает штаны, уходящее под высокие берцы — вот та нехитрая одежда, которую ему выдали, чтобы он не шарахался в истерзанной броне, да ещё и обезболивающих вкололи вдогонку, чтобы от не особо мучился от вчерашних ранений.

Внезапно по правому глазу что-то ударилось и исказило картинку, поступающую в глаз. В мозге отразилось весьма удивительное изображение, словно капля воды упала на кинокамеру, и передалось в фильме размытым изображением. Левой рукой он убрал с объятого электронным огнём глаза каплю воды и смог увидеть, что его металлические пальцы, схожие с ладонью скелета, покрываются влагой.

«Похоже начался дождь» — подумал Маритон и обратил лицо к небесной тверди, ощутив как его истерзанное боями лицо, покрывшееся новыми царапинами и ссадинами дрожит под каждым прикосновением холодного дождя. Как же давно он не ощущал на себе касания свежести, холодного северного ветра и ледяного дождя, которые призывают к жизни одним своим явлением.

— Маритон, иди скорее к нам! — слышится голос сзади, со стороны палатки, но в шторме эмпирического буйства, вознёсшим душу парня к живости, они обратились в практический неслышимый набор звуков, который чувствуется на уровне приглушенного пения, будто бы это слова говорятся человеку во сне накануне утра.

— Маритон, проклятье! — это уже другой голос и он полон извечного недовольства. — Тащи себя в палатку! Ей Богу, воспаление подхватишь!

Мужчина оборачивается и устремляет усталый взор назад, рассматривая, что там, ещё раз. Зелёная палатка, довольно высоких размеров, раскинулась на серой, лишённой жизни земле, которая под дождём стала обращаться в грязь и вскоре станет месивом. Укрытие из тёмно-травянистого брезента стоит на фоне извращённых, скрюченных и изуродованных кусков сухой древесины, растущей из мёртвой земли… раньше это был красивый, пышущий жизнью лес, а теперь лабиринт ужасов. Края и стены четырёхугольной, вытянутой палатки, стали дёргаться и волноваться под напором лёгкого ветра, который с каждым мгновением усиливается.

Нога Маритона ступила на вбитые в структуру блиндажа деревяшки и под напором веса она едва не отломилась. Мужчина сделал прыжок и приземлился в притоптанную землю, оказавшись спиной к входу в военное полевое сооружение, пошёл вперёд, в палатку.

Отвернув кусок брезента, укрывшего плотно вход, он увидел тех, кто тут собрался, и губы только хотели стремглав выдать улыбку, но внутреннее состояние ударило по ним тяжёлым молотом и лицо осталось таким же хмурым и мрачным. Хотя кого тут только нет, чьё бы появление ещё пару днями ранее могло вызвать положительную эмоцию на лике. Тут и Хакон, в серой шинели, сидит распивая бутылку старого эля, и Флорентин в чёрной священническом облачении — строгий костюм с белым воротом, и сам Конвунгар Чжоу, сменивший невзрачные серые одежды на тёмно-синий камзол в стиле так века восемнадцатого, с сапогами до колен и чёрными штанами.

Всех их Маритон до глубины души рад видеть, но не может этого никак выразить — слишком тяжко на душе и даже мерзко. Не проронив ни единого слова, он садиться с ними за круглый стул, пододвинув к себе раскладной пластиковый стул со спинкой, малинового цвета.

— Что-то больно хмурый, — буркнул Хакон, отпивая из железной кружки. — Как небо на море перед штормом. Что случилось-то?

В ответ Маритон лишь отмахнулся рукой от слов товарища, как от надоедливого роя насекомых, кружащих возле его лица.

— Я тебе не муха навозная, чтобы от меня отмахивались! — возмутился седовласый мужчина и опрокинул горлышко литровой прозрачной бутылки в кружку, давая зажурчать пенящейся жидкости. — На-ко, выпей. Станут лучше, — мужчина протянул кружку с элем и Маритон её взял.

По горлу побежало лёгкое тепло, едва рассеявшее мрак печалей, тысячи скорбями его окутавших. Ещё один глоток и всё такое же тепло вновь бежит по его горлу в желудок, всё сильнее отгоняя пленившие дух горечи.

— Конвунгар, — наконец-то заговорил Маритон, жестикулируя при каждом слове левой рукой. — Как обстоят дела с войной?

— Практически всё закончилось, — тихо ответил командир, распустивший длинные волосы. — Для Информократии. Теперь её нет.

— А поподробнее?

— Перед ликвидацией Апостолов нас теснили со всех сторон. Интеллектуальная бюрократия и полководцы Информократии ввели новые войска в столицу, наплевав на множественные бунты по всей стране. Да, кстати о бунтах. Когда твой друг-священник с моей командой смог пустить информацию по сети о преступлениях власти, практически вся страна утонула в стихийных мятежах и акциях сепаратизма…

— А что сталось с тем отрядом? — прервал Флорентин Конвунгара, чего тот не заметил или не захотел и священник послал ещё один вопрос. — Кто-то выжил?

— Почти все погибли, — выдал Конвунгар, с каменным лицом, отразившим внутреннюю душевную боль. — Во время контратаки по западному направлению большая часть оказалась в мешке, а затем то место накрыла авиация врага.

Маритон смог увидеть ширящуюся печаль во Флорентине и Конвунгаре. Сам он не видел этих людей, но завидев скорбь в глазах друга, понял что это были не самые плохие люди и за каждым стоит своя тяжёлая и долинная история, а может они пожертвовали собой и счастьем в доме, что бы стана и миллионы людей смогли надеяться на лучшую жизнь… если таковая возможно.

— Жалко их, — выдавил Антинори, зажав переносицу. — Очень жалко, что они погибли… прими Господь их души у себя во Царствии.

— На, держи, — Хакон протянул стакан, полный плескающегося эля. — Помянем их.

Флорентин не стал противиться, несмотря на строгие церковные правила. Он так же взял стакан и отпил прохладного напитка, ощутив, как скорби медленно отходят на задний план с необычайным приливом тепла.

— Так вот, — продолжил рассказ Конвунгар. — К концу дня положение только ухудшилось — нас практически оттеснили в «Старую Флоренцию», и пытались выбить с главной дороги… ещё немного и день кровавый был бы напрасен. Нам улыбнулась удача только после смерти Аурэляна. Тогда вся система власти неожиданно рухнула и нам ничего не оставалось как брать пленных и захватывать города.

— И какова цена победы? — сурово отчеканил Маритон. — Сколько нам пришлось заплатить ради куска земли?

— Практически всё, — потеряно ответил Конвунгар. — От моей «Орды» в лучшем случае пятнадцать процентов боеспособны. Полк утратил девяносто пять процентов от своей численности, а личный отряд Аурона ушёл на тот свет вместе с ним. Что касается вассальных формирований, то они практически уничтожены.

— Дорого нам обошлись руины, — печально констатировал Маритон. — Ладно, чем сейчас живёт Информократия? Что от неё осталось и что будет дальше? Какое социальное творение вы возведёте на развалинах системы?

— Всё сейчас в воле Господа и Канцлера. Однозначно, этот край войдёт в лоно Империи и станет её регионом. Все храмы лживого информационного божества будут разрушены…

— А вместо них будут сиять во славу веры храмы единого Бога, — прервал вдруг Флорентин Конвунгара. — Инфо-философия объявлена ересью, и все её последователи будут покараны инквизицией… костры уже начинают разжигаться.

— Да, — продолжил «Крестоносец». — На руинах Информократии уже началось строительство будущего Рейха. Ныне объявлена война всем ересям в этом краю. Оставшиеся политические организации, ставшие наследниками идей Инфо-философии, будут уничтожены за неподчинение идеям Рейха.

Маритон отпил из кружки, прикончив эль. Он видит перспективу грядущей эпохи. Её видели и многие философы и мудрецы темнейших веков мира, говоря, что холодная вуаль тьмы отпрянет назад, раздоры и ссоры прекратятся, и период великой ночи окончится. Но на его место тьме придёт свет, и гибельный холод уступит место выжигающему всё теплу.

— Я так понял, вы собираетесь на месте Информократии с её интеллектуальной иерархичностью, храмами Макшины и всеобщей идеологией возвести Рейх, с его политической элитарностью, церквями Христа и идеями тоталитарной праведности.

— Ох, ты божечки, какие слова ты вынул из глубин сознания, — дал напомнить о себе Хакон. — Да, именно так, ты прав, чёрт побери. Но сильное государство, всеобщая мораль и гибель либерального гнилья всего лишь необходимость, которая нужна, чтобы общество не рассыпалось, как старый деревенский сортир.

— А ведь Хакон прав, — вновь заговорил Конвунгар, доставший небольшую фляжку и отпил из неё, слегка поморщившись. — Очень прав.

— Что это? — проявил незаурядный интерес Хакон, учуяв в воздухе нотки ароматов крепкого алкогольного напитка.

— Архи — водка из козьего молока. Его делали ещё мои далёкие предки, — но ожидаемо азиат мгновенно сменил тему, сконцентрировав сверлящий взгляд на Маритоне. — Вернёмся к Рейху. Если вы помните историю, то наверняка знаете, что все великие либеральные ереси тех дней привели мир к глобальному упадку, к гибели былого мироустройства, — Конвунгар примолк, но когда он вновь заговорил, его речь до краёв наполнилась интонацией омерзения, Маритон уловил отвращение к каждому слову. — Безумные идеалы нас погубили в прошлом! Проклятые идеи — растление и разврат, гражданское общество, которое сильнее государства, свободный неконтролируемые рынок, тотальный инфантилизм, уничтожение нравственности под видом свободы и прочая гадость либерализма, привели мир к полному упадку. Ты же помнишь, Маритон, как мировые рыночные элиты сделали население нищим, как разврат привёл к всеобщей деградации и как пал прошлый мир? В учебниках же об этом говорилось, да и ты не слеп. — Конвунгар снова отпил из фляжки крепкого напитка, то ли запаивая горе от сегодняшних потерь, то ли ощущая боль от дней давно минувших. — Общество, люди — все они уже не способны самостоятельно руководить своими действиями. В далёком прошлом человечество попыталось откусить больше, чем нужно… и посмотри, к чему это привело? Теперь на душах многих огромный шрам и чтобы жить дальше, народу нужна железная рука и стальные идеалы, чтобы люди не оскотинились.

— Ты хочешь сказать… — осторожно заговорил Маритон, но был прерван.

— Да! Народ сейчас это как один духовный инвалид, искалеченный безумной идеологией свобод и ему нужна твёрдая рука, чтобы жить дальше. Без неё он вновь рассыпается. Этому миру теперь нужен крест и меч и никакая лживая свобода его не спасёт, — твёрдо закончил Конвунгар, снова жадно приложившись губами к фляге.

— Знаешь, а ведь та пакостная Информакратия это порождение психопатов, рождённых «милостью» тьмы, берущей начало в результатах свободного мышления, — вмешался Хакон. — Именно эти засранцы выстроили бездушную систему, воспользовавшись… волей народа! Ведь они получили власть из рук обычных людей, воспользовавшись демократическими выборами.

— Я не помню этого,… не знаю. Секундочку, а, не так ли получил власть и Канцлер? Не его ли выбрали люди?

— Он шёл по трупам врагов, очищая свой путь огнём и крестом, — решил пояснить Конвунгар. — Я тогда возглавил самый большой контингент наёмников из средней Азии, получивший прозвище Орда и я помню те дни. Конечно, его поддержала часть населения, но не вся и не большинство. Выборов не было, он просто объявил себя властью в Ковенанте и призвал к себе на службу всех, кого мог.

— И ты откликнулся?

— Не с самого начала, но не об этом. Он завоевал власть клинком, уничтожая любую оппозицию. Что касается Апостолов — ещё до своего торжества их ставленника побеждали на местных выборах, а сами они воцарились во Флоренции, когда их объявили победившими на референдуме. Всё чинно и демократично, — усмехнулся Конвунгар.

Маритон замолк. Перед собой он видит людей, которых изрядно потрепал мир, который с каждой победой Канцлера неизбежно катится на задворки истории и ещё немного и его заменить иное мироустройство. Эти люди презирают всё демократические и либеральное, но не по невежеству, как бы сказали люди прошлого, а по справедливости, ибо сполна вкусили все прелести общества, построенного на принципах двух идей. В то время как демократия возвышала тиранов и деспотов на народном выборе, либеральный дух развращал человека, обращая его в животное.

«Новые Тёмные Века», прославившиеся своими безумными монархами и диктаторами, сумасшедшими духовными деятелями и религиозным сумасшествием, новой знатью, ставшей дланью страшнейшего засилья, когда народ вновь делился на сословия и земельными переделами, стало куда жесточе и мрачнее своих предшественников в далёком прошлом. Но как ни странно, всё это стало результатом кошмарных ошибок лидеров далёкого прошлого, которые настолько сильно заигрались в свободу, настолько ослепли от идей, что не заменили достижения точки невозврата, и всё общество к великому удивлению политиков рухнуло за гибельный горизонт событий. Но даже тогда лидеры и элита не признали тотального кризиса, решаясь не замечать всего, что стало с социумом, который взорвался адской бурей, разрушившей былое устройство человечества, породив небывалый упадок и депрессию.

И руины Информократии стали знаменем конца эпохи упадка и депрессии. Зиждется заря нового мира, в котором нет места многим, и Маритон чувствует, что и он тут будет лишним.

— А что будет с Флоренцией? — снисходит с губ Маритона полушёпотом единственный вопрос.

— Рейх всё решил, — хладно начал Конвунгар. — Все части города будут уничтожены, кроме «Старой Флоренции», которую собираются реконструировать. Все стройматериалы, полученные от уничтожения остального города, пустят в промышленность.

— А население?

— Граждане Империи, подтвердившие лояльность новой власти будут расселены по всей стране. Остальных ждут лагеря и тюрьмы.

Маритон не увидел в уничтожении целого города чего-то жуткого или плохого. Скорее ещё одно подтверждение ухода былых порядков, крайне нестабильных и неразумных. А люди?

— Ладно, хватит о политике и философских размышлений, ради Бога, — напомнил о себе священник. — Конвунгар, лучше расскажи нашему другу о достижениях.

— Ах да, — «Крестоносец» полез куда-то под камзол и через пару секунд копошений достал оттуда небольшую жёлтую бумажку, сложенную в четверо. — Вот, держи.

— Что это? — вопросил растерянно Маритон, цепляясь на надорванный край вещицы.

— Это оценка твоих заслуг. Приказом самого Канцлера ты объявлен первым помощником героя Рейха и государственного святого Аурона Лефорта, — с нескрываемой улыбкой, чуть придавленной прежними скорбями, объяснил Конвунгар. — Теперь имя твоё, и тех, кто был с тобой рядом, отразится на страницах учебников и книг. Ты стал свидетелем великих событий, ты сражался бок о бок с легендами крестового похода и прошёл сквозь кошмарный ад. Да и по слову Императора тебя так быстро спровадили из военной части, ибо там ты больше не нужен. Он призывает тебя на службу к себе или готов даровать покой.

Вновь размышления окутали хмурой пеленой разум Маритона и снова его стали терзать сомнения и противоречивые ощущения. С одной стороны ему суждено стать славным воителем, вершителем суда над оставшимися нечестивцами, такими же, как Апостолы, что ещё по всему миру чинят террор над обычными людьми. Сколько ещё тиранов и деспотов ожидают справедливого суда и кары от меча имперского правосудия, но их ждёт иная диктатура, однако тут не получился уйти в сторону и не выбирать из двух зол, ибо подобный шаг сам по себе таит великие и циничное зло и обрекает миллионы обычных людей на долгие годы смертельного правления похотливых и жестоких властолюбцев. Но с другой стороны Империя прекрасно справится и без Маритона, ибо её войска продолжают вести Первоначальные Крестоносцы, храбростью и силой, как это делал Аурон Лефорт или мудростью и стратегическим гением, как Конвунгар Чжоу. А все войны, жестокость и кровопролитие, которым суждено свершиться неисчислимое множество раз, претили Маритону, растерзали его душу. Слишком много неизлечимых ран, чтобы продолжать войну — потеря родителей, бесчеловечная работа, вынуждающая идти против людей, гибель любимой девушки от рук палачей, уничтожение дома в свете ракетного удара и затем ещё смерть друзей. Всё это нахлынуло жуткой фантасмагорией уныния и бессилия на уставшее сознание и дух.

— Война, — тяжело сошло слово с губ мужчины. — Нет, с меня хватит. Для меня лучше стать историей, чем продолжить её создавать. Пусть это делают другие, а мне хватит пороха и крови на всю жизнь.

Карие глаза Конвунгара не наливаются презрением или досадой от такого аккуратного отказа. Он понимает, что значит покой, свобода от войны и мир, который ещё долго будет недоступен «Первоначальному Крестоносцу», так как взывают тысячи битв и десятки стран, в которых до сих пор царствует воля безумцев и развращённых властью сердец.

— Что ж, Маритон, воля твоя и винить тебя я не могу. Если собираешься на покой, то Канцлер готов предоставить тебе место, где ты можешь пригодиться даже на мирной службе.

— Нет, — спокойно запротестовал Маритон. — Я хочу уйти восвояси и про всё забыть. Сам Рейх будет мне напоминать про то, что случилось здесь. Забыть, — тяжко молвит мужчина, — вот, что я хочу. Про работу и Информократию, про весь тот ужас, что я пережил… всё.

— И про Анну тоже? — тихо спросил Флорентин. — Ты её тоже хочешь забыть?

— Нет… — выдохнул Маритон. — Это единственный человек из… иной жизни, которого я не хочу забывать. И друзья тоже. Аркус, Изор и… Виотин. Все они погибли, чтобы я жил. И я не могу их просто так забыть, — Маритон повернулся к седовласому мужчине, что снова наполняет его кружку, только из другой бутылки. — Скажи, Хакон, я смогу уйти в безвестность?

— Ох, парень, — встрепенулся мужчина, — восхвалим господина бюрократизм, за то, что он нам дал такую возможность, — Хакон, ухмыльнувшись, протянул кружку. — Так и напишем — пропал без вести в зоне боевых действий, — и тут же Хакон разразился философской речью. — Я понимаю тебя — ты хочешь спрятаться от всех на краю мира, забившись в угол и проведя там остаток жизни. Но стоит ли, когда рука крестового похода всё длиннее и ни одна земля не скроется от праведного огня?

— Да кстати, — заговорил Конвунгар. — А куда ты теперь двинешься? Сделать бумаги — нет проблем. Но вот где ты спрячешься?

— Я думаю пойти на север. Сначала отправлюсь в детище Лиги Севера, а оттуда наверняка двинусь ещё дальше — хочу добраться до любого свободного порта и отплыть на запад. А вы что будете делать, господа? — после вопроса Маритон снова прильнул к напитку.

— Продолжу воевать под началом Императора, — ответил Конвунгар. — У меня нет иного выбора, нежели продолжить войну.

— Меня ждут в Риме. После того, как там узнали о том, что я вступил в спор с одним из самых искушённых философов, с «Апостолом», мне направили письмо с приглашением в круг Кардиналов, — смиренно дал ответ Флорентин Антинори.

— Какие интересные и величественные у вас судьбы, — ехидно заметил Хакон. — У меня всё намного проще. Я останусь обычным солдатом и проведу военную жизнь. Кто-то из моих знакомых и хочет на гражданку, но я не желаю оставлять службу, пока есть те сволочи, которые нуждаются, чтоб им…

— Что ж, — легко выдыхает Флорентин, начиная фразу, едва улыбнувшись. — Ох, чудна и непостижима воля Господа. Интересная получилась история, достойная архивов и хроники Рейха, а так же страстных проповедей. Ты, Маритон, за один день проделал путь от слуги Информократии до её ярого противника… за один день не просто изменил мировоззрение, а набрался смелости, и всё ради мести, — священник на секунду замолчал, чтобы отпить эль. — И ради возмездия ты прошёл через всё поле боя, сквозь весь кошмар, добравшись до самих лживых Апостолов, и расправились с ними. Ради Бога, скажи, ты прошёл такой долгий и трудный путь ради одной лишь мести?

— Не совсем, — перешёл к объяснению парень, отодвинув кружку с напитком. — Эти руины, полыхающие осколки Информократии, есть залог существования будущих поколений, для которых нами, нашей кровью и болью, было создано лучшее будущее. Да, и что греха таить, до поры до времени я бился по личному мотиву, но большой радости это не принесло.

Со стула поднялся Хакон, держа кружку в руках, поправив шинель и осмотрев всех заговорил, чуть хрипловатым голосом:

— Что ж, предлагаю за это выпить.

— Нет, — вмешался Конвунгар. — Давайте сначала помянем тех, кто вчера погиб, чтобы мы сегодня жили.

Три человека поднялись со стульев, присоединившись к мимолётным поминкам. Синхронно они прильнули губами к кружкам, стакану и фляжке и опрокинули тары с алкоголем, осушив их.

Как только ёмкости оказались на столах, Конвунгар обернулся к человеку, решившемуся уйти во мрак истории, вынув из кармана бумагу и ручку:

— Маритон, отправляйся в порт городка Сан-Ремо и отдашь капитану судна «Серебристый Огонь» эту бумагу. Я знаю, они собираются отплывать до Марселя на торговом судне с целью разведки, и тот капитан послушается меня, так что можешь не волноваться. Там можешь сойти и стать свободным.

— Спасибо, — выпрямился мужчина, забирая бумагу.

— Ступай, Маритон, и помни — «мы сами выбираем свой путь, от этого зависит, кем мы являемся на самом деле»[8].

Эпилог

Рим

Огромные помещения заливаются массивами солнечного света, которые прорываются сквозь огромные палладианские окна, блистающие снаружи золотой отделкой, привлекая людей неестественным сиянием.

Но внутренне убранство здания куда привлекательней внешних прелестей величественной трёхэтажной постройки. Огромные в высоту стены, облицованные белым мрамором, и украшенные красочными картинами далёкого прошлого придают величественность сию месту. Под ногами стелется белоснежная, как сибирский снег, плитка, в которую можно смотреться как в зеркало.

Но больше всего выниманию привлекают девять статуй, расставленных у стен по четыре монумента, и ещё одна в самом конце венчает исторический парад величественных фигур, веющих силой и славой из кошмарного прошлого. Каждая из них выполнена из золота, серебра и меди. Каждая статуя являет собой образ героя, который на заре Империи служил Канцлеру верно и беззаветно и каждый из них достоин того, чтобы быть отлитым из драгоценных металлов.

В этом место всегда многолюдно — граждане Рейха стремятся познать историю страны и узнать, кто стоял у её истоков и какую каждый из великих героев цену заплатил, чтобы Империя родилась на свет. Здесь много кого, обычные рабочие и служащие бюрократии, военные и гражданские. Все привыкли, что музей это место единения всех в одной на всех истории и поэтому два человека позволяют себе остаться незаметными. Перед ними статуя из серебра, передающая из истории точные образа могущественного человека — длинные волосы, сильное выразительное лицо, а на тело героя спадают тяжёлой тканью волны серебра.

Изумрудные глаза одного из стоящих буквально вгрызлись в цилиндрический пьедестал, на котором стоит монумент героя. Чёрный камзол мужчины еле касается белоснежного пола, а сапоги при каждом шаге спешат отчеканить звонкий удар. Глаза, как сиятельные как изумруды, в которых бушует ледяная вьюга, внимательно смотрят на статую.

— Ты знал его? — звучит вопрос, лишённый всякого эмоционального окраса.

Рядом стоит пожилой мужчина в чёрном балахоне, под которым обычная тёмная рубаха и брюки. Чтобы не привлекать внимание статусом и положением старик оставил кремовые одежды, расшитые золотом. Он чуть сгорбился под тяжестью прожитых лет, но всё ещё старается же держать спину прямо.

— Нет, — отвечает пожилой мужчина с седыми до плеч волосами. — Мало кто знал раба Божьего Аурона… из нас.

— Я не про крестоносца, — рука мужчины устремляется к табличке, ткнув указательным пальцем в текст. — Там указывается Маритон из Варси. Пишется, что он «Помощник государственного святого Аурона Лефорта, убийца Аурэляна Победившего Смерть, железная воля правосудия».

— Ах, его, — тяжко выдохнул старик. — Это был человек мужественный и волевой. Благословлённый Господом на подвиги. Маритон из Варси прошёл сквозь отречение и предательство. Он потерял самое дорогое и примкнул к нам ради мимолётной мести. Будто ты и сам о нём не знаешь.

— Я слышал о нём, как о человеке, который помог на северном фронте, но никогда его лично не видел.

Наступил момент молчания. На пьедестале лежит корона, выплавленная из стали и начищенная до ослепительного блеска. В ней двадцать драгоценных каменей и каждый из них символизирует завоёванную в старой разрозненной Италии страну. И сильнее, больше всех сияет тёмно-синий сапфир, который символизирует Информократию. Такова Корона Италии, выплавленная по приказу Императора и оставленная у монумента Аурона, как символ бесценности и величия его подвига и жертвы.

— Зачем мы сюда пришли, Данте? — неожиданно вопросил священник. — Во имя какой богоугодной цели ты меня сюда привёл?

Второй человек молчит, сохраняя ледяную выдержку и зимнее спокойствие, не спешит с ответом. Он внимательно изучает текста на табличке и повествование о героях, что помогали Аурону Лефорту в битвах.

— Зачем? — снова спрашивает старик.

— Флорентин, — зазвучало холодное обращение. — Ты Верховный Отец, глава Империал Экклесиас, и должен понимать, что начинается новая игра. Мы не так давно смогли выиграть себе время, и должны распорядиться им мудро, чтобы во всеоружии вступить в новый бой за власть.

— Господь милосердный, вы хотите сказать…

— Да, это ещё не конец, — хладно прервал Данте. — Сначала я разберусь с вершителем безумия, а затем перейду к более крупным врагам на мировой арене. Но сначала мне нужны ушедшие во мрак истории технологии, далёкие и забытые.

— К чему вы клоните? — взгляд Флорентина блеснул удивлением и одновременно ужасом перед планами человека, который рядом с ним стоит.

— Где-то у Флоренции, рядом с городом, есть хранилище, где собраны все знания о технологиях страны, которая там раньше существовала, — без всякой эмоции тихо поясняет Данте. — Без технологий Информократии мне не приблизиться к императорскому трону и тем более не совладать с другими проблемами, уже мирового масштаба.

— И вы хотите для этих целей найти его, — с печалью и тяжестью в голосе говорит священник. — Ради Бога и всех святых, ради живущих в мире и во имя сохранения покоя, я вас прошу забыть о той дьявольщине. И дайте человеку спокойно скрыться в безвестности. Он это заслужил.

Данте хотел бы ухмыльнуться, или выразить негодование, но холод на душе стянул его губы в сухом безразличии и лишил голос чувственной выразительности.

— Нет, Флорентин, я пойду по следу Маритона, найду его хоть на краю мира и спрошу об этом хранилище, — сурово проговорил Валерон и, окинув взглядом Верховного отца, увидел в его взгляде негодование и решил его разбить. — Я тебя понимаю, ты не рад, что мы выдёргиваем твоего старого друга из темноты, в которую он забрался, но есть два варианта — или он нам поможет, или мир сгинет в хаосе и разладе, который несёт новый Император. Всё довольно просто — жизнь или смерть.

— Если обманываешь меня, не лги хотя бы Господу нашему, — возмутился Флорентин. — Я не знаю твоих мотивов, сын мой, но не…

— Мне нет дела до власти, — хладно парировал Данте. — Но есть дело до Маритона, который спрятался в самом тёмном углу, есть дела до моей родины, которая на грани безумия. — Данте скоротечно посмотрел на памятник и чуть поднял руку, указав на изумительное творение. — Скажи, Флорентин, разве они зря пожертвовали собой? Разве они желали того, чтобы страной правил безумец? — мужчина покачал головой. — Они вместе с ангелами будут рыдать, если мы позволим этому свершиться и дадим их завоеваниям пойти прахом.

На пару секунд оба замолчали, но вот Данте задаёт один-единственный вопрос:

— Ты со мной?

— Да, — долго не думая, ответил Флорентин, ощущая истинность слов Данте. — Я помогу тебе найти Маритона из Варси.

Примечания

1

Програманнство — особый вид гражданства, порождающий не только взаимные права и обязанности между человеком и государством, но и определяющий положение человека в обществе. Иначе говоря это закрепление жителя страны в определённой касте, определённой интеллектуальными возможностями человека. И уровень прав и свобод в такой системе взаимосвязи не изменяют, они накрепко вкраплены в тот или иной вид програманнства.

2

Стекло-плитка — специальный фантастический материал, по крепости схожий с камнем, но по виду напоминающий стекло, удобный и своими физическими характеристиками и что легко пропускает свет.

3

Меритократия — принцип управления, согласно которому руководящие посты должны занимать наиболее способные люди, независимо от их социального происхождения и финансового достатка. Используется преимущественно в двух значениях. Значение термина соответствует системе, в которой руководители назначаются из числа специально опекаемых талантов.

4

«Во имя живых и в отмщение за мёртвых» — цитата из вселенной Warhammer 40000.

5

Металлопластик — фантастический материал, используемый в промышленности. По крепости и прочности схож с железом, но по упругости и весу напоминает пластик. Так же имеет пониженную температуру плавления.

6

«Кровь мучеников — семя Империи» — цитата из вселенной Warhammer 40000.

7

Сикорский S-72 — экспериментальный вертолёт (винтокрыл). Построен фирмой «Sikorsky Aero Engineering Corporation».

8

«Мы сами выбираем свой путь, от этого зависит, кем мы являемся на самом деле» — цитата Стефана Сальваторе.

Content

Степан Кирнос
День гнева

Предисловие

Пролог

Часть первая. Информократия: мир запрограммированных душ

Глава первая. Мир постинформационный

Глава вторая. За гранью избранности

Глава третья. Поломанный кардинал

Глава четвёртая. Вирусная идея

Глава пятая. «Во имя Макшины!»

Глава шестая. Нежелательное знание

Глава седьмая. «Ради общего блага!»

Глава восьмая. Протокол «Delete»

Глава девятая. Последний пастырь

Часть вторая. Война за будущее

1

Глава десятая. Разбитый и потерянный

Глава одиннадцатая. Потери и обретения

Глава двенадцатая. Объятия Империи

Глава тринадцатая. По воле секты — во имя сделки

Глава четырнадцатая. На службе у Императора

Глава пятнадцатая. Распределение ролей

Глава шестнадцатая. Возвращение в Ад

Глава семнадцатая. Ни тени сомнений

Глава восемнадцатая. Слово против «Кода»

Глава девятнадцатая. Пешка Бога и ферзь дьявола

Глава двадцатая. «Солнца нет, так зажжём его!»

Глава двадцать первая. Гвардия «Антивирус»

Глава двадцать вторая. Кулак Рейха

Глава двадцать третья. Во Дворце «Неоспоримой Воли»

Глава двадцать четвёртая. Руины падшей системы

Эпилог

Примечания