Осипенко Александр Харитонович

Огненный азимут

Алесь ОСИПЕНКО

ОГНЕННЫЙ АЗИМУТ

Роман

Наполеон привел целую Европу под своими знаменами и наводнил войсками Империю, но последствия обманули надежду его, и он навсегда положил тем прёграду всякому покушению Европы победить когда-либо Русских на их земле.

Н. Окунев, "Рассуждения о военных действиях 1812 г."

Часть 1

ГДЕ ЦВЕЛ ЧАБЁР

1

Их было двое: Иван Анисимович Тышкевич — заведующий Поддвинским районо, добродушный пожилой человек, грузноватый, в тесном поношенном пиджаке и помятой кепке, и Виктор Васильевич Валенда — начальник районного отделения милиции, костлявый, длиннорукий, с бурым, тронутым оспой лицом, тяжелым взглядом серых глаз и ежиком коротких волос.

Они лежали у большого замшелого камня и вполголоса разговаривали.

— Уже битый час тут сидим, а Галая все нет! — возмущался Валенда.— Начальство! Мог бы и раньше прийти.

— Может, заблудился?

— Какое заблудился? Да тут и ребенок дорогу найдет. Просто за-дер-жал-ся. Подумаешь, пуп земли! А мы — жди...

— И Прусовой с Коршуковым тоже еще нет.

— Меня это не тревожит... Если Прусова и не придет, огорчаться не стану.

Тышкевич усмехнулся:

- Почему ты ее невзлюбил? Человек, как все люди...

— Баба была, бабой и останется.— Валенда сел, обхватив колени руками.— Ты мне ответь, на кой черт они баб оставляют? Вояки из них... сам знаешь — одна видимость. Там, где появится баба, порядка не жди. Я, брат ты мой, только тем и занимался, что их свары разбирал.

Тышкевич не поддержал разговора. Валенда обиделся, отвернулся и стал закуривать. Тышкевич, прижав пальцы к вискам, с болью наблюдал, как рвутся на шоссе снаряды: в воздухе возникает сизая полоска дыма — упруго гремит взрыв, снова полоска дыма — снова взрыв. Снаряды ложатся ровно, как по шнуру. А шоссе пустынно — на нем никакого движения. Зато слева, на проселочной дороге, бесконечный поток беженцев, военных обозов. Отступают все: солдаты, женщины, дети.

За ними горит город. Туча черного дыма заволокла полнеба, заслонила собою солнце, и потому оно не ослепительно белое, как обычно, а багровое, мутное. Из-за дыма один за другим выплывают самолеты, тупорылые, черные, с белыми крестами на крыльях.

Выстроившись цепочкой, они начинают нырять, и сразу же от них отрываются черные точки бомб. За ними не уследишь: быстро исчезают с глаз.

Люди разбегаются по полю. Огромные фуры, запряженные парами лошадей, торопливо расползаются в разные стороны.

Омерзительно воют самолеты, выходя из пике. Грохочут взрывы.

Кончив бомбить, самолеты разворачиваются над лесом, строятся по три в ряд и летят на запад.

— Ты только погляди! Как на параде, сволочи... — В голосе Тышкевича гнев, отчаянье и восторг одновременно.

— Чем не парад...— пробормотал Валенда.— Такой парад, аж тошно. В начале войны хоть зенитки по ним били — тогда все же веселей было. А теперь летят, как над своей землей.

— Зенитчики еще вчера отступили...

— Когда же мы перестанем отступать?

Вопрос Валенды повис в воздухе. Тышкевича и самого терзали эти невеселые мысли. Терзали, может, даже больше, чем Валенду.

Сколько раз он рассказывал своим ученикам о священных и неприкосновенных рубежах Родины, и рассказывал не просто по обязанности, а вдохновенно, убежденно, глубоко веря тому, что говорил. Политруком роты он участвовал в походе в Западную Белоруссию и Литву. Он видел там на марше и наши танки, и артиллерию, и пехоту в сомкнутых колоннах. Все было внушительно... Только паникер мог не верить в непобедимость Краоной Армии... Припомнился один день в золотистом осеннем наряде.

Тогда его из Литвы отозвали на работу в районо. В первый же день ему пришлось выступить на слете отличников учебы.

В большом зале районного Дома культуры было солнечно и шумно. Когда он поднялся на трибуну, ребята с восторгом и завистью смотрели на него, как на прославленного героя. И эта восторженность, и аплодисменты, и вся атмосфера слета, торжественная и возбуждающая, помогли ему, скупому на слова, говорить вдохновенно и образно.

"Я, друзья мои, видел море, которое каждый день наступает на берег и откатывается назад, оставляя за собой горы песка. Даже штормы не могут помочь волнам добраться до леса, где каждое дерево похоже на бдительного часового. Мировой империализм, как и бешеные штормовые волны, бросается на Советский Союз, стоящий, как гранитный утес, и я завидую вам, что вы никогда не узнаете ужасов войны, разрушений и интервенции, которые изведали мы на своем жизненном пути..."

Ему снова дружно аплодировали.

Тышкевичу казалось, что он слышит эти аплодисменты (это по вершинам деревьев прошелся ветер), но теперь они вызывали не радость, а боль и стыд. "Что думают теперь те мальчики и девочки, которые так дружно аплодировали? Возмущаются? Презирают? Ненавидят? Разве я виноват в том, что произошло? И кто виноват..."

Тышкевич хмурился, стараясь спокойно разобраться в промахах первых месяцев войны, словно ему надо было держать ответ перед бывшими своими учениками за все, что происходило на свете.

— Я так думаю,— оборвал его мысли Валенда.— Наша армия отходит за Днепр. Рубеж, брат, в стратегии главный козырь. А на Днепре немцам дадут под ложечку, вот увидишь. Да и к тому же из-под Ленинграда ударят наперерез. Как пить дать ударят. Балтийские матросики — это тебе не пехота.

Валенда стоял на коленях, чертя на выгоревшей траве план. В его согбенной фигуре было нечто потешное, вызывающее улыбку.

— Давай, давай, стратег,— подзадорил его Тышкевич.— Теперь все в стратегию бросились. Самая модная наука... А немец прет.

— А ты не смейся.

В чаще что-то треснуло. Оба круто повернулись. Кто-то шел, осторожно раздвигая ветви. Появилась Прусова, секретарь Жиженского сельсовета. Присев рядом с мужчинами, она долго обмахивала потное лицо березовой веточкой...

— Ну, что нового? — спросил Тышкевич.

— Все уже эвакуировались. Забежала в райком — никого.

— Оно и так видно,— оборвал ее Валенда, а сам подумал: "К нашему берегу ничего путного не пристанет. Кому лодки и барки, а нам мусор и палки. Хотя бы уж бабу ладную прислали, а то черт знает что..."

Прусова действительно была некрасива: прямые жесткие волосы вылезали из-под косынки, на рябоватом лице виднелись потеки от пота, рот широкий, шея длинная, грудь плоская.

Тышкевич сел, по-татарски поджав ноги, провел ладонью по голове. Веру он знал давно. Три года учил ее в Жиженской школе. И оттого, что это была его ученица, которую он и нынче считал девчонкой, и оттого, что Вера еще в школе отличалась живым умом и сердечностью, ему захотелось разделить с нею свои тревоги.

— Что ж это, Вера? Все отступают... а мы остаемся.

В карих, почти черных глазах Прусовой блеснули огоньки.

— Паникуете, товарищ Тышкевич?!

Валенда усмехнулся. "Такая что хочешь приклеит. Да и ему не следует так говорить. За подобные разговоры по головке не погладят".

Тышкевич и Прусова спорили. Прусова говорила громко, страстно, словно выступала на митинге. Тышкевич же, словно читал лекцию, спокойно, уверенно.

— Я знаю только одно,— краснея, кричала Прусова,— СССР не Польша и не Франция. У нас два с половиной миллиона коммунистов, пять миллионов комсомольцев, и каждый с гордостью умрет за Родину. Немцы никогда не смогут приблизиться к Москве. Может, теперь наши войска уже подходят к Берлину. А вы паникуете...

— Ты только не кричи, Вера. Ты не в сельсовете, а в лесу... Что ты болтаешь о Берлине, когда мы отступаем... сдаем город за городом, целые области. Да и только ли области...

Прусова сжала зубы, уперлась руками в колени.

— Какая вы, однако, сволочь, Иван Анисимович. Такое вы знаете, как называется? Предательство!

— Это же между нами,— несмело проговорил Валенда, думая над тем, какой линии ему держаться, если эта одержимая расскажет об их разговоре Галаю,

Прусова набросилась на Валенду:

— Как же вы воевать намерены, ежели уж теперь сомневаетесь? Сегодня ошибки ищете, а завтра, может, к немцам побежите?

Спокойный, сдержанный до этого Тышкевич вскипел:

— Слишком много на себя берешь, Прусова. Я не сомневаюсь, а хочу... хочу все осмыслить своим умом, чтобы знать, что людям говорить. И ты не имеешь права сволочью меня обзывать.

Прусова исподлобья смотрела на Тышкевича, терпеливо ожидая, пока он кончит оправдываться. Тышкевич наконец умолк и вытер платочком вспотевшую лысину.

— Затем и сказала, чтобы панику не поднимали. С другими я бы не так говорила.— Она вынула из кармана браунинг.

Валенда ужаснулся. Такая застрелит и глазом не моргнет... А Тышкевичу, казалось, Верина резкость понравилась.

— Ты права, Вера, теперь не время искать причину неудач. Но знала б ты, как горько и как больно! Недоедали, недосыпали, ходили разутыми и раздетыми, голыми руками страну из пропасти вытаскивали и вытащили, а теперь все дымом, все прахом идет... Когда утром увидел, как загорелся город, хотел пулю себе в лоб пустить.

— Думаете, Ленину легче было, когда Деникин к Москве подходил?

— Эх, Вера, Вера... — покачал головой Тышкевич.

— Выстоим! — бодро ответил Валенда..

— Уж лучше помолчи, Валенда,— оборвал его Тышкевич.— Ни черта ты не понял.

Валенда обиделся.

— Хорошо, что ты понимаешь. Университеты не все могли кончать. Кому-то и в обозе горб приходилось гнуть.

Спор как неожиданно возник, так неожиданно и погас. Люди, недовольные друг другом, лежали молча. Валенда громко сопел — злился.

Тышкевич смотрел в небо, затянутое бурой тучей дыма. Вчера над городом оно было светло-синим. И ничто, кажется, не предвещало беды. А сегодня с утра город загорелся. Говорят, три фашистских танка ворвались на окраину и кто- то поторопился отдать приказ истребительному батальону поджечь город. Было обидно, что он горит, когда немцы еще где-то километрах в тридцати от него. У Тышкевича на глазах навернулись слезы. Он незаметно их вытер. "Прусовой не понять меня,— подумал он.— Молодые — они на готовое пришли. А я помню, как закладывался фундамент каждой фабрики. И не потому я начал с нею говорить, что сомневаюсь. Больно мне. Больно и горько. Так больно, что сердце сжимается... Она не знает, как трудно все начинать сначала. А я знаю. Она просто наивна. Девчонка еще".

Ему казалось, что он понял нечто важное, то, что поможет ему разобраться в происходящем...

На полянке появился четвертый человек, которого они ждали,— Галай. С каждым он поздоровался за руку.

— Коршуков не приходил? — спросил Галай. — Жди, придет он...— ответил за всех Валенда.

— Придет. Станислав Титович человек аккуратный,— сказал Галай и присел на траву. — У Тишковки, слышал, немцы десант высадили, наверно, потому Коршуков и задержался.

— Дождемся, что тут десант высадят,— угрюмо ворчал Валенда.— Надо как можно скорей прятаться, а то тепленькими в их руки попадем.

— А у тебя разве на лбу написано, что ты подпольщик?

— Схватят, тогда доказывай, что не верблюд.

— Что же ты предлагаешь?

— Надо выяснить, дома ли Коршуков. Может, и ждать не имеет смысла.

— Ну вот и сходишь в Тишковку,— спокойно проговорил Галай.

Валенда растерялся. Пускай бы Прусова пошла за Коршуновым, так нет же — его посылают. Надо было соваться с этим... Он медлил...

— Давай, Виктор Васильевич, иди. Но смотри, будь осторожен.

Валенда пошел. Медленно потянулось время.

Говорить было не о чем. Да и что скажешь, когда все вокруг гррит и черный густой дым застилает небо, когда бесконечно отступают войска, а по дорогам и полям бредут и бредут беженцы.

А тут еще Коршуков где-то задержался. На него это не похоже — аккуратист.

Под вечер людская волна на дорогах уменьшилась. Немцы постепенно прекратили обстрел, и вдруг, стало совсем тихо и пустынно.

Возвратившийся Валенда злорадно объявил:

— Смылся ваш Коршуков. Зря ожидаете.

— Как смылся? — не понял Галай.

— Коров, видите ли, в тыл погнал.

Эту новость каждый воспринял по-своему. Прусова хрипло выругалась и, вероятно, от стыда закрыла лицо ладонями. Тышкевич недоверчиво посмотрел на Валенду: не напутал ли он чего? Один Галай, казалось, не удивлялся. Он даже улыбнулся.

— Смеешься,— возмутился Валенда.— А воевать с кем будешь, если все так же, как Коршуков, начнут убегать?

— А я и не держу,— спокойно ответил Галай.— Можешь хоть сейчас уходить...

Валенда, смутившись, подумал: "Знаю я тебя... Только заикнись, что не хочешь во вражеском тылу оставаться, ты не так запоешь..."

— Тебя не то беспокоит,— продолжал Галай,— что вчетвером остались, а то, что не ты коров погнал.

— Коршуков — сволочь, дезертир,— начала Прусова.— Таких мало из партии гнать — расстреливать надо...

Галай взглянул, на Прусову с нескрываемым сожалением, потом посуровел:

— Сперва надо разобраться, а потом стрелять. Вот что, товарищи, митинговать нет времени... И еще, давайте сразу договоримся: не завидовать тем, кто хочет войну в тиши пересидеть, Для коммуниста — это смерть. И поверьте мне, никого из вас я не стану упрашивать оставаться в тылу, У нас хватит честных.

"Правильно, ничего не скажешь,— подумал Тышкевич,— в партийное подполье силой не тянут. Это же не профсоюзный субботник. Тут совесть надо иметь".

Галай встал, прошелся по поляне. На западе в багровой дымке садилось солнце, его яркие лучи, словно пики, пронизывали черную тучу дыма. Где-то вдалеке грохотали танки, чьи — не угадать. Галай прислушался к их рокоту и обратился к Тышкевичу:

— Хочу сказать тебе несколько слов.— Они отошли в сторону.— Коршуков далеко со своими коровами не уйдет. Видишь, как немец прет, Вернется он в Тишковку, попомни мое слово. Ты к нему сходи. Пусть попробует — устроиться к немцам на работу.

— Думаешь, это так просто?

— Нам с тобой не просто, Валенде тоже. Ну, а Прусова... ты же знаешь ее. Коршуков — тот сможет. Хитрый и умный.

— Защищаешь ты его.

— Признаться, люблю таких. Но не в этом дело. Нам свой человек, работающий у немцев, понадобится.

— Любить — твое дело, а доверять наше общее.

— Сомневаешься? А вот я не сомневаюсь. И тебе, и Валенде, и Коршукову верю... Значит, ты у этого Ланкевича остановишься? А ты его хорошо знаешь?

— Мой ученик. Если плохо воспитал, значит, я сам виноват.

— Вот это по-партийному. Прусова пусть пока у матери поживет.

Тышкевич растерялся.

— А может, ей где-либо в другом месте поселиться? Боюсь я за Веру...

— Нет, дома лучше, Я было нашел ей пристанище. И что ты думаешь, в первый же день с хозяином поцапалась, на улице митинговать начала. Ко-онспиратор!.. В Жижене ее знают, привыкли к ее крикам. Да и люди там хорошие. Пока я базу на Лисьих Ямах создам, вы тут среди людей будете, Задача ясная — надо создавать подполье. Так что ищите людей, оружие собирайте. А я вскоре за вами приду,

— Может, самому не следует ходить? Тебя тут знают.

— А что, у меня на лбу написано, что я Галай?.. Если знают, легче работать... Ну, пошли, а то, смотри, как Прусова на нас косо смотрит...

Они подошли к Валенде и Прусовой. Галай поправил ремень на гимнастерке.

— Вот вам, товарищи, мой заместитель на всякий случай,— сказал он и положил руку на плечо Ивана Анисимовича.— А теперь давайте разойдемся.

Он протянул Тышкевичу руку:

— До скорой встречи, Иван Анисимович.

Из-за Рассек, обходя деревню, по полю двигались три танка. Они с ходу перебрались на эту сторону небольшой речки, подмяли под себя прибрежные кусты и уже шли по лугу прямо сюда, на них. Огромные хоботы пушек, казалось, ловили на прицел четырех человек, которые растерянно стояли на пригорке. Валенда присел и зло приказал остальным:

— Ложитесь!.. Может, немцы.

Прусова пренебрежительно скривила губы.

— Наши "КВ". Разве не видишь?

Под горой танки остановились. Башня одного из них открылась, показался танкист. Он снял шлем, пригладил волосы. Взгляд его остановился на людях, стоящих на пригорке. Он помахал им рукой.

— Пошли, товарищи,— сказал Галай.— Может, дорогу хотят спросить.

— А стоит ли рисковать? — осторожно спросил Валенда, до его не послушались.

Когда они сошли вниз, танкисты уже стояли на земле, рассматривая карту.

— Кто такие? — спросил тот, что первым вышел из танка, молодой капитан.

— Отступаем,— за всех ответил Галай.— А вы из города?

— Собираемся вот здесь немцев встретить,— ответил капитан.— А вы давайте подальше отсюда. Немец скоро и здесь будет. Не медлите, пока есть надежда выбраться.

С заднего танка кто-то окликнул капитана.

— Баталов, давай на самую гору взберемся.

"Знаменитая фамилия",— подумал Тышкевич.

2

В первые минуты, когда Михась Ланкевич узнал, что началась война, и потом, когда он слушал выступающих на митинге у колхозной канцелярии, и еще позже, когда стоял под окном клуба, слушая марши по радио и выступления знаменитых людей, душу его переполняли противоречивые чувства. Казалось, наступило время, которого он давно ожидал, начинаются дела, к которым стремился он все эти, на его взгляд, серые, однообразные для него годы. И почему-то было страшно, хотя уверенность в скором завершении войны не покидала его ни на минуту.

Он прислушивался к тревожным разговорам людей, присматривался к посуровевшим мужчинам и заплаканным женщинам и радовался, что лишь он один не воспринимает войну как какое-то горе. "Враг никогда не сдается. Его уничтожают в бою,— думал он.— И тем лучше, что это началось теперь. Это будет наш последний и решающий бой. И я в этом бою буду не последним..."

Ночью он долго не мог уснуть. Было неловко лежать на мягкой постели, которая пахла травой — в субботу мать набила матрас аиром, — когда где-то далеко-далеко отсюда гремят бои и, возможно, такие же, как и он, парни несут освобождение людям от фашизма. Ему хотелось быть там, чтобы, не приведи бог, не пропустить "знаменательно-исторические события". Иногда ему казалось, что война уже закончилась,— так тихо было вокруг, и тогда он садился на кровати, долго прислушивался к тишине и думал о несправедливой к нему судьбе. Младший брат (выпускник медтехникума) уже побывал в Западной Белоруссии, видел Бессарабию и теперь, наверное, освобождает Румынию от фашистов, а он нигде еще не был и никогда еще не видел настоящего боя.

Назавтра Михась собирался побывать в городе, но утром прибежал председатель и велел ему идти к конторе. Михась не очень охотно согласился, но все же пошел.

У здания конторы на широкой площади — толпа. Вдали, на колхозном дворе, парни запрягали лошадей. И тут и там стоял разноголосый шум. Михась пробрался в контору, увидел председателя, как всегда, говорливого и подвижного, и еще двух незнакомцев, молчаливых и озабоченных, в суконных гимнастерках.

— Ага, Ланкевич,— заметил его председатель.— Хорошо, что пришел. Бери харчей на неделю и отправляйся на объект. Ставлю тебя старшим. Ясно?

Незнакомцы придирчиво смотрели на Михася, словно оценивая, чего он стоит.

— Мне в город надо,— не очень решительно проговорил он.— Я в армию хочу...

Председатель растерянно оглянулся, словно ища поддержки. Тогда высокий, грузный человек строго проговорил:

— Теперь война — ясно? Будете там, где вам прикажут. Вам доверяют строить военный объект. Строгость, с которой говорил незнакомец, и таинственные слова "военный объект" сразу сделали Михася сговорчивым.

Часа через два он выехал в сторону Тишковки с длинным и шумным обозом. Гулко и весело скрипели колеса, изредка слышался чей-то сдержанный смех.

На чабрецовых полянках припекало солнце, стаи оводов кружились над лошадьми, и они, разомлевшие от жары, потные и уставшие, лениво переходили на мелкую рысцу: все чаще и чаще приходилось взмахивать кнутом.

За Тишковкой дорога шла пологим берегом озера. Тут, ворвавшись откуда-то с севера, меж двух боров, потягивал слабый, но порывистый ветер. По озеру пробегали редкие мелкие волны и, налетев на прибрежный песок, глухо шуршали. Михась не удержался, разрешил напоить лошадей и выкупаться.

У берега, на песчаной отмели, вода была теплая, как парное молоко, дальше, на глубине, она становилась все более холодной,— вероятно, из земли били родники.

Купались долго, забыв обо всем, что происходит на свете. Потом снова ехали то полем, то лесом. Деревни были где-то в стороне.

За шоссе, на высоком берегу неглубокой речки, в лесу за рекой и еще дальше, в маленькой деревушке с тенистым, очевидно, барским садом, было полно подвод и людей. Михась долго ходил, пока разыскал начальство. Смуглый, худощавый человек, на ходу выслушав Михася, приказал стать табором на двух хуторах, что виднелись за болотом.

Там уже разместилось два колхоза, и какой-то усатый, горбоносый человек чертил палкой на тропинке план, рассказывал, что должны делать люди. Его слушали внимательно, молча.

На следующее утро прошел слух, что решено строить аэродром. Слух этот никто не опроверг, и люди оживились. До завтрака было засыпано болотце, срезан и сровнен с землею холм, а черный замшелый камень, что высился над полем, глубоко опущен под землю.

Михасю нравилась дружная работа людей, собственная расторопность и умение быстро и точно выполнять распоряжения невидимых таинственных руководителей стройки. Но больше всего ему нравилась — и в этом он почему-то стеснялся признаться — разрушительная сила, действующая на огромном пространстве. Он восторженно и с каким-то наслаждением уничтожал пшеничное поле, рубил молодые березки по краям узкой дороги, с радостью наблюдал, как на хуторе ломают постройки. Сначала он думал, что это чувство — разрушать, уничтожать — появилось только у него, и он даже пытался заглушить его, а потом увидел, что и другие с таким же остервенением разворачивают хаты, крошат, ломают двери, окна и насмешливо наблюдают, как старушка — хозяйка хутора — старается уберечь от разгрома почерневшие от огня горшки.

"В конце концов, война и красива этой безжалостной разрушительной силой,— думал Михась, лежа ночью на телеге.— Разрушить до основания весь мир, чтобы построить затем новый. К черту, к дьяволу бабушкины горшочки! Есть нечто более важное, нежели они... Борьба!.. Жизнь — это борьба! Разрушение во имя созидания..."

Ночью за речкой в лозах пели соловьи,

Ночью гудели самолеты.

Ночью привели шпиона.

Михась услышал, как заговорили люди, как кто-то, с удовольствием крякнув, ударил человека и тот, вскрикнув, глухо упал на землю.

Когда Михась подошел, человек поднялся с земли. Светало, на востоке ярко разгоралось небо, а тут, над головой, еще поблескивали редкие звезды. Человек поднялся и стоял, широко раскорячив ноги. В глазах его отражался страх.

— Кто такой? — спросил Михась.

— Шпион, говорят,— ответил ему пожилой сутулый человек,— а может, и не шпион.

— Шпион!.. А кто же еще! Это мы первые увидели,— вынырнул из толпы худощавый парень и, боясь, чтоб его не перебили, торопливо, глотая слова, начал рассказывать : — Он еще вечером появился. Все ходил, приглядывался. "Зачем, говорит, посевы уничтожают. Поля не хватает, что ли! — говорит. Все равно самолеты тут не сядут". Кто же так скажет? Ясно, шпион!

Человек вытер рукавом кровь с лица, оглянулся. Коренастый, с толстой шеей мужчина медленно отвел руку и с размаху ударил шпиона. Тот ахнул и торчком полетел на толпу. Люди отступили, и он упал на землю.

— У Забудьки кулак будь здоров!.. — сказал кто-то стоящий рядом с Михасем. — Быка с ног собьет.

— Пусть бы свои кулаки на фронте показал...

— Да его же в армию не возьмут. Судимый он, этот Забудька. Продавца из магазцца, еврея, избил...

— Видать, хорош гусь...

Откуда-то бежали люди. В круг пробрался тот усатый, что руководил работами. Он остановился, долго присматривался к лежащему вниз лицом человеку, Виднелась только его худая спина и поджатые ноги.

— Кто поймал? — спросил усатый.

Хилый паренек снова вынырнул из толпы.

— Я поймал.

— Ну и дурень. Это же свой. Наш. Техник.

Михась услышал, как Забудька с сожалением проговорил:

— А, черт, не успел еще раз ударить... Он бы меня весь свой век помнил.

Михась лежал на телеге и снова смотрел в небо, но уже что-то изменилось в его душе, и другое настроение постепенно овладевало им...

Через неделю строительство прекратили. Часть людей отпустили домой. Но Михась и еще несколько деревенских парней остались.

Вечером на поле привезли доски и бревна. Снова появился усатый — инженер, как его называли,— и люди по его приказу начали строить макеты самолетов.

Делали макеты неохотно, хотя усатый и подгонял. К утру на поле выстроились неуклюжие, еловые уроды, которые даже издалека не очень были похожи на самолеты. Усатый, однако, уверял, что с воздуха макеты иначе выглядят и немцы, надо ожидать, прилетят бомбить аэродром.

И действительно, после завтрака над полем высоко в небе загудел самолет. Все разбежались. Михась спрятался под куст, над самым берегом речки. Хотелось посмотреть, как немцы будут бросать бомбы.

Самолет делал круги в прозрачном синем небе. Потом неожиданно вынырнул из-за леса и низко пошел над полем. Это был небольшой, с застекленной кабиной разведчик. Михась увидел летчика, который пристально смотрел вниз.

На третьем круге немецкий разведчик пролетел так низко, что Михася обдало ветром. И ему показалось, что летчик смеялся.

Стало больно и обидно. И все, что делали в эти дни, показалось ненужной забавой.

Домой Михась вернулся с тяжелым сердцем и твердым намерением пойти добровольцем в армию. Но назавтра его послали рыть окопы на западной окраине города. Оттуда он на несколько минут забежал домой, перед тем как началось отступление.

События развивались стремительно и совсем не так, как ожидал Михась.

3

Ночью, когда утомленные переходом красноармейцы заснули, из штаба примчался вестовой. Часовой, молодой, еще не обстрелянный боец, зябко вздрагивая, остановил его на опушке леса. Вестовой нетерпеливо осадил коня,

Лазарет где? — коротко спросил он.

— А черт тут разберет. Где-то в лесу. А может, там, на ферме.

Часовому хотелось поговорить, выведать, какие в штабе новости, но вестовой повернул коня и галопом погнал к ферме. В тишине звонко цокали подковы о сухую нагретую землю.

Лазарет действительно расположился на ферме. Большие санитарные фуры стояли в строгом порядке. Лошади не были выпряжены. На фурах лежали раненые. Их было много.

— Лейтенанта Герасименю знаешь? — спросил вестовой ездового, расхаживающего у обоза.

— Они вон там. Все начальство...— махнул тот рукой куда-то во тьму.

Вестовой медленно объехал обоз. В небольшой хатенке, над самым рвом, светилось узенькое оконце. Рядом с хатенкой стояла санитарная машина с незаглушенным мотором.

Привязав коня, вестовой вошел в хату. Сладкий запах эфира и крови ударил в нос. Вестовой, стараясь не дышать, искал глазами старшего по званию.

Все были в халатах и марлевых повязках на лицах. Кто старший — не разобрать. Люди, занятые операцией, не заметили вестового. Он кашлянул, совсем так, как кашлял бы где-нибудь в деревне, чтобы обратить на себя внимание. Полноватый, в очках человек, не отрываясь от работы, раздраженно спросил:

— Вам что?

— Товарищ военврач, разрешите обратиться: вестовой штаба...

— Я занят, не видите? Подождите.

— Товарищ военврач, это очень срочно.

— Я сказал, подождите. Даже если немцы в двух шагах, я не могу прекратить операцию.

На лице у хирурга капли пота. Одна из сестер марлевым тампоном вытерла ему лицо.

"Спокойно режет",— подумал вестовой и вышел.

Во дворе рокотал мотор автомобиля. Гулкое эхо отражалось где-то в пустых хлевах и возвращалось обратно. Казалось, работает не один, а пять... десять моторов.

Вестовой присел на завалинку, закурил. Скоро ли окончится операция? Задерживаться ему запрещено. Возвращаться без Герасимени — тоже. Зачем она понадобилась? Ночью... "Это неспроста. Может, жена начальника штаба? Черта с два жена".

Он плюнул в черноту ночи, растоптал сапогом окурок. Думал этой ночью выспаться. Дудки!.. Хоть бы за делом посылали... Обидно!

Яркая полоса света вырвалась из открытых дверей. Потом на молочно-белом фоне появилась тень. Вестовой вскочил. Хирург медленно снимал с лица марлевую маску.

— Где вы тут, вестовой.. Я вас не вижу.

Хирург протер очки, надел на нос.

— Я здесь, товарищ военврач...

— Давайте пакет.

— Товарищ военврач, приказано доставить в штаб лейтенанта медицинской службы Герасименю.

Хирург совсем не по-военному удивился:

— Батенька, у меня же сегодня еще одна операция. Как там не понимают этого?

— Приказано доставить немедленно...

— Люда,— позвал врач, полуобернувшись на пороге,— тебя в штаб вызывают...

Закрыв дверь, он прошелся перед хаткой. Потянулся так, что даже халат затрещал по швам.

— Погода, молодой человек,— загляденье. Теперь бы в Крыму под тентом лежать...

Из хаты вышла девушка. Пышные волосы, пронизанные светом, падающим из оконца, казались белыми.

— Лейтенант медицинской службы Герасименя,— звонко отрапортовала она.

— Пойдете со мной,— сказал вестовой и вдруг смутился: он же верхом на лошади, а она как? В штабе ничего не сказали. На всякий случай он решил вести лошадь на поводу.

— Далеко это?

— Километра полтора.

— Безобразие, — проговорил хирург.— Долго, Люда, не задерживайтесь.

Вестовой усмехнулся: чудак, будто и не на войне. Не задерживайтесь!.. Ну и чудак!

...Штаб размещался в деревне, утонувшей в садах. С огородов на узкую улицу долетал влажный запах ботвы и маков. Людмила впервые за все эти дни почувствовала не запах эфира, а цветов — и дышала полной грудью. "Как хорошо пахнет мак,— подумала она и вспомнила свой дом, огородик, обнесенный изгородью, и цветник под окном.— Вероятна, и у нас цветут маки и резеда на грядках".

— Направо, товарищ лейтенант, — сказал вестовой, сворачивая в узкий темный закоулок. Шагов через сорок он сказал: — Приехали.

Мимо часового они прошли в сени, оттуда в хату.

Тут ярко горела лампа. Окна плотно занавешены, и потому в комнате душно и дымно. За столом, положив голову на руки, спал человек. Он проснулся сразу, как только вошли Людмила с вестовым.

Герасименя заметила, что вестовой смутился. Он, наверное, увидел здесь не того, кто посылал его за ней, хотел доложить по форме, что приказание выполнил, но что-то ему помешало.

— Можете идти,— сказал полковник.— А вы, лейтенант, останьтесь.

Людмила ничего не поняла. Вестовой, козырнув и громко стукнув каблуками, вышел. Герасименя все еще стояла на пороге.

— Проходите, садитесь... Я вот было задремал...

Полковник напоминал Людмиле их преподавателя по детским болезням, вечно измотанного семейными неполадками человека. Казалось, он вот-вот достанет из кармана платочек, зажмет им крупный мясистый нос и только потом скажет: "Дети, дорогие мои, приносят родителям очень много хлопот и тревог, особенно в годы младенчества, когда на них обрушиваются самые разные болезни возраста. К сожалению, дети не помнят этого, когда становятся взрослыми".

Под потолком гудели сонные мухи, навевая тоску, У Людмилы стали слипаться веки. После лазаретной толчеи и нетерпеливого возбуждения операционной здесь было слишком тихо. Это расслабляло.

— Вы писали рапорт,— начал полковник,— о переводе вас в боевые порядки войск. Вам разве не нравится медицина?

"Ага, вот почему вызвали",— подумала Людмила, сразу вспомнив десятидневной давности случай, когда она высказала желание быть на передовой. Тогда на нее накричали, приказав служить Родине там, где она служит. О рапорте она уже забыла. И вот снова...

— Медицина мне нравится, но я считала, что смогу принести больше пользы на передовой, Я — снайпер и радистка. Кроме этого, я кончила аэроклуб. Наконец, я хорошо знаю немецкий язык и могла бы служить в разведке. А медиков и без меня хватает.

Полковник ее не перебивал, и она смущенно замолчала, ожидая, что он ей скажет. Бели начнет читать нотацию и делать выговор, то для этого не стоило вызывать сюда посреди ночи.

— На передовой, лейтенант, не в лазарете, Там тяжело, вы вон какая хрупкая.

Людмила действительно выглядела еще совсем подростком. Высокая, стройная, из-под пилотки выбиваются светлые волосы, лицо красивое, даже слишком красивое в этой суровой обстановке.

— Товарищ полковник, это мне известно... Я только что из операционной, и меня там ждут.

— Вы серьезно хотели бы воевать на передовой?

— Я тогда не шутила. Но мне приказали быть в лазарете, и я подчинилась.

— Так, понятно, — полковник прошелся по хате. — А если вам предложат нечто иное, еще более трудное, вы согласитесь?

— Безусловно...

Полковник остановился перед Людмилой.

— Вам придется остаться в тылу врага. Без глубокой разведки армия побеждать не может. Поживите в своих Высочанах, потом поступите на работу к немцам. Ну, а конкретно с вами будут говорить... Вы что — против?..

— Просто все очень неожиданно. Я даже не попрощалась со своими.

— И очень хорошо. Мы должны вас подготовить к работе как следует.

— Благодари? вас, товарищ полковник. Я постараюсь...

В ту ночь Людмила долго не могла уснуть. На чердаке, где ее поместили, все еще было душно. Пахло смолой от новой крыши из сосновой дранки. Где-то под стрехою в гнездах сонно чирикали воробьи, а с улицы долетал гомон, цоканье подков и натужный скрип колес.

Все произошло нежданно-негаданно и не совсем так, как когда-то думалось. Там, у полковника, она сказала, что постарается, и, значит, согласилась стать разведчицей. Но мечтала она о другом. Об открытых боях на тачанке, о самолетах-истребителях, о рейдах по тылам врага — обо всем том, что видела в кино, читала в книгах и газетах. Ее смутили слова полковника: "Потом поступите на работу к немцам". Как же это так, пойти на работу к врагу? В книгах о таком не писали. Там все было наоборот: враги подло использовали нашу притупленную бдительность, устраивались на, работу и шпионили, Так это же враги!.. А мы советские люди.

Людмила старалась найти пример из книг или из кинофильмов, который помог бы ей оправдать свое поступление к немцам на работу. Однако напряженная память подсовывала иных героев, иные поступки, смелые, независимые, которые никак не подходили к ее будущей работе. Ей придется лгать, притворяться, скрывать свои сокровенные мысли, изменять себе, своим чувствам, всему святому, чем она гордилась, во что верила, чем жила.

Будущее казалось ей таким непроглядным, как и эта тьма на чердаке, Людмила испугалась и подумала: "Завтра откажусь. Пусть посылают в обычную разведку, только не к немцам на работу".

Решение было твердое, и Людмила постаралась уснуть. Кажется, она задремала, потому что очнулась от чьего-то голоса и услышала лишь конец фразы: — ...ну его, а мы рисковали.

Кто-то другой зло и раздраженно проговорил:

— Сволочь... Гитлеровский выкормыш. Попал бы он в мои руки, сказал бы...

— Э-эх, чудак. Что он скажет, если так воспитан. Говорит, рад умереть за фюрера, а ты...

— Кто разрешил курить? — оборвал их разговор чей-то начальнический голос.

— Мы ведь курим в кулак.

— Все равно нельзя. Демаскируете...

Там, внизу, сразу стало тихо. Людмила, лежа на спине, смотрела в черноту, густую и вязкую, как патока.

"Нет, отказаться уже нельзя,— подумала она.— Дала согласие, а теперь назад. Стыдно. Да и чего я испугалась? Это ведь все равно что в подполье работать. А на работу к ним можно и не идти".

4

Отто Витинг ехал в открытой машине, которую вел белобрысый коренастый шофер. Дорога чуть курилась, за машиной стлался легкий беловатый шлейф пыли, который относило на зеленые поля.

Витинг сидел на заднем сиденье, поглядывая, как на ветровом стекле, перед лицом шофера, раскачивается, подскакивает на резиновой ниточке Санта-Клаус — потешный краснолицый гномик. Санта-Клаус приносит счастье — так говорят люди, и Витинг радовался этой примете. Его увлекала и быстрая езда, и прозрачные, пронизанные солнцем дали, и что-то еще, что должно было встретить его в конце этого путешествия.

Война с Россией, которую тайно ожидали, о которой говорили в штабах, на некоторое время ошеломила его. Так бывает, когда прыгнешь в холодную воду.

Нет, он, Витинг, как и положено солдату и члену национал-социалистской партии, ни минуты не сомневался, что война принесет победу — фюрер все рассчитал. И все же страшила эта загадочная, огромная, как океан, красная Россия.

Теперь, когда германские войска победно идут по вражеской земле, Витинг хотел бы забыть о своих первых чувствах. И все же лучше, что он не там, где грохочут пушки.

Понятно, он, Витинг, с радостью отдал бы свою жизнь во имя великой Германии, но не одни только солдаты решают судьбу войн: он гордился и радовался, что ему доверили миссию, которая всегда увлекала его, — обживать завоеванные земли,

Небольшой городок, пустынный и чистый, словно его специально убрали в честь приезда Отто Витинга, купался в солнечных лучах. Редкие прохожие с любопытством смотрели на шикарную штабную машину, и это наполняло Витинга гордостью и за себя и ва свой фатерлянд.

Перед штабом машина остановилась. Шофер открыл дверцу, и сразу же появился дежурный.

— Вас ждут,— сказал он.— Второй этаж, по коридору направо, пятая дверь. Генерал Зимеринг.

Отто Витинг поблагодарил. Сохраняя военную выправку, он пошел по дорожке, посыпанной свежим желтым песком. Перед крыльцом на миг остановился, снял фуражку, тщательно вытер платком широкий лоб, шею и только потом нырнул в мрачноватый вестибюль.

Генерал Зимеринг встретил его радушно, стоя посреди длинной комнаты с наглухо закрытыми окнами. Витинг поздоровался, как и положено, по субординации. Дружба дружбой, а дисциплина прежде всего! Зимеринг, кажется, оценил это. Ради приличия спросил о фрау Витинг. (Слава богу, все хорошо, хотя, понятно, беспокоится.) Потом, неслышно ступая длинными ногами в сапогах на высоких каблуках, подошел к столу, жестом предложил Витингу сесть.

Оба сели, глядя друг на друга с тем интересом, который испытывают после разлуки.

Оба находили друг в друге заметные перемены. Витинг потолстел, раздался и теперь казался более грузным. Зимеринг был подтянут, строг, хотя в уголках рта блуждала улыбка.

— Мне очень приятно, Отто, что придется работать вместе,— начал генерал, все еще дружелюбно улыбаясь.

Витинг склонил голову. Ему тоже приятно. Он знал, о чем идет речь, хотя не представлял, какую должность нашли для него в штабе.

Зимеринг встал, отдернул белую занавеску, под которой на стене висела карта.

— Подойди, Отто.— А когда Витинг подошел, продолжал: — Вот этот район будет захвачен через два-три дня. По плану, представленному фюреру рейхслейтером Розенбергом, район будет входить в рейхскомиссариат, который будет ведать землями примерно в границах нынешней Белоруссии. Мы выделяем эти земли в особый округ — он будет иметь первостепенное значение для нашей армии и Германской империи. Ты, Отто, назначен главным комиссаром Поддвинского округа. Поздравляю тебя, дорогой, с почетной должностью. Округ богат, а город, в котором тебе придется жить, довольно приличен, насколько вообще могут быть приличными полуазиатские города. В конце концов многое зависит от тебя. Нет, нет, никакого строительства, улучшения. Все останется, как было. Но порядок надо наводить немедленно.

Отто Витинг поблагодарил.

Должность и размеры территории, поступавшей в его полное и нераздельное распоряжение, вызывали восторг. В рейхе о такой должности можно было мечтать лет в пятьдесят, а то и позже. Это, безусловно, так: войны — попутный ветер карьеры, его карьеры. Санта-Клаус принес счастье...

— В отеле тебе оставлено место. Вечером прошу ко мне. Вспомним, Отто, былое. А теперь иди вниз. Там тебя познакомят с инструкциями и справочниками по твоему округу. Через три дня ты должен быть при штабе своей армии.

Витинг вышел в бодром настроении. Оно не покидало его все дни в этом чистеньком городке и потом, когда Витинг находился при штабе армии, официально руководя хозяйственной командой.

5

На опушке, где широкая, хорошо наезженная дорога разбегалась в трех направлениях, беженцев останавливал рыжий худощавый капитан в новенькой форме. Насмешливо поглядывая на растерянных людей, он неохотно отвечал на все их вопросы.

— Возвращайтесь обратно... Я тут ни при чем.

Толпа испуганно шарахнулась назад, растеклась па полю, сплошь заросшему кустами. Михась Ланкевич пытался спорить, доказывая, что приказ неразумный. Люди не хотят оставаться в оккупации. Чего же их заставляют идти в город, который вот-вот будет захвачен фашистами?

Капитан озирался по сторонам, потом, неожиданно для Михася, стал вынимать из кобуры пистолет. Молодая светловолосая женщина, схватив Михася за рукав, потащила его за собой. Испуганный и растерянный Михась, не сопротивляясь, пошел следом за ней.

Остановились они в неглубоком рву, у родника. Женщина, став на колени, напилась, потом, зачерпнув пригоршнями воды, обрызгала лицо.

— Холодная какая, аж зубы ломит...— сказала она, развязывая платок.

Волосы у женщины были светлые и мягкие. Она пригладила их рукой и улыбнулась:

— Считай, что спасла тебя от смерти.

— Неужели немцы? — еще не веря своей догадке, спросил Михась.

— А то кто? Я сразу догадалась. Кобура чужая и не так, как у наших командиров, на боку, а спереди. Он тебя очень просто мог кокнуть.

Михась только теперь понял, какая ему угрожала опасность, и задрожал от страха.

— А ты напейся воды, она успокаивает,— предложила женщина.

Михась опустилея на колени. От холодной воды сразу свело челюсти и по всему телу прошла мелкая дрожь.

— А ты тоже беженка? — спросил он.

— Теперь все беженцы.

— Может, вместе пойдем?

— Я к родителям иду, они у меня старенькие. А ты попытайся через Альшевку и Глоданики на Демидовский шлях пробраться. Там еще, говорят, можно проскочить.

Она снова повязала платок и сразу постарела. Михась даже удивился, как быстро эта женщина меняет свой облик. Только что казалась девушкой, а вот уже солидная женщина.

— Пошли бы вместе...— несмело попросил он.— Вдвоем все же веселей. Да и не так страшно.

Девушка отказалась. Михась обиделся: все равно как на тонущем корабле — спасайся, кто может.

Девушка, видимо, почувствовала это.

— Тебя как зовут? — спросила она ласково.

— Михась Ланкевич.

— Ты откуда?

— Из Ковалей. Километрах в десяти от города по Баварскому шляху.

— Наверно, студент?

— Год учительствовал. Окончил два курса техникума. Готовили в западные области. Но остался тут в семилетке... Язык преподавал.

— Комсомолец?

— Был секретарем школьной организации.

— Активист.

Михась не понял — одобрила ли она то, что он был активистом, или осудила.

— А вы не боитесь немцев? — осторожно спросил он, не ответив на ее вопрос.

— Врачи всегда найдут работу. Тебе будет тяжелей. Ну, если я получу хорошее место, помогу устроиться. Прощай...

— А хоть скажите, как вас зовут...

— Людмила Герасименя.

Она медленно зашагала по тропинке. Михась растерянно смотрел ей вслед. Когда она исчезла за крутым поворотом неглубокого оврага, Михась спохватился. Зачем сказал, кто он? Выпытала все и скрылась. Может, одного поля ягода с тем рыжим капитаном?

Все вокруг казалось тесным и неуютным. Забиться бы куда-нибудь, переждать эту напасть. Разве теперь разберешься, где свой, где чужой? Какая-то неуверенность царит повсюду, и никто не скажет, что должен делать он, Михась Ланкевич.

Вспомнились маневры, которые проводились нынешней весной. Михась был дежурным по штабу местной обороны. Тогда война казалась довольно приятной игрой, немного суетливой, но заманчивой, как интересная книга. И вот все изменилось, опрокинулось. Надо решать самому, как жить и что делать.

В овраге тем временем собралось много народу. Люди беспокойно вглядывались в небо, вполголоса переговаривались. Чувствовалось страшное безразличие ко всему происходящему и чрезмерное внимание к своей жизни.

В небе загудели самолеты. Их завывание, надрывное и однообразное, угнетало душу.

В быстро редевшей толпе Михась заметил низкорослого, неуклюжего человека и очень обрадовался. Сухаревский Василий Васильевич, военрук их техникума!..

Сухаревский забился под косматые, короткоствольные елки, порыжелые ветки которых почти касались земли. Михась полез следом за ним.

— Что, места больше нигде нет? — Сухаревский уперся сильными руками в грудь Михася.

— Это я, Василий Васильевич... Я, Ланкевич.

Сухаревский подвинулся. Михась сел рядом с ним. Сразу стало спокойней на душе. Свой человек и к тому еще военный... С таким не пропадешь...

— Откуда же ты взялся? — Сухаревский, кажется, был недоволен.

— Отступал, как и все, да вот на десант напоролся. Вероятно, и вы тоже? Там какой-то рыжий капитан командовал.

Сухаревский молчал. Где-то неподалеку рвались бомбы. От назойливого гудения самолетов, казалось, дрожит земля.

— Василий Васильевич,— начал Михась,— тут одна девушка говорила, что на Демидовский тракт еще можно проскочить через Глоданики.

— Почему же ты не пошел с ней?

— Она к родителям идет.

— Вот видишь, к родителям. А мне через Глоданики... Чудак ты, меньше слушать надо.

Тут, в чаще, было душно. Сухие иглы осыпались с еловых лапок, попадали за воротник, щекотали шею. Михасю надоело сидеть. Как только перестали бомбить, он вылез из убежища.

В овраге, как и раньше, было ослепительно светло. Как и раньше, над клевером звенели пчелы и, кажется, в воздухе пахло свежим медом. Под горкой на самом солнцепеке разросся чабёр; казалось, что склон горы кто-то засыпал сиренью. "Чабёр цветет,— подумал Михась,— и вечно будет цвести. Даже когда нас не будет".

Теперь, когда не было слышно разрывов, казалось, что на свете нет войны, нет отступления, что все это — страшный сон.

Оба стояли и смотрели в чистое синее небо, на котором не было ни тучки, ни облачка.

Яркое солнце слепило глаза, перед ними мелькали желтые круги.

По узкой тропинке поднялись вверх. Остановились на пригорке.

Места были незнакомые, но пейзаж тот же, что и в родных Ковалях, где прошло Михасево детство. Отсюда местность поднималась на восток цепью зеленоватых, поросших молодым ельником холмов. На запад — такие же холмы, но они видны как бы сверху. Между ними болотца, ручьи, луга, синие гривы леса. Отсюда местность понижается до самого города. Отсюда, как с птичьего полета, видно все родное Поддвинье.

Михась смотрел на эту чарующую красоту, забыв о войне и всех ужасах, происходящих на свете.

— Куда же мы пойдем? — спросил Сухаревский.— Видимо, каждый своей дорогой.

Михасю стало обидно: вот уже второй человек не хочет идти вместе с ним. Идти одному страшно. Нарвешься где-нибудь на десант, пристрелят, и никто никогда не узнает об этом. Сказал, не скрывая разочарования:

— Мне, наверно, лучше домой повернуть. Уж все равно...

— А ты откуда будешь?

— Из Ковалей я.

Сухаревский обрадовался:

— Да ведь это нам по пути...

Тут и Михась не мог утаить своей радости.

Теперь они не придерживались дороги. Шли напрямик полями, почти не разговаривая, и потому время тянулось очень медленно. Хотелось где-нибудь прилечь, отдохнуть. Болели ноги и ломило плечи.

Вскоре им встретились немцы. Эти уже не маскировались под советских солдат.

— Цурюк! — закричал на них рослый белокурый немец. А другой спросил по-русски:

— Уж не догоняете ли вы своего вождя и учителя? Его и след в Москве простыл. Так что, во избежание осложнений, советую вам идти домой.

На полынной меже, под навесом ржаных колосьев, они присели отдохнуть. Сухаревский, сняв с головы шапку, пригладил реденькие волосы,

— Тэ-эк, поиграли в отступление.

Михась, удивленно посмотрев на него, ничего не ответил. Нагнул колос, густо обвешенный желтоватой пыльцой тычинок, дунул, желтая пыльца запорошила пальцы.

— Цветет? — кивнул головой Сухаревский. — А мы отцвели, так получается... пустоцветом. Все "ура" кричали, в ладони, хлопали, а нас как хлопнули — очухаться не можем. Крышка! Я, Ланкевич, немного в этом деле кумекаю. Конная Буденного, как мы когда-то пели, теперь ноль без палочки. На танки, на самолеты ее не пошлешь. Мы коням хвосты гребешками расчесывали, а немцы танки делали, самолеты.

Михась пытался возразить — сам видел, как на третий день войны по шоссе шли могучие танки "КВ", аж земля дрожала от их стальной поступи, но что-то настораживало, заставляло молчать, а Сухаревский продолжал:

— Я, Ланкевич, слава богу, насмотрелся на наши порядки. Даже тошно. Тех, кто в военном деле разбирался, под корень уничтожили, а на их место дураков поставили. Смех и горе! Служил я у такого "спеца", что даже карту читать не умел. Зато очень хорошо разбирался, как надо ямки копать. Глубина шестьдесят сантиметров, в диаметре двадцать четыре. Почему двадцать четыре, сам не знал, а требовал. Бывало, полсантиметра не простит.

Сухаревский закурил самокрутку, захлебнулся дымом, долго кашлял, надрывая грудь. Михась, глядя на военрука, ждал, пока тот откашляется.

— Вчера с одним командиром разговаривал. Он уже в окружении побывал, едва вырвался. Рассказывал такое, что все нутро у меня перевернуло. Нас учили: пропусти танки — уничтожай пехоту в рукопашном бою. Суворовская тактика в двадцатом столетии! Стыд, позор! Так вот, тот командир мне рассказывал: лежат они в окопах, а танки на них прут. Подают команду: танки пропустить, пехоту отрезать и в штыковом бою уничтожить. Пропустили, Лежат. Ждут. А пехоты — нет. Час лежат, два... Посылают связного на КП, а там никого. Пришли под вечер в деревню, а им говорят: "Немцы уже верст за двадцать впереди". Вот тебе и штыковой бой! Горько, брат, а ничего не поделаешь.

Потом он поднялся на свои кривые ноги, долго стоял, глядя из-под ладони на широкие ржаные поля. Над ними дымилась редкая сизоватая пыльца. Дальше, за ржаным полем, расстилался луг, желтый от лютиков. Посреди луга поблескивала речка, узенькая, с извилистыми бережками. Меж кустов, по одному, по два пробирались красноармейцы со скатками шинелей на плечах и неизменными трехлинейными винтовками. Даже издалека было видно, что люди устали. Они медленно брели, с трудом волоча натруженные ноги по высокой траве.

Сухаревский тяжело вздохнул. Его потрескавшиеся пересохшие губы едва заметно шевелились: видимо, военрук разговаривал с самим собою. Михасю стало страшно. "Не с ума ли он сошел?" — подумал парень и, чтобы нарушить тягостное молчание, проговорил:

— Может, Василий Васильевич, все переменится... Было же такое, что французы Москву брали, а потом до самого Парижа бежали.

Сухаревский исподлобья презрительно взглянул на Михася.

— Так только профаны могут думать,— вскипел он. — Всюду профаны, молокососы, потому и отступаем. Кутузов армию сберег, а теперь ее целыми дивизиями немцам сдают, без смысла и разума уничтожают.

Он пошел по полю, широко расставляя кривые ноги. Михась брел следом, глядя на сгорбленную спину военрука. На ней между лопаток густо белела соль, а немного выше проступало черное пятно пота. Пот стекал по шее из-под глубоко надвинутой шапки, и когда-то белый подворотничок теперь лоснился на солнце, врезаясь в загорелую и такую же черную, как подворотничок, шею.

Михась жалел Сухаревского. Было больно смотреть на его маленькую сутулую фигурку. И себя жалко. Своей молодости, которая теперь никому не нужна.

И действительно, отцвели пустоцветом. А кто в этом виноват?.. Сухаревский не сказал, но Михась понял, на кого он намекал, и ему стало неловко. Впервые так открыто и плохо он подумал о том, кого любил, с чьим именем была связана вся жизнь.

Он пытался отогнать неприятные мысли. Вспомнил дом, мать, родную деревню. Как теперь там? Может, уже пришли немцы?.. И что он будет делать, когда вернется домой?

Вечером они разложили небольшой костер на берегу речки. На той стороне, в кустарнике, заливались соловьи, а в траве стрекотали, звенели кузнечики...

В костре потрескивал валежник, и сизый дым таял, поднимаясь в небо. Было тихо. Ни взрывов, ни выстрелов. Только далеко на западе багровело зарево — это горел город. Михасю казалось, что он даже чувствует запах дыма, и он сказал об этом Сухаревскому. Тот на мгновение встрепенулся, понюхал воздух.

— Русью пахнет,— загадочно проговорил он,— дикой первобытной Русью, как и тысячу лет назад.

Михасю не хотелось больше слушать докучливые жалобы военрука, и он пошел в лесок набрать сухих веток и хоть немного побыть в одиночестве. Понурый, нелюдимый Сухаревский только нагонял тоску. Он все чаще и чаще что-то шептал, и тогда его потрескавшиеся губы кривились, а почерневшее обветренное лицо болезненно передергивалось.

В лесу было душно. Густой сосновый запах держался тут стойко, и даже речная прохлада не имела сюда доступа. Михась побродил по сухому вересковому пригорку, собирая валежник, и вдруг почувствовал, как к нему подкрадывается страх и не хватает сил его преодолеть. Бросив валежник, он торопливо зашагал к речке.

Там у костра, сгорбившись, сидел Сухаревский, что-то бормотал себе под нос, не отрывая взгляда от яркого огня. Михасю хотелось услышать, что бормочет Сухаревский, понять, о чем думает этот человек, который так открыто и, кажется, искренне говорил то, о чем он даже боялся думать. Было трудно понять его бормотанье. Михась только видел, как шевелятся губы, как изгибаются брови, как изредка из-под них поблескивают глаза, отражая в себе пламя костра.

Трусливо озираясь, Сухаревский что-то вытащил из кармана.

— Денег сколько переплатил,— услышал Михась его голос и испугался. Видимо, военрук с ума сошел.

Стало страшно. Лучше бы с ним не встречался...

Сухаревский поднес руку к костру, держа что-то над огнем. Михасю было интересно посмотреть, что он будет делать. Он осторожно ступил несколько шагов, под ногами треснула веточка. Сухаревский круто обернулся, а то, что он держал в руке, упало в костер.

— Кто там? — крикнул он испуганно и зло.

— Это я, Василий Васильевич.

— Чего ты, как вор, крадешься?

Михась, осторожно ступая, подошел к костру. Между двумя смолистыми поленьями тлела книжечка. Синевато-зеленые странички догорали, и на каждой из них проступали большие и, как казалось Михасю, ярко-красные буквы: "ВКП(б)".

Михась растерянно посмотрел на своего бывшего военрука. Увидев на миг его серые маленькие глаза, испуганные и какие-то виноватые, подумал: "Почему же он не зарыл, а сжег билет? Зарыть ведь проще".

— Садись, Ланкевич, поужинаем,— проговорил он тем же глухим, надтреснутым голосом, который Ланкевич часто слышал на тактических занятиях в техникуме.

Михась сел, стараясь Не смотреть на Сухаревского. Почему-то было стыдно и неловко. Военрук взял сразу два яйца, стукнул одно о другое, потом тонкими ловкими пальцами очистил их, но есть не стал, а положил в шапку.

— Кто твои родители, Ланкевич? — неожиданно спросил Сухаревский.

— Крестьяне. Колхозники, понятно,— растерялся Михась.

— Это я знаю,— нетерпеливо произнес тот.— Из бедных или из богатых? В анкетах правды не писали.

— У отца было пять десятин. Середняком считали.

— Был он репрессирован?

Михась помолчал, вспомнив те долгих семь недель тягостного ожидания отца из тюрьмы, и честно признался:

— В тридцать первом арестовывали...

— Та-ак... — Сухаревский взглянул исподлобья. — Он что, агитацией занимался или вредил?

Михась обиделся:

— Да что вы, Василий Васильевич! Наклепал один проходимец.

— Мне-то безразлично. Но тем, кого репрессировали, теперь лафа. Немцы таких не потревожат. А вот мне хуже. Ты, Ланкевич, жизни не понимаешь. Тебе все просто. А я многое на свете повидал и многое под старость понял. Светлыми идеалами вот таких, как ты, мальчиков пичкают, чтобы они себя не жалели и чтобы в любую минуту готовы были за своих бездарных руководителей головы сложить. Я, брат, потому говорю, что сам дурнем был. Тоже из кожи вон лез, чтобы преданность показать. А думаешь, оценили? Какое там!

— Немцы не против руководителей, а против нашей Родины, против народа идут,— не удержался Ланкевич.

— Родина!.. Народ!.. Видел я таких, что эти пышные слова без конца, на каждом шагу повторяли, а их — в кутузку... По семи суток допрашивали, пока они не подписывали то, что следователю хотелось. А потом на этап или в спецкамеру. Ни громкие фразы, ни заслуги, ни ордена — ничего не помогало...

— А вы откуда знаете?

— Будешь слишком любопытным — состаришься... Я тут всю свою жизнь пересмотрел и понял, что дальше дураком быть не следует. За эту книжечку запросто на тот свет отправят. А какой смысл? Никакого! Хватит той благодарности, что за всю свою суровую жизнь получил. Думал так же, как ты: народ, Родина, партия, верность, а меня за воротник и — вон из армии.

— За что? — невольно вырвалось у Михася.

Сухаревский помолчал, словно решал, стоит ли исповедоваться перед этим мальчишкой, Потом стал рассказывать: — Отец мой при царе имел несчастье быть адвокатом. В восемнадцатом году его за это балтийские матросики кокнули. Вывели во двор, поставили к турнику, на котором он гимнастикой занимался, из маузеров расстреляли. А я с ними пошел. Воевал. Жизни не жалел. Узнав, что мать с белыми убежала, даже зубами заскрежетал. Если бы поймал, своей же рукой застрелил бы. Как же, передовой боец Красной Армии! Преданность! Революционная ненависть! Готов был в самое пекло лезть. Стыдно вспоминать, до чего глупым и наивным был. Родного дядю в ЧК сдал. А меня в тридцать седьмом году по этому самому месту, — Сухаревский изо всей силы ударил себя по затылку. — Все заслуги мои к чертовой матери.

— Но все же разобрались, не судили, как вы говорите, ни за что.

В глазах Сухаревского загорелась и погасла ненависть.

— Много ты знаешь... Разобрались... Бери, ешь...

Он неожиданно поник, нахохлился и помрачнел, словно пожалел, что наговорил лишнего.

Михасю уже не хотелось есть, даже не хотелось сидеть у костра, делить с Сухаревским ночлег. Снова, как и днем, весь мир показался тесным, неуютным.

Ланкевич напряженно думал над тем, что говорил Сухаревский. Вспоминал лекции своего бывшего учителя Тышкевича и в них как бы находил ответ на разворошенные военруком мысли. "Такие, как Сухаревский, — попутчики! Ясно! Они только до первой трудности идут за партией, а потом изменяют, предают..." С этой мыслью он и заснул, а когда проснулся, Сухаревского уже не было.

6

В ту ночь, когда Михась Ланкевич вернулся домой, деревню озаряли отблески пожара: город медленно догорал. Дома, деревья, трава и поросшее осокой болото, в котором ошалело квакали лягушки, все вокруг окрашивалось зловещим заревом. В переулке, где сиротливо торчали срубы недостроенных хат, разъяренно ревел бык, слышался сухой треск поломанного плетня и испуганный крик, похожий на стон.

— Обухом его, обухом!.. А-а-а, мать моя троеручица!..

По огороду, низко пригибаясь к земле, словно не выдерживая духоты ночи, на перепуганного Михася надвигалась расплывчатая неуклюжая тень. Тень выпрямилась, и сразу же что-то белое и мягкое упало на землю. Михась узнал мать, позвал ее и, все еще чувствуя липкий холодный страх на спине, подбежал к ней. В борозде, белея на черной земле, лежала торба.

— Это ты, Михасек? Ой, как я испугалась!.. — тяжело отозвалась мать.

— Откуда ты?

Мать попыталась поднять торбу, но не смогла. Словно оправдываясь, проговорила:

— В горячке подхватила и несла хоть бы что, а теперь не подниму. — И, понизив голос, объяснила: — Хлеб делят. Хватают, кто сколько может. Кабы не услышала, ничего бы и не досталось.

Послышался надрывный рев быка. Оба вздрогнули.

— Чего он ревет? — спросил Михась.

— Легачи — холера им в бок — приблудного быка заграбастать хотели. Вырвался из-под ножа, все плетни переломал... Все людям мало. А ты чего вернулся?

— Немцы кругом.

— Боже мой, как жить будем? — мать опять нагнулась над торбой.

Михась отстранил мать и взвалил ношу себе на плечи.

Домой возвращались молча. Обоих угнетала настороженная тишина, которая изредка нарушалась ревом недорезанного быка.

Не зажигая лампы, Михась поужинал и лег спать.

Утомленное тело ныло, подошвы ног, натруженные дорогой, горели, словно Михась все еще вышагивал по горячему песку. Он лежал, закинув за голову руки, стараясь отогнать от себя роящиеся мысли. Их было много. Они цеплялись одна за другую, путались.

Сон подкрался неожиданно. Михась еще слышал далекую приглушенную речь матери, даже что-то отвечал ей сквозь сон.

Проснулся он неожиданно. Казалось, что даже не засыпал, потому что тот же глухой, но настороженный голос матери слышался с кровати:

— Сыночек, сыночек, проснись. Кто-то стучит.

И в самом деле, в тишине послышался осторожный звон стекла. Михась вскочил и, уже совсем проснувшись, подбежал к окну. Со стороны улицы виднелась фигура человека, прижавшегося к стене.

— Кто там? — спросил Михась, чувствуя, как подкашиваются ноги.

— Свой, открой, Ланкевич.

Голос казался знакомым. Михась хотел откинуть крючки с оконной рамы, но мать не разрешила.

— Не открывай, — шепнула она и уже громко, чтоб услышали на улице, спросила: — Кого вам надо? Чего вы к вдове ломитесь? С улицы долетел голос. Михасю показалось, что это голос Тышкевича, и он побежал отворить дверь.

Иван Анисимович остановился на пороге и молодцевато поздоровался.

— Наверно, не ждали? А я шел мимо, давай, думаю, загляну. Честно говоря, не надеялся, Миша, дома застать.

— Видать, из города идете? — спросила мать. — Как там?

— Горит...

— Зачем жечь — людям-то жить надо.

— Потом отстроим.

— Оно, конечно, так. Может, поужинаете?

— Кислого молока выпил бы.

— Найдется.

Иван Анисимович присел на скамью, подпер голову ладонями.

— Как же ты, Миша, живешь? — спросил Тышкевич.

— Какая теперь жизнь...

Мать, ставя на стол жбан, поддержала разговор:

— Теперь не о жизни думаешь, а о том, как бы только живому остаться.

— Ничего, перемелется.

— Не видно что-то. Говорили, немца на старой границе задержат, потом на Березине, а он уж до Двины допер.

Разговор не клеился. Слова нагоняли тоску. Михась старался угадать, зачем пришел Тышкевич. Встречались они последний раз год назад. Удивляло, что Тышкевич оказался здесь. Заведующий районо, коммунист. Неужели и он как Сухаревский?

Иван Анисимович хлебал и хвалил кислое молоко. Мать бесхитростно, по-женски, словно рассуждая сама с собою, выспрашивала, что же их ожидает завтра.

За окном, во дворе, не умолкая, трещали кузнечики, а по ту сторону дороги, в болоте, неутомимо квакали лягушки. Запах сухой перегретой солнцем земли проникал в хату.

Тышкевич отодвинул от себя жбан, еще раз похвалил молоко и, обращаясь к Михасю, не то спросил, не то обрадованно отметил:

— А я думал, что ты на восток подался...

— Хотел было, да вернулся.

Мать перебила, поспешно вступая в разговор:

— Что уж ему, если и вы, Иван Анисимович, остались. Бог даст, все обойдется. Школы всегда будут.

Михасю было неловко от такого намека матери, но он нетерпеливо ждал, что ответит Тышкевич.

Иван Анисимович не спешил. Он вынул папиросу, долго мял ее в пальцах, потом так же неторопливо прикурил. — Пожалуй, ни мне, ни Михасю в тех школах работать ие придется.

— Михась еще и плуг не забыл.

Тышкевич крякнул и закашлялся.

— Учили вы его, учили, а теперь — за плуг. Ничего, он уже и учителем будет, а может, инспектором или наркомом.

— Дай-то бог, — откликнулась мать и пошла стелить постель.

— Может, на завалинку выйдем? — предложил Михась.

Ему хотелось побыть наедине с Тышкевичем, спросить, что тот намерен делать. Но как только они сели на завалинку, Тышкевич ошеломил Михася вопросом:

— Что ты, Михась, думаешь делать?

— Кто знает, что буду делать завтра, — степенно ответил он.

— Давай без хитрости, — оборвал его Тышкевич. — Может, поверил, что немцы Москву заберут? Советский Союз вплоть до Урала захватят? А... вот что...

Тышкевич злобно выругался. Михась удивился, впервые услышав бранное слово из уст Тышкевича.

Помолчав, Михась начал издалека, не только потому, что все еще не доверял своему бывшему учителю, а больше для того, чтобы рассеять свои сомнения.

— Я так думаю, Иван Анисимович: легко было отступать, а наступать будет труднее. Пока партия подполье наладит, пока восстание подготовит, использует революционную ситуацию — не один год пройдет.

Иван Анисимович снова перебил его:

— Сам придумал или какой-нибудь дурень наговорил?

— Сам, — обиделся Михась.

— Значит, сам дурень. Начитался книг и радуется. Да пойми же ты, теоретик, что немца в Москву до зимы не пустят, пусть он хоть разобьется, а не пустят его. А там он быстрее Наполеона побежит. И бить его будут на всех дорогах.

— Чем бить? Вилами?

— Вот потому я и пришел к тебе. Если не боишься, продолжим разговор. Боишься — скажи сразу.

— Что вы! Только скажите, как? — загорелся Михась.

Все как-то сразу стало на свое место. Исчезло чувство одиночества, неуверенности, печали. Словно не было рыжего фашиста-диверсанта, Сухаревского, бомбежки. Словно опять повторились весенние маневры с их увлекательной таинственностью, романтикой ночных походов.

— В таком случае слушай и запоминай! — Иван Анисимович придвинулся ближе. — В лесах и во рвах осталось много оружия. Собрать его надо. Ясно? Один, понятно, не справишься. Хлопцев, девчат организуй, комсомольцев, но таких, которые умеют держать язык за зубами, Сами никаких глупостей не делайте. Дисциплина — это, брат, главное. Обо мне никому не говори. Ясно?

— А вы не один? — спросил Михась и сам растерялся: таких вопросов не задают.

Но Тышкевич словно ие заметил его промаха.

— За нами, брат, вся партия. Ясно?

В сенях скрипнула дверь. Иван Анисимович сразу заговорил о другом:

— Небо какое чистое. Раньше бы этому только радоваться — сенокос... А теперь лучше бы дождика. Все нашим легче.

Подошла мать, присела рядом.

— Та война тоже в жаркую пору началась, А когда кончилась, не помню.

7

Прусовы всегда были известны своей бедностью. Земли — кот наплакал, да и та — подзол, болота, пригорки, поросшие сивцом. Но из всех Прусовых самым бедным был Гаврила. Три десятины земли, старую хатку, перестроенную из хлева, корову-передойку и общипанного петуха — вот и все, что получил Гаврила после раздела отцовского хозяйства. Такого обходила за версту любая нищенка, и все же Гаврила женился на рябой, неуклюжей и всегда молчаливой Теклюсе. Теклюся — сирота, жила с мачехой — обрадовалась, когда приехали сваты. Свадьбу сыграли сразу после покрова, за год до войны. Гаврилу в армию не взяли: еще мальчуганом ему искалечило руку на мельнице.

Прожила Теклюся с Гаврилой два года, родила дочку — маленького заморыша, а через два месяца похоронила Гаврилу. Молилась богу Теклюся, просила не оставлять ее с дочкой, и бог, казалось, услышал ее молитву. Сначала скинули царя, и добрые люди наделили ее землей, не очень хорошей, но хоть корову было куда выгнать. Потом появился беженец из-под Гродно, лысый, горбатый Болесь. Переночевал, да так и остался в хате. Помог растить Верку, да и землю кое-как обработал. Пропал он так же неожиданно, как и появился. Не венчанный — разве удержишь.

Теперь Теклюся молилась, чтоб Верке легко было в дороге. Верка хоть и безбожница, повыбрасывала иконы и лампадку, а все же бог поможет ей, потому что Теклюся не слушала дочки и тайком всегда ему молилась.

В сенях что-то загрохотало. Теклюся торопливо поднялась с колен: в хату вошла Вера.

— А бог ты мой?.. — испугалась старуха. — Может, тебя немцы перехватили? Или раздумала ехать?

Теклюся смотрела настороженно, чувствуя какую-то беду, вошедшую вместе с дочкой в хату. Почему Вера не уехала? Там, со своими, спокойнее было бы. А немца, бог даст, прогонят. Вот так и в двадцатом году ползли по полю гусеницы, поедая все живое, а потом за одну ночь подохли.

— Вот что, мать, я долго не задержусь. Как в деревне? Мне побывать там надо.

— Сысоя видела, — начала мать, думая о том, что Вера вернулась не вовремя. — Посмеивается, видать, рад, что немец приходит.

— А что я тебе говорила? Недобиток кулацкий. А ты за него заступалась...

— А скоро вернешься?

— Скоро. Дверь не запирай.

Дождавшись темноты, Вера ушла.

Хата Прусовых стояла на отшибе, метрах в восьмистах от деревни. Ее собирались перевезти в поселок, но не успели.

Вера Гавриловна шла по знакомой тропинке в деревню. По ней она ходила в школу, потом в сельсовет на работу. Возле тех вон кустов тальника Вера однажды встретила Никиту Самороса. Давно это было.

— Ты чья? — спросил он тогда у Веры.

— Теклива.

— Прусова?

— Ага.

— Молодчина. От всей советской власти тебе спасибо. Классовый враг, доченька, не дремлет. Ему старое хочется вернуть, вот он и прячет хлеб, скотину режет. Теперь этот саботажник Сысой попотеет для народа.

На Саморосе короткая черная кожанка, подпоясанная ремнем, кожаная фуражка с маленьким козырьком, синие галифе, раздавшиеся вширь, от чего Саморос, при своем большом росте, казался еще более высоким. Вера смотрела на него снизу вверх, стыдливо пряча руки за спину.

— Учись хорошенько, доченька,— говорил Саморос, подкручивая черные усы. — Нам до зарезу нужны такие, как ты, преданные партии. Кончишь семилетку, приходи ко мне. Любую работу дам.

Вера старалась учиться, потела над книгами, бойко отвечала на уроках. Ее хвалили, советовали поступить в техникум или на рабфак. Но, кончив школу, Вера пошла работать в сельсовет счетоводом.

Работы тогда хватало. Шло наступление на единоличную деревню. Мужик, крепко уцепившись за землю, сдавался туго. Огрызались кулаки и подкулачники, исподтишка, незаметно вели атаки на новые норядки. Вера с Саморосом носились по сельсовету, митинговали, доказывали, увещевали. Иногда Никита хватался за скользкую рукоятку нагана, когда осатанело в президиум лезли бабы, чтобы стащить Самороса за широкие галифе со сцены — на расправу бородатым мужикам.

Никита Саморос — человек неукротимой энергии, нечеловеческого упорства — был до краев переполнен лютой ненавистью к богачам и ко всем тем, кто хоть одним словом высказывал свое недовольство новыми порядками, тянулся к старому.

Ненавидел он и свою жену, толстопятую, пышногрудую Степаниду.

Целыми днями сидела Степанида на крыльце бывшего поповского дома, лузгала семечки, наблюдала сонными маленькими глазками за понурой деревенской улицей; заметив баб, зазывала их к себе, жаловалась на Никиту, выпытывала, где и с кем он бывает. За день набирала полный подол сплетен, а вечером поедом ела Никиту, кричала, плакала, швыряла в Самороса все, что попадалось под руку.

Иногда она врывалась в сельсовет, распахивала дверь Никитиного кабинета — закутка для приезжих в бывшей корчме — и, если заставала там женщину, налетала на, нее коршуном:

— Не закрывайся, сука, с моим мужиком!

Саморос старался не закрываться в своей комнате, свирепо поглядывал на Степаниду, грозился бросить. А она, упираясь в крутые бедра, басовито спрашивала:

— Кого? Меня бросить? Да я же тебя и на том свете найду.

Злой, бессильной ненавистью возненавидела она и Веру. Ненавидела и боялась после одного случая.

Сырым пасмурным утром Степанида пошла к торфяному карьеру. Стояла в тальниках, ожидая Веру, чтоб с глазу на глаз поговорить с Никитиной полюбовницей. Знала: другим путем Вера в сельсовет не ходит. Ожидала долго. Вера не появлялась. Степанида не выдержала и пошла к ней в хату. Вера собирала в портфель какие-то бумаги. Увидев Степаниду, она растерянно взглянула на нее и покраснела. "Чует кошка, чье мясо съела", — подумала Степанида и закричала охрипшим голосом:

— Что, паскуда, думала, не доберусь до тебя? Мало тебе хлопцев в деревне, на Никиту позарилась...

Вера, всунув руки в карманы жакетки, пошла навстречу.

— Слушай, ты, кулацкая подпевал, — Вера говорила сквозь зубы, но угрожающе, — на Соловки захотела, контра? Люди за новую жизнь головы кладут, а ты языком, как хвостом, треплешь. Выметайся из хаты! И в сельсовет больше никогда носа не показывай!

Страшное слово "контра" испугало Степаниду. Она вспомнила, как года два назад везли в город хуторянина Мелешку, связанного по рукам и ногам веревкой. Тогда она спросила у Никиты:

— За что это его?

— Давно эту контру шлепнуть надо было, — отрезал Никита. — Учительницу топором покалечил.

Степанида молча выскользнула за дверь и никогда словом не обмолвилась Никите, что ходила к Вере. Саморос же удивлялся переменам, происшедшим с женой, — в сельсовете больше она не появлялась.

Не случись этого, Вера, пожалуй, никогда бы и не влюбилась в Никиту. Сначала обожгло ее жалостливое женское сочувствие к Саморосу. Надо же, чтобы так страдая хороший человек из-за вздорной, глупой жены! Потом, лучше присмотревшись, увидела пронзительные Никитины глаза, холодные, ледяные на людях, теплые, приветливые с нею. Заглянули они однажды в Верину душу и зажгли в ней огонек надежды. "Будь я его женой..." — несмело подумала Вера, и хоть не могла себе представить, что бы от этого изменилось в жизни Самороса, но сердцем почувствовала — все было бы по-иному.

В то время Вера уже работала секретарем. Ездила с Никитой по деревням сельсовета, взыскивала твердые задания, засыпала семенные фонды, помогала Саморосу создавать колхозы.

Однажды они возвращались поздно. Сельсоветский конь стриг ушами, весело шагал домой. Саморос курил. От встречного ветра летели в ночь яркие искорки. Вера, исподлобья наблюдая за Саморосом, любовалась в отблеске цигарки его сухим, словно высеченным из камня лицом. Ей хотелось прижаться к этому сильному человеку, но было страшно об этом даже думать. Вот полети телега под откос — Никита, наверно, ухватился бы за Веру, постарался бы удержать. Но телега шла спокойно, Саморос сидел слегка откинувшись, свесив ногу с грядок.

— Слышала, что о нас плетут? — Саморос бросил цигарку, ветер подхватил искры и понес их через канаву в кусты. — И на что только классовый враг не идет, чтобы опоганить наше дело!.. А мы, назло ему, дружим, как солдаты. Какой же ты коммунист, если у тебя гайки по всем статьям слабо завернуты! И любовь эту слюнявую паны и буржуи от нечего делать выдумали. Гони ее от себя, Вера, она заминка нам, а не помощница. А дружбой дорожи. Дружба — это знаешь, что такое...

И умолк так же неожиданно, как и начал. Догадывался ли он о Вериных чувствах или просто так, услышав очередную сплетню, захотел высказаться перед Верой?

Но с Саморосом она согласилась. Осилила, задушила любовь.

Где теперь Саморос? Едет где-нибудь на старой сельсоветской лошади, убегает от войны. Два дня назад вот по этому шоссе он уехал на восток, сурово, по-солдатски простившись с Верой.

Шоссе обезлюдело. Придорожные березы печально свешивали свои длинные ветви, взбегали на пригорок, исчезали за ним.

Вера остановилась на шоссе и смотрела, как горит город, озаряя небо багровым заревом. Густой черный дым под легкими порывами ветра огромной тучей плыл на восток. Пусто и неуютно вокруг, ни огней, ни людского шума. Словно вымерла земля и в последнем издыхании догорает город.

Вере не терпелось поскорее начать подпольную деятельность.

Еще идя из леса домой, она наметила людей, с которыми можно будет поговорить, кого привлечь к работе. Таких, которым Прусова доверяла, набралось немного.

Она свернула с шоссе, чтоб пройти в деревню напрямик через колхозную ферму. Над черными угрюмыми тальниками, тянувшимися по обеим сторонам тропинки, синело небо, а в нем, низко над горизонтом, ярко светила мигающая звезда.

Вера шла осторожно. Услышав впереди себя гулкие тяжелые шаги, отступила за куст. Человек натужно сопел и что-то бормотал.

Совсем невдалеке вспыхнул огонек цигарки, потом появился человек, а за ним еще кто-то. Вера вышла на тропинку.

Человек остановился и, как ей показалось, испуганно спросил:

— Кто тут?

По голосу Вера узнала Архипа Сысоя и, подойдя ближе, увидела, что он ведет на поводу корову и лошадь. "Откуда ведет?" — удивилась Прусова.

Архип затянулся цигаркой. Ярко вспыхнув, она осветила Верино лицо.

— А я думаю, кто так поздно ходит, — проговорил Архип. — Тоже на ферму бежишь? Торопись, не то расхватят весь скот. Там уж мало путного осталось. Телята да жеребята...

Вера хотела обойти Сысоя, не вступать с ним в спор, помня наказ Гадая, но Архип преградил ей дорогу.

Вера зло подумала: "Ах ты, гнида, кулак разнесчастный, тянешь колхозное!.. Рад, что немцы придут, Подожди, мы еще тебе припомним..." Сысой немного помолчал.

— Иди же, не то разберут...

— Мне колхозное не нужно...

— Тебе оно, может, и не нужно, а матери пригодится.

Вера чувствовала, как ее начинает разбирать злость, даже в висках закололо.

— Вы хоть дорогу уступите, — сдерживая себя, проговорила она.

— Можно и уступить... Мы привыкли уступать. Когда-нибудь и ты научишься этому. Смотрю я на тебя и хоть лица не вижу, а знаю, что ты зеленеешь от злости. А чего?

Вера молчала, хотя ей так и хотелось высказать Сысою все, что думала о нем. "Забыл, — думала она, — как до самых морозов пасла твоих коров, как работала на тебя день и ночь, а ты еще матери жаловался, что лентяйка. Былое вспоминалось отчетливо, вызывало обиду и злость.

— Не тебе злиться надо, а мне, — продолжал Сысой. — По твоей милости когда-то три года отсидел. А за что?

И тут уж Вера не выдержала:

— Мало тебе тогда досталось... Пытался советской власти навредить и хотел, чтобы она все терпела... Ты ее отродясь не любил...

Сысой, казалось, растерялся, потом бросил далеко в кусты окурок.

— А за что мне любить ее? Она таких, как ты, согревала. Я, может, всю жизнь этой ночи дожидался, когда заберу свою коровку, лошадку и опять хозяином стану.

— Подожди, ты их еще назад поведешь, как миленький поведешь.

— Ты мне теперь не грози. — В голосе Сысоя слышалась уверенность. — Хватит, надрожался из-за вас.

— Смотри, расхрабрился! Все равно врагов мы скрутим...

— Кто это мы? Не ты ли? Не жалел бы я твоей матери, завтра бы тут тебя не было...

Потянув повода, он прошел мимо растерянной Веры. Она, отойдя в кусты, едва удержалась от слез, бессильная против этого кулака, врага, который над ней издевается.

В деревню она не пошла. Вернулась домой.

— Мама, — разбудила она мать, — я, видать, дома не останусь. Пойду к тетке. Если будут спрашивать, где я, скажешь — ушла с беженцами.

Она сидела в хате, к чему-то прислушиваясь, напряженно думая о встрече с Сысоем. "Надо же было встретить этого паука!.. Теперь будет мстить... Ну и пусть. Очень я его испугалась! Хоть высказала ему все, что думала. Пусть знает, что мы, коммунисты, от своих слов не отрекаемся".

И, уже совсем убежденная, что поступила правильно, попрощалась с матерью.

8

Ночью началась высадка десанта. А на рассвете по рядам беженцев пролетела страшная, как смерч, весть: впереди немцы. Люди тыкались во все стороны, как слепые щенята. Нельзя было разобрать, где фронт, а где тыл. Всюду стреляли, всюду рвались снаряды и мины. Спасение было только на западе — там царила тишина. И беженцы, которые стремились как можно дальше отойти на восток, теперь торопливо шли на запад.

В эту суматоху попал на своей сельсоветской бричке и Никита Саморос. Степанида давно уж изменилась: стала тише, осунулась, постарела. Под глазами синие круги. Немцев она боялась больше смерти. Никита, как мог, успокаивал ее, но и у самого тревожно ныло сердце.

Честной солдатской пули в открытом бою Саморос не боялся. Пугала смерть на краю ямы. По всему чувствовалось, что такую смерть на коне не объедешь. За ночь немцы разбросали листовки и в каждой обещали "смерть жидам и коммунистам". Кого-кого, а Самороса завистники постараются выдать немцам...

Сельсоветский конь медленно тащил бричку. Никита, сгорбившись, шагал следом. Ехали напрямик, где лугом, где по узеньким песчаным проселочным дорогам. Немцы не встречались. Не видно было и своих. Казалось, прогулялся вихрь, пораскидал людей, как щепки, и наступило затишье.

На опушке, что круто спускалась к стремительной речке, Никита встретил Коршукова. Тишковский председатель стоял у телеги с блестящими оцинкованными бидонами и курил. Под вылинявшей гимнастеркой торчали острые лопатки. Саморос, бросив вожжи детям, побежал по густому чабёру к Коршукову.

— Ты как здесь очутился? — ударил он Коршукова по плечу.

Тот вздрогнул, потом его пересохшие губы раскрылись, оголив черные от махорки зубы. Но глаза остались колючими, злыми.

— Саморос!.. — удивился он. — А ты почему тут? Меня вот с колхозными коровами десант перехватил. Гоню назад.

— Ошалел... Кому гонишь?

— Людям. Их добро, пусть и распоряжаются.

Коршуков говорил неохотно, посматривая на стадо. Пять женщин доили коров. Два подростка, прикрепив сепаратор к бричке, перегоняли молоко. Из плоских продолговатых носиков лились две молочных струи: одна синеватая — перегон, другая изжелта-белая — сливки.

— А о себе ты подумал? Тебя ведь на самой высвкой осине повесят. Депутат, орденоносец... Кого же им вешать, как не тебя?

Встретив знакомого человека, Никита воспрянул духом и, как когда-то на совещаниях, отпускал грубые, соленые шутки. Все сомнения и страхи остались на возу со Степанидой и детьми.

— Я уже думал, одного меня повесят. И руки перед смертью некому будет пожать. Ну ничего, Станислав Титович, будем умирать, так с музыкой и "Интернационалом". Закурить есть? А то последнюю махру солдатам роздал.

Покурили, поговорили о десантах, самолетах и диверсиях противника, вспомнили, как однажды закатили им на бюро по выговору и они от досады распили пол-литра в райкомовском подъезде. Обменялись мыслями о перспективах войны, согласились, что англичане слабоваты, да и к тому же консерваторы. Американцы — те ничего, но на выручку спешить не будут. Привыкли наживаться на войнах. Сокрушенно покачали головами: трудновато будет.

Степаниде, видимо, надоело ждать. Столкнув с воза мальчика — вылитый Никита Саморос! — она послала его за отцом.

Мальчик тянул отца за штанину, скулил:

— Папка, ну, папка, пойдем уж...

— Отстань ты! — цыкнул Никита. — Не видишь — занят.

Коршуков взял жестяной ковш, зачерпнул сметаны, подал мальчику:

— Бери, выпей.

Мальчик, сопя носом, с жадностью пил теплую, жидкую и уже кисловатую сметану.

— Вот, брат, настало времечко, — развеселился Саморос.— Раньше за этот литр ты бы с меня деньги содрал, а теперь поишь даром. Любо-дорого.

— Давай и тебе зачерпну.

— Я до молочного не охоч... Ты что, серьезно, домой едешь? Вот я, так побаиваюсь. Говорят, немцы сильно лютуют.

Коршуков махнул рукой:

— Мало ли что говорят. Они на нас, мы на них пишем. Поживем — увидим, как оно пойдет. Торопиться некуда.

Говорил Коршуков рассудительно, но Саморос не мог понять, шутит ли он или притворяется. Черт его разберет, этого тишковского председателя, он всегда был хитрецом! Бывало, убедит всех, что сеять еще рано, а сам посеет и хохочет — обманул и первую премию отхватил.

— Ты свои шуточки, Коршуков, брось. Теперь не до них. Тут жизнь на карту поставлена.

— А я и не шучу. Пристал ты ко мне, как колючка к собачьему хвосту: не отдерешь. Одно тебе скажу: ежели боишься, пересиди где-либо в укромном местечке, пока фронт пройдет, а потом признайся, повинись. Авось простят... — Он снова усмехнулся и, как-то сразу погасив усмешку, добавил : — А теперь, прости, надо идти хозяйство смотреть.

Сутулясь, Коршуков зашагал к дояркам. Саморос удивленно смотрел ему вслед.

До дома оставалось верст пятьдесят. За речкой выбрались на дорогу. Ни кустов, ни деревьев — голое место. То там, то тут лепились к пригоркам деревни, такие же унылые и пустынные, как дорога. Ни людей, ни скота.

Припекало солнце, бурая выгоревшая земля не радовала Глаз. Из канав несло тиной. Надоедливо, однообразно квакали лягушки. Все было не так, как дома. Пусто, неуютно.

Саморос после разговора с Коршуковым увял. Он молча шагал рядом о возом. Хотелось упасть на землю и лежать недвижимо, чувствовать острый запах трав, видеть синее-синее небо и мысленно жить таким душевно близким вчерашним днем. Сегодняшнего не было, и не на что надеяться.

Степанида плакала, шмыгала распухшим носом, прижимала к своей огромной груди младших — Валерку и Олечку. Колючая боль разрывала Саморосу сердце, мутила и без того набухшую отчаяньем голову.

"Шутил Коршуков или притворялся?" — может, в сотый раз спрашивал себя Саморос. И вдруг удивительно простой ответ осенил Никиту: "Коршуков хитрил, не поверив ни одному моему слову: подумал, что я нарочно остался у немцев".

Выло обидно. Злил недоверчивый, всегда скрытный Коршуков. "Мне, Саморосу, не поверил. Ах ты, шляхтич проклятый! Забыл, как в тридцать первом воевал с кулаками? Как громил троцкистов? Никогда ни вправо, ни влево не колебался. Шел по генеральной линии, как поезд по рельсам. А он не доверяет".

Саморос отчетливо видел свою смерть. Стоит на краю ямы, а солдаты целятся ему в самое сердце, закрытое партийным билетом. Саморос стоит прямо, с высоко поднятой головой. "Да здравствует партия!" Залп, и он падает в черную яму. "Хороший был человек Саморос, наш, коммунист, — скажут когда-нибудь товарищи и с упреком посмотрят на Коршукова. — А ты ему не верил!"

Печальная мысль отозвалась в груди острой болью, умилила до слез. Саморос незаметно смахнул слезу, проглотил горький полынный комок, подкативший к горлу.

Под вечер конь едва плелся, лениво помахивая хвостом, когда его безжалостно стегали лозиной, и по-человечьи озирался в оглоблях, словно искал сочувствия.

Остановились в деревушке, окруженной большим болотом. Старенькая бабушка постелила детям на полу, Степанида полезла на печку. Никиту сон не брал — неотступно преследовали мысли о фронте, о Коршукове, о своей незадачливой судьбе. Спасаясь от них, Никита вышел на улицу. На завалинке светились в темноте цигарки, слышались приглушенные слова:

— На Россию кто только не скалил зубы...

— Охотников много, да Россию проглотить не просто. Подавиться можно.

— И Гитлер подавится, только уйму народа перебьет,

— А что ему народ?..

Кто-то заметил Самороса и приглушенно попросил:

— Придержали бы вы языки. Ходят тут разные.

— Ходят такие, что и сами немцев боятся.

— Все равно. Кто их разберет.

Саморос поплелся по улице. В палисаднике за забором играл патефон. До боли знакомый голос выводил с легкой печалью:

Я с молодостью-ю-ю не прощаюсь

И не прощусь никогда-а-а,

Тем лучше я с ней обра-а-щаюсь,

Чем старше мои-и-и года...

Кто-то тяжело вздохнул. Песня оборвалась, только иголка глухо шуршала о пластинку.

— Сними, иголка портится...

— Жизнь испортилась. Скоро на лучину сядем.

— Немцы торговлю откроют

— Разевай рот шире...

— Да-а, дожили...

— Были медики-педики, а теперь кто?

— Ой, девчата, какие мы глупые были! Вернулось бы старое, день и ночь бы учились.

Тревожно и грустно было на душе у Самороса. Ему захотелось подойти к людям, поговорите, развеять печальное настроение. Уже совсем стемнело, и Никита не видел калитки. Он шел вдоль изгороди, держась рукою за жердочки.

Где-то в черном небе между яркими трепещущими звездами одиноко и печально гудел самолет. Саморос насторожился, задрав голову и затаив дыханье, прислушивался. Самолет летел на запад.

— Наш летит, — послышался за забором чей-то голос,

— Немецкий...

— Что у тебя, уши заложило?.. Наш...

— Один, бедненький...

Самолет долго гудел, как заблудившийся шмель. И вот уже растаял в ночной тиши его печальный голос. И снова Самороса окутала ночь.

Навстречу черной тенью двигался человек. Он столкнулся с Саморосом почти вплотную и пробормотал:

— Простите...

— Тимох Парфенович? — удивился Саморос, узнав Галая.

— Кто это? Какой я тебе Тимох?

— Я... я... это... Саморос, — торопливо говорил Никита, боясь потерять близкого человека.

— Тише ты... — Галай взял его за руку и повел по узкой тропинке через огороды за деревню.

Возле старой бани они присели на камень. Галай обнял Самороса за плечи.

— Не успел?

— На день раньше — проскочил бы...

— Жена где?

— Вон в той хате, — Саморос протянул руку в черноту ночи.

— Семья у тебя большая, а то нашли бы работу.

— У немцев? — Голос Самороса задрожал.

— Почему у немцев? Хотя и у них работа найдется... Но тебе не так просто к ним пробраться.

— А я уж думал, и вы, как Коршуков, посоветуете мне продаться за тридцать сребреников.

Рука Галая дрогнула, потом крепче сжала плечо Самороса.

— Где ты его видел?

— За Тодулином. Коров домой гонит.

— Так, так... — Галай охватил руками голову. — И что он тебе говорил?

Галай слушал молча, не перебивал, не спрашивал. Рыл носком сапога землю и все ниже опускал голову. Саморос понял это по-своему: умышленно рассказывал то, что разоблачало Коршукова как предателя. Но Галай неожиданно удивил Никиту:

— Коршуков свой человек... Вот так, Никита Левонович. Человек он хитрый, рассудительный. То, что не признался, хвалю... И ты на него не злись. Война. Доверять доверяй, но с оглядкой.

Богатый новостями день совсем лишил Никиту покоя. Многое он сегодня понял. Упрекнул себя за то, что чрезмерно наклепал на Коршукова, рассказывая Галаю о беседе с ним. Навел на человека тень.

— Вы уж, Тимох Парфенович, не слишком придирайтесь к нему, — попросил Саморос Галая. — Он, Коршуков, такой ловкий. А я лишнего наговорил.

Галай, думая о чем-то своем, спросил: — А что, ежели тебе тут остаться? Места тихие, а люди хорошие. А? О квартире не беспокойся, улажу. На торфозаводе дома пустуют, обживать их надо.

Саморос готов был обнять Галая, но сдержался.

9

На чердаке было душно, пахло навозом и слежавшейся соломой. Под стрехой надоедливо кричали воробьи. От их чириканья, от жары и удушливого запаха, а больше всего от мысли, что место для временной конспиративной квартиры определено неудачно, у Валенды болела, голова. Он ругал себя за поспешность, с какой выбрал это убежище на довольно людной проселочной дороге, за то, что остался на день в деревне, когда можно было переждать фронт в лесу, наконец, за то, что согласился остаться во вражеском тылу. Нашел же Коршуков причину — убежал. И теперь где-нибудь среди своих, а Валенда — скрывайся, жди, покуда схватят.

Хотя бы уж квартиру где-нибудь в глухомани нашел. Так нет же, поперся в эти Высочаны. Потом он подумал, что в лесу, пожалуй, было бы еще страшнее. Тут все же рядом люди, и человек, который его скрывает, свой. Если и обнаружат, хозяин скажет, что родственник.

Думая об этом, становилось легче. Потом снова охватывали сомнения, и снова в висках ломило от острой ноющей боли.

С утра деревня пустовала, словно вымерла. Лениво курился над крышами дым, редкий, белесый, как весенние облачка. Немного позже, когда в голубом июльском небе дым растаял, то там, то тут появились люди, все больше молодежь. Они сидели в тени палисадников, переговаривались вполголоса, смеялись приглушенно. Валенда сквозь чердачную щель наблюдал за этой незнакомой, непонятной жизнью. О чем говорят люди теперь, когда наступило временное безвластие? Валенде очень хотелось услышать, о чем беседуют три девушки, сидящие в соседнем огороде, за густым кустом крыжовника. Девушки, наверно, думали, что их никто не видит. Они выше колен подобрали платья, вытянули белые ноги — загорали.

"И-ишь ты, кобылы!.. — Валенда начинал злиться. — Позадирали юбки... Люди кровь проливают, а они загорают. Небось комсомолки, в советских школах учились, а загорают. Что немец идет, их не тревожит. Лежат спокойненько... Дождетесь горя — поздно будет..."

В хлеву кашлянул хозяин. Вскоре его седая, стриженная под бобрик голова показалась над жердочками. — Виктор Васильевич, как вы тут?

— Тошно, Данила, тошно! Страшно! Ты мне скажи, о чем люди думают? Печи топят, коров в поле погнали... Сидят вон на завалинках, а девки, гляди, загорают. Думал я, люди реветь будут, по лесам разбегутся, уничтожат все, чтоб врагу проклятому ничего не досталось. А тут покой.

— Какой там покой, Виктор Васильевич... — Данила по старой привычке называл Валенду по имени-отчеству. — На вид и я спокоен, а на душе погано. Так и у каждого. Может, и есть одна-две семьи, где рады немцам, да и то больше по злобе на советскую власть, которая их поприжала. Ты вот говоришь, спокойные. Бабка тут у нас живет, богомолка, свет весь пройди — такой не найдешь. После того как закрыли церковь, при всем народе советскую власть ругала. В сельсовет ее вызывали, и грозили, и упрашивали, чтоб агитацией перестала заниматься,— ни в какую. Махнули на нее рукой: бабке той под девяносто. Что ты с нее возьмешь? А давеча встречаем меня и спрашивает: "Слышал ли ты, Данилка, будто правитель наш говорил и плакал?" — "Слышал, говорю, но, кажется, не плакал". — "Верное слово, плакал. Такие люди баяли, что не соврут. Да и не диво заплакать, когда нечестивцы на православный люд прут. Говорят же, у одного из германских царей хвост, не примеряючи, как у теленка годовалого, — от зада гладкий, а на конце с волосами. Я вчера сорок раз "Спаси, господи, люди твоя" перед иконой скорбящей богоматери прочитала. До того мне жалость сердце сжала, как Сталин называл нас дорогими братьями и сестрами. В своей семье всякое бывает: и свары, и ослушание — сами и разберемся. А вот что этим псам надо?.." Так что, Виктор Васильевич, народ понимает все, а молчит, ожидает.

— Кого ожидает? Немцев твой народ ожидает. А ты уши развесил. Эти старые бабки самые контры. Им церковь откроют, они и начнут за Гитлера лбы разбивать.

— Может, ты слез бы, Виктор Васильевич, — после недолгого молчания начал Данила. — Людям я уже намекал, что мой дальний родственник по пути из Западной у меня остановился.

— Ну, это ты, брат, зря.

— Все равно когда-нибудь придется отсюда слезть.

Валенда загоревал. Черт его знает, как себя держать! А что, если Данила вздумает спасать свою шкуру? Тогда прощай, Виктор Валенда. Накинут на шею петлю — и на осину.

— Нет уж, лучше тут пересижу, пока немцы пройдут.

Данила оставил Валенду еще более растерянным. Сумятица мыслей терзала и без того осторожного Валенду. Хоть бы скорее пришел Галай. Наговорил сорок бочек арестантов. Попробуй развернись тут, сразу же немцам донесут. Дурень, что согласился. Воевал бы теперь на фронте...

Не лежалось, не сиделось. А ходить нельзя. Одна узенькая дощечка среди жердочек вела в убежище Валенды.

Время, словно назло, казалось, остановило свой бег. Где-то в зените стояло солнце, нещадно палило горячими, яркими лучами, не хотело катиться на запад.

Неожиданно снизу послышался настороженный шепот:

— Виктор Васильевич... Виктор... Идут...

Валенда почувствовал, как что-то оборвалось внутри, как ослабли руки и ноги, а в ушах гулко зазвенело.

"Фу, черт, неужели боюсь? Я же коммунист" — подумал Валенда, припадая глазами к узенькой щелке. Улицу словно вымело. Нигде никого.

Потом послышался гул машин. Чердак заполнился глухим рокотом танков, веселым стрекотанием мотоциклов. Валенда отполз в глубь чердака, прислушался к шуму улицы. Наконец все утихло, и тогда из звонкой тишины долетели чужие отрывистые слова команды.

"Все, — подумал Валенда, нащупывая в кармане теплую рукоятку нагана. Вздрогнул. Рукоятка сразу стала влажной, прилипла к пальцам. Валенда рывком выхватил наган, большим пальцем крутанул барабан с желтыми глазками гильз. — Шесть по врагу, седьмую себе в лоб", — решил он и вдруг опустил руку. Внизу весело и звонко смеялась девушка. Валенда снова пополз к щели. Внизу, совсем рядом с хлевом, стояло несколько женщин и ребятишек, а под вишней сидели те три девушки, что еще недавно загорали. Одна из них, бронзовая от загара, русоволосая, в сарафане на узких лямочках, разговаривала с немцами, что стояли перед нею голые по пояс.

Каждое слово чужого языка долетало до Валенды так, словно произносили его рядом. Валенде очень хотелось понять, о чем говорит эта девушка с немцами. Ишь ты, как режет по-немецки! Возможно, давно уж у них на службе...

На танке, свесив ноги, сидел рыжеволосый танкист, пиликал на губной гармонике. Девушка, видимо, позвала его. Танкист, соскочив на землю, подошел к ней.

— Танциер, танциер, — зааплодировала девушка.

Танкист приложил гармонику к губам. Мелодия была знакомая, но Валенда не мог припомнить, где он ее слышал. И только когда девушка, подхватив подругу, стала танцевать, Виктор Васильевич понял — немец играет польку. Он со стоном рухнул на прелую солому. Бессильные слезы ярости перехватили горло.

"Предатели, изменники!.. — дрожал от возмущения Валенда. — Что делают? Под фашистскую дудку пляшут. Такие продадут, гады, за будь здоров! И нечего им доказывать, что фашисты звери".

Валенде вдруг захотелось, чтоб эту веселую игривую девку изнасиловали солдаты. Тогда, кажется, не улежал бы на чердаке, спрыгнул и крикнул бы на все село: "Ну что, видели, слышали? Веселились?.."

Он слышал, как снова зарокотали машины, как прекратился разговор...

— Виктор Васильевич, — послышался голос Данилы. — Миновала беда. Перетрусил я, не приведи господь. Надо же было под самым хлевом клуб устроить.

Валенда поднял голову. Данила смущенно смотрел на его заплаканное злое лицо.

— Какая это проститутка в сарафане с ним заигрывала?

— Ты про докторшу? Людмила Герасименя. Наша, деревенская.

— Я ее, суку, первую к стенке поставлю.

Данила удивленно таращил глаза. Молчал.

10

Баталов раскрыл глаза. Над ним синело бесконечно глубокое небо. В нем раскачивалась веточка, ярко-зеленая и какая-то нежная, слабая. Было очень тихо и необыкновенно светло от яркого солнца.

Он застонал не столько от боли (боль была тупая и далекая), сколько от этого яркого света, режущего глаза, и от того отчаяния, которое вдруг его охватило.

"Почему я лежу здесь? — подумал он и попытался подняться — резкая боль пронзила его тело. — Я — ранен..."

Это открытие его не испугало. Наоборот, было приятно лежать, слушать далекую и словно чужую боль; ничего, кроме нее, не существовало на свете. Вокруг царила мягкая тишина, и в ней одиноко, и печально звенели колокольчики.

"Ну вот я и ранен, — думал Баталов. — А я боялся. Оказывается, не так уж страшно. Лежишь и отдыхаешь. Как тихо! Лес и тот не шумит. Почему я никогда не слышал этой тишины? Самое дорогое на свете — тишина. Она прозрачна и молчалива. Почему я не любил тишины?.. Ах, каким я был глупым! Тишину надо любить... Она успокаивает. Потому я и боюсь, что ранен... Только бы мама не плакала. Она подумает, что мне больно. А мне хорошо. И тихо. Вот если бы всегда было так тихо на свете..."

Он стал придумывать слова, какие надо сказать матери, чтоб она не волновалась. Они возникали легко, такие прочувствованные, ласковые слова, от которых становилось немного грустно. Он знал, что эти слова тронут материнское сердце, и она, хоть и заплачет, но будет благодарна ему за тревогу о ней.

Мать появилась совсем неожиданно. Стояла над ним, печально смотрела ему в лицо. Он знал, что лицо его похудело, заросло, и не хотел, чтоб мать видела, как было трудно сыну, когда началась война. Он сказал, стараясь не смотреть в материнские глаза: "Мама!" — и не знал, что еще можно сказать. А она по-прежнему с упреком смотрела на него и качала головой.

"Я не хотела, чтобы мой сын убивал", — сказала она, не разжимая губ. Он удивился, как она может говорить, не раскрывая рта, и снова проговорил: "Мама!" Мать подняла руку, чтобы он помолчал. Он слушал ее, и ему было радостно слышать каждое слово: "Я родила тебя не для того, чтобы кто-то тебя убил. И я не хочу, чтобы ты убивал. Я прошу тебя выбросить из головы то, что ты надумал. И не говори мне о романтике. Убивать — это не романтика, и я не понимаю, откуда у тебя появилась эта жажда крови!"

"Мама! Мама!" Он хотел, чтоб она помолчала, не нарушала тишины. И еще он хотел сказать что-то самое важное, что осознал только теперь, но мать нагнулась над ним и стала поправлять подушку.

Он снова раскрыл глаза. Широкое, заросшее лицо улыбнулось ему.

— Кто ты? — спросил Баталов.

— Рядовой Тимохин, товарищ капитан, — ответил широколицый. — Хорошо, что мы вас нашли. Слышим — кто-то стонет. Ну и свернули со стежки.

Баталов старался припомнить, что с ним произошло. Где его танки и люди, с которыми он был в засаде? Как форсировали речку — помнит, как обгоняли обоз на шоссе — тоже. А дальше — провал.

— Танки где? — спросил он.

— Танков, товарищ капитан, не видели. Вы лежали на шинели в лесу. Один...

— Давай, Тимохин, понесли, — послышался, словно издалека, чей-то голос.

"Куда меня несут?" — подумал Баталов, но, не стал спрашивать.

11

Место для ночлега облюбовали на лугу возле небольшого Стайковского озера. Заслоненное с трех сторон стройными березами, открытое с четвертой стороны, озеро манило свежестью и голубоватой водой, мягко плескавшейся о песчаную отмель. Хотелось помыться с дороги, сполоснуть пыль, что въелась в кожу, набилась в волосы, запорошила глаза. Но Коршуков распорядился доить коров. Озеро не убежит...

Женщины неохотно брали подойники: надокучила однообразная работа, потерявшая для людей всякий смысл и значение. Сам Коршуков и двое парней-погонщиков стали налаживать сепаратор.

Вечер, как и все вечера начала войны, был тихим и теплым. Затянутое багровой пылью солнце уплывало за лес. Легкий игривый ветерок совсем ослабел, как ребенок, что вволю набегался за день, и все вокруг — воздух, вода, деревья и даже трава — застыло, успокоилось. Только стрижи стремительно носились в поднебесье да полчища комаров, колеблясь, висели над самой водой. Все дышало расслабленным покоем: лег бы на траву, закинул руки за голову и, ни о чем не думая, лежал бы под этим высоким и чистым небом.

Погонщики медленно собирали сепаратор — нанизывали шляпки-тарелочки на металлический стержень, словно нарочно ошибались и все начинали сначала. Коршуков прислушался к их разговору и не выдержал:

— Меньше болтали бы, сейчас молоко принесут.

— Отстань, — лениво отмахнулся младший, Лешка. — У нас это молоко в печенках сидит. Света из-за него не видим. Другие побросали стада — и по хатам...

Коршуков, привинчивающий ручку, замер, удивленно взглянул на Лешку. Вздернутый нос, выгоревшие волосы, детские наивные глаза — мальчишка, а разговаривает! Разрушать всякий дурак умеет, а наживать!..

Лешка прикрепил резервуар, шмыгнул носом.

— Разве неправда? Вкалываем, дай бог! А ради чего? Тебе больше, чем другим, нужно? Все равно немцам достанется...

Другой погонщик презрительно усмехнулся, ждал, видимо, что ответит Лешке Коршуков. А Станислав Титович молчал. "Может, в самом деле нрав этот курносый паренек. На кой черт все это старанье? Собаке под хвост такая работа. Тут бы хоть голову сберечь..."

Подумал он об этом не впервые. Эта мысль появилась после встречи с Саморосом. Жиженский председатель сельсовета как бы бессознательно, наотмашь, полоснул словами по сердцу: "Кому гонишь?.. А о себе ты подумал?"

"Получается так, что не подумал, если каждый шпингалет упрекает, что вожусь со скотом. Ему наплевать, что я своей жизнью рискую. Лешке скорей бы до дому добраться. Да и одному ли Лешке? Ну и люди! Делай им добро, старайся, а они тебе... Впрочем, какие это люди. Лешка — щенок, молокосос. А смотри, огрызается! Разве такое он посмел бы сказать раньше? "Отстань!" Я тебе так отстану! Впрочем, что ему сделаешь? Сбрехнул и еще насмехается. Распустился. Не боится ничего".

Коршукову стало до слез обидно за свою беспомощность. Месяц назад втот Лешка и пикнуть не посмел бы, а теперь, смотри, тычет, как равному. "Ты!" Ах, шельма, мало тебя учили...

— Пошли прочь, лентяи, — сказал Коршуков, отбирая у парней тарелочки. — Сам сделаю.

Лешка вытер руки о штанину и вразвалку пошел к повозке.

— Витя, неси курево, — окликнул он другого погонщика.

— Несу, — ответил Виктор.

Коршуков думал, поглядывая на парней, улегшихся на траве под телегой: "Все к чертовой матери летит. Нет порядка и ждать неоткуда. Тут только заикнись.." Да это ведь сопляки. Таких в доброе время кнутом учить бы. А не приведи бог, вернутся ходынские шляхтичи!.. Или Макар Сидоренок. Ого, этот тихий-тихий, а за рубль двадцать не возьмешь его. Ну, а мне что? Я за свое отвечу не боясь. Яди жалко. Сидоренок ей не простит. Так что же делать?.. Дрожать?.. Ну, уж нет..."

Парни курили, развалившись на траве, шептались. Коршунову показалось, что они исподтишка смотрят на него и насмехаются. Наверно, говорят о нем и о Ядвиге.

Раньше на такие разговоры он не обращал внимания, сплетни не касались его, как бога. И люди понемногу привыкли видеть его, Коршукова, с Ядвигой. Будто так и нужно. А может, только казалось, что привыкли? Теперь вспомнят. Все припомнят: и эту любовь, и Сидоренка. Скажут, из-за бабы человека в тюрьму посадил. Им не докажешь, за какие грехи Макара посадили.

Ему захотелось сломать сепаратор, бросить все и пойти куда глаза глядят. Он на мгновение оторвался от работы, оглянулся, словно в последний раз хотел увидеть все, его окружающее.

В ярком багряном мареве опускался за лес огромный шар солнца. От него поднимались вверх три огненных столба. Они проткнули белое длинное облако и держали его, как вилы охапку сена.

Со стороны леса уже протянулись на землю густые и холодные тени, похожие на пики. Казалось, они вот-вот поднимутся с земли, пронзят его грудь. Из лесу веяло прохладой и сыростью. Коршуков отвернулся, ища глазами пристанища. Перед ним лениво плескалось озеро. В небе тускло светил щербатый месяц. Он был едва виден в лучах солнца, как далекий след на свежем снегу. Но он что-то напоминал. Что? Ага, как раз и тогда всходил месяц и так же, как теперь, три огненных столба пронзали тучу... Коршукова везли сватать......Женился Коршуков не по любви, а с горя. В один год умерли отец, мать и старшая сестра — первая работница в поле и дома. Станиславу тогда было неполных шестнадцать лет. А хозяйство, что ни говори, исправное: коровы, конь, овечки, куры, утки. Зимой еще помогала тетка, а весной пристала не на шутку — женись, и весь разговор. Станислав запечалился, стыдился — какой он жених.

Но и другого выхода не было. Одному с хозяйством не управиться.

— Ладно, жените, — сказал он и покраснел.

Тетка обрадовалась:

— На этой неделе и обкрутим. Сам знаешь, людям теперь не до свадеб — сеять надо.

— Поступайте, как знаете, — согласился Коршуков.

Вечером он долго думал о своей женитьбе, старался представить себе жену и не мог. В голову лезла всякая чушь.

Назавтра он сказал тетке:

— Уж если жениться, так посылайте сватов к Мазовецким.

Тетка застонала, отмахивалась руками, словно отгоняла пчел.

— Совсем рехнулся хлопец. Кто за тебя отдаст Агнеску? Она ведь богачка, да к тому же еще совсем дитя. Тебе, Стасик, хозяйка нужна, чтобы работать могла, а не с куклами играть. Я тебе сама жену подыщу...

Теперь Станиславу было все равно, кого приведут ему в дом. А тетка нашла девушку из пригородных мещан — какую-то свою дальнюю родственницу.

...Тогда она была высокая — на голову выше Коршунова — девка, здоровая, с карими, навыкате глазами. Коршунов ее боялся. Альбина почему-то все хмурила рыжеватые брови, кричала на него, как на мальчишку. Да он тогда и был мальчишкой.

Мужчины грубо посмеивались над ним, предлагали свою помощь. Коршуков отмалчивался, замыкался в себе, старался не бывать на людях. Тянул опротивевшую лямку усердного хозяина. С ним никто, понятно, не считался. В деревне все решали с Альбиной.

Через четыре года немилой, надоевшей жизни Коршукова призвали в Красную Армию. Альбина всю ночь проплакала на его груди, но Станислав знал, что она жалеет его работящие руки. В армию он шел с радостью.

Полтора года пролетели, как добрый сон. Надо было возвращаться домой. Коршуков подумал, подумал и остался на сверхсрочную.

Еще один год пролетел незаметно, а потом как снег на голову свалилась Альбина со своим двоюродным братом Василем Сухаревским. Альбина плакала, слюнявила платок, упрашивала Коршукова вернуться домой. Сухаревский тем временем обивал пороги начальства.

Они добились своего. Обратно ехали втроем. Коршуков исподлобья следил за женой. Она, кажется, раздобрела и словно помолодела, но была все такой же — чужой ему и далекой.

Сухаревский советовал домой не возвращаться. Что там делать, если, по всему видать, скоро начнут создавать колхозы. Коршуков не возражал, не упрямился.

Он устроился на инструментальной фабрике. Работал как вол, по двенадцать часов в сутки не выходя из цеха. Как ударнику, ему дали квартиру. Альбина стала горожанкой. Говорила по-городскому, читала старые истрепанные романы, ухаживала за четырьмя пушистыми кошками. Детей у нее не было.

В числе двадцатипятитысячников зимою тридцатого года Коршуков поехал в деревню, домой. Альбина осталась в городе. Пути их медленно расходились, и никто не жалел об этом, Коршукову просто не хватало времени думать о жене. Работал он тогда в МТС.

Однажды — это было в разгар жатвы — его вызвали в райком. Заседание затянулось, и он решил переночевать у Альбины.

Она открыла ему дверь и растерянно отступила. Из спальни вдруг долетел басовитый мужской голос: "Аля, кто там? Не за мной ли?"

Коршуков опешил, посмотрел на жену с изумлением. Этого он не ожидал. Захотелось увидеть того чудака, что погнался за этой перезревшей кралей. Рывком открыл дверь. На кровати с газетой в руках лежал толстый лысоватый человек. "Где я его видел?" — подумал Коршуков.

Альбина вошла следом, взяла со стола папиросу. Руки у нее дрожали. "Чего боится? — удивился Коршуков. — Я разве против. Пусть живут".

— Ага, понятно, — сказал лысоватый. Челюсть у него отвисла, словно сразу отяжелела. — Надеюсь, как культурные люди, мы поговорим без всяких эксцессов.

"Вот кто это — адвокат Люлин", — вспомнил Коршуков.

— Я ничего, — торопливо, словно извиняясь, сказал Коршуков. — Я за вещами пришел.

Минут через двадцать он вышел с чемоданом на темную лестничную площадку. Альбина догнала его, взяла за рукав.

— Ты бросил бы меня, все равно бросил, — говорила она. — Ну, еще пять-шесть лет...

— Я не против, — ответил Коршуков и торопливо пошел вниз по лестнице.

Дней через пять его послали в Тишковку уполномоченным сельсовета. Работы тогда хватало. Тишковский колхоз едва скрипел, вот-вот развалится. А родная Коршукову Ходынка по-шляхетски, напоказ, жила весело и шумно. Жизнь, как на чашах весов, то поднималась к колхозам, то опускалась в прошлое, к единоличной деревне. Коршуков воевал за колхозы... Победил... И вот теперь все пошло прахом.

...Женщины принесли первые надои. Жена Туркова, небольшого роста, стройная, как девушка, выливая молоко в молокомер, сказала низким грудным голосом:

— Станислав Титович, что же это делается? Надои все растут... Не стрясись война, залились бы молоком. Это ведь от одной только Ласки...

Коршуков бросил взгляд на рейку молокомера. Одиннадцать литров! Вот так Ласка! Не будь войны, получила бы нынче на выставке золотую медаль.

Эту Ласку он маленьким теленком привез из племхоза, выходил ее. И не напрасно старался — была бы рекордсменка. Шестой теленок от нее ходит в стаде, и все породистые, в мать. Да и все стадо — не простушки, а холмогорки, буро-красные латвийки. Что ни корова — биография. А Лешка говорит — бросить. Он не наживал. Ему говорить легко. Ничего он не понимает. Такое стадо вырастить, нужен не один год. Бросить — просто.

Легкой походкой подошла с ведром Ядвися. Длинные брови аккуратно выщипаны, подкрашены карандашом. В глазах искринки смеха.

— Чего хмуришься, председатель! Моим бабьим умом понимаю — домой возвращаться нечего. Будем кочевать, как цыгане. Больно уж мне понравилась такая жизнь.

— Выливай молоко, — устало проговорил Коршуков, но как-то сразу повеселел.

Потом однообразно гудел сепаратор. Женщины ведрами носили молоко. Коршуков вел учет. Все шло, как обычно, в строгом порядке. По привычке люди работали дружно. Только Лешка ленился и время от времени поглядывал на озеро.

Коров подоили, когда совсем стемнело. Женщины сразу сбегали на озеро, сполоснули подойники, потом начали раздеваться. В темноте белели их фигуры. Слышался смех, веселая возня.

Парни тоже спешили закончить работу. Не терпелось и им поскорей окунуться, смыть горячую въедливую пыль. Но Коршуков снова нашел занятие — надо пересчитать стадо, напоить ягнят.

За последние дни тишковское стадо выросло вдвое. По пути домой встречалось немало брошенного колхозного скота. Коршуков каждый рае ворчал, ругался: "Хозяева, лихо их матери, побросали скот! А что они будут делать, когда наши вернутся?" Вместе с парнями Коршуков отбирал лучших коров и овец, присоединял к своему стаду.

Пока считали скот, женщины приготовили ужин. Ели под звездным небом. После ужина Коршуков прилег на возу лицом вверх. Над головой двоился Млечный Путь, мигали звезды. "Ночь, а тепло. Весна была дождливая, холодная. Теперь же теплынь. Наверно, в полях наливается рожь и пшеница тянется кверху! Давно не бывало такого лета. Начался ли сенокос? Ефим, правда, человек солидный, но и над ним хозяйский глаз нужен. Ничего, завтра буду дома, ежели что не так, подправлю. Сено подальше от дорог стоговать надо. Немцы по дорогам отступать будут и со злости чего не сделают. А такое стадо прокормить не шутки! Коров в лесу пока спрячем, в Ходынском рву. Черта с два их немцы найдут. А там осенью и наши подоспеют. Вот тогда пусть позавидуют те, кто весь скот разбазарил. Хватит и государству и колхозу".

О себе Коршуков не думал. "Не так страшен черт, как его малюют. Переживали и не такие напасти. И немцев переживем. Галай после войны шуметь будет. Конечно, будет. А я ему козырного туза на стол. Кто в районе столько скота сберег? Никто. Ага! Думаешь, легко было такое стадо сохранить? А сохранил все же, верил, что немцы долго не продержатся. Хозяйство разрушали те, кто в победу не верил. А я верю. Наполеон тоже пер на Москву галопом, а назад удирал еще быстрее. Гитлер не Наполеон. Котенок он против льва".

От таких мыслей становилось светлее и спокойнее на душе. Он, Коршуков, умеет предвидеть. Хозяину иначе и жить не стоит. Какой ты хозяин, если дальше своего носа не видишь. А он, Коршуков, видит. Это Лешке решить все очень просто. Он на всем готовом рос.

Коршукову стало стыдно за ту мысль, что промелькнула было в голове: "Собаке под хвост такая работа!" Сбил этот сосунок с толку. Увидим, как обрадуются люди, когда завтра вернемся домой. Одного топленого масла пудов двадцать. Вот какой он хозяин!

Послышались мягкие шаги по траве. Теплая, слегка шершавая рука коснулась головы. Ядя! Коршуков прикрыл ее руку своей:

— Чего не спишь? Поздно...

Ядя присела рядом, положила голову на его грудь.

— Боюсь я, Стасёк. Ой, как за тебя боюсь. Сердце от страха заходится...

Он, расслабленный женской лаской, положил ей руку на плечи, долго молчал. Ядя приподняла голову, стала целовать губы, щеки, лоб.

— Родной мой, не возвращайся в Тишковку. Иди сегодняже в Заболотье, к моей тетке. А что, если Макар вернется? Как подумаю — жить не хочется.

Коршуков, растрогавшись, погладил ей голову. Волосы еще не просохли после купанья, душисто пахли озерной водой.

— Чудачка ты, Ядя... Макара твоего давно в Сибирь выслали. Назад ему долго идти. А немцы... Думаешь, немцы здесь долго удержатся? Вот потому и в панику кидаешься. А я все рассчитал. Как по писаному война идет. Теперь вот погода стоит, ну и прет немец. На машинах или на мотоциклах где хочешь можно проехать. А пойдут дожди, вся его техника застрянет. Мы вот уж две недели в дороге. Десять дней во вражеском тылу. А много ли ты гитлеровских войск видела? В том-то и дело, Ядя. Солдат у Гитлера немного. Бьет бронированным кулаком, а тыл — дырявый. Брось сюда несколько эскадронов конницы, так до самого Берлина можно идти без остановки... — Коршуков немного помолчал. — Перед самой войной попала мне в руки книга одного царского офицера. Читал я ее тогда без особой охоты. Думал: что может сказать царский полковник? Но теперь вижу: умный человек был. "Наполеон, говорит, всему миру доказал: победить русских никому не удастся". Хоть и царский офицер, а слова правильные.

Станислав Титович сел на возу, достал махорку, закурил и продолжал, словно хотел убедить самого себя:

— Гитлер, как и Наполеон, на Москву бьет. Думает, сотрет Москву — конец всей России. А того не понимает, что от его границы до Москвы — тысячи верст. А за Москву еще десять тысяч. Да с севера на юг столько же. По одному солдату на километр поставь — и все гитлеровское войско утонет в России, как горстка мокриц в океане. Вот почему, Ядечка, не боюсь я немцев. Вот почему и коров назад гоню. Гитлеровцы подохнут, как тараканы от мороза. А нам жить надо.

Коршуков умолк. Сидел, опершись подбородком на острые колени. Правая рука лежала на Ядвисином плече. Эта безжизненная холодная рука почему-то раздражала Ядвисю. Бывали такие минуты, когда горячо любящая Ядвися чувствовала, что Коршуков отдаляется от нее, угадывала эти минуты своим женским чутьем. Отшатнулась, словно обожгла плечи.

— А теперь послушай, что я тебе скажу. Расписал ты все хорошо, как план посевной. Только и план, бывает, кувырком летит. То дожди, то заморозки. А тут война... Слава о тебе по всему району шла, и недовольных было немало. Вернешься ты с этим стадом, и на весь район снова слух пойдет: Коршуков вернулся. А кто такой Коршуков? Коммунист. Думаешь, немцы дураки? Сразу арестуют. Вот чем все это кончится. А мне как жить? Ни вдова, ни замужняя. Говорила я тебе: запишемся, Стась. Все отмалчивался. Думаешь, не знаю почему? Жена Сидоренка — врага советской власти... Ладно, смирилась. Любить и без разрешения сельсовета можно, без бумажки. Любовь, она без протоколов обходится. Но теперь как хочешь, а не могу дальше так жить. Пока не скроешься, покоя нигде не найду.

Коршуков все ниже опускал голову. Понимал, что Ядвися права. Хотелось согласиться с нею, но еще труднее было отказаться от своего решения сохранить колхоз до прихода Красной Армии.

— Что ты молчишь, горе мое любимое? Или, может, неправду сказала?

— Отчего же? Разумно... Потому и люблю тебя. А как подумаю, что люди скажут: "Сдрейфил Коршуков, спрятался, а нас бросил", так вся твоя правда наперекос идет.

— Мало ли что люди могут сказать. Какое тебе до них дело?

— Нет, Ядечка, людского слова надо слушаться. Вместе жили в счастье, вместе и горе делить будем. Конечно, остерегаться надо.

— Сам понимаешь, а суешься в пекло. — Ядя снова обняла Коршукова, взглядывая в глаза, попросила: — Иди, Стасёк, сейчас. К утру в Тишковке будешь. Если все тихо, жди. А если нет, сразу же топай в Заболотье.

Ядвига прижималась к Коршукову, гладила пыльные, жесткие, как проволока, волосы. Лаской хотела вырвать согласие. Но Коршуков оставался неумолимым.

— Убегать и не подумаю. Остерегаться обещаю.

Разошлись под утро, недовольные друг другом.

12

Колонну разбомбили на привале. Конвой кинулся в канавы, поднял стрельбу. Обезумевшие от страха люди не знали, нуда броситься. Крик, стоны, суета, стрельба, взрывы, натужный вой самолетов. Макар Сидоренок как-то быстро освоился. Сначала ему казалось, что первая же бомба поставит точку над его жизнью. Но бомбы падали, а он жил. Тогда Макар вскочил и побежал. Может, по нему стреляли, но пули миновали его.

В реденьком березняке Макар упал лицом на мягкий, пропахший плесенью мох и только теперь понял, что жив и на воле. Это и радовало и печалило. Лучше бы, конечно, освободиться по закону. Но когда это будет? Война, разруха, неразбериха... А тут подвернулся такой случай — как его не использовать? Да и немец прет, как черт за грешной душой.

Дело у Макара было мелкое, никчемное — так, во всяком случае, думал он, — но срок дали большой. Все началось из-за жены.

Женился Макар на веселой, не по-деревенски смелой Ядвисе из соседнего шляхетского села Ходынка. Года три ходил за нею по пятам, а она не обращала на Макара никакого внимания, даже посмеивалась, утешая застенчивого парня: "Подожди, Макарик, погуляю вволю, обязательно за тебя замуж пойду. Крепко ты меня любишь".

Парни подтрунивали над Макаром, рассказывали такое, от чего он краснел, сгорал от стыда и обиды и клялся, что никогда и не глянет на вертушку Ядвисю. А потом, встретив ее, забывал обо всем — присушила его проклятая девка. Терпеливо ожидал, скрывая в глубине души обиду и затаенную злость на Ядвисю. Думал: "Подожди, женюсь, тогда ты у меня попляшешь".

Однажды она пришла сама с большим узлом в руке.

— Примешь или, может, уже разлюбил? — И, не дожидаясь его приглашения, стала развязывать узел.

Ночью, в постели, Макар, пряча в кружевах жениной рубашки лицо и безмерно счастливый от того, что все, о чем говорили, неправда, несмело попросил жену:

— Ты вот что, Ядя, бросила бы теперь свои шуточки. Людям не докажешь, какой ты ко мне пришла. А они разное болтают.

— А мне наплевать, — отрезала жена.

Макар растерянно умолк, но какое-то незнакомое доныне чувство стало точить его, не давало покоя.

— Людей, конечно, не переслушаешь. А только и у них правда есть. Позволяла ты себе много. И опять же, говорю, к прежнему я ничего не имею.

Ядвися выпростала из-под одеяла ноги, стала заплетать косу.

— Я думала, что ты не такой, как все. Ну, как хочешь. Дверь в твоей хате я знаю.

Она начала связывать в узел свое приданое: тонкие фабричные сорочки, платья, шесть домотканых полотенец и разную мелочь. Макар смотрел на ее сборы с усмешкой. Куда она денется такая, побывавшая уже замужем: ни баба, ни девка... Но Ядвися, видно, собиралась всерьез.

И Макар не выдержал, упросил остаться.

Года два тешился он семейным счастьем. За это время у них родилась дочка Сабинка, и Сидоренок поверил, что жена остепенилась, навсегда забыла о гулянках.

Счастье, давно известно, не засиживается под одной крышей, зато беда оставлять дом не спешит. В начале тридцать второго года председателем колхоза был избран Коршуков из Ходынки, полушляхтич, полумужик, высокий, белокурый, с синими глазами. И пошла под откос жизнь Макара.

Ездила Ядвися с Коршуковым по разным сходам и слетам, приезжала поздней ночью веселая и, как прежде, задорная. А иногда и совсем не возвращалась на ночь домой. Тогда Макар лежал до самого рассвета с открытыми глазами, уставившись в потолок, верил и не верил людским сплетням.

В деревне действительно слишком много говорили о Коршунове и Ядвисе. Обзывали Макара дурнем, а под злую руку советовали проучить баламутную бабенку. Коршукову прощали все: мужик, да и колхоз он повел вверх.

Зато Макар обвинял во всем Коршукова. Не будь его, жил бы себе Макар припеваючи, а вот появился, и все полетело вверх тормашками.

Макар вее делал назло председателю, сперва ругал его за глаза, а осмелев, и в глаза. Выпив, угрожал пристукнуть гада в темном углу.

Года через три Коршукова наградили орденом. Два дня "обмывали" его в сельповской лавке — скуповатый Коршунов по такому случаю денег не жалел. Два дня не было дома и Ядвиси. Под вечер Макар ворвался в лавку, но не буянил, а только ругался и опять угрожал убить Коршукова. Недели через две его вызвал прокурор.

Это было ранней осенью. Лил дождь. Дорогу развезло. Макар медленно шагал, чертыхался каждый раз, когда холодная вода переливалась через голенища резиновых бахил. Он нес с собой пол-литра и время от времени пил из горлышка горячую, как кипяток, водку. Взвинчивал нервы, грозился не забыть эту прогулку.

В первый раз за всю свою совместную жизнь с Ядвисей переколотил в доме все горшки и миски, посадил жене синяк под глазом и завалился спать.

Проснулся от шума и гомона. Трещала голова, будто тысяча чертей молотила в ней горох. За столом, склонившись над бумагами, сидел милиционер, напротив жена. На кровати в одной рубашонке сидела Сабина, смотрела на него испуганными глазами. Соседи — понятые — стояли у порога. Думал Макар — каюк: засадит проклятая баба в тюрьму. Но, к своему удивлению, легко отделался. Дали два года условно и еще раз крепко предупредили.

Жену Макар больше не трогал. Жил чужаком в своем доме. На все лето он уходил пасти лошадей. Дневал и ночевал на вырубках у казенного леса, только изредка приходил домой за продуктами.

Было жаркое лето. Зной томил людей и скот. Зато ночью было привольно. Только очень одиноко и скучно.

Однажды под вечер у реки остановился цыганский табор. Макар долго смотрел на костры, слушал звонкое пиликанье скрипки и не выдержал — потянулся к людям.

Цыгане сидели у костра, курили трубки. Голые смуглые цыганята плескались в речке, ловили ведром рыбу. Макара приняли тепло. Посадили у костра рядом с молодой черноглазой цыганкой.

— Давай, добрый человек, погадаю. Хочешь — на руку, хочешь — на планету.

Макар усмехнулся, легкомысленно подумав: "Хорошо бы бросить все и поехать с табором куда глаза глядят..."

— Гадать мне нечего. Я свою жизнь насквозь вижу. Я коней пасу, а жену — председатель. Так и живу.

— Что же ты ее, гадину, за косу не возьмешь?

— Брал, да ожегся.

Цыганку позвали. Она пошла, дразня Макара стройным, гибким телом. Цыганка напоминала Ядвисю, и у Макара вдруг стало тяжело на сердце. Табор, цыгане, голые дети, худой буланый конь, топтавшийся почему-то на одном месте, и розовые сумерки летнего вечера — все казалось ненастощим, выдуманным, как и вся жизнь Макара. Ему захотелось уйти, но снова появилась цыганка, а с нею старый цыган.

— Хорошему человеку мы рады...

Цыган присел рядом, заговорил о давних временах, назвал Макару знакомых людей, его односельчан, с которыми когда-то дружил. Откуда-то появилась водка. Макар выпил раз, другой... Потом смотрел, как пляшет перед ним цыганка, трясет худыми плечами, покрытыми пестрой турецкой шалью. Ему подносили в медной тяжелой кружке пахучую водку, видимо настоянную на травах. Потом он шел вслед за цыганкой, спотыкаясь о коренья, ловил ее пьяными руками и не мог поймать. А она поворачивалась к нему и, скаля белые в темноте зубы, усмехалась, шептала таинственно и глухо:

— Дальше, дальше, хороший мой, чтоб в таборе цыгане не слышали.

Так и не догнав ее, он упал у обомшелого пня, проспал до рассвета. Табора уже не было. Макару показалось, что вообще ничего не было — просто сон. Но на берегу, как и вчера вечером, вертелся на одном месте буланый. Коня Макар привел в колхозный табун, посчитав, что цыгане оставили его Макару на память о себе. Но потом, недосчитавшись трех породистых кобыл, понял, что его ловко обманули.

В полдень цыганский конь издох. Макар прикрыл его ветками и ничего не сказал колхозникам,— боялся, колхозники будут смеяться.

Пока милиция искала воров, произошла новая беда — захворали менингитом лошади. Макар догадался, что болезнь принес издохший цыганский конь, но молчал — и так хватало забот и неприятностей. Менингит перекинулся в другие колхозы. А вскоре по району прокатился слух, что 6олезнь лошадям прививают вредители. И тут как снег на голову: нашли издохшего буланого коня. Отказываться было невозможно. Макар признался. В тот же день его арестовали.

Судили Макара закрытым судом. Дали десять лет за вредительство. Потом пересматривали дело еще раз пять, наращивая на него разные грехи, о многих из них Макар узнавал только от следователей.

Макар, однако, не терял надежды на освобождение. "В чем виноват, так виноват, за то и отвечу. А в остальном невиновен",— терпеливо повторял он одно и то же. Кабы не война, может, и добился бы отмены сурового приговора.

...Макар долго лежал, дыша парным духом земли, и не мог надышаться. Ни о чем не хотелось думать — охватила слабость, бездумная, тяжкая.

Голод заставил его подняться. Места были незнакомые, чужие. Показаться на глаза людям небезопасно. Куда теперь податься, Макар не знал.

Было очень тихо. Даже прекратилась стрельба на западе. У Макара мелькнула мысль, что кончилась война. Это его даже испугало. Что тогда будет с ним? Война что ни говори, а какое-то спасенье.

И вдруг он вспомнил о Коршукове. "Где он теперь? Попил, гад, крови... Погоди же, дай бог, встретимся!"

Мысль эта обожгла, придала силы. Сидоренок пошел по узкой полевой тропинке. Смеркалось. В жите кричала перепелка. Вдали черной тучей летели на ночлег вороны.

Над лесом, разрезая сумрак, вспыхнула ракета, осветив поле зеленым огнем. Когда она стала гаснуть, Макар увидел трех человек, вышедших из-за кустов ему навстречу. Он едва удержался от желания броситься в жито.

Люди подошли, поздоровались.

— Кто такой?

— Человек,— настороженно ответил Макар, думая, что убежать не сможет.

— А куда идешь?

— Домой.

Один из них снял с Макара шапку.

— Солдат? Дезертируешь?

— Нет,— ответил Макар и тут же решил, что лучше признаться: — В тюрьме был.

— А-а-а... Политзаключенный, значит. Ну-ну, иди. Большевики за Урал бегут, торопятся ваши места занять. Вот как.

Они зашагали дальше. Макар, как безумный, смотрел им вслед.

"Неужто немцы? Тогда, считай, выбрался из тюрьмы". Он повеселел. Усталости как не бывало.

За всю дорогу до Тишковки Макар Сидоренок запомнил только встречу с тремя переодетыми немцами. Больше ничего уж не помнил: ни дорог, ни тропинок, ни деревень, какие он обходил, втянув голову в плечи, словно затравленный волк.

Под утро остановился на тишковском кладбище. Оперся о железный крест и, тяжело дыша, вглядывался в очертания родной деревни. Еще только светало и все вокруг тонуло в мягких сизых сумерках, но глаза Макара видели сквозь эту предутреннюю дымку и колодец с крышкой, и две молодые березки под окном, и покосившуюся калитку, которую он недоделал, и сени без дверей, которые зимою заваливало снегом.

Немного отдышавшись, он медленно пошел в деревню. И, только перейдя небольшой овражек и ступив на бывший колхозный двор, почувствовал, что он дома. Как ни хотел утопить его Коршуков, а он выжил и вернулся в свой дом. Ага, вернулся! На, выкуси! Теперь не я тебя, а ты меня будешь бояться.

Вокруг царила тишина. Сидоренок, обивая крупную росу с картофельной ботвы, бежал напрямик к хате. Сладковатый запах ботвы и унавоженной земли опьянял, кружил голову.

Дверь была закрыта. Макар постучал, никто не ответил. Подбежал к окну и изо всей силы стал стучать в стекло.

Эхо прокатилось по деревне. На соседнем дворе залаяла собака; Сидоренок отскочил за сиреневый куст, словно боялся, что кто-нибудь поймает его за руку. Выглянул на улицу — нигде никого. Обошел вокруг хаты и снова остановился под дверью. И только теперь заметил: хата заперта огромным замком, которым запирают конские путы.

"Сбежала, холера, с ним убежала!.." — мелькнула мысль.

А другая больно кольнула грудь: "Сабинку, дочку, увезла..."

Он сел на пороге, обхватил руками голову, до крови закусил губу. Ни о чем не думалось, только звенело в голове, нудно, надоедливо.

В двух километрах отсюда жили его мать и сестра, и он решил идти туда. Поднялся. Увидел соседа Парфила Бобровничего, который ходил по своему двору и собирал граблями щепки.

— Вернулся? — спросил сосед так, словно Макар только вчера отлучился из дому.— А твоя с Коршуковым махнула. Коров колхозных погнали. Но проскочат ли?.. Поздненько Станислав Титович спохватился. Боюсь, перехватят немцы.

Сидоренок выругался.

— Сабину она тоже с коровами перед собою погнала?

— Дочка у твоей матери. Ну, а ты как? Отпустили?

— Отпустили... Так отпустили, что голову едва унес.

...Мать обрадовалась, вытирала фартуком слезы. Сестра почему-то дрожала, то ли от утренней свежести, то ли от неожиданной встречи. Сабина спала крепким утренним сном. Когда прошли первые минуты встречи, неразбериха бестолковых вопросов и таких же ответов, коротких, торопливых, Макар подоялся со скамейки и погрозил кулаком в окно:

— Не приведи господь, вернется Коршуков, шкуру с живого спущу... — Он заскрежетал зубами и крест-накрест ударил себя руками в грудь.

Сестра вздрогнула, торопливо кутаясь, в платок. Мать замерла у печи, потом бросилась к Макару:

— Сыночек, сыночек, родненький, что ты говоришь? В нашем роду вовек убийц не было. Упаси тебя бог от такого!

Она трижды перекрестила сына дрожащей рукой и вдруг гневно, без православного смирения, задыхаясь, крикнула:

— Прокляну, если что сделаешь! На всю жизнь прокляну!

13

Управление главного комиссара Поддвинского округа Отто Витинга разместилось в Покровской церкви, на крутом берегу притока Двины. По ту сторону, на высоком берегу этой мелководной речки, в здании сельскохозяйственного института, разместился начальник СС и полиции, подчиненный главному комиссару.

Огромные подвалы еще до революции построенного здания, с его цементными полами, узкими щелками окон, высокими железными решетками, с длинными, всегда темными коридорами, как нельзя лучше подходили для кровавой работы эсэсовцев. Здесь же, во дворе института, в новом учебном корпусе, размещался специальный отряд СД "Вильке 1-а", который подчинялся полиции безопасности и СД.

Само управление полиции безопасности и СД избрало своей резиденцией светлое, с лоджиями в венецианском стиле здание художественного училища. В прилегающем к нему лабораторном корпусе политехникума, где лет четыреста назад жили монахи-кармелиты, разместилось гестапо. Оба здания стояли на крутом берегу Двины. Их каменные подвалы были словно специально приспособлены для допроса арестованных.

Городской и сельский коменданты из полевой жандармерии занимали помещения банка и кожно-венерического диспансера. Их компетенция формально ограничивалась интересами военной администрации, практически же они ведали и городом и районом, занимались многочисленными гражданскими делами.

В центре города, там, где католический костел проткнул небо двумя готическими шпилями, в здании облисполкома разместилась штаб-квартира тридцать четвертой армии. Она пока и распоряжалась судьбою почти миллиона людей, оставшихся в оккупации.

Приказом Гитлера от 17 июля 1941 года руководство оккупированными восточными областями должно было осуществляться органами гражданской власти, которые сменили военных. Но для того, чтобы военные передали власть гражданской администрации, в каждом особом случае требовалось специальное распоряжение Гитлера. Поскольку бои на Поддвинье еще только закончились, командование ожидало соответствующего приказа фюрера. И вот он пришел.

В конце июля в штаб-квартиру армии приехал специальный уполномоченный ставки и рейхсминистра по оккупированным областям полковник Штинцгоф. Совещание состоялось в среду после обеда в кабинете командующего армии генерала Крейкембона.

Хотя в кабинете стояла изнуряющая жара, окон не открывали. Совещание было особо секретным. Да и от руин и пожарищ над городом поднимался такой удушливый запах тлена и гари, что от него некуда было деться.

Генерал Крейкембон, высокий, грузный, внешне флегматичный, с большими бесцветными глазами, упрятанными за стеклышками очков, открывая совещание, поздравил присутствующих с победным ходом войны, отдал дань восхищения фюреру и его полководческому гению и затем предоставил слово полковнику Штинцгофу.

Худой и длинный, с высокими залысинами в редких волосах, тщательно разделенных прямым пробором, с холодными синими глазами и оттопыренными ушами, полковнн Штинцгоф зачитал приказ Гитлера о полной передаче власти гражданской администрации Поддвинья. Одиннадцать пунктов приказа определяли компетенцию комиссариата и его взаимоотношения с воинскими частями.

Присутствующие слушали не очень внимательно: приказ им был известен. Зато вторая часть речи вызвала всеобщее внимание. Отойдя от принятого тона обычного воинского доклада, полковник Штинцгоф довольно подробно, словно он сам присутствовал при том историческом разговоре, рассказал о совещании в ставке Гитлера, в котором участвовали рейхслейтер Розенберг, рейхсминистр Ламерс, фельдмаршал Кейтель, рейхсмаршал Геринг и рейхслейтер, руководитель партийной канцелярии Борман.

За пять часов фюрер и его подручные решили основные проблемы и цели войны против Советского Союза и его народа. Внимание участников совещания в штаб-квартире, однако, привлекло не это — военные планы им были хорошо известны,— а те политические аспекты, которые вытекали из речей Гитлера.

Генерал Крейкембон, устремив взгляд куда-то на стену, по ту сторону длинного, застланного зеленым сукном стола, слушал полковника и почему-то вспоминал, как в первые дни войны фюрер, скрывшись в своей ставке, дрожал от страха перед завтрашним днем. Тогда он боялся, что советские войска Прибалтики и Белостотчины отбросят его полки и одним ударом займут Кенигсберг и всю Восточную Пруссию. Тогда он нервничал и не верил в планы вермахта. Он всегда был трусливым, этот фюрер в чине ефрейтора. А вот теперь, когда армия побеждает русских, Гитлер уже не хочет считаться ни с одним государством Европы. Как он возмутился заметкой во французской газете, предлагавшей услуги Франции в очищении России от коммунизма. Но, немного подумав, Крейкембон согласился, что и в самом деле давать оружие этим развратным французам для борьбы с коммунизмом очень опасно. Генерал в душе даже усмехнулся ходу своих мыслей. Ну что ж, без коварств войны не бывает, будем кричать на весь мир о войне с коммунизмом, постепенно завоевывая всю Европу. И все же генерал больше верил не в полководческий гений фюрера, а в расчеты военных.

Главный комиссар Отто Витинг, сидевший рядом с генералом, воспринял доклад по-своему. Он почему-то все время видел перед глазами старую географическую карту священной Римской империи, на которой не было никаких границ. Эта карта когда-то висела в квартире школьного учителя, страстного поклонника Бисмарка и кайзера Вильгельма. В те времена, будучи еще мальчиком, Отто Витинг, привыкший к строгим правилам, не мог понять, почему священная Римская империя не имела на карте границ, и добрый герр Гуткельх не раз доказывал ему, что земля и все народы на ней должны принадлежать империи, безграничной и единственной на свете стране, созданной людьми с голубой арийской кровью. Теперь Отто Витинг слушал полковника Штинцгофа со сладким замиранием сердца, словно внимал самому герру Гуткельху.

Напротив главного комиссара, откинувшись на спинку кресла, устало прикрыв веки, сидел начальник полиции безопасности и СД штурмбанфюрер Ютнер. Отто Витингу казалось, что штурмбанфюрер из-под рыжих коротких век все время следит за ним, Отто Витингом. Это мешало и слушать и воспринимать услышанное.

Ютнер и в самом деле наблюдал за Витингом. Главный комиссар, с его пухлым, холеным лицом, с презрительной складкой у рта, напоминал Ютнеру одного из офицеров СА, которого пришлось пристрелить в памятную ночь "длинных ножей". "Может, какой-нибудь родственник? — думал Ютнер.— Очень уж похож на того офицера". Ютнер хотел вспомнить фамилию застреленного и не мог. В голову почему-то лезло другое: Витинг — знакомый генерала Зимеринга. Это ставило главного комиссара в особое положение. Ютнер думал еще о том, что в лесах осталось много окруженцев с оружием в руках. Они беспокоили Ютнера, и только оптимизм полковника Штинцгофа отвлекал его от печальных дум.

Полковник Штинцгоф неожиданно оборвал рассказ о планах фюрера и задачах администрации на востоке, длинными белыми пальцами — на среднем был золотой перстенек — взял из рук адъютанта чашку кофе, глотнул два раза и тут же отставил чашку в сторону. Суховатые пальцы снова крепко оперлись о стол. На белых руках напряглись голубые узловатые вены. Колючий взгляд скользнул по лицу чиновников.

— Итак, господа... — начал он,— перед германским солдатом стоят задачи, которые сегодня выходят за рамки обычных обязанностей воина. Здесь, где мы находимся теперь, не Норвегия или Франция, а красная Россия. Я не хочу скрывать от вас, что люди этой страны, за исключением очень немногих, а молодежь почти поголовно, заражены идеями коммунизма. Та неожиданность, стремительность, с какой обрушилась на них война, временно приглушила их. Но стоит только показать нам свою слабость, свою, я бы сказал, снисходительность, как неизбежно вспыхнут волнения. Наша задача держать этот народ в состоянии постоянного шока. Оккупационные власти должны вселять страх, который отбил бы у народа охоту к сопротивлению. Полное и безоговорочное подчинение приказам, невзирая ни на какие жертвы,— вот ключ к решению той задачи, которую ставит перед нами фюрер.

Штинцгоф поднял чашку и снова поставил ее на блюдце. В тишине послышался приглушенный звон фарфора. Полковник продолжал:

— Некоторые наши руководители просят у ставки подкрепления для тыловых гарнизонов оккупированных нами областей. Командующий считает, что солдаты нужны фронту. Мы советуем усилить беспощадность, и она заменит вам тех солдат, которых вы просите. Чем больше будет уничтожено зараженного большевизмом населения, тем лучше для Германии. Главный комиссар отвечает за положение в округе — это само собой разумеется. Я хотел бы обратить ваше внимание на одно обстоятельство. По сведениям, которыми я располагаю, в вашем округе пока тихо... Но мне известно и то, что тут остались партийные пропагандисты и комиссары. Я думаю, тот, кто остался, что-то делает. Мы не можем спокойно ждать их диверсий. Русские не должны даже думать о сопротивлении. Даже тайно думать... Им необходимо дать наглядный урок, как опасно думать. Вы поняли меня, комиссар Витинг?

— Так точно! — Витинг встал с кресла и тут же сел, покраснев от неловкой поспешности.

Ютнер, улыбнувшись одними уголками губ, раскрыл глаза.

— Нами решаются эти вопросы, господин полковник.

Штинцгоф согласно кивнул головой. Совещание продолжалось. Теперь решались частные вопросы руководства, и в разговор вступали то один, то другой из приглашенных в штаб-квартиру.

После совещания Отто Витинг пригласил к себе сельского коменданта Вейса. Невысокий, коренастый, с раскосыми неарийскими глазами, Рихард Вейс чем-то был симпатичен, но одновременно и отталкивал, настораживал. Витинг знал, что Вейс почти до самой войны жил в Советском Союзе, и сотрудничество с ним обещало немало выгод.

С того времени, как Витинг пересек бывшую границу, и до нынешнего дня его не покидало странное чувство, навеянное, казалось, бы, совсем нелепой деталью. На какой-то железнодорожной станции, в тупике ему показали спальный мягкий вагон с табличкой "Столбцы — Маньчжурия". Сперва он почти не обратил внимания на эту табличку. Потом, в дороге, когда он ехал, а все еще не было видно конца его пути, он вдруг почувствовал необъятные просторы этой страны. И ему стало неуютно и страшно. Вот тогда эмалированная табличка на старом вагоне показалась ему символом чего-то бескрайнего и глухого, как пустыня. Теперь пустыня казалась такой же бескрайней, но населенной притихшим до поры до времени людом, который, словно океан, если прорвет плотину, затопит, уничтожит на своем пути все завоевания германского оружия.

"Оппель-капитан" двигался медленно. Узкие улицы все еще были завалены кучами битого кирпича, а кое-где перерезаны глубокими противотанковыми траншеями. От руин несло гарью. Упругий смрадный воздух через боковое оконце бил в лицо, вызывая тошноту. Отто Витинг зажал нос платком, хотя и рисковал быть высмеянным капитаном Вейсом.

Люди прятались где-то на окраинах в деревянных домиках, и здесь, в центре города, было тихо, как на кладбище. Правда, изредка попадались солдаты группами по три-четыре человека. Заметив "оппель-капитан", солдаты козыряли.

Взобравшись на гору, машина пошла медленней. Тут был почти неразрушенный квартал. Дома стояли без окон, а кое-где на рамах висели старые простыни, одеяла,— значит, здесь кто-то жил. Отто Витинг почувствовал, как по спине пробежали мурашки, и он подумал, что напрасно едет на такой машине. Казалось, вот-вот кто-то бросит из этих черных провалов гранату, и тогда прощай семья, служба, карьера.

Все, однако, обошлось благополучно. Машина остановилась возле церкви. Вейс, выйдя первым на мостовую, ожидал, пока не торопясь из машины выйдет главный комиссар. Мимо часового они взошли на высокое крыльцо. Только теперь Витинг почувствовал себя в безопасности.

Они прошли по узкому дощатому коридору в самый конец церкви. Царские врата, обитые снаружи фанерой и войлоком, внутри оставались такими же, как и раньше,— по черной лакировке золотые разводы. На месте алтаря стоял стол, а сам алтарь отодвинут в угол. Витинг умышленно оставил убранство алтаря и действительно, оно производило впечатление.

— Не плохо живете, полковник...

Витинг не ответил. Он молча прошел в угол к шкафу, открыл дверцу, достал черную бутылку и две посеребренные рюмки. Молча налил и, произнеся "За победу", выпил,

— Что скажете, капитан Вейс? Какое ваше впечатление?

— Фюрер гениален, герр полковник.— Вейс поставил рюмку на стол.

— Да, мы долго, может, не одно столетие, ожидали этого часа. — Витинг сел в кресло, пригласил присесть и Вейса. — Вы, капитан, жили в России. Мне хотелось бы услышать ваше мнение. Вы понимаете, капитан Вейс, о чем я хочу знать? Нам придется работать вместе, и это, налагает на меня определенную обязанность.

— Я искренне благодарен, полковник Витинг, за то исключительное доверие, какое вы мне оказываете. Наша армия побеждает, и я думаю, что планы верховного командования будут осуществлены своевременно.

Вейс избегал прямого разговора. Он был, как всегда, корректен, но Витинга эта корректность только злила. В конце концов, он пригласил Вейса не ради того, чтобы обсуждать с ним приказы фюрера. Он хочет знать, как лучше, с большей пользой для рейха, повести свою работу в этой необъятной, непонятной и враждебной стране.

— Меня интересует, капитан, как будет выполняться третий параграф первой части "Зеленой папки" рейхсмаршала Геринга.

— Я уже докладывал, масштабы осуществляемых нами реквизиций потребуют большого количества солдат. Затем, прошу заметить, вдоль больших дорог наши части забрали у населения почти все, что могли. Почти все, потому что общественный скот был эвакуирован и нам приходилось брать личный скот крестьян. Дальнейшие реквизиции могут вызвать недовольства. Нас не поймет население.

— Но вы слышали, что сказал полковник Штинцгоф?

— Да, все это правильно, нас может интересовать только благополучие нашей армии, но я прошу вас заметить и то, что русские нас не поймут.

Витинг разозлился.

— Какое мне дело, что будут думать эти русские.

Вейс своими раскосыми глазами смотрел куда-то вверх, мимо головы Витинга.

— Все это так, дорогой полковник, но я хорошо знаю русских. Если они начнут прятать свое имущество или — что еще хуже — если они станут скрываться в лесу, тогда мы уж ничего не сделаем.

— Что ж вы предлагаете?

— Пока ничего. Но мне кажется, что одними расстрелами многого не достигнешь. Разумеется, полковник, я за расстрелы: без страха, парализующего население, нам не обойтись. Но нужно и нечто иное, что привлекало бы людей к нам.

— Согласимся, капитан, что-то, конечно, надо предпринять. Сколько вам нужно времени, чтобы наладить обеспечение войск?

— Месяцев семь-восемь...

— За это время мы должны закончить войну.

— Понимаю.

Они умолкли. Сверху, сквозь разноцветные стекла, в комнату падал тусклый свет. Под ним весело поблескивала позолота узорчатого окна.

Вейс шевельнулся в кресле, оперся руками на подлокотники.

— Наша армия захватила в восточной части округа большие стада. Но забрать скот почти невозможно. Для того чтобы прочесать леса и болота, понадобится дивизия, не меньше. Я отдал приказ, что казню тех, кто вернулся домой без скота. Некоторые испугались и пошли искать коров, овец, лошадей. Но что я могу сделать, если население укрывает тех, кто угонял скот, кто топил в реках и болотах тракторы? Без местных властей нам будет трудно справиться.

Витинг слушал теперь внимательно, но только потому что не соглашался с Вейсом.

— Больше беспощадности, капитан.

Вейс не ответил. Вейс думал. Вейс решал.

14

В горечи и печали катился под откос июль. Катился медленно и в то же время как-то незаметно и неудержимо. Однообразные, похожие один на другой дни перечеркивались красной чертой вечерней зари и навсегда вместе с ней угасали. Чередовались восходы, жаркие полдни, сумерки, и ничего больше, кроме нудного ожидания какого-то чуда. Одни и те же разговоры давно надоели, но только ими и жили люди, нашедшие временное пристанище в глубоком овраге.

По склонам оврага росла крушина в рост человека, папоротник, крапива, чертополох. Высокий орешник переплетался с ольховником и молодыми елками. А над ними раскинули замшелые ветви древние косматые сосны.

Над кручей, на маленькой прогалине, доцветал чабёр, и его духмяный запах, смешанный с трупным запахом папоротника, особенно остро чувствовался после полудня, когда высыхала роса, а нагретый воздух начинал дрожать, переливаться мелкими волнами. Тогда трудно было избавиться от этого пьянящего запаха, и еще острей чувствовалось одиночество и оторванность от всего живого. Только Баталов, наверно, ничего не чувствовал. Он лежал на спине, бездумно глядя вверх. Там, между двумя соснами, светился маленький осколок неба. Иногда его закрывали облака, белые, густые. Потом они таяли, и снова открывалась синяя прозрачная даль.

Баталов слышал, как неторопливо и вяло переговариваются люди. Он знал каждого по голосу, хотя за эти дни их голоса почему-то стали очень похожими. И сами люди выглядели одинаково — обросли, осунулись, и выражение обреченности лежало на их лицах. Баталов старался не смотреть на своих случайных товарищей. Они напоминали ему о его болезни, а Баталов хотел себя чувствовать таким, как и раньше, проворным, веселым.

— Вот что я вам скажу: мало их, гадов, брали в тридцать седьмом. — Баталов узнал Гришку Саханчука. Голос у Гришки ломкий, надтреснутый, но уже с тем оттенком безразличия, который появляется после того, как долго мусолят одну и ту же мысль.— Рано отбой дали, испугались, перегну-у-ли. А по мне, лучше бы сто раз перегнули, тогда мы с вами не сидели бы в этом овраге. Своими ушами слышал, что командующего нашим округом за предательство расстреляли. Это как понять?

Вопрос Саханчука долго оставался без ответа. Баталов знал: красноармейцы горько раздумывают над поражением. Наконец отозвался Тимохин:

— Разберешься в этой суматохе! Я вам так скажу: за неудачи всегда кто-то отвечает. К слову говоря, как-то сопрел в нашем колхозе в тридцать втором году бурт картошки. Сгнила картошка — и все. Да мало ли таких случаев бывало! Ну, коль у самого такое случится — погорюешь и, самое худшее, без картошки останешься. Сам свой локоть не укусишь. Так вот, значит, весною, когда земля оттаяла, видит бригадир — курится над буртом дымок. Подбежал он к бурту, ткнул ногой и чуть бахилы в земле не оставил. А из дыры этой плесенью так в нос и шибает...

Председатель был у нас трусливый, сразу в город к прокурору: так, мол, и так, картошка сгнила, а что делать, не знаю. Ну, и пошла писать губерния... Стали виноватого искать. Надо же было как-нибудь эту проклятую картошку списать. Бурты у нас засыпали трое. Взялись, значит, за них. Кто да что и как? Ну, один из них, Матей Давгяла, вспомнил, что Аверка Шпаченок — чепуховый такой мужичок, совсем безобидный — однажды будто сказал: "Ты вот, Матей, из кожи лезешь вон, а все равно благодарности не получишь. Нашему председателю хоть звезду с неба достань, а он все равно ворчать будет. Так черт с нею, с этой картошкой. Сгори она совсем, чтоб я из-за нее пуп надрывал..." Другой, может, от таких слов отказался бы, а Аверка признался, что действительно такое говорил. Ну и припаяли ему за вредительство восемь лет с поселением в Сибири.

— Значит, виноват был, — безразлично ответил Гришка Саханчук,

— Да ты же дослушай,— спокойно возразил Тимохин.— Собирайся он вредить, так не один бы бурт сгноил, а все двадцать семь. А потом вот что вспомнили: Аверка Шпаченок, когда этот бурт засыпали, в городе был и, естественно, не мог, значит, вредительства допустить. А бурт сам председатель засыпал. Как на грех, прибежал он на поле, схватил лопату и, видать, перестарался, слишком много земли набросал. Картошка, она греется. И особенно если мокроватую ссыпают. Вот и перегрелась, сгорела вся. Так и тут. Может, кто недоглядел, а отвечает совсем другой,— заключил Тимохин.

— Нет, хлопцы, что ни говорите, а предательство — факт,— это нарушил молчание Васька Дьячков.— Я от самой границы отступаю. Нагляделся. За неделю до войны к нам приказ пришел: поставить танки на профилактику. Поставили. А война началась, хоть сам в машину впрягайся. Горючего нет, танки разутые. Без шпионов тут не обошлось.

— А я что говорю,— снова откликнулся Саханчук. Баталов и сам уже в который раз перебирал в памяти события последнего предвоенного месяца. Прикидывал и так и этак. Многое нельзя было, да и придется ли когда-нибудь, понять. Одно время Баталов бывал в доме командира дивизии. Ухаживал за его дочкой, невысокой, с желтоватыми волосами Шурочкой — некрасивой, но умной девушкой. Перед самой войной вздумал было жениться. Вот тогда и произошел тот разговор, что теперь бередил душу, наводил на мысль: что-то все же было — если не прямая измена, то какой-то преступный недосмотр.

— Послушай, Баталов,— так в последнее время называл его комдив, заменив сухое казенное "товарищ капитан" на более интимное и непосредственное — Баталов,— пришел бы ты ко мне с такой просьбой год назад, я не стал бы возражать. Женитесь. Шурочка достойна любви. Надеюсь, любишь ты ее не потому, что она генеральская дочь.

— Что вы, товарищ комдив!..

Ну, ну, знаю. Ты мне напоминаешь меня самого, потому и говорю открыто: торопиться вам не стоит.

— Да мы уже знаем друг друга...

— Не в том дело, Баталов. Слышал, может, анекдот. А может, и не анекдот. Наш нарком спросил у Риббентропа, почему так много солдат держат у наших границ. Тот ответил: "На западе у нас война, а с вами мы дружим, вот и посылаем свои войска в Польщу, чтобы они тут спокойно отдыхали". И сам спрашивает: "А почему вы держите на границе так много войск? Мы же на вас не собираемся нападать! У нас же с вами договор". И что, ты думаешь, ответил нарком? "А мы,— сказал он,— держим свои войска на границе, чтобы ваши солдаты могли спокойно отдыхать". Вот как, Баталов. Теперь сообщение ТАСС появилось. Все это, Баталов, предвестники великих событий.

— Нападут,— бодро произнес Баталов,— разобьем.

— Безусловно. Фашистов мы разобьем. А только может случиться, что и нам отступать придется.

— Что вы говорите?..

— Все может быть. Тем более... — комдив помолчал, возможно не решаясь сказать что-то важное, известное только ему.— Тем более что не все мне в наших планах нравится. Военных, понятно. Не дай бог, тронут нас с места — далеко можем откатиться...

Баталов тогда больше думал о Шурочке, но последние слова насторожили. "Пугает старик, не хочет отдавать дочку за меня",— подумал он, и обида горьким комком засела в горле.

— Не понимаю вас, товарищ комдив.

— Ну и отлично. Можешь не понимать, но послушать хороший совет следует. И еще вот что: говорил я с тобой, как с сыном. За сына тебя и считаю. Поговорили, и забудь о том, что услышал. А Шурочку люби. Она хорошая и единственная у меня. Может, и пронесет напасть. Тогда осенью и свадьбу сыграем. Шурочка тебя тоже любит. Можешь не сомневаться, будет она твоей.

И вот теперь этот короткий разговор вызвал множество мыслей. На что намекал комдив? Не знал ли уже тогда старый седой генерал о том предательстве, о котором теперь открыто говорят Саханчук и Дьячков? А если знал, то почему молчал? Комдив не из тех, кто мог безразлично ожидать событий. И все же в его голосе кроме горечи чувствовалось какое-то непонятное безразличие...

Под бинтами чесалось тело.

Баталов слышал: это признак того, что рана заживает. Он радовался и надеялся быстро подняться на ноги. После полудня его обычно знобило. Все плыло перед глазами, и сухой нестерпимый жар обжигал лицо. Лихорадка иссушала силы, как жаркий летний день сушит росу. А жить хотелось. Шурочка то появлялась перед глазами, то исчезала. Где-то далеко-далеко, словно шмелиное гуденье, слышался говор товарищей. Появился комбат, приложил ко лбу руку.

— Опять капитан бредит.

— Скорей бы туда или сюда.

— Махнули бы мы, но жалко его.

...У пушки огромный ствол с черной бездонной пастью. Пушка целится в Баталова, и пасть угрожающе надвигается, закрывая собою небо, лес, поле... Из нее вырывается сноп искр. И снова в него прицеливается пушка, но уже издалека. Ворочает длинным хоботом, и вот уже поймала его на прицел... Выстрела не слышно, но красное ядро — большой огненный шар — медленно летит. Вот оно рядом, остановилось, словно раздумывая, что делать. И уже не ядро, а голова летит в чёрном просторе. Голова тяжела, и она кричит, разламывается от боли.

— А я пойду. Не могу я сидеть вот так.

— Дурень, словят.

—- Ну и пускай словят.

— Ну, черт с тобой.

— Пойду...

И снова тьма.

Во тьме тлеет огонек.

— Я пошел, ребята.

Огонек погас.

— И зачем отпустили...

15

Василь Дьячков выбрался на опушку леса. Дальше лежало болото. Над болотом толклись комары. Трясина. Ольшаник, низкорослые березки и осока вперемежку с дикими ирисами. Под осокой вода. Сорвешься с кочки и — по колено в трясине... А потом долго идут из трясины пузыри.

Над лесом висело багровое солнце. Длинные тени стлались по болоту. "Сволочь,— подумал Василь о Гришке,— не захотел идти... Даже если не поможет — все же лучше идти и идти, чем слушать, как он бредит".

Версты две Дьячков шел по болоту. Густой ольшаник с липкими листьями рос на высоких сухих кочках. Ниже из болотной тины тянулись к солнцу дикие лопушистые ирисы. Потом трава уступила место сизому мху, перевитому брусничником. Тут было суше. Росли низкие кривые березки и лоза. Ноги глубоко тонули во мху, но не проваливались.

Дьячков присел на кочку. Откуда-то прилетели сороки, примостившись на елке, застрекотали тревожно и надоедливо. Где-то откликнулись кулики, пробуждая болото неприятным, скрипучим криком. Дьячков поднялся: злили эти беспокойные птицы.

Среди приземистых тальников вилась едва заметная тропинка. Иногда появлялись белые суховатые мхи, тропинка исчезала, потом снова вилась в тальниках.

Болото понижалось. Снова начала хлюпать вода под ногами, вдоль тропинки появилась высокая, по пояс, осока.

В ней изредка попадались кладки — тонкие жерди, неизвестно кем положенные. Потом был суходол о густым пластом иглицы.

Над головою шумели сосны, сквозь редкие просветы где-то далеко-далеко синело небо.

На опушке бора Дьячков остановился. Увидел большую деревню, шлях и длинную цепочку телеграфных столбов. Идти было страшно, но и стоять здесь тоже было опасно.

В деревню Дьячков пришел в сумерки. Сапоги были в тине, гимнастерка отсырела, словно на нее вылили ведро воды. Пробираясь вдоль ручейка, прячась за кустами, добрался до огорода, шмыгнул во двор. Постоял, слушая, как бьется сердце, зашел в хату.

У стола, горбясь над миской, сидел пожилой мужчина. Приподнятая с ложкой рука замерла. Из ложки пролилось на стол кислое молоко.

У печи застыла женщина. Глаза смотрели удивленно, настороженно,

— Не ждали? — хитровато прищурив глаза, веселым голосом спросил Дьячков.

— Господи, неужели наши вернулись!..— выдохнула женщина, глядя на сержантские треугольнички, ярко блестевшие в темноте.

— Думали, не вернемся? Вернулись,— говорил Дьячков, стараясь придать своему голосу беспечную веселость. Хоть на миг, но герой!

Хозяин, однако, радости не выказывал. Хмурясь, исподлобья посмотрел на Дьячкова.

— А где остальные? — спросил он.

— Я, дядька, разведчик, — соврал Дьячков. — Мне нужна помощь и верные люди. Сказали, что вы поможете. И люди у вас на примете есть.

Дьячков почувствовал, что говорит лишнее, но было неловко признаться, что солгал.

А тут и хозяйка помогла;

— Позови, Данила, Виктора Васильевича. Нечего ему прятаться.

— Давайте сюда своего Виктора Васильевича,— поддержал Дьячков.— Нечего ему прятаться.

— Ты что, Анюта, обалдела! Какого еще тебе Виктора нужно? Ну пришли... Ну хорошо...— Он поднялся из-за стола и стал медленно приближаться к Дьячкову.

Теперь уж удивился Дьячков. Почему вдруг так загорелся тихий на вид хозяин? Не командира ли какого-нибудь прячут? Вот здорово бы! Без командира, как без рук.

Старик шел навстречу, расставив руки, словно хотел обнять своего освободителя, и вдруг не по годам ловко заломил Василю руки за спину.

— Неси веревку! — крикнул он женщине.

Дьячков попытался вырваться, но хозяин держал его крепко.

— Пусти, дядя,— хриплым голосом попросил Дьячков,— Пленный я, раненый... Пошутил я...

Хозяйка связала руки. Веревка впилась в тело.

— Выйди, Анютка, на минуту. Мне с ним с глазу на глаз поговорить надо.

Женщина бросила испуганный взгляд на сержанта.

— Данилочка, боюсь я...

— Ничего, иди.

Дьячков стоял посреди хаты со связанными руками. "Чего он хочет?" — промелькнуло в голове, когда за женщиной закрылась дверь. Хозяин подошел вплотную и зло посмотрел Дьячкову в лицо.

— Где же твое оружие, разведчик?

— Развяжи руки, тогда увидишь, где оружие.

— А ты так покажи,— хозяин наотмашь ударил по лицу.

Дьячков ахнул, упал, как сноп от ветра.

— Дядечка, родненький, отпусти,— опомнившись, застонал Дьячков.

— Я тебя отпущу, гада! Прежде чем немцам сдать, так распишу, что и до свадьбы не заживет,— хозяин бил короткими резкими ударами.

Дьячков отчаянно вертел головой. Укрыться было некуда, Удары сыпались один за другим. Он успевал произносить только одно слово:

— Дядечка... Дядечка...

"Убьет, гад,— как о чем-то далеком, подумал Дьячков.— Хоть бы уж немцы, а то своя сволочь..."

Лютая ярость подняла Дьячкова на ноги. Свой! Ах ты гад! Изловчившись, он толкнул старика ногой и крикнул, забывая обо всем:

— Бей, гад! Кулак, предатель, в бога мать!.. Доберемся до вас, фашистское охвостье. Стрелять паразитов будем!.. Сразу к стенке!

Он ожидал, что хозяин опять ударит его, и уже готов был защищаться ногами, головой, зубами. Но тот неожиданно опустился на пол и, глядя на разъяренного Василя, протянул вперед руки, словно защищаясь от сержанта.

— Погоди, кто ты таков?

— Окруженец. Сержант. Глаза у тебя вылезли, что ли? — И Дьячков загнул такой мат, что помянул всех святых и праведников.

— Свой, холера тебе в бок! — подскочил старик и стал развязывать веревку.— Анюта, иди!..

Женщина открыла дверь, боязливо просунула голову. Дьячков вытирал ладонью рот,

— Ну, малец, счастливо ты отбоярился. Так я тебя искалечить мог... Накорми сержанта, Анютка.

Дьячкова посадили за стол. Хлебая холодное, пропахшее погребом молоко, Дьячков слушал Данилу Сапуна и понемногу начинал понимать, как неудачно он пошутил.

— Ты, малец, того, не очень сердись на меня. Время нынче серьезное, шутить некогда. Недавно в Михаевичи заявилось вот так, как и ты, трое. В форме, чин по чину. Зашли к бывшему директору школы. Прикинулись разведчиками. По-русски, брат, лучше меня говорят. То да се: где немцы стоят, есть ли коммунисты в деревне... А кто своим не признается? Директор начистоту и выложил. Хорошо еще, что никого из коммунистов в деревне не было. На фронт ушли. А то могло быть хуже. Покормил он, вот как мы тебя. Стали прощаться. "Проведи нас, говорят, до кладбища. Хотим там место для батареи облюбовать. Сегодня ночью привезем ее". Ну, и пошли с ним. А еще через полчаса жена услышала со стороны кладбища отчаянный крик. Муж кричит. Она туда. Видит, те трое над мужем склонились и что-то красное из него тянут. Она так и сомлела. Что ж ты думаешь? Живому вспороли живот и кишки вокруг шеи обмотали. Часа три бедняга мучился, пока не умер. А они стояли рядом и хохотали. Это ведь звери, а не люди.

Дьячков отодвинул миску. В груди защемило, и зубы лязгали, как на холоде.

— Может, выдумка?

— Какая там выдумка! Правда.

— Правда, сыночек,— подтвердила хозяйка.

— Вот я и подумал, не пришел ли ты меня испытать? Бью и удивляюсь. Немец давно не выдержал бы, признался бы, кто он. На кой черт ему побои терпеть? А ты молчишь. Ну, думаю, попался твердый, а я тверже тебя. А как только ты матюкнулся — вижу, ошибка получилась. Напрасно только старался. Все равно еще придется немцам свою преданность доказывать.

— А этот Виктор Васильевич кто будет? — не удержался Дьячков.

— Сосед наш,— безразличным тоном ответил Данила и заговорил о другом: — Значит, на фронт путь прокладываешь?

Дьячков рассказал о Баталове, о друзьях, оставшихся в лесу. Данила слушал, качал головой, соглашался, что командира надо прежде куда-то пристроить, а потом уж идти к своим, но взять Баталова отказался.

— Я, брат, сам побаиваюсь.

— Хоть бы доктора найти. Посмотрел бы, долго ли он проживет...

— Доктор у нас есть.

— Далеко он?

— Сбегай, Анюта, к Герасименям. Пусть придет Людмилка. Только старикам ничего не говори.

...Поздней ночью они отправились в лагерь. Дьячков шагал впереди, раздвигая кусты. За ним, босиком, налегке, как на прогулку, шагала Людмила Герасименя. Последним шел Данила, нес на плече тяжелую, с красным крестом сумку и большую корзину с провизией.

Над лесом стлался туман. Сквозь редкие просветы виднелось блеклое, но чистое, без единой тучки, небо. Крупная роса холодила ноги. Согревала только быстрая ходьба.

В лагере спали. Тимохин улыбался во сне и, не раскрывая рта, что-то шептал. Дьячков осторожно ткнул его сапогом в бок. Солдат, не понимая, что происходит, вскочил, привычно нащупал возле себя винтовку. Увидев Дьячкова, зевнул.

— А черт бы тебя побрал, помешал... Такой, брат, сон видел... — И, заметив чужих, умолк.

— Кто болен? — спросила Людмила.

— Командир наш,— ответил Тимохин и кивнул на маленький шалашик, спрятанный и папоротнике.

— Помогите разбинтовать,— на ходу бросила Людмила

Пришлось разбудить Саханчука. Тот подозрительно по смотрел на Данилу, потом на Герасименю и спросил у Дьячкова:

— Где ты их подцепил? Не выдадут?

Дьячков промолчал. Может, и Саханчук перестал бы доверять, если бы ему всыпали, как Дьячкову.

Людмила осторожно разматывала окровавленный бинт и незаметно отворачивала нос.

— Что, доктор, невкусно пахнет война? — спросил Саханчук.

— Не болтайте лишнего,— отрезала Людмила.

Плечо и грудь Баталова — сплошная рана, красная, с багрово-синими краями. Людмила осторожно тронула натянутую и потому тонкую, как бумага, кожу. Баталов застонал, открыл глаза.

— Давно перевязывали?

— Давно. Бинтов, доктор, нет.

— Инфекцию занесли. Эх вы, санитары!

— Не до инфекции было.

— Котелок есть? Сейчас же вскипятить воды.

Саханчук ответил за всех:

— Днем жечь костер опасно. Могут заметить,

— Что ж, пусть умирает человек?..

Тимохин молча взял котелок, стал спускаться к ручью. Саханчук и Дьячков разожгли огонь. Людмила не торопя и, достала из сумки пинцет, несколько индивидуальных пакетов, бутылку хлорамина.

"Ишь ты какая спокойная,— подумал Данила.— Вот тебе и Людмилка... А Валенда еще собирался ее к стенке ставить".

Пока закипела вода, Баталов совсем очнулся и удивленно смотрел на девушку. Всходило солнце, и лучи его проникали сюда, под кручу. На деревьях поблескивала роса, горела на солнце самоцветами. И все это — белокурая девушка, розовые лучи солнца, чистое небо и серебристая роса — сливалось в одно, словно в сказке. Казалось, за одну ночь совершено большое путешествие в другой мир, прекрасный, чарующий.

— Как вы себя чувствуете? — будто между прочим, спросила Людмила у Баталова.

— Теперь хорошо. Откуда вы?

— Хоть и хорошо, а потерпеть придется. Почему так запустили рану?

От этого ласкового упрека Баталов действительно почувствовал себя лучше.

— Потерплю, доктор. Для вас потерплю.

У девушки дрогнули ресницы, левая бровь удивленно приподнялась.

— Будете терпеть для себя.

Людмила завернула в марлю и осторожно опустила в кипяток шприц и иголки.

— Кто мне поможет?

— Я побаиваюсь,— признался Тимохин.— Пускай Саханчук.

— Что прикажете? — вскочил Саханчук, по-военному вытянувшись в струнку.

— Пока вымойте руки. Вот мыло и полотенце. Пошли вместе.

— Ну и девка!..— Тимохин смотрел восторженно вслед Людмиле.— Где ты ее, Васька, откопал?

— Это он,— кивнул Дьячков головой в сторону Данилы.— Сперва отдубасил меня, потом с этой красавицей свел.

Тимохин недоверчиво хмыкнул.

— Загибаешь...

— Спроси сам.

— Немного было,— признался Данила.

Тимохин захохотал, потом, услышав страшную историю о директоре школы, помрачнел.

— Живого резали? — Он, похоже, не верил всему, о чем рассказал Дьячков.

— Думаешь, мертвого?..

— Да их же, гадов, как собак, бить надо.

— А в деревню боимся и нос сунуть.

Вернулись Людмила и Гришка Саханчук. Людмила откупорила бутылочку, смочила марлю. В воздухе запахло спиртом.

— Вытирайте руки,

— Жалко, доктор, такое лекарство каждому из нас бы пригодилось...

Баталов сжимал зубы, закусывал нижнюю губу до крови и старался заглянуть доктору в глаза. Они сами просили пощады. Людмила старалась быть серьезной, даже жестокой. Ловко, точными движениями тонких пальцев делала операцию.

— Все. Подайте бинты. Так, не беритесь за бинт. Эх вы, санитары!..

16

Последнее время Валендой овладела сонливость. Как только он клал голову на подушку, глаза его слипались, и Валенда сразу впадал в забытье — дремал и, казалось, видел наяву чудесные сны, Валенда научился даже ими управлять. Видел во сне только красивое: парады милиции, собрания, демонстрации и Галая, который собственноручно подписывал ему приказы.

Сон спасал Валенду от тоски, одиночества, печальных мыслей, от всего того, что было связано с этим вынужденным пребыванием на чердаке чужого хлева. До войны Валенда не имел покоя ни днем, ни ночью. Ему нравился непрерывный шум милицейского отделения, вечные тревоги, допросы, которые хоть и выматывали нервы, но приносили и удовлетворение.

В милиции он был хозяином, начальником. Его слушались. Самый последний вор старался понравиться ему, подлизывался, чтобы притупить бдительность Валенды. Было радостно разгадывать хитрости воров. Валенду не проведешь. И потому он вырастал в своих глазах, казался самому себе умным, хитрым, предусмотрительным.

Все окружающее он видел сквозь милицейские рапорты и протоколы, судил о нем по номерам серых казенных папок. Пережитков прошлого было многовато. Но Валенду это не тревожило. Когда-нибудь всех перевоспитаем!..

Теперь не было привычных дел. Его угнетали одиночество и тоска. Словом не с кем перекинуться. Со дня на день Валенда ждал Галая. Скорей бы на волю. Надоело сидеть, как барсуку в норе.

Днем приходилось лежать на чердаке. Рисковать Валенда не любил. Он не мальчик, понимал всю ответственность. Ночью иногда слезал с чердака, стоял во дворе, прислушивался к настороженной тишине деревни. Хотелось что-то делать, но директив не было. Надо ждать Галая.

Валенда спал. Утренний сон крепкий, сладкий. Поднявшись на чердак, Данила увидел, что Валенда усмехается во сне и шевелит толстыми губами.

— Виктор Васильевич,— Данила тронул за плечо Валенду. Тот, вероятно, не услышал голоса, но проснулся.— Послушай, что со мной было.

Валенда открыл глаза, зевнул.

— Ну, что тебе? Уже завтракать?.. А я сон видел... Первомайскую демонстрацию...

— Понимаешь, Виктор Васильевич. Их в лесу четверо. Окруженцы. Собираются за линию фронта. Только у них капитан раненый.

Валенда наконец совсем проснулся. От свежего сена исходил душистый запах. Под стрехой висела паутина — большой ажурный круг, пронизанный солнцем.

— Кто идет за линию фронта?

— Я же говорю — наши бойцы и капитан.

— Где они? — Валенда встрепенулся, вскочил, ударился головой о стропило.— Фу, черт!..

— В овраге за болотом.

Сонливость, безразличие как рукой сняло.

— Что же ты мне вчера не сказал? Капитана к тебе перенесем, а сами — за линию фронта. Не вековать же мне тут. Сколько жду — ни слуху ни духу. Э-э-э, Галай и Тышкевич не дураки, давно к нашим махнули, а я, чудак, ожидаю, Нет, хватит... Веди меня, брат, к солдатам.

Из отрывистых слов Валенды Данила наконец понял, что он не случайно скрывался. Неужели специально оставлен здесь? Чего же он молчал?

— Васильевич,— перебил Валенду Данила,— о ком это ты? Я никак не соображу.

Валенда обмяк, потом набычил шею, зло скосил желтоватые глаза.

— Ты вот что, Данила, забудь обо всем. Так и тебе и мне лучше. А то, чего доброго, я не посмотрю на твои заслуги. Запомни одно: мне за линию фронта вот как надо.

— Не пугай, Виктор Васильевич, одной мы с тобой веревочкой связаны. И насчет того, что ты проговорился, не беспокойся. Могила... А к нашим еще успеешь. Танкист больной. Водил к нему Людмилу Герасименю. Сказала — не раньше чем через две недели сможет идти.

— Какую Людмилу? Ту сволочь, что с немцами хохотала? Да ты так и ко мне ее приведешь.

Валенда схватил Данилу за грудь. Тот спокойно отвел руку Валенды.

— Не бесись, Виктор Васильевич.

— Эх, ты!.. Продаст она их. Вот посмотришь, продаст...

Данила смутился. Валенда говорил так убежденно, словно что-то знал о Герасименях. Черт их разберет, что у людей на уме.

Вспомнил, как Герасименя долго не шел в колхоз. Как его обложили твердым заданием. Тогда он сразу подал заявление. Значит, спасался, а сам, может, злость затаил. Людмила, правда, за родителей не отвечает. Она училась. Но все-таки яблоко от яблони недалеко падает. Где она была, что делала — потемки.

С тревогой в голосе спросил:

— А у тебя что, есть подозрение?..

Валенда многозначительно промолчал. Значит, есть.

— Сержант, понимаешь, пристал, ну, а больше никого, кроме Герасимени, не было... Операцию она хорошо сделала...

— Смотри, будет вам операция... Ты вот что, понаблюдай за ней...

— Ладно...

— Чуть что... Ну, сам знаешь. А ночью сводишь меня к окруженцам.

17

С востока, от деревни Высочаны, оттуда, где ковш Большой Медведицы рассыпал над лесом яркие звезды, долетал на поляну гул самолета. Над поляной висела печальная тишина, которая изредка прерывалась едва слышным шепотом листьев.

Самолет словно повис над лесом. Замерли на миг моторы и снова загудели торжественно и весело. Из-под березы, разрезая черную тьму ночи, блеснул огонек и погас. Снова замерли в небе моторы, будто самолет вошел в пике, а потом его гул послышался далеко за лесом.

Ковш Большой Медведицы вдруг исчез, покрылся серой тенью. Она росла, округлялась и быстро-быстро падала на землю, на лес.

Под березой мелькнула фигура и скрылась в лесу. Потрескивала под ногами хвоя. Снова яркий пучок лучей, скользя по деревьям, выхватил из черноты обросший мхом сук, похожий на привидение: длинная косматая рука с множеством пальцев тянулась к огню.

— Помогите скорей, зацепился.

— Сейчас. Где вы? Не вижу!

— Тут, — голос долетал сверху.

— Ага, увидела. Отцепляйтесь. Тут низко, метра два, не больше.

Ноги человека болтались в воздухе между тремя елками. Сам человек висел на стропах, пытаясь отцепить лямки. Потом упал на мох — не удержался на ногах.

— Придется лезть на елку, — сказал он, поднявшись, — Не бросать же его здесь.

— Надо отцепить. Я уж думала, не прилетите. Пятую ночь караулю...

— Не удавалось.

Человек отцепил парашют, собрал его и стал копать яму под сосной.

— Ну, рассказывай, Людмила, как тут?

Людмила Герасименя, помолчав, сказала:

— Сначала, товарищ майор, хотелось бы вас послушать.

— Война, Людмилка, всенародная война идет, воевать со всей Европой надо. На Запад надеяться нечего. Франция деморализована. Англия сама ждет десанта, хотя бояться ей нечего: немцы у нас засели.

— А в Москве как? Спокойно?

— Как тебе сказать... Пока спокойно. Осторожные понемногу выезжают, хотя команды не было. Новостей хороших мало. В городе была?

— Всего один раз. Здесь пятьдесят вторая армия на переформировании. На аэродроме два авиаполка. Один дальнего действия, другой ближнего. Армия, вероятно, скоро выступит. Останется гарнизон. Небольшой. Начальство понемногу подбирается.

— Черт с ними! Комиссариат где?

— На Никольской горке, в церкви.

— Не интересовалась, как там?

— Интересовалась. Очень строго.

— А все же, товарищ Герасименя, придется туда пробираться. Как с языком? Пробовала разговаривать?

— Пробовала.

— Это хорошо. Пристроиться тебе в комиссариате вот как необходимо! Комиссариат — это ключ ко всем учреждениям. В крайнем случае на комендатуру нацеливайся. На меньшее не стоит тратить сил.

— Почему в комендатуру?

Майор закопал парашют, замаскировал место.

— Почему в комендатуру? Шпионами и разными провокациями полиция будет заниматься, а она подчинена комиссариату. Без нее и армия не обойдется.

— Страшно там.

— Придется привыкнуть. Пошли. Груз искать. К утру надо найти. Рация там.

На деревья легла роса. По низинам, заросшим ольхой, стлался теплый туман. Ходить было трудно, словно с завязанными глазами. Оттого потратили много времени, пока нашли багаж. На востоке, за деревьями, уже розовело небо. Просыпались птицы, и их песни оживили мертвую тишину,

— Дома не будут волноваться?

— Нет, привыкли, хоть и не знают, куда хожу.

— Подозрения никто не вызывает?

— Нет, хотя тут случилось...

— Что? Рассказывай.

— Данила Сапун, наш деревенский, однажды прибежал ко мне. К нему зашел окруженец, сержант, просил посоветовать, как найти доктора. У них капитан-танкист раненый лежит в лесу... Вот я и сходила в лес, операцию сделала.

— Неосторожно, Людмила. Этот Данила что за человек?

— Служил в милиции. Потом женился у нас, осел. Хороший человек... Только, кажется, он стал за мной следить.

— Совсем плохо.

Майор задумался. Потом решительно сказал:

— Ситуация интересная. Ты как считаешь? Интересная? Самый раз тебе в город перебираться.

— Я за родителей беспокоюсь. Узнают люди, что у немцев служу, возненавидят их.

— За родителей не тревожься. Что-нибудь придумаем. Главное, тебе устроиться надо. А потом и мне. И вот что, Сергея Павловича нет. Я Ланге. Карл Эрнестович Ланге.

18

С прошлым было покончено. А что ждет в будущем? Сухаревский дочитал приказ коменданта, зябко повел плечами, оглянулся.

Неширокая песчаная улица пустовала. Сухаревский вытер лоб, снова начал читать приказ. "Неужели немцы и вправду захватили документы? — подумал он. — Неужели захватили? Ну, это черт знает какая беспечность. Все жгли, а бумаги забыли. У нас всегда так..."

Он разозлился. Сам не знал, на кого. Может, даже на себя. Надо же быть таким беспечным! "Нет, вероятно, все же сожгли. Дом сожгли. Значит, и бумаги сгорели. Лгут люди. И никто ничего не знает".

Ему стало веселей. "Надо сделать только один шаг, — подумал он. — Хоть немцы и не дураки, но им некогда до всего докапываться. А за это время я успел бы заслужить доверие. Я — жилистый".

Сухаревский медленно шел по скрипучему деревянному тротуару. В огороде за невысоким тыном доцветали маки. Их облепила стайка воробьев. Маки клонились к земле. Сухаревский поднял камень, бросил его в эту шумную стайку — воробьи улетели. Вдруг он подумал, что поторопился сжечь партийный билет. Зачем он сделал это? Кто поверит, что он уничтожил его, а не спрятал? И вообще, поверят ли, что он порвал с прошлым? Как это доказать?

Прошлое следовало за ним, словно тень, и он не знал, как от него избавиться. Надо было, пока не поздно, на что-то решаться. Может, пойти самому и сказать: "Вот я, Сухаревский Василий Васильевич, бывший военный и коммунист, пришел к вам... буду верно вам служить..." И все же было страшно.

Уже два дня Сухаревский жил в Елагах — поселке, что раскинулся вдоль полотна железной дороги. Барак, в котором он нашел пристанище, выходил окнами на старое паровозное кладбище. Тут в довоенное время в паровозных топках и покореженных вагонах прятались от милиции воры, отсюда они налетали на тихие улицы поселка.

В Елагах, казалось, проще затеряться среди разношерстного и не очень интересного люда. Но получилось иначе. Сосед по бараку, краснощекий, с разноцветными глазами, Устин Лакиза, появился с утра, принес бутылку спирта, а когда Сухаревский отказался пить с ним, обиделся:

— Что, и знаться не хочешь? Брезгаешь... А Лакиза теперь никого не боится! Легачи тю-тю — убежали... Так что ты со мной поосторожней, бывший товарищ.

Было неприятно вспоминать, как Лакиза, прищурив синий глаз, смотрел на него другим, желтым и насмешливым. Такой донесет немцам, а потом доказывай, что не виноват.

Сухаревский пошел быстрей. Ведь когда-нибудь все-таки надо регистрироваться. Лучше теперь. Пока этот пьяный тип спит.

У вокзала на путях работали немцы. Все коричневые от загара. Старый седоватый офицер в форменном френче, с повязкой на рукаве, стоял на перроне, курил. Сухаревский подошел к нему, широко расставив косолапые ноги, остановился.

— Господин, айн цигаретку... — попросил он закурить, хотя в кармане лежала махорка.

Офицер не спеша достал пачку.

— Берите. Только одну. Как говорят, деревенька маленькая, а нищих много.

Сухаревский удивился, что офицер так хорошо знает чужой язык. Ему захотелось поговорить, но офицера позвали, и Сухаревский медленно пошел дальше.

"Вот черт, какая культура!.. — подумал он. — Не то, что у нас. Порой своего языка толком не знаем". И, как-то сразу повеселев, пошел на пункт регистрации.

"Дай бог мне только получить работу, — подумал он, — тогда я этому Лакизе покажу, где раки зимуют..."

Навстречу ему два полевых жандарма гнали в гетто евреев. Сухаревский свернул в переулок. Мелькнула радостная мысль: "Меня не погонят — я сам иду".

19

Верина тетка Макрена жила в Рассеках, небольшой деревеньке на опушке леса. От Жижена до Рассек напрямик пять верст. Сюда и пришла Вера переждать военные действия. Тетка встретила племянницу не очень приветливо. Долго качала головой, поджимала тонкие бескровные губы.

— Вот, племяннушка моя, дожила ты: ни под голову, ни под бок.

Макрена, казалось, сочувствовала Вере, но в каждом слове чувствовалось, что она осуждает племянницу. Раньше бы Вера не стерпела этого. Было у нее в запасе несколько слов, что затыкали глотки вот таким, не кстати сочувствующим, теткам. Теперь же она промолчала. Пусть старуха поговорит.

Верино молчание подзадорило тетку, "Молодых, давно известно, учить надо. А Теклюся разве чему научит? Той все равно — что хочешь, то и делай, слова не скажет. Распустила девку, а теперь и самой горе", — подумала Макрена, косо поглядывая на Веру. К своей старшей сводной сестре (Макренина мать была мачехой Теклюсе) Макрена относилась слегка презрительно, как более богатая и счастливая, но и жалела ее. Все же своя. Верой она даже гордилась. В люди выбилась. Только с людьми сурова. Этого Макрена не одобряла. Сама она никому воды не замутила.

Подавая завтрак, тетка не удержалась:

— С людьми, племяннушка моя, по-хорошему жить надо. Всех на свой лад не повернешь. Начальство село на поезда и уехало, а тебе с теми, кого твердыми заданиями облагала, каждый день придется встречаться. Ведь сказано: не копай другому яму, сам в нее свалишься.

Такой разговор Вере как острый нож в сердце. Развела тетка бабские антимонии. Ну и крепко же сидит в людях рабский дух. Но смолчала. Не до того теперь.

— Жить-то как думаешь? — не успокаивалась Макрена. — Матери одной с хозяйством не управиться. Или, может, своего сельсовета ждешь?..

— А думаешь, немцы тут навеки?

— Когда же их выгонят? Они вот куда доперли. В ту войну и то так далеко не заходили.

— Тебе все хочется к старому примериться. Погонят твоего немца, погоди.

— Он такой же мой, как и твой. Только вот я в своей хате, а ты из-за своего языка прятаться должна.

— Хаты жалко?

— Мне что, живи. Разве я про хату. За ум надо браться. Уж больно ты ершистая, потому и замуж не берут.

"Ну, если про замуж начала теперь ее не остановишь", — подумала Вера и перестала слушать.

Тетка не дала Вере засиживаться в хате. Немцы немцами, а с работой справляться черт не поможет. Попросила выполоть грядку. Потом нашлась еще работа. И так до самой ночи.

Без привычки к такому труду у Веры болели плечи, ныла поясница. "Не дай бог, Галай задержится, так тетка тут загоняет вконец", — подумала Вера, засыпая.

Немцы в Рассеках не появлялись. Деревня в стороне от дорог. С севера — лес. С юга — гать. На мотоцикле сюда не проедешь.

Вера быстро освоилась. Казалось, ничего не изменилось.

Те же люди, то же поле. А тогда на горе они спорили, как лучше переждать войну. Смешно. Знали бы, пришли бы в эти самые Рассеки и пфеждали здесь. Но думалось, фронт, как и в ту войну, пойдет солдат к солдату. А тут проскочили немцы по шоссе — вот и весь фронт.

Только через неделю Вера спросила у тетки:

— Не знаешь, есть у вас комсомольцы?..

Тетка, занятая работой, отмахнулась:

— Наверно, есть. А тебе зачем?

— Так... Интересно...

Комсомольцев оказалось трое: две девушки и парень. Через Макрениного сына передала, чтоб комсомольцы по одному пришли в лес, к вывернутой бурей елке. Место это Прусова облюбовала уже давно.

В лесу душно, тихо. Под ногами трещала хвоя, пересохшая за эти жаркие дни. У выворотня гудели пчелы. Видимо, неподалеку стоял чей-то улей. Вера присела за выворотнем у густого куста можжевельника. Стала думать о том, что скажет комсомольцам.

Девушки пришли вдвоем. Они боязливо озирались, не зная, кто и зачем их вызывает. Увидев Веру, изумились:

— Ой, а мы-то думали, кто зовет... Думали, пошутил кто-то из хлопцев.

— Садитесь... Теперь не до шуток.

— А что тут будет? — спросила одна из девушек.

— Увидите потом, когда все соберутся,— сказала Вера, сохраняя таинственность.

Так было когда-то в начале тридцатых годов, когда собирали их, сельсоветских активистов. Они тогда не спрашивали, зачем их вызывают среди ночи. Значит, нужно. Обо всем узнавали позже, когда кто-нибудь из ответственных товарищей выступал с речью.

Вере такая тактика нравилась. Другой она не знала. Девушки переглянулись, боязливо прижимаясь друг к другу, не понимая, кого ожидает Прусова и что ей от них нужно.

Парень пришел, не один. Привел еще двух. Вере это не понравилось. Анархист. Сказано было одному прийти, а он не послушался. Думала, что теперь делать. Кто их знает, что за хлопцы.

Девушки приободрились, удивляясь такой неожиданной встрече. Все свои, а словно неизвестные, чужие.

Прусова одним взглядом оборвала разговоры. Приказала:

— Садитесь, если пришли.

Парни остались стоять, всем своим видом показывая, что садиться некогда.

Веру слушали в глубоком молчании. Она волновалась, ловила их взгляды и потому быстро почувствовала, что речь не получается. Слова были неуклюжие, тяжелые и не те, какие хотелось сказать. Где-то в середине заранее подготовленной речи Вера со страхом подумала, что не знает, куда ей направить молодежь. Раньше каждое выступление кончалось конкретно и ясно: вступайте в колхоз, подписывайтесь на заем, все, как один, на субботник, завтра дружно выходим на осушку болот... Слова увязывались с делом и были нужны, чтобы зажечь людей. Теперь они казались лишними, пустыми, ибо за ними Вера не видела конкретности, к которой привыкла за годы работы в сельсовете.

Это смущало ее. Она стала напряженно думать, что посоветовать этим парням и девушкам. Написать листовку? Пойти по деревням проводить беседы? Прятать оружие? А где оно? Создать подпольную организацию?..

Она закончила речь неожиданно и почувствовала, что устала как никогда. Девушки растерянно отводили глаза. Парни шепотом переговаривались. Все были чем-то угнетены.

"Сорвалось, — с отчаяньем подумала Вера. — Непригодна я к такой работе. Так и скажу Галаю",

Ей стало жалко себя и очень горько, что не рассчитала свои силы. Подвела товарищей. На нее ведь надеются. Боевая единица! Вот тебе и боевая...

Молчание затягивалось. Вера не могла его нарушить. Казалось, нужны слова, пронзающие человека насквозь.

— А с ранеными что делать?

Вопрос прозвучал неожиданно, и Вера сразу не сообразила, о чем говорит веснушчатый курносый парень.

— Какие раненые?

— Ну, когда немцы обоз бомбили. Трое осталось.

— Где они?..

— Мы их в амбаре на Дорожковом хуторе положили. Подлечить бы их надо.

Вера вдруг обрела уверенность и силу. Теперь ей было понятно, что надо делать этим парням и девушкам.

— Вот что, разговор мы отложим. Теперь главное — раненые бойцы. Ты, — она взглянула на худенькую девушку с тонкой короткой косичкой, — отвечаешь за медикаменты. Нужен йод, вата, бинты. Ясно? Тебя как зовут? Вера. Ну хорошо. А ты за харч. Хлопцы будут выявлять раненых. Лазарет устроим. Поправятся красноармейцы — кто-нибудь из нас поведет их за линию фронта.

Она распоряжалась энергично, не давая возможности возражать, сомневаться.

К поляне примыкал разомлевший от жары лес. На корявых стволах елок плавилась смола, желтела на солнце горькой янтарной слезой.

20

Только на третий день после прихода Тышкевича к Михасю в Ковалях увидели немцев. По шоссе они прогрохотали на своих танках давно, а тут царила тревожная тишина.

Сначала на бреющем полете со свистом и воем пронеслись два стремительных истребителя. Потом из-за бора появилась черная колонна машин в столбах сизой пыли. Колонна двигалась медленно, часто останавливалась. Потом из-за головного танка стали вылетать мотоциклисты, шустро взбираться на холмы, подступавшие к самой дороге.

Тышкевич наблюдал за немцами с чердака Михасевой хаты. Он был удивительно спокойным и уравновешенным, хотя за эти дни томительного ожидания не раз думал, как встретит появление немецких войск — испугается или нет?

Немцы ехали, как на маневрах. Грохотали танки, трещали мотоциклы и где-то в небе гудели самолеты. Эта слаженная, пунктуально рассчитанная поступь, как ни странно, вызывала в Тышкевиче зависть. "Здорово идут, сволочи, наверно, вот так шли когда-то и по Чудскому озеру".

Колонна медленно вливалась в широкую деревенскую улицу. Во дворе — ни души. Тышкевич видел, как мотоциклисты-разведчики сворачивали к заборам, бежали в хаты. "Неужели обыски?" Нет... Солдаты возвращались назад, что-то подавали из пилоток тем, что ехали на машинах. "Яйца собирают, — удивился Тышкевич. — Словно нищие! Ну и сброд!"

Думалось без злости, даже радостно. То впечатление, что было появилось, когда смотрел на колонну в походе, сменилось презрением. Тышкевич торопливо стал спускаться с чердака.

В хате полно ярких солнечных зайчиков. Они ослепляли и веселили. День какой солнечный!

Михась стоял у окна, и мать просила, чтобы он отошел. Парень упорно молчал. Потом ткнул кулаком в раму, и она распахнулась. В хату ворвался горячий запах полей и гулкий лязг машин. Колонна скрывалась где-то за холмом.

Михась сел на подоконник. Острые колени подтянул к груди. Лицо у него было бледное и окаменелое, а колени вздрагивали, словно сквозь них пропускают электрический ток. "Нервничает, — подумал Тышкевич, — а я спокоен, даже странно".

— Может, вы им не показывались бы, — сказала мать Михася.

— Им не до нас, грешных, — усмехнулся Тышкевич и печально добавил: — Дождались гостей, чтоб их...

Из-за холма сперва показался длинный орудийный ствол, потом человек, по пояс вылезший из башни. На нем не было ни шлема, ни френча. Коричневое тело лоснилось на солнце.

Танк взобрался на холм и замер. Три вертких броневичка обогнали его, сползли в низину, к Михасевой хате. За ними потянулись мотоциклы, чью колонну замыкал куцый автомобиль.

"Это уже начальство", — отметил Тышкевич.

— Миша, чем на подоконнике сидеть, вышел бы во двор. На виду торчать не стоит.

— Нет, вы тут посидите, лучше я пойду, — заторопилась Мишина мать.

Через окно Тышкевич видел, как на обочинах дороги медленно собирается народ — женщины, девушки, дети. Немцы слезли с машин, стоят посреди улицы. Чужая, никогда не слыханная речь заглушает женские голоса.

От группы солдат отрываются четверо и бегом направляются к хатам. Один из них поворачивает на Михасев двор.

— Иван Анисимович, — шепчет Михась, — вам надо спрятаться. — Он смущается, увидев насмешливые глаза Тышкевича. — Правда...

— Чудак!.. Он же за яйцами чешет. Они где у вас?

— Под кроватью, в лукошке.

Солдат вошел, не постучавшись. Высокий, русоволосый, в широкие голенища запыленных сапог небрежно заправлены зеленые брюки. Глаза беспокойно зашныряли по хате. Наверно, испугался, увидав двух мужчин.

— Пан, яйка, млека, масла, шпек...

Он выпалил это одним дыханьем. Будто спешил. Михась рванулся к кровати, но Тышкевич удержал его.

— В Польше был? — спросил он у солдата.

— Вас?

— Я говорю — Польша... Варшава... оттуда.

— О я, Польша...

— Видать по млеку, — усмехнулся Тышкевич.

— Польша — капут... Москва — капут. Ферштейн?..

— Увидим... — Тышкевич, искоса поглядывая на немца, нагнулся, достал из-под кровати два яйца. — Вот тебе, лопай...

— О, данке шен... Млеко ист... Их тринк...

— Михась, дай ему стакан молока, — сказал Тышкевич.

Ему было интересно наблюдать, как немец пьет молоко, закрыв глаза, потом вытирает рукавом губы и с наслаждением чмокает. Кто он? Рабочий? Крестьянин? Один черт — фашист.

Немец ушел, спрятав яйца в карман брюк. Окаменев от пережитого страха, Михась накинулся на Тышкевича:

— Зачем вы его дразнили? Он же с пистолетом...

— А ты подожди... у меня свое на уме... Может, такой случай больше не представится.

Михась, не поняв, о чем говорит Тышкевич, промолчал.

Минуты две они смотрели за окно, где собрались односельчане. Солдаты нацеливались фотоаппаратами, хохотали. Офицер, развернув карту на радиаторе машины, о чем-то спрашивал мальчиков. Те пожимали плечами, прятались друг за друга.

Тышкевич вздрогнул, неожиданно услышав скрип двери, и круто повернулся. В хату лез еще один солдат, рыжий, голый по пояс, с автоматом на шее.

— Яйка есть, млеко есть?

В прищуренных глазах Ивана Анисимовича блеснули и погасли веселые искорки.

— Никс, пан, вшистко забрали, — и широко развел руками.

— Этот... питух есть?

— Там, на улице... на дворе... пуф-пуф — и нет петух...

Рыжий круто повернулся, громко стукнул дверью, вышел. С плеч Михася словно гора свалилась — ну хорошо, что так обошлось...

— Иван Анисимович, пускай все забирают, только не трогайте их.

— А почему — интересно! Психологический эксперимент. Ты какой из всего этого сделал вывод? Ага, никакого. А я сделал. Польшу они как липку ободрали — факт... Вот и поверил этот рыжий, что и нас уже успели ободрать. Ну, а теперь пойдем на улицу, вблизи посмотрим на фашистов.

На них не обратили внимания. Солдаты заняты своим делом, пьют сырые яйца, борются, курят, фотографируют толпу — босоногих детей и стариков. Четверо сильных загорелых солдат с автоматами на шее стоят обнявшись и что-то показывают девушкам. Те стыдливо опускают глаза, не хотят брать какие-то карточки, "Порнография, вероятно", — подумал Тышкевич.

Он стоял в толпе, но так, что видел все. Люди словно осмелели, они говорит громко и размахивают руками, но за этой бойкостью Тышкевичу видится растерянность, смущение. И страх за завтрашний день. Женщины удивляются, что немцы на машинах, что они гладкие, чистые, что оружие у них совсем не такое, как у нас, — винтовок не видно. В голосе печаль,

"Вот в этом направлении и надо работать, — думает Тышкевич. — Мне понятно, почему они на машинах и толстые, а теткам невдомек".

Толпа заволновалась. Женщины испуганно шепчутся, а солдаты насторожились. Тышкевич не успел понять, что случилось, как трое солдат бросаются через огороды к болоту, скрытому молодыми ольхами. Вскоре они ведут оттуда двух человек. Руки заложены за шею, гимнастерки расстегнуты, без ремней. По рядам женщин, как по ржаному полю, пронесся печальный шепот. Кто-то выходит вперед, просит унтера:

— Пан, они же без винтовок. Войне капут. Отпустите их.

Унтер не понимает, что ему говорят. Он подходит к пленным, снимает с них пилотки.

— О, зольдатен!.. Война капут.

Пленные усмехаются, стараясь понравиться немцам. Женщины волнуются, кричат, просят отпустить этих пленных. Склонившийся над картой офицер поднимает голову и что-то говорит унтеру. Тот стоит прямой и длинный как жердь. "Яволь! Яволь!"

— Откуда вы? — спрашивает офицер, и столпившиеся женщины настороженно умолкают.

— Из-под Белостока мы, — говорит один из пленных.

Тышкевич чувствует, что солдат врет. Поддвинские парни.

— Идите домой. Мы с пленными не воюем, — говорит офицер и снова склоняется над картой.

По толпе пронесся легкий вздох облегчения, потом разноголосый шум: "Сильные, значит... не боятся... Видишь, по домам отпускают. Может, и наши вернутся..."

Тышкевич все наматывает на ус.

Через полчаса колонна, оставляя за собою грохот и клубы пыли, катится на восток. Люди медленно расходятся. Иван Анисимович прислушивается к чужим и таким понятным разговорам:

— У меня с решетом яйца забрал. Решето сломал...

— Хорошо, что хоть масло спрятала...

— Бабоньки, как он на хлеб смотрел! Я только спекла и со стола не убрала. У солдата аж слюнки потекли.

— Ты поглядела бы — все без хлеба едят...

— А у меня петуха убил. Дал две сигареты. Взяла, а курить некому.

— Жрут, гады. Наши ничего никогда не брали.

— Был приказ такой... Брать и просить не разрешалось — ведь красноармейцы.

— У нас строго...

Дней через пять Тышкевич и Михась лежали на мягкой душистой траве.

Михась смотрел в глубокое синее небо с клочьями густых белых облаков. Они, как стадо гусей по полю, разбрелись по небу и лениво ползли на северо-запад. В небе тишина и покой. Только где-то за болотом звенел запоздалый жаворонок и изредка шелестели лозы над прудом, когда по ним пробегал игривый ветерок.

Думать и говорить не хотелось, обоими овладела лень. Неожиданно тишину нарушил нарастающий гул самолета. Михась вскочил и увидел, как со стороны Антоновских хуторов стремительно приближается самолет. Он пронесся над самыми головами, ослепляя Михася яркой краскою звезд. Над городом он немного поднялся, и тогда там, где-то над центром, появился дым. Гул долетел позднее, когда уже с немецкого аэродрома, словно из осиного гнезда, густо поднялись "мессершмитты". Они окружали бомбардировщик со всех сторон, как гончие собаки медведя. Тяжелый двухмоторный самолет медленно развернулся, вырвался из кольца истребителей и стал набирать скорость.

Ударили и смолкли зенитки. "Мессершмитты" перестраивались, чтобы ринуться в атаку. Воздушный бой разгорался над Ковалями. Трелью прошлась по пруду пулеметная очередь. Один из истребителей вдруг вспыхнул и, задымив, пошел на посадку.

Бомбардировщик прорывался вверх, туда, где белели облака, а "меесершмитты" заходили со стороны солнца, обрушивая на самолет шквал пулеметного огня.

Еще один истребитель свалился на крыло, как подбитая птица, кувыркаясь, пошел на посадку, потом завертелся, выписывая в воздухе витки.

Михась и Тышкевич не сводили глаз с нашего самолета, следили за ним, затаив дыхание. Уходи, быстрей уходи! Ну, еще одного подбей!..

Из-под белого блестящего брюха самолета вдруг пополз черный дым, и бомбардировщик, клюнув вниз носом, выпрямился и быстро-быстро начал снижаться. Над ним, как коршуны, кружили "мессершмитты".

— Все, — сказал Тышкевич.

— Какая бессмыслица. Что мог сделать один самолет? — проговорил Михась с дрожью в голосе и упал на траву лицом вниз.

Некоторое время оба молчали, пораженные трагедией, разыгравшейся у них на глазах.

— Безумству храбрых поем мы песню,— тихо проговорил Тышкевич, тронул Михася за плечо и продолжал: — Сколько раз ты читал об этом, а увидел "безумство храбрых" и расчувствовался, даже возмутился. Бессмыслица, говоришь? А если беззаветная храбрость?.. Ты не качай головой...

— На что можно было рассчитывать, Иван Анисимович? Один самолет против десятка их. Это же самоубийство.

— Понятно, смотреть в кино, как красиво умирают герои, — это одно. Мечтать о подвигах и упрекать нас, стариков, за то, что мы жили в героические годы, а вам на долю осталась спокойная жизнь, — просто. Большого ума для этого не надо. А победы требуют жертв. Римляне говорили: "Через трудности к победе". Вот так. Война, Миша, особенная. Люди еще не почувствовали этого. Помнишь, как тогда сдавались два красноармейца. Офицер их отпустил. И люди обрадовались: вот видите, какие немцы человечные. Ложь! Глупости! Все это мелкая, грошовая политика в расчете на дураков. Зачем боевой, части возиться с двумя пленными? Идите домой!.. А через десять верст их схватят тыловые части и загонят в лагерь. Там эти двое распухнут от голода. Погибнут. Так уж лучше сперва убить немца и умереть так, как этот летчик.

— Надо уметь побеждать без лишних жертв, — не сдавался Михась. — А потом... потом вы мне скажите, почему мы должны оплачивать своей кровью чьи-то ошибки?

Слова эти вырвались неожиданно, и Михась испугался их. Тышкевич растерялся, провел рукой по голове, потом сел, по-татарски скрестив ноги.

— Я солгал бы тебе, сказав, что мне все понятно. — Он помолчал, как бы собираясь с мыслями. — В том, что произошло, когда-нибудь разберется история, да и то не сразу.

— Но нас тогда уже не будет. И мне такой суд истории ни к чему.

— Ты не прав. Люди останутся. Одни поколения живут для других. Все дело в этом.

— Ну, пусть так. Но что из этого следует?

— А вот что... Над нами, Миша, над всем народом, такая висит опасность, о которой мы пока и не догадываемся. Люди должны это понять. Иначе погибнут. Пропадут. Ну да, ошибки были, и кто-то в них виноват. Но во время пожара хозяин не поджигателя ищет, а прежде всего спасает своих детей, свой скарб.

— А пожар этот голыми руками гасить? Они-то все на машинах, в танках.

— Техники у них много, это верно. Но она ведь сама не ходит.

Они помолчали, недовольные друг другом. Холодная рассудительность Тышкевича возмутила Михася. Он жил чувствами, которые каждый день менялись, и потому не имел твердой линии поведения. Сегодня захотелось сломя голову броситься в борьбу. Назавтра словно что-то ломалось в его душе, и тогда руки опускались и Михася охватывала тоска.

Тышкевич, видимо, понял это: в молодости он сам не всегда был тверд в своих решениях. Он не осуждал, а жалел парня. Таким теперь труднее, чем старшим. На крутых поворотах они оценивают события не трезвым рассудком, а горячими чувствами. Ошибок тут не избежать.

— Ну хорошо, — продолжал Михась, — я не только разумом, но и сердцем понимаю, что фашисты враги. Я даже согласен погибнуть. Но все же ни я, ни вы не прогоним немца. А народ? Вот я начал разговаривать с ребятами — смеются. А Данила Иваненок встретил меня и говорит: "Ты, может, по своей должности скучаешь, а у мужика была бы шея, а хомут найдется, ему бояться нечего". Как это понять?

— Видишь ли, Миша, для того, чтобы люди почувствовали опасность, их надо предостеречь. С винтовкой и пулеметом воевать эффектно. Но кому-то надо готовить людей. Не легко это, и славы не дождешься. Только мы не ради славы живем. Мне, Миша, часто бывать среди людей нельзя. Могу вас подвести. А тебе придется с народом разговаривать. И не раз и не два — все время. Незаметная эта работа, но сейчас необходима. О своих сомнениях забудь, они тебе не помощники. Одно помни: фашисты лютые враги. Это и поможет тебе находить нужные слова. Ну как, согласен?

— Все я понимаю, Иван Анисимович, а только на душе погано. Могло быть все иначе, и никто никогда не простит нам, что немец к Москве подбирается.

— Не простит, если не победим. А мы победим! Вот увидишь...

И потекли дни, похожие один на другой тоской и ожиданием каких-то больших событий.

21

Коршуков пригнал стадо в Тишковку под вечер. За черные руины города опускалось солнце. Город отсюда был виден как на ладони, и Станислав Титович смотрел на него, не веря своим глазам. Корпуса швейной фабрики лежали в развалинах, Среди пустыря чернела одна лишь высоченная труба.

У фермы собрались колхозники. Люди хотели посмотреть на беженцев, которые вернулись словно с того света. Расспрашивали, удивлялись, что стадо не только не уменьшилось, а даже выросло, хвалили Коршукова. Но радости почему-то не было. Станислав Титович это чувствовал, и ему было немного обидно, что он сберег скот, а люди этого словно и не оценили.

— Загоняйте в хлева. И сторожей надо поставить, — сказал он Ефиму Саприке, своему заместителю. — Завтра обмозгуем, что будем делать дальше. А где Прокоп?

Прокоп Возняк, заведующий фермой, вместе о кладовщиком снимали с повозок бидоны.

— Тут я, Станислав Титович, — откликнулся он. — Что прикажете?

И то, что Возняк, как и до войны, спросил "что прикажете?", и то, что он, не дожидаясь приказа, уже знал, что надо делать (Коршуков оценил его заботливость), и то, что вокруг стояли знакомые люди, с которыми он делил удачи и невзгоды, — все это наполнило Коршукова радостью и снова делало его уверенным, решительным.

— Вот что, Прокоп, назначь пастухов, и не каких-нибудь, а знающих, опытных. Стадо разделишь на четыре гурта. В каждом поставь по три пастуха. Пасти придется по лесным чащобам, так что людей потребуется больше,

— Сделаем, Станислав Титович...

— Подожди. Коней у нас сколько осталось?

— Маловато.

— Возьмешь себе четыре коня. Понял? Только бери тех что похуже. Лучшие понадобятся в поле. С сенокосом как?

— Так считай, что и не начинали,— ответил Парфил Бобровничий.

— Косилки уцелели?

— Кое-что на черный день припрятано. Понимали, что к чему.

Он подмигнул, как бывало подмигивал Коршукову, когда где-нибудь доставал лимитированное железо или уголь.

— Добро. Тогда завтра же начнем косить. Жито тоже подходит. Косьбу надо за неделю закончить.

— Постараемся, Станислав Титович.

— Жнейки готовь и молотилки. МТС теперь нет.

— Понятно. Движок мы припрятали. Только с горючим загвоздка.

— Найдем, — уверенно ответил Коршуков.

Темнело. Люди постепенно расходились. Несколько женщин помогали дояркам. Из хлева долетал неторопливый разговор и звон молока о ведра. Только теперь Коршуков вспомнил, что не спросил о самом главном — о немцах... Только он хотел спросить, как Бобровничий толкнул его под локоть.

— Станислав Титович, ты слышал, что Сидоренок вернулся?

Коршукову стало не по себе, но он быстро справился со своей растерянностью.

— Где он теперь?

— В Пальгуях... Все угрожает. Говорит, вернется Коршуков — рассчитаемся... Поостерегся бы ты, Станислав Титович.

Коршуков промолчал, думая не о себе — о Ядвисе. "Человек он очень озлобленный. Это факт. Не сделал бы чего плохого Ядвисе! Пускай бы ко мне перешла. Только теперь неудобно. Скажут: кому война, а у них свадьба... А может, все же сказать, чтобы не шла в свою хату? Услышит Сидоренок, что вернулась, ночью припрется, бездельник".

Он так и не решил, как быть с Ядвисей. Подошел Саприка, заговорил о том, как ожидали боев, а фронта так и не увидели. Шли только беженцы, и обозы отступали. Немцы за все время приезжали дважды. Меняли спирт и сигареты на кур. А за шоссе, говорят, кто-то поджег жито. Коршуков внимательно слушал. Подумал: "Может, Галай приказал поджечь? Нет, он не мог. Может, Валенда? Скорей всего, просто случай... Интересно, остался Галай или ушел? А где Саморос? Зря я тогда с ним так говорил... А впрочем, черт знает, что у человека на уме. Пристал со своими расспросами".

Женщины кончили доить коров. На ходу повязывая платок, подошла Ядвися.

— А мне все еще не верится, что мы дома. — И, не обращая внимания на мужчин, добавила: — Может, проводишь, председатель? Одной страшно в пустую хату идти.

— Подожди, вместе пойдем...

Они лежали в Ядвисиной хате на кровати. Коршуков курил, глядя в окно, где все было залито голубым лунным светом. Ядвися, прижавшись к плечу, молчала. Коршуков думал о Сидоренке. Вот кого принесло не вовремя! Сказал, продолжая начатый еще по дороге разговор:

— Мне мстить он вряд ли станет — не за что. А за тебя боюсь. Напьется и ударит... Что с него возьмешь?..

— Пусть попробует... Он только хорохорится. Ты его плохо знаешь. А вот немцам может заявить. — Они помолчали, потом Ядвися добавила: — Послушай, Стась, а что, если тебе первому к немцам пойти?

— Сперва присмотреться надо. Спешить не стоит, — уверенно ответил Коршуков.

Назавтра ему надо было идти в Пальгуи. Шел он туда с тревожной надеждой, что встретится с Сидоренком. Почему-то тянуло поговорить с бывшим Ядвисиным мужем, а заодно поинтересоваться делами в пальгуевской бригаде.

Макара он увидел издалека. Тот ладил забор, обтесывая на колоде березовый кол. "В колхозной роще березки срубил", — по привычке подумал Коршуков. Подошел к Сидоренку.

— Колхозную рощу вырубаешь?

Сидоренок молчал, сжав зубы, и продолжал работать. Белые щепки далеко отлетали из-под топора. Он делал вид, что ему на Коршукова наплевать. А тот не отходил: если выпала такая возможность, надо было раз навсегда решить свои семейные дела.

— Зачем ты зря дерево портишь? Совсем вот кол срубил.

Макар зло отбросил кол и по самый обух загнал топор в колоду.

— Слушай, Коршуков, — хрипло начал он, — чего притащился?

У него тряслись руки. Он засовывал их в карманы и снова вынимал. Обросшее рыжей щетиной лицо побледнело, и без того маленькие глаза сузились.

— В тюрьму меня за что бросил? Жену взял. Что еще хочешь? Душу? Бери ее!..

Он рванул рубаху, оголил обросшую рыжими волосами грудь. Сидоренок теперь был совсем не страшным, а смешным в своем гневе.

— Ты, Макар, дурака не валяй, вот что я тебе скажу. Рубахи рвать — последнее дело... Ситца теперь не дождемся. Насчет того, что я тебя в тюрьму посадил, — брехня. Сам сел. А за что — лучше меня знаешь! Прокурору, правда, я писал. Коней не у меня, а у тебя украли, и отвечать за них не Ванька, а ты должен был. Про остальное ничего не знал, а узнав — удивился. Теперь о Ядвисе. Бабе, сам знаешь, не прикажешь, кого любить...

Горькая усмешка скривила губы Макара.

— Получается так, что я один кругом виноват. Игнат не виноват и Авгинья невинна, виновата хата, что пустила на ночь Игната...

— Тут не хата, — улыбнулся Коршуков, — а жизнь такой поворот сделала.

— Смотри, чтоб еще куда-нибудь не сделала поворот твоя жизнь. Мне теперь, после тюрьмы, стежек не выбирать — тебе их остерегаться. Ночки теперь темные, а друзья-товарищи верные... — Неожиданно он заговорил о другом : — Думаешь, не знаю, зачем ты появился? Посмотреть захотел, до самой ли земли Сидоренка согнул. А я только теперь плечи расправил. Берегись, Коршуков, заранее тебе говорю. Чтоб не обижался потом... Это ты привык из-за угла бить. А я в открытую иду...

— Ну, ну, давай, — весело проговорил Коршуков, хотя последние слова смутили его.

И все же он возвращался из Пальгуев, успокоенный после разговора с Сидоренком.

Четыре дня прошло в хлопотах по хозяйству. Коршуков старался меньше быть дома — побаивался немцев. Большую часть дня пропадал в поле. В Замошье — он уже слышал — была создана волостная управа. Но он туда не шел, откладывал со дня на день. Думал, позовут — тогда уж придется пойти.

В четверг в Тишковку приехал секретарь сельской управы с молодым немчиком.

На новое начальство, как на чудо, собрались посмотреть люди.

Станислава Титовича упросили пойти на сход. Немного побаиваясь, он шел, неся в душе смутную тревогу. Стоял высокий и слегка сгорбленный, как орешина. Руки назад. Рассматривал начальство. Секретаря он немного знал: замухрышка из Замошья, работал десятником на дороге. Немчик его удивил: невысокий, кругленький, с приплюснутым носом, на котором горбились очки в металлической оправе, он вызывал не то сочувствие, не то горечь. Неужели такие нас гонят?

Секретарь сразу же предоставил слово немцу. Тот довольно сносно говорил по-русски:

— Я просиль бы назвать кандидатуру на пост староста, то есть управляющего именьем. Как говорится, дом у хозяина сиротка быль.

— У нас есть, — зашумели женщины.

— Другого не хотим.

— Коршукова, кого же еще!

— Коров пригнал. Хозяин.

Немец близоруко щурился, согласно кивал головой.

— Хорошо, отчень лютче. Как говорится, глаз народа есть божий око. Кто такой Коршуков?

Секретарь управы что-то шептал немчику на ухо. Люди притихли, ожидая, чем кончатся переговоры. Почувствовали, что писаришка наговаривает на Коршукова. Но немчик удивил всех:

— Коммунист — есть хорошо. Коммунист строиль много. Я согласен. Пусть выйдет Коршуков.

Коршуков вышел, стал впереди всех, в запыленных сапогах, глядя сверху на куцего немчика.

— Ты есть Коршуков? — с любопытством рассматривая Станислава Титовича, спросил немчик. — О, такой большой коммунист... Воевать наперекор нам не будешь?

Коршуков усмехнулся:

— Нечем, а то с дорогой душой.

Люди втянули головы в плечи — на кой черт лезет на рожон. Но немчику ответ, вероятно, понравился. Он поднялся на носки хромовых сапог, похлопал Коршукова по плечу:

— Очень хорошо и очень реально. Воевать ужасно глюпо, когда армия разбита. Как говорится: достались козлику рожки да ножки. Нам нужен хороший хозяин. Гроссбауэр. Вы довольны, люди?

Колхозники загудели. Верили: Коршуков не подведет. Немчик уселся в бричку, помахал на прощанье рукой.

Коршуков не знал, радоваться или печалиться. Если немцы все такие, обмануть их — раз плюнуть. Он, Коршуков, и не таких обводил вокруг пальца.

Назавтра пришлось идти в Замошье в волостную управу. Принял его бургомистр Сташевский, бывший агроном подсобного хозяйства, пожилой, интеллигентного вида человек с пышными фельдфебельскими усами. Держа перед собой на столе маленькие сморщенные кулачки, бургомистр учил, что и как надо делать, хвалил Коршукова.

— За то, что скот пригнали, хвалю... Хозяина чувствую, А то, что раньше не пришли, — зря. Немцы, дорогой Станислав Титович, нация культурная, бережливая. Хозяйственных людей уважают. А что коммунистом были, это не ваша вина. Как играют, так и пляши — истина старая. Дураки и анархисты, они всегда чем-то недовольны. А народу от этого легче не бывает. Мужику что нужно? Земля и покой на едете.

Коршуков старался проникнуть в ход мыслей бургомистра. Казалось, он чего-то недоговаривает.

— Вы, может, Станислав Титович, не знаете,— монотонно и глухо говорил Сташевский, — что я сразу после революции священником служил. А потом отрекся от сана. И не жалею. Мои коллеги с амвона проповеди произносили, хотели языком власть уничтожить. Где они теперь, никто не знает. А я живу. И вот имею честь с вами разговаривать.

Спорить, как видите, бесполезно. Слов нет, чужеземцы — огромное зло, но не мы ведь его на себя накликали. Это надо понимать, дорогой Станислав Титович...

"Чего он передо мной исповедуется? — додумал Коршуков. — Не разберешь, куда гнет человек..."

— С богом проще, — сказал Коршуков, когда Сташевский высказался. — А вот как быть с хлебом — ума не приложу. Видимо, налоги надо платить?

Сташевский, показалось Коршукову, хитро прищурил веки, покрытые красной сеткой жилок.

— Помогать немецкой армии наша обязанность. Да и урожай у вас, слава богу, хороший. У других хуже. Армия все поля вытоптала. Был я у сельского коменданта Вейса, договорился, что за потравленное или уничтоженное налоги брать не будут. Вот теперь составим акты, все учтем. Если даже налоги не отменят, пусть документики будут. Потом они пригодятся.

Не скрывая удивления, Коршуков смотрел на Сташевского. "Кто он такой, этот Сташевский? Смотри, куда махнул..." Прощаясь, он пожал бургомистру пухлую руку. На развилке дорог — одна из них шла на Тишковку, другая на Ходынку, где жил Коршуков, — его встретила Ядвися, испуганная, растерянная.

— Ой, чуть дождалась, — бросилась она к Коршукову.— Не ходи, Стась, в Тишковку, немцы там.

— Ну и что? Разве меня спрашивали?

— Нет, о тебе не спрашивали. А только мне кажется, не зря они тут.

Коршуков растерялся только на миг.

"Если бы приехали за мной, то уж давно бы искали. Да и что поделаешь с немцами? Все равно рано или поздно а встречи с ними не миновать", — подумал он и сказал Яде:

— Вот что, Ядя, ты иди в Ходынку. А я пойду в Тишковку. Хуже будет, если я начну прятаться,

— Я тоже пойду с тобой...

— Нет, ты пойдешь туда, куда я тебе говорю. Ясно? — нетерпеливо приказал он, заметив, что Ядвися не одобряет его план.

Молодой веселый офицер, командир какого-то непонятного отряда, занимал половину хаты Насти Турковой. Коршукова он принял приветливо. Налил ему стопку сладковатой водки, сказал, что сам хотел вызвать господина старосту.

Офицер исподволь расспрашивал, как жилось господину Коршукову раньше. Хвалил за хозяйственность. Станислав Титович удивлялся, что офицер многое знает о нем, старался показать свою преданность немцам.

Потом офицер сфотографировал его. На память, как он сказал. Выпили еще по стопке. Офицер пожелал побывать на поле, посмотреть, как работают крестьяне.

— О-о, господин Коршуков, вы настоящий управляющий имением, но вам обязательно надо побывать в Германии. Вам необходимо подучиться. Мы очень ценим преданных людей.

Коршуков согласно кивал головой. Он будет рад посмотреть Германию. В тот же день офицер перебрался на квартиру к Коршукову.

22

За десять лет работы в райисполкоме Галай приучился ко многому, что теперь бессмысленным грузом лежало на его плечах, мешало новой, непривычной работе. Не хватало простора; людей, которыми Галай привык руководить; ясных и строгих директив, где все было расписано, разложено по полочкам; привычной связи — позвонил в любое место, и все знаешь; газет, без которых раньше не мог начать трудовой день. А главное — ясного представления о своей новой деятельности. Советскую партийную работу в мирных условиях Галай знал назубок. Сказали бы: "Становись, товарищ Галай, наркомом", —не испугался бы и работал. А тут все от начала до конца незнакомо. Живешь и работаешь, словно с завязанными глазами.

Тогда, на приеме у секретаря обкома, все казалось простым и ясным. Пятерка — центр подпольного движения. Она будет разъяснять людям звериную сущность фашизма, организовывать подпольные группы, которые вступят в борьбу с захватчиками. Теперь все выглядело иначе. Тут, в далекой от больших дорог деревне, немцы еще ни разу не появлялись, и вся жизнь шла так, как и до войны. Люди ходили на работу, бригадиры вели учет трудодней. Советская власть жила, и пока никто на нее не покушался. Это радовало. Вот какая она, советская власть! За триста верст в тылу врага, а живет! Не напрасно, видимо, работали большевики, если так крепко стоит возведенное ими здание. Потом начинала беспокоить другая мысль. Для кого работают люди? Придут фашисты и все заберут. Немцам выгодно, что люди усердно работают. Вспоминался приказ: ничего не оставлять врагу. Это тоже было понятно и очень логично. Наполеон потому и потерпел поражение, что отступал по опустошенным смоленским землям. Подыхали тогда оккупанты, как мухи. От голода, холода, грязи. А теперешним отступать можно: хлеб и картошку для них выращивают в каждой деревне.

Какой же линии должен держаться он, Галай, председатель райисполкома, единственная здесь советская власть?..

Галай набивал обручи на бочки и думал над тем, что и как лучше сделать. Сидеть без дела опротивело. Надо действовать. Люди есть, и оружие найдется. Человек наш запаслив. Не может быть, чтоб не припрятал винтовки. А может, и пулеметы...

Вечерело. Черные тени от верб падали на далекий пригорок, прятались за ним. С болота над глухим ольшаником поднимался реденький туман. Солнце пробивало его насквозь, и казалось — туман позолочен...

Галай положил молоток, опрокинул бочку вверх дном, присел, все еще думая, как бы скорее начать действовать. Только бы начать, а там само пойдет... Жизнь подскажет...

Из-за бани вынырнул сынишка Самороса. Придерживая штаны обеими руками, он тяжело дышал и никак не мог произнести ни одного слова.

— Дяденька, тата за вами послал. Там люди ожидают, с ружьями.

— А ты не кричи. Какие люди?

— Честное пионерское, не знаю. С ружьями. Хотят с вами поговорить.

Галай насторожился. Кто знает, что за люди? Может, провокаторы, а Саморос уши развесил.

Неторопливо стал собираться. Припрятал инструмент, закатил бочку в канаву н снова спросил:

— Что за люди там?

— Не знаю. Отец послал. Наказывал скорей идти.

Беспокойство возрастало. Черт его знает, идти или нет? Заглянул в баню, положил в карман лимонку, загнал в ствол пистолета патрон. Подумал: "Если провокация, отобьюсь. Не так просто взять Галая..."

Торфопоселок лежал сразу же за глубокими карьерами. Узкие перемычки отделяли карьер от карьера. Они, словно мостками, соединяли луг с поселком. Мальчик бежал впереди. Галай всматривался в поселок, пустынный и таинственный. Прикидывал, как лучше отойти, если провокация.

Во дворе дети Самороса играли в камешки. На Галая они не обратили внимания. Мальчик хотел первым забежать в хату, но Галай его не пустил. Дверь открыл с осторожностью.

На скамейках сидели и лежали люди, обросшие бородами, почерневшие от загара и слишком возбужденные и веселые. У всех карабины. На столе, поблескивая лаком, лежал немецкий автомат.

Из-за стола поднялся коренастый чернобородый старик.

— Что, Тимох Парфенович, не узнаешь?

— Шамшура! Да тебя, черта, и жена не узнает! Откуда ты? Вот не ожидал...

Они обнялись, долго похлопывали друг друга по плечам.

— Откуда ты такой? — спросил Галай.

— Давай по порядку, предложил Шамшура.— Это все из истребительного батальона хлопцы. Наши хлопцы, поддвинские. А теперь про то, как командиром стал. Степана Федоровича помнишь?

— Ляскова, секретаря вашего?

— Его. Убили Степана Федоровича под Демидовом. Он батальоном нашим командовал. Уложили мы шпиков и диверсантов-десантников уйму. Они в этих местах и днем и ночью высаживались. Но и сами немало потерь понесли. Сперва на Высочанском тракте действовали. Там десант с пушками и танками высадили. Жарко было Оттуда на железную дорогу перекинулись. Услышали, что опергруппа ЦК в Лиозно. Добрели туда. Хотели в армию влиться. А нам Горчаков от ворот поворот сделал. Мы опять в тыл под Демидов. А вообще в Щелбовские леса путь держим. После смерти Ляскова взвалили командование на меня. Вот и весь сказ.

— А Горчаков где? Успел эвакуироваться?

Шамшура удивленно посмотрел на Галая.

— Куда эвакуироваться?. ЦК в Гомеле. Отстал ты, Галай, от жизни. А я хотел тебя комиссаром просить...

Галай ничего не мог понять. Кажется, не шутит Шамшура, а поверить трудно. Как мог удержаться Гомель?

Шамшура вытащил карту, разостлал на столе. Достал из кармана очки в металлической оправе, тщательно протер стеклышки.

— Вот смотри, что получается. Главный удар немцы на Москву направили. Потому и пронеслись тут как вихрь. А на Полесье фронт вот как выгнулся. Так что наши войска все время висят и над северной и над южной группой войск. Клиньями Гитлер идет, но клинья эти мы потом подрубим.

— Слушай, Шамшура, знал бы ты, какую мне новость принес! — Галай расстегнул ворот рубахи: услышанное взволновало его до глубины души. — Каждый день думал, что мне делать, и ничего не мог придумать. А теперь знаю.

— Согласен, значит, комиссаром ко мне?

Галай покачал головой,

— Нет, брат, с тобой не могу пойти. У тебя свой район, свои задания. У меня свои.

— Тогда заберу Самороса.

— И Саморос нужен здесь, — твердо сказал Галай. — Поддерживать друг друга будем. А вместе не получается. И тут надо кому-нибудь работать. А то услышат люди о твоих делах и скажут: а наше начальство сбежало. Подрыв веры, брат ты мой, теперь самое страшное. Люди верить должны.

— В этом ты прав,— подумав, согласился Шамшура.

— А за новости еще раз спасибо. Ты мне только скажи, как немцы в бою? Ну, если неожиданно на них нападешь.

— Это пускай тебе хлопцы расскажут. Еще подумаешь, что Шамшура хвастается.

Люди заговорили, перебивая друг друга.

— Леса они, как черт креста, боятся.

— Нагляделись, как у них пятки сверкают.

— Паникуют дай боже...

— Главное, не дать им залечь. Если кто залег, то до последнего отбивается. Бить надо с ходу: дал и убегай.

— Технику уничтожать надо. Мосты тоже, а главное — железную дорогу.

— Тол из наших снарядов выплавлять можно. Легко плавится и взрывается здорово...

В хате становилось темно. Но лампу не зажигали, забыли о ней. И без огня было хорошо, уютно.

— Ну, нам пора в дорогу, — сказал Шамшура.

Галай, протягивая руку для прощанья, думал: "Попросить карту у Шамшуры илй нет? Не даст, чернобородый скряга". Все же искушение было большое. Попросил.

К удивлению Галая, Шамшура снял с плеча планшетку с картой.

— Бери, картами нас Горчаков обеспечил. — И, обратившись к высокому парню, приказал: — Подари им бинокль. У нас ведь два.

Во дворе прощались долго, по нескольку раз пожимали друг другу руки. У Галая было такое ощущение, будто он теряет самых дорогих людей на земле.

Группа Шамшуры медленно расплывалась во мраке ночи, наконец исчезла совсем. Галай и Саморос еще долго стояли во дворе. Оба завидовали Шамшуре. Смотри ты, как сразу вырос Шамшура. А был таким незаметным: обычный председатель городского поселкового Совета. И вот тебе — командир! И какой уверенный, будто всю жизнь командовал дивизиями или корпусами!

— Вот как повернулось, Никита Левонович, — настоящая партизанская война начинается...

Они немного помолчали.

— Надо и мне, Никита Левонович, недели на две отлучиться... К своим наведаюсь.

— Может, самому не стоит ходить?

Галай отмахнулся:

— По своей ведь земле ходим. Пусть они нас боятся. Впрочем, сейчас не в этом суть. Вот что я попрошу тебя, товарищ Саморос. Во-первых, поищи место в лесу для лагеря. Во-вторых, свяжись с Бондаренкой. Пусть он хлопцев поднимает. У него человек пять есть на примете. Ну, а в-третьих, хлопочите об оружии. Без него воевать не станешь.

Саморос по давней военной привычке слушал Галая, опустив руки по швам.

23

Проходя через деревню, Галай заметил, что в хате у самой околицы мелькнула тень. Серпик луны висел низко над липовой аллеей и почти не светил. Галай залег в канаве и наблюдал, не мелькнет ли еще раз подозрительная тень. Действительно, она мелькнула, но в этот раз, — Галай хорошо рассмотрел, — это была тень от тучки. "Пугливым стал, — разозлился Галай. — Скоро куста бояться буду".

Он далеко обошел хату Прусовых. Поблуждал между карьерами торфозавода и только после этого очутился в кустах, растущих неподалеку от хатки. Дверь в сени была открыта настежь.

Галай вошел, нашел в темноте клямку, потянул на себя. Дверь открылась. В лицо ударило спертым воздухом.

- Кто там?

— Свои.

Старая Теклюся слезла с печи. Приглядывалась к Галаю.

Мутный свет, цедившийся сквозь оконце, мало помогал Теклюсе.

— Я к Вере Гавриловне.

Старуха долго не откликалась.

— Нет ее, с беженцами ушла.

— Когда?

— Со всеми вместе.

— Вы, тетка, меня не бойтесь, — Галай понял, что Теклюся остерегается незнакомого человека. — Я — Галай. Срочное дело к вашей дочке.

— Тимох Парфенович, не узнала я вас. Глаза уж не те.

— Просто еще темно, — усмехнулся Галай.

— Нет Верочки. Боится ночевать дома. К тетке пошла. Сегодня под вечер воротится.

Галай сел у стола, положил голову на руки. Желтые, малиновые круги, как пятаки, поплыли перед глазами. Нестерпимо хотелось спать.

— Немцы в деревне бывают?

— Ночью нет, а днем иногда приезжают. За три версты от нас стоят. Оттуда налетают. Яиц наберут, кур настреляют или поросенка у кого-нибудь зарежут — и назад. Свои зато мутят. Может, помните Архипа Сысоя? Да где вам помнить. Так этот при всем народе выхваляется: "Я, говорит, с коммунистов шкуры живьем драть буду". Все за то, что его когда-то посадили, когда он двух телят зарезал.

Слова доходили до Галая, словно сквозь стену, обложенную ватой, — глухие, почти непонятные. Одно из них врезалось в память. Немцы в деревне бывают наездом. Если он сейчас уйдет — заснет в дороге. А тут свои. Верина мать предупредит.

— Хотел я вашу дочку повидать.

— Подождите до вечера. Она обязательно зайдет. Все кого-то ждет. По глазам вижу, а спросить боюсь. Ругается, что нос сую в ее дела.

— Это она меня и ожидала.

— Если вас, то и не отпущу из хаты. Узнает, что были, еще больше заругается.

В голове искрой блеснула мысль: может, лучше пойти к тетке, у которой живет Вера? Но, взглянув в окно, понял: поздно.

— Мне на глаза немцам попадаться очень неохота, — осторожно проговорил Галай.

— А зачем попадаться... Спрячу вас, Тимох Парфенович. Да и не заходят они сюда. Одна коровка осталась и кот. Вот и все хозяйство.

В хате светлело. Сквозь окно медленно вползало утро. Теклюся вывела Галая за огород. Там, под кустом красной смородины, был бункер.

— Я-то думала, что здесь фронт будет. Упросила Самороса окопчик мне выкопать. Спасибо ему, не отказал. Можете спокойно спать. Как придет Вера, покличу.

Проснулся Галай, разбуженный страшным сном. Кажется, даже кричал во сне. В бункере было душно, пахло полынью и мятой. А вокруг стояла тишина. Он выполз наверх, оглянулся. Теклюся полола гряды. Пригибаясь возле кустов, подошел ближе, спросил:

— Тихо в деревне?

— Сдается, тихо. Может, пообедаете? Я сюда принесу.

Галаю не хотелось утруждать старуху.

— Пойдем в хату. Мы теперь, мать, едим в запас.

Теклюся суетилась у печи. Налила миску похлебки, нарезала хлеба.

— Кушай на здоровье, — и присела рядом.

— Спасибо, тетка. Да и вы садитесь. Компанией и за столом веселей.

— Я потом...

Галай зачерпнул ложку, обжегся горячей, как кипяток, похлебкой.

— Ну и горячая у вас похлебка.

— Смоляками печку топила.

Подув на ложку, Галай хлебал суп, потел. Было душно. Он не услышал осторожных шагов за стеной, не видел, как в окне мелькнула и исчезла тень немецкого офицера. Теклюся, забеспокоившись, выглянула в сени, испуганно отшатнулась, хотела крикнуть, но не успела.

Офицер вскочил в хату, спросил:

— Кто есть такой?

Галай спокойно положил ложку на стол. Не было ни страха, ни растерянности, только нечеловечески напрягся каждый мускул. "Наган в правом кармане", — подумал он.

— Документ!..

— Какие теперь документы, господин офицер. Паспорт разве.

Паспорт на имя Николаева лежал в нагрудном кармане. Спокойно, не поднимаясь, достал паспорт. Офицер даже не посмотрел на него. Он отошел от Галая, зловеще приблизился к старухе.

— Где дочка?

— С беженцами ушла.

Офицер ударил Теклюсю по лицу паспортом Галая.

— Врешь. Вчера была здесь.

"Выдали", — с отчаянием подумал Галай. Он попытался прийти на выручку старухе. .

— Господин офицер, она говорит правду,

— А ты кто будешь? Откуда знаешь?

— Родня я их, племянник.

— Большевик? Офицер?

— Что вы? — криво усмехнулся Галай, нащупывая в кармане рукоятку нагана. "Если выстрелить в офицера, остальные убегут", — мелькнула в голове стремительная, как вихрь, мысль. Солдаты ходили по хате, заглядывали под кровать, под печку, открыли шкаф, стали выбрасывать Верины кофты, юбки.

— Твоя дочка — бандит, коммунист!.. Говори, где она!

Старуха перекрестилась.

— Святой крест, не знаю.

— Ах так! Ганс!

— Яволь!

Ганс подскочил к Теклюсе, подкованным тяжелым сапогом ударил в пах. Старуха, раскрыв рот, грохнулась на пол, вся сжалась в комок. Ганс подхватил ее за волосы, поставил на ноги, наотмашь снова ударил по лицу. Тоненькая струйка крови выползла из уголка рта, потекла по подбородку.

— Что вы делаете? Она не виновата!..

Второй солдат ударил его прикладом в грудь. Хватаясь за стену растопыренными руками, Галай отлетел в угол. Падая, он порывисто сунул руку в карман, уцепился мертвой хваткой за рукоятку. Наган застрял в глубоком кармане. Галай рванул наган и, не целясь, выстрелил. От второго удара прикладом Галай упал под стол.

На него вылили ушат воды. Галай раскрыл глаза. В голове гудело, а перед глазами плыли зеленые и красные круги. Он видел искаженные гримасой ужаса лица гитлеровцев, слышал чужую речь.

"Попал ли хоть в одного из них?" — лихорадочно подумал он.

— Теперь поговорим, — пообещал кто-то рядом.

"Надо молчать. Пусть бьют". — И Галай до боли закусил губу.

— Кто ты? Фамилия, имя?

— Гражданин Советского Союза.

— Мне нравится твоя выдержка. Но стрелять ты не умеешь. Кто же ты?

— Я уже сказал и больше ничего не скажу. Хоть режьте на части.

— Зачем? Назови своих товарищей, и мы тебя отпустим. Мы уважаем смелых.

Круги перед глазами исчезли. Он увидел перед собой офицера. Два солдата поддерживали Галая под руки. Еще двое стояли возле Теклюси. "Многовато их, не убежать", — подумал Галай и с этой минуты думал только о том, как бы достойно умереть.

Он молчал, сжав зубы, и время от времени бросал на офицера полные ненависти взгляды.

— Кто еще с тобой? Прусова? Где она?

Галай молчал. Ганс разбил ему лицо, потом, выхватив кнут, долго полосовал спину. "Только бы не закричать, только молчать. Назло им, молчать", — думал Галай, не раскрывая рта. Он боялся: если откроет рот — закричит.

— Хватит. Из него ни черта не вытянешь.

Галай отдыхал, опершись о стену. Хотелось пить. "Перетерплю. Отправят в тюрьму, там и напьюсь. Главное, здесь выдержать".

— Встать! Шагом марш! — скомандовал офицер.

Галай с трудом поднялся. Шел, как годовалый ребенок, вяло, неуверенно.

Во дворе его ослепило солнце, и он остановился. Его толкнули в спину. "Куда они нас ведут?" Старался запомнить тропинку, лозовые кусты...

Их привели на крыльцо бывшего сельсоветского здания. Сразу же роем налетели мухи, липли к лицу, докучливо звенели над головой. Теклюся сидела сгорбившись, шептала молитву.

— Не надо, тетка, бог нам теперь не поможет.

Она взглянула на него с немым укором, потрескавшиеся губы зашевелились еще быстрее.

К сельсовету сгоняли людей. "Неужели из-за нас всех расстреляют? — содрогался Галай. — Не допущу".

Он чуть не закричал от отчаяния. Люди остановились невдалеке, испуганно перешептываясь. Галай смотрел на толпу, ловил испуганные взгляды. Люди отводили глаза, словно были виноваты в том, что Галая и Теклюсю взяли. Офицер долго не выходил из сельсовета, где теперь была управа. А народ все пригоняли и пригоняли. Плакали бабы, беззвучно, но так жалостно, что у Галая шевелились под кепкой волосы.

Офицер вышел в сопровождении штатского, видимо местного человека, и еще каких-то двух чинов с белыми повязками на рукавах.

— Прикажите молчать, — сказал офицер, постукивая плетью по голенищу.

Штатский поднял руку.

— Граждане, господин немецкий офицер будет с вами говорить. Прошу тишины.

Люди сразу умолкли. Всхлипнула в последний раз какая- то женщина.

— Мы есть гуманный армия, — начал офицер. — Мы воюем не против вас. Мы воюем против большевиков и коммунистов. Вот эти бандиты стреляли в наших солдат. Кто знает этого человека? Он ваш?

— Не-е-ет... — пронеслось над толпой.

— Это хорошо. Кто же он? Вы должны его знать.

Молчание было невыносимо долгое и напряженное.

— Хорошо. Не хотите говорить! — Голос офицера аадрожал от злобы.

Солдаты навели на толпу два тупорылых пулемета. Стволы слепо уставились на толпу, замерли. Кто-то закричал, забился в припадке. Вокруг кричавшего расступились, но никто не стал его поднимать.

— Я считаю до трех. Потом мы будем стрелять, — выкрикнул офицер и поднял плеть над головой.

Толпа колыхнулась, зашумела.

— Молчать! Раз.

И снова наступила напряженная тишина. Вдруг она словно треснула от дикого истерического крика:

— А-а-а-а, люди добрые! Галай это!..

Словно от ветра, толпа качнулась и замерла. Старый бородатый дед вышел из толпы, долго присматривался к Галаю.

— Ваше благородие, господин офицер, трудно узнать, кто это. Лицо разбито. Тут родного сына не узнаешь. Может, и председатель нашего района, а может, и нет.

Офицер, сжав кулаки, подбежал к Галаю.

— Ты есть Галай?

— Галай, а дальше что?

— Встать!

— Можно и встать. — Галай приподнялся, обвел толпу взглядом, крикнул: — Товарищи, Красная Армия бьет немцев! Не верьте фашистам!

Его сбили с ног, а людей разогнали.

Расстреляли его и Теклюсю на пустыре за сельсоветским хлевом. Грузное тело Галая столкнули в старую силосную яму. Теклюсю оставили на пустыре. Под вечер женщины похоронили ее на кладбище.

Последний раз Вера Гавриловна плакала лет пятнадцать назад. То были детские слезы, они сразу высыхали. Теперь Вера плакала отчаянно, не стыдясь слез. Старая рябоватая тетка Макрена утешала ее как могла, уговаривала смириться. Вера ничего не слышала. Лежала, уткнув голову в подушку, вздрагивала от плача. Живой, веселый, остроумный Галай стоял перед ее глазами. Трудно было поверить, что он мертв, что уж больше никогда она не услышит его голоса.

На следующий день Вера упросила тетку сходить в Жижено, разведать, как погиб Галай. Та неохотно собралась, пошла. Вера ожидала ее, нетерпеливо шагая по старой, с подгнившим полом, хате. Слез уже не было — лишь колючая боль сжимала грудь.

Тетка вернулась в полдень, когда сельские пастухи гнали коров с поля. Села, вытерла уголком платка сухие глаза. Рассказала, где и как похоронили Верину мать.

— А Галай где? — нетерпеливо спросила Вера.

— Лежит в яме, к нему никого не подпускают. Часовые стоят — сама видела.

— Кто их выдал? — помолчав, спросила Вера.

— А кто его знает?.. Только, племяннушка моя, без Сысоя не обошлось. Все так говорят.

Вера стала молча собираться. Тетке ни слова не сказала, хотя та и не спрашивала, куда племянница решила пойти. Уже на пороге, глядя в угол, полный старых икон, сказала:

— Вы, тетка, крест на могиле матери поставьте, чтоб можно было после войны найти. Потом я памятник доставлю.

Она вышла во двор. Маленькая деревушка лениво дремала в ярких лучах заходящего солнца. Косые длинные тени ложились через весь луг и уходили за курган.

Пройдя по огородам, Вера свернула на картофельное поле. Шла протоптанной в борозде тропинкой, думая о мести.

Солнце скрылось за лесом. Начало смеркаться. Низко над горизонтом вспыхнула звезда. Вера нащупала в кармане браунинг.

Все казалось обычным и простым. Она войдет в хату, возьмет на прицел ненавистного Сысоя, как молитву, прочитает приговор: "Именем Союза Советских Социалистических Республик за измену и смерть наших людей мне дано право расстрелять тебя, фашистский прихвостень, бывший кулак и вредитель Архип Левонович Сысой!..

До Жижено было верст пять. Где-то на полпути стало так темно, что хоть глаз выколи. Вера шла напрямик незнакомой, никогда не хоженной тропинкой. Но она не боялась заблудиться: кажется, с завязанными глазами нашла бы Жижено, а в нем крайнюю хату с большим палисадником.

На шоссе она остановилась, долго слушала звонкую тишину. Даже в ночной тьме Вере все было знакомо. Справа — знала она — глубокий песчаный карьер, из которого брали песок, когда прокладывали это шоссе. За ним, на горе, старый маяк. Внизу — болото, торфозавод, а немного влево стояла ее хата. Хаты теперь нет. Но кусты красной смородины, вероятно, остались, а под ними окоп, бомбоубежище. Не там ли нашли Галая? Тогда выдал не Сысой, а кто-то другой, знавший об этом окопчике. Но, так или иначе, без Сысоя не обошлось.

Она посмотрела туда, где стояла Сысоева хата, но увидела только две березы у хлева. Хату скрывали густые черные кусты.

За шоссе поле сбегало внцз к Марачкиному ручью. На поле посеян ячмень, и Вера стала обходить его, ища межу.

Где-то в деревне залаяли собаки, кажется у Кузьмовых. Она остановилась, чувствуя, как бьется сердце, и разозлилась на себя — надо быть спокойней.

Перешла ручей по кладке, постояла в кустах, глядя на Сысоеву хату. Вокруг стояла тишина. Даже собаки лаять перестали.

Вера вынула браунинг, крепко зажала его в кулаке, пошла крадучись, стараясь как можно быстрей дойти до густых кустов сирени.

В палисаднике она перевела дух и уже спокойно оглянулась. Два окна выходили сюда, на шоссе. Между ними крыльцо с точеными столбиками, на которых держится легкий дощатый навес. На крыльцо ведут пять ступенек. Только бы не была закрыта дверь. Справа, как войдешь в хату, кровать. На ней всегда спит Архип с женой, "Надо стрелять сразу", — думает Вера.

Она поднимается на крыльцо. Ступеньки скрипят так, что от волнения даже колет в сердце. Но в хате тихо, Вера осторожно берется за засов, тянет на себя дверное кольцо. Дверь заперта изнутри. "Глупая, надо было брать гранату... Все бы их гнездо под корень..."

Несколько секунд она стоит нерешительная, растерянная. Голову одолевают мысли, одна нелепее другой. До слез обидно, что Сысой как в крепости. Голыми руками его не возьмешь. Маленький браунинг кажется теперь ненужной игрушкой.

Вера медленно спускается с крыльца. Снова скрипят ступени.

— Кто там? — слышит она голос Архипа и, не обращая ни на что внимания, бросается в заросли сирени, прислушивается, но, кроме гулких ударов сердца, ничего не слышит.

Время тянется долго. Потом слышно, как гремит засов, как скрипит дверь.

Архип выходит на крыльцо. Вера хорошо видит его белую в исподнем белье фигуру.

— Архип, осторожней ты,— долетает из хаты женский голос.

Вера поднимает браунинг, целится. Но ничего не видно — темно.

— Послышалось тебе, — говорит раздраженно Сысой. — Вечно тебе что-нибудь слышится, видится. Тихо.

"Тихо, тебе тихо. Вот тебе!" — Вера нажимает курок. Сухо звучит выстрел, и по всей деревне прокатывается эхо. Лают собаки.

Вера стреляет еще раз, еще... Кто-то кричит. А белая фигура все еще стоит. Вера снова нажимает курок. Выстрел. Надо убегать. Но Архип стоит и стоит на том же месте.

Над сельсоветом белым пламенем вспыхивает ракета. Вера закрывает от яркого света глаза, а когда открывает их, видит, что Архип лежит, скатившись вниз по ступенькам. Когда же она его убила? Он ведь только что стоял у двери. Неужели она стреляла в привидение?

Вера идет на огород. Прячась между яблонями, спокойно отходит. А над деревней вспыхивают ракеты.

24

Печальная весть о гибели Галая застала Тышкевича неожиданно. Вечером, когда пригнали с поля коров и легкое марево опустилось на деревню, Иван Анисимович вышел из амбара: хотелось подышать свежим росным воздухом. Мать Михася доила корову, не поворачивая головы, спросила:

— Засиделись, Иван Анисимович?.. Чего вы боитесь, народ у нас тихий. Да мало ли какой человек мог остановиться у нас?

Тышкевич и сам часто думал, что прятаться, пожалуй, не следует. За все время, что он живет у Ланкевичей, только дважды приезжали немцы. Сперва — за яичками. Потом явился какой-то чин, приказал привести кого-нибудь из правленцев. Люди испугались, но все обошлось хорошо. Бывший бригадир Остап Делендик признался, что он один здесь правленец, и чин, больше ни о ком не спрашивая, назначил его старостой. Тышкевич давно бы перебрался в хату, но его удерживала осторожность — вдруг подведет честных людей? Все же война, а немцам Тышкевич не верил.

— Я, Марина Григорьевна, не боюсь. Не хочется вам мешать. Мне уж и недолго здесь оставаться.

Помолчали. Иван Анисимович обрадованно и весело присматривался к деревне. В вечернем сумраке сонно чернели хаты с маленькими палисадниками и низкими изгородями. За ними чувствовалась мирная и, как всегда, по-деревенски тихая жизнь. И здесь, во дворе, она была такой же, как и много-много лет назад. Сладко пахло парным молоком и хлевом. Звонко ударялись о подойник тугие струйки молока. Где-то над головой звенели комары. А в хлеву повизгивал поросенок. Все напоминало Тышкевичу далекие, почти совсем уже забытые годы детства.

— Погода стоит, как на заказ, — будто сожалея, с грустью в голосе проговорила Марина Григорьевна. — Эх, кабы не война, жить бы да радоваться...

— Днем слишком душно.

— Сено перестоялось. Все из-за того, что лошадей не хватает.

— Михась где?

— Косить начали. Где-то на лугу стога ставят.

— Тихо как...

— У нас всегда тихо.

Где-то вдалеке загрохотали колеса, — вероятно, с луга возвращались люди. Уже потом, в деревне, послышались голоса:

— Михась, отведи коней.

— Сам отведешь...

— Подожди же...

— Давно жду. Мне еще поужинать надо, а потом в ночное.

Молодые ребята, как и раньше, гнали подводы на колхозный двор. В темноте храпели, фыркали лошади. Скрипели повозки. Кое-где на подводах светились в ночи огоньки цигарок. Перед хатой кто-то соскочил с телеги, и Тышкевич узнал голос Михася:

— Спокойной ночи, хлопцы.

— Спокойной ночи, Михась.

Михась шел вразвалку, по-стариковски покашливая. Зашел во двор, устало опустился на низкие козлы.

— Кончили стога? — спросила мать.

— Какое там кончили... Мужики в очко резались, а мы спины гнули. А теперь надо коней пасти.

— У нас так...

— Что слышно нового? — спросил Тышкевич.

Михась свернул цигарку, прикурив, держал ее в ладони, чтоб не залетела, куда не надо, шальная искра.

— Нового, особенно хорошего, мало. Вы же, вероятно Прусову из Жижена помните? Она у вас училась. Говорят, ее мать сегодня расстреляли. Будто она председателя исполкома Галая укрывала. Мы со стога видели пожар, но не обратили на него внимания: думали, какая-нибудь баня сгорела.

— А Вера как, убежала?

— Так она же за линией фронта.

— Вернется, а старухи нет, — сказала Михасева мать. — Боже мой, я ведь эту Теклюсю хорошо знала... В девках гуляли вместе. Всю жизнь, бедная, страдала. Она еще и не старая...

Казалось, кто-то оглушил из-за угла ударом страшной силы: "Почему Галай скрывался у Прусовой? Может, не Галай? Все равно кто-то из наших. А если Галай?" Надо было что-то сказать, чтоб не выдать себя, а значит, всю организацию. Но он не мог придумать ни слова. Михась, кажется, заметил его растерянность и молчал. "Может, сказать? Только ему. Не надо, чтобы мать знала. Пускай не догадывается... Надо сказать. Но не теперь, после..."

Марина Григорьевна, подоив корову, позвала их в хату. Тышкевич, напряженно думавший о смерти Галая, идти отказался, пошел в амбар, шепнув Михасю: "Зайдешь потом..."

Пока Михась ужинал, Тышкевич метался по тесному темному амбару, не находя себе места от острой, почти физической боли в душе. Все думы, заботы, какими жил эти дни, исчезли — осталась страшная глубокая пустота. Он почувствовал ее так отчетливо, с такой силой, как некогда над черной бездной в горах Кавказа.

Он натыкался на стены, ударялся коленями о какие-то предметы и останавливался. Медленно возвращались спокойные мысли. Но боль не проходила.

В амбаре было душно, тесно. Так же тесно было в груди — ее сжало, сплюснуло чем-то неслыханно тяжелым. Тышкевич открыл дверь, долго и бездумно смотрел в ночь.

В грудь ударял тугой острый ветерок — стало холодно, Тышкевич присел на жерди, обхватил руками голову, ожидал Михася. Бесконечно долго тянулось время. Наконец Михась вышел из хаты, но не спешил идти в амбар, стоял, к чему-то присматриваясь или прислушиваясь. _

— Миша...

Он подошел, присел рядом.

— Ты мне скажи, откуда о Галае узнал?

— Парень один из Жижена приходил. Рассказывал, что люди страха натерпелись. Их согнали к сельсовету, и Галая привели. Говорит, такой избитый, что даже лица не узнать. Все у людей допытывались, кто такой. Угрожали расстрелом. Тогда он сам признался. Парень этот рассказывает, что Галая сразу и застрелили, он только и успел крикнуть: "Умираю за советскую власть!"

Михась замолчал.

— А может, обознался твой этот парень?

— Нет, что вы, Иван Анисимович, правда. Он рассказывал, что люди сразу Галая узнали. Только выдавать не хотели. Он, говорят, и теперь в силосной яме лежит. Немцы не дают хоронить.

— Та-ак.

Горе согнуло Ивана Анисимовича. Была у него слабенькая надежда, что погиб не Галай, а кто-нибудь другой. Была, и нет ее.

"Ах, черт ее побери, эту жизнь! Думалось, закончили гражданскую войну и на этом конец, доживем век свой тихо. Ну, может, и не думалось, но так хотелось дожить. В душе надеялись: авось пронесет... И вот тебе, еще одной войны дождались. И один ли только близкий человек погибнет?"

Думы были печальные — обычные думы, которые навевает нежданная смерть.

— Иван Анисимович, неужели Галай не мог уехать? Немцы ведь давно бросали листовки.

Тышкевич очнулся от своих мыслей, положил руку на плечо Михася и неожиданно, с какой-то болезненной чувствительностью, прижал его к себе.

— Я тебе, Миша, тайну одну открою... — Он помолчал, сжимая рукой по-детски худое плечо Михася. — Только ты никому об этом! Запомни, пока никому ни звука. Потом, когда война окончится, можешь сказать... Скажешь, когда меня уже не будет...

Михась затаив дыхание слушал Ивана Анисимовича. Он даже подался вперед, боясь пропустить хоть одно слово.

Со стороны деревни послышалась песня. Девушки пели "Катюшу". Первые слова песни Михась не расслышал и теперь внимательно прислушивался, как льется песня, грустно и взволнованно.

Тышкевич тоже, вероятно, заслушался песней. Он молчал.

— Я здесь не один, Миша. И не главный, — сказал он. — Старший у нас Галай... был. Теперь мне придется его ношу на своих плечах тащить...

Это признание удивило и обрадовало Михася. Так вот кто такой Тышкевич! Как он, Михась, сразу не догадался.

Было радостно сознавать, что он, Ланкевич, стал соучастником огромной тайны, которую придется нести через всю войну. И от сознания причастности к этой тайне он неожиданно вырос в своих глазах.

— Ты понял меня, Миша?

Михась кивнул головой. Конечно, понял и зачем об этом спрашивать?

— Мне скоро придется покинуть тебя, — сказал Тышкевич, помолчав. — Но нам надо сделать еще одно дело...

Наступала решающая минута разговора. Ланкевич почувствовал это и насторожился, ожидая открытия еще одной тайны. Но Тышкевич ошеломил его самым обычным вопросом:

— Коршукова из Тишковки знаешь?

— Старосту ихнего? — спросил Михась, не скрывая своего разочарования.

— Председателя колхоза, — подсказал Тышкевич и встревоженно переспросил: — А он разве староста?

— Да еще какой! Его, говорят, немцы посылают в Германию. Хотят поручить ему создать в Тишковке показательное имение.

— От кого ты об этом слышал? — В голосе Тышкевича чувствовалась тревога.

— Тишковцы говорили... Да чего там, Иван Анисимович, удивляться. Предателей теперь много появилось. Выслуживаются. Коршуков, к примеру, всех коров обратно домой пригнал. Думаете, случайно все это?

Тышкевич не ответил. Сидел, низко опустив голову. Услышанное расстроило его. А Ланкевич не мог понять: чего это вдруг помрачнел Иван Анисимович, почему он не говорит о деле, которое надо сделать?..

— Не знаешь, есть немцы в Тишковке? — снова спросил Тышкевич.

— Дня три назад уехали оттуда. Говорят, у самого Коршукова их офицер стоял. Шнапс вместе пили...

— Мне, Миша, в Тишковку надо... Ты коней возьми... Вместе поедем...

Удивившись, Михась не стал расспрашивать, зачем надо ехать в Тишковку.

Через полчаса они шли по росистому полю вдоль высокой стены ржи. Во ржи надоедливо кричал драч. Иногда казалось, что он прячется где-то рядом, потом, совсем неожиданно, драч подавал голос издалека, словно дразнился. А может, их было два?

Где-то за ржаным полем храпели, топали кони. Михась, оставив Тышкевича, пошел туда, откуда доносился конский топот. Вскоре он появился с двумя лошадьми на поводах.

Поехали полем. Вброд перебрались на противоположный берег речки. На горе, за леском, была уже Тишковка.

На опушке леса оставили лошадей. Тышкевич протянул руку. Михась, наткнувшись на теплую сталь ствола, испугался:

— Что это?

— Стрелять умеешь?

— Умею.

— Ну, бери.

Деревня чернела невдалеке, но идти пришлось долго. Было тихо и глухо.

На огороде, где над прудом росли склоненные вербы, остановились. Михась дрожал как в лихорадке. Тышкевич прислушался к тишине.

— Вот здесь живет Коршуков. Ты пойдешь первым. Постучишь в окно. Если он один, скажешь мне. Если еще кто-нибудь в хате есть, пусть он сюда выйдет. Скажешь, что есть срочное дело. Старайся не шуметь.

У Михася по спине пробежали мурашки. Идти не хотелось.

— Ну что ты? Боишься?

Михась неохотно шагнул во тьму. Шел, осторожно ступая по мягкой земле. Приключение не казалось уже веселым. "Зачем ему Коршуков?.. — подумал он, и вдруг догадка остановила его. — Неужели он расстреляет Коршукова?"

Ему стало еще страшнее. "Пускай бы он это без меня сделал", — подумал Михась и все же заставил себя пойти дальше.

Во дворе хрипло залаяла собака. Михась остановился, потом, обойдя хлев, вышел на тихую улицу. Низенький штакетник отгораживал палисадник от улицы.

Михась уже собрался перелезть через изгородь, как где-то совсем недалеко послышался странный звук. Что-то, фыркнув, как бывает, когда над головою пролетает летучая мышь, взлетело вверх, и сразу стало светло.

Яркий свет на секунду ослепил Михася, но в следующую секунду он уже бежал через огороды. Его подгоняли страх, автоматные очереди и молочно-белый свет ракет.

25

Днем неожиданно появилась Прусова.

—- Иван Анисимович у тебя живет? — спросила она Михася.

Тот растерянно смотрел на нее, не зная, что ответить. Она была очень возбуждена, хотя старалась сдержать себя. "Как под гипнозом", — подумал Михась.

— Зачем он вам?

— Сейчас же веди меня к нему.

Михась повел ее через двор в амбар, опасаясь, как бы ее не увидели соседи. Хотя Прусова из другого сельсовета, но ее могут знать и в Ковалях. А это нынче опасно.

Когда Михась пошел в пятый класс Жиженской семилетки, Вера работала уже в сельсовете. Общежитие учеников помещалось в хате Архипа Сысоя, который где-то под Оршей отрабатывал полученные по суду годы. Рядом находился сельсовет, и ученики вечером ходили туда слушать радио. За длинным столом, покрытым красным полотнищем, крайней от стены всегда сидела Прусова с наушниками на голове. Ребята завидовали ей, им наушники — одни на двоих — давались минут на пять, не больше. А Прусова могла слушать радио весь вечер.

Через год Архип вернулся домой, отсудил свою хату. Общежитие ликвидировали, и Михась перебрался на квартиру к родственнику отца, бездетному Самсону Жебраку. Самсониха вечно ругала Прусову, но Михась все же ей завидовал. Прусова в дни праздников вместе со всеми стояла на красной трибуне, а на школьных вечерах сидела в президиуме. Михасю нравилась ее независимость, ее смелость, прямота и умение говорить людям в глаза то, о чем Михась даже боялся подумать.

Тышкевич, наверное, их увидел. Он выбежал во двор. Прусова остановилась, всхлипнула и вдруг прижалась головой к широкой груди Тышкевича.

Он обнял ее за плечи, как ребенка, гладил по голове и молчал... Михась почувствовал, что в его груди вдруг стало тесно сердцу, а спазмы сжимают горло. Чтоб не выдать волнения и слезливой чувствительности, он отвернулся и услышал, как Тышкевич сказал Прусовой:

— Ах, как скверно получилось.

Все трое вошли в амбар. Дверь не закрыли, потому что здесь было душно и пахло мышиным пометом.

Прусова долго пила уже прокисший и пенистый березовик. Потом вытерла рукавом рот и неожиданно для всех объявила:

— А я немца убила...

— Где? — испуганно спросил Тышкевич.

— У Рассек. Только вышла на Маталыженскую дорогу, а он на велосипеде катит. "Стой!" — кричит он мне. Сама не помню, как выстрелила, а он упал.

— Черт с ним, с немцем, — сказал Тышкевич. — Про Галая рассказывай.

Прусова говорила неохотно, цедя сквозь зубы слова. Казалось, она знает что-то большее и потому не хочет рассказывать о том, как погиб Галай. Словно стесняется чего-то.

— Тебя тут никто не видел? — спросил Тышкевич.

— А я и не помню. Бежала как очумелая.

— Отдохни немного, да и в путь пора собираться, — как о чем-то давно решенном, сообщил Тышкевич. — Миша нам винтовок расстарался, гранат. Так что мне придется ночью уходить, а тебе тут оставаться не следует. К Валенде пойдешь. Ты, Миша, оставь нас, нам поговорить надо...

Михась смутился и торопливо шагнул к двери, но, выйдя во двор, обиделся: не доверяют! Из амбара слышались голоса.

Прусова сказала:

— Ну что, не говорила я тебе, что таких стрелять надо. Я еще с неделю назад узнала, что его немцы на экскурсию в Германию повезут. Продался, сволочь...

"Это она о Коршукове, — подумал Михась, — а мы сунулись к нему". Ему стало страшно и неуютно. Боже, скорей бы ночь! Опасность, казалось, подстерегает его в каждом углу.

Когда под вечер он вернулся домой с поля, Прусовой уже не было. Иван Анисимович вышагивал по амбару.

— Дрянь дела, Миша, — сказал он. — Хуже не придумаешь.

.............................................................................................................................................................................................

— Присядем, — сказал Тышкевич и первым опустился на землю, свесив ноги в канаву.

Михась нагнулся, пошарил по земле рукой и, почувствовав на ней росу, остался стоять. На душе у него было муторно. Хотелось искренне поговорить о том случае, когда он оставил Ивана Анисимовича под Тишковкой в поле. Но Тышкевич не хотел его слушать.

— Брось! — махнул он рукой.— Не люблю, когда начинают ковыряться в своих переживаниях. Я и сам тогда перепугался.

Михась не верил, что Тышкевич испугался. Его признание казалось неискренним. Так обычно уговаривают мальчишек. Было обидно и горько.

Оба некоторое время молчали. На них падала сероватая тень от жита, подступавшего к самой дороге.

— Куда вы теперь пойдете? — не удержался Михась. Тишина угнетала его, пугала.

Тышкевич помолчал. Михась думал, что он вообще ничего не скажет. Да и стоит ли что-нибудь говорить такому трусу, как Михась?

Он уже раскаивался, что спросил, куда пойдет Тышкевич. Тревожно кольнула горькая мысль: еще подумает, что спросил с каким-то тайным умыслом. Но Тышкевич нарушил молчание, отогнав на время невеселые мысли:

— Дорог у меня много.,.

Снова потянулось тяжелое молчание. Михась не понимал, что Тышкевичу от него нужно. В душу закрадывалось подозрение. Может, он в чем-нибудь провинился? Страшно и неуютно стало на свете.

— Я пойду, — несмело проговорил он.

— Подожди... — Тышкевич, взяв его за руку, держал, будто клещами. — А еще раз пошел бы в Тишковку?

— Пошел бы, — поспешно ответил он.

— Вот что, Ланкевич, задание это опасное, даже страшное. Попадешься — помощи не жди. Лучше не попадайся.

Михась так напряг слух и нервы, что казалось, еще миг— и он потеряет сознание. В прозрачной тьме звучал приглушенный, но грозный голос Тышкевича:

— Коршуков предатель. Его надо уничтожить. Ясно?

— Иван Анисимович, а что, если Прусова ошиблась? — Михасю показалось, что спросил не он, а кто-то другой, напуганный услышанным.

Тышкевич повернулся к нему и сурово спросил:

— А ты откуда знаешь, что Прусова говорила? Подслушивал?

— Случайно услышал я... Не отошел еще, а она начала говорить... Коршуков тоже был с вами?

— О таком не спрашивают. Впрочем, тебе скажу. Коршуков был в нашей пятерке. Ясно? Ну, а теперь вот какое обстоятельство выяснилось. Тот офицер, что поймал Галая, и тот, что жил у Коршукова, — один и тот же человек.

Он поднялся. Стоя в канаве, подал Михасю руку.

— Лучше бы мне с вами пойти, — попросился Михась.

Тышкевич ответил, усмехаясь:

— Чудак, куда ты со мной пойдешь? Ты лучше побыстрее с Коршуковым кончай. Каждый предатель должен знать, что его ожидает...

Он еще раз протянул руку. Потом перешел через дорогу. Михась смотрел ему вслед, пока Тышкевич не скрылся в ночном сумраке.

Оставшись один, Михась почувствовал, что приказ Тышкевича он не выполнит. Все произошло так неожиданно, все было так запутано, что Михась даже теперь не мог собраться с мыслями.

Он должен убить человека, которого видел всего два раза: на митинге в тридцать шестом году и на снимке в областной газете. Казалось чудовищным — встретить человека и, не говоря ни слова, даже полслова, всадить ему пулю в сердце. А если он не виноват? Что, если Тышкевич ошибся? Нет, он говорил уверенно и зло. Да и Прусова знает что-то, неизвестное ему, Михасю Ланкевичу.

"Неужели Коршуков выдал Галая?! Он, может, знает, что Тышкевич жил у нас? Понятно, знает. Что тогда будет с нами?"

Михася бросило в пот. Тогда конец. Неизбежный конец, и Тышкевич знал, что нам угрожает опасность. Вот почему он торопился... А может, Коршуков еще не донес? Да, да, он не успел... Но донесет. Безусловно, донесет.

Мысли, тревожные, суетливые, охватили Михася, гнали его, но не домой, а в поле, дальше от деревни. И все же от них не было покоя. "Что делать? Что? С кем посоветоваться? Не с кем. Один. И такой страшный приказ. Чей? Неужели одного Тышкевича? Нет, не одного, конечно. И Прусовой также. А если я не пойду? Может, Коршуков не знал, где жил Тышкевич? Тогда опасности меньше. Все же, вероятно, не знал. Если бы знал, давно бы донес. Какой я дурень! Надо спокойнее!.. Ну вот, теперь подумаем еще раз".

Но все же мысли путались. Он не мог спокойно думать об этом. В голову лезло черт знает что, даже что-то героическое, с выстрелами, погонями, побегами, смертью и пышными похоронами.

Он зашел далеко. Остановился, почувствовав, что ноги намокли в росе. Надо было возвращаться домой. Приближался рассвет. На востоке небо розовело, а над головой бледнели звезды. Он пошел напрямик, потому что все равно промок. У самой околицы на пригорке остановился, прислушался, не слышно ли чего-либо подозрительного.

Стояла обычная предрассветная тишина. До сих пор, бродя по полям, Михась ничего не слышал, ничего не замечал. И теперь перед ним в дымке редкого тумана открылась даль и сонная деревня, лежавшая внизу в долине. От нее веяло покоем, и этот покой остужал его голову, разгоряченную думами. И все казалось простым: есть где-то в Тишковке предатель, и его надо уничтожить. Все очень просто.

Михась хотел было двинуться дальше, как вдруг увидел зловещий красный факел, который метался вдали, пропадал и снова появлялся, но уже не один.

Далекая деревня в предутреннем тумане угадывалась только по очертаниям хат на фоне леса. И что-то странное происходило там. Оно-то и насторожило Михася. Он слушал тишину и не мог уловить ни одного звука. Зато отчетливо виделись факелы. Их было много. Потом как-то сразу ночь озарилась красным пламенем, над ним потянулся дым. В деревне полыхал огонь. Были отчетливо видны палисадники, окна хат, над которыми бушевал огненный смерч. И люди метались рядом — черные, маленькие силуэты. И уже слышался треск огня.

Михась бежал в деревню, забыв обо всем, и кричал: "Пожар! Пожар!.." Где-то, кажется у Красневских, завыла собака, и тогда по всей деревне прокатился дикий, почти волчий, вой.

Было видно, как из хат выскакивали люди, сонные, в одном белье. Они стояли каждый у своих ворот. Михась бежал по улице и не переставая кричал:

— Пожар! Пожар!..

В центре, где жил Ахрем Гулько, уже собралось много мужчин и женщин. Михась пбдбежал к ним и умолк, потому что все стояли молча. Потом кто-то произнес тихо, но так, что, услышали все:

— Рассеки горят... Горе какое, боже мой!..

Тогда зашумели, заговорили женщины:

— Чего вы стоите, мужчины?

— Помочь надо...

— О, боже милостивый, какое несчастье!

— В такую пору и в суховей...

— Мужики, что же вы?..

Мужики, сперва неохотно, а потом как-то сразу тронулись с места. Михась тоже схватил чье-то ведро и побежал за мужиками, гремя ведерной дужкой.

Они пробежали только до оврага за деревней. Их остановила частая стрельба.

— Назад! — кто-то крикнул отчаянно, и бегущая толпа замерла, потом рассыпалась в разные стороны.

Кровавая трагедия в Рассеках потрясла, привела в ужас окрестные деревни. Как только карательный отряд покинул пожарище, болезненное любопытство потянуло людей на пепелища. Пошел туда и Михась Ланкевич, "Подло, — думал он, идя в Рассеки, — смотреть на убитых... — И тут же оправдывался: — Такое надо увидеть, чтобы запомнить на всю жизнь".

Пепелища еще курились дымом. Свежий ветерок раздувал тлеющие угли. Искры падали на высохшую пожухлую траву, и она вспыхивала красным пламенем. За деревней, на лесной опушке, там, где цвел чабёр, лежали люди. Возле них собралась толпа. Плакали навзрыд, голосили женщины, широко раскрытыми, обезумевшими глазами смотрели на убитых дети, прижимаясь друг к другу. Михась пробился сквозь толпу. В глазах потемнело, сердце судорожно забилось, а потом сжалось, перехваченное болью.

Убитые лежали грудой, в самых невероятных позах: взрослые, уцепившись за землю, друг за друга; дети, скорчившись, неловко подвернув головы и ноги. Среди мертвых, словно слепая, ползала длинноволосая седая женщина, протягивала худые, жилистые руки к небу и повторяла одно и то же: "Господи, пошли на них, господи, кару!.." Она вдруг закричала диким, нечеловеческим голосом и кинулась к молодой женщине, которая лежала на земле, страдальчески застыв в последней предсмертной судороге.

— Дочку узнала, — услышал Михась чей-то сочувственный голос. Расталкивая людей, он торопливо выбрался из толпы.

Сзади полушепотом переговаривались. Михась прислушался.

— За что их?

— Немца кто-то убил.

— А эти люди при чем?

— Сходи у Гитлера спроси.

— Так всех перебьют.

— Не постесняются.

— Пускай воюют с солдатами, а мирных не трогают.

— Им все равно.

— Немцы — народ строгий.

Иди ты знаешь куда со своей строгостью!

— Ходят всякие. Смотреть надо.

— За всеми не усмотришь.

— Недавно, говорят, в лесу вооруженных видели.

— Сдавались бы в плен.

— Почему же ты не сдался? Домой приперся.

— Боже мой, всюду кровь, а чабёр пахнет.

— Жизнь всегда рядом со смертью идет.

Не утихал гомон. Рыдали женщины. Михась отошел в сторону, вытер глаза.

Из толпы выбрался сгорбленный человек. Молча подошел к Михасю.

— Наложили штабелями.

— И до нас дойдет очередь, — понуро ответил Михась. — Знать бы, что такое будет, каждый лег бы поперек дороги, а немцев не пустил.

Человек испуганно оглянулся.

— Себя можно не жалеть, а таких ребят жалеть надо: убьешь одного немца, а сотни наших голов полетят.

Ланкевич смутился. Страшная картина вызвала неожиданную боль, лютую ненависть и желание мстить. О другом он не подумал.

"Это из-за того немца, что Прусова убила, их расстреляли", — только теперь догадался Михась, и ему стало дурно, на лице выступил холодный пот.

Он оглянулся. Вдруг показалось, что его мысли кто-то подслушал.

Нет, люди не обращали на него внимания. Но все равно было страшно, страшно оттого, что он один знает, почему на вереске лежат убитые.

"Как же бороться против них? — подумал Михась про немцев. — Прусова не знает, что натворил ее выстрел... Нет, этого не должно быть. Это жестокость. Жестоко за одного человека убивать сотни невинных. Зачем она стреляла?.. Почему же они карают невинных? Ловите виноватого... Если весь народ восстанет — немцы погибнут. Если б ты, Иван Анисимович, это увидел, что ты сказал бы?.. За одного немца столько жизней... Нет, я не о том думаю. Они так всех уничтожат. Безумству храбрых поем мы песню... Разве они смелые? Просто — люди. Но кто-то должен отомстить за погибших. Я должен отомстить. Но будут жертвы... Нет, опять не то..."

Мысли путались. Их невозможно было привести в определенный порядок. Женский плач, стоны и свои мысли, похожие на крик души, — все перевернулось, сплелось в один узел.

— Так что ж, покориться? — спросил он у того человека, что разбередил ему душу.

— Не знаю. Ничего не знаю, но и так нельзя.

"А чабёр пахнет", — почему-то вспомнил Михась случайно брошенные слова. — Пахнет и будет пахнуть. Жизнь рядом со смертью идет. Но жизнь не победишь. Чабёр пахнет наперекор всему".

Всходило солнце, и люди смелели. Тут же, среди кустов цветущего чабёра, копали могилу — одну на всех. Копали попеременно. Убитых сложили на дно длинной, похожей на канаву, ямы, засыпали землей. На кургане поставили большой сосновый крест.

Михась отошел, оглянулся назад. Казалось, белый крест, широко раскинув руки, взлетает в небо.

"А чабёр пахнет", — подумал он снова.

Через несколько дней местная немецкая газетка рядом со сводкой с фронта писала:

"Преступные элементы в лице большевиков и комиссаров трусливо нападают на немецких солдат-одиночек. Фюрер и его армия, которая пришла освободить русский народ из-под ярма жидов и коммунистов, будут сурово наказывать преступников и их помощников.

27 августа у деревни Рассеки был найден труп немецкого солдата Отто Крамера. Местное население знало о покушении на нашего солдата. Но не только не предупредило германское командование, а преступно молчало, не выдавая убийц. Деревня Рассеки германскими войсками сожжена, а население расстреляно.

Германское командование и впредь будет безжалостно расстреливать непокорных, а деревни сжигать, если убийства немецких солдат не будут предупреждены самим населением.

Выдавайте большевиков и комиссаров! Не оказывайте содействия военнопленным! Все военнопленные обязаны явиться на специальные пункты. Там их накормят и оденут".

Михась скомкал газету, три дня ходившую по рукам, и задумался: "Что же делать? Действительно, есть ли у кого-либо моральное право жертвовать жизнью сотен своих людей?"

И снова неотступно мозг сверлила одна фраза: "А чабёр пахнет". Михась достал из ящика лист бумаги, карандаш, присел к столу.

Был наполнен птичьим пеньем

Синий бор.

Рядом с белою сиренью

Цвел чабёр.

Мяли танки утром ранним

Наш простор.

Кровь лилась, где на поляне

Цвел чабёр.

Онемел в печали, в страхе

Синий бор.

Там сирень уже не пахнет.

И чабёр.

Михась аккуратно переписал стихотворение в тетрадь. И невольно вспомнилась та ночь, когда попрощался с Тышкевичем. И его задание вспомнилось. Теперь оно страшным не казалось. Врагам надо мстить за все.

Бричка мягко катилась по пыльной лесной дороге. Коршуков, опустив вожжи, откинулся на спинку брички, с усмешкой вспоминая свой разговор с комендантом.

Высокий, белесый комендант долго листал акты, всматривался в неразборчивые каракули подписей.

— Скажи, господин Коршуков, почему только поля одной вашей общины топтали немецкие солдаты? Сто гектаров потравленных сенокосов, вытоптанной и уничтоженной ржи и пшеницы. Словно по вашим землям прошла вся немецкая армия...

Коршуков притворился простачком. Пожал плечами, широко развел руками:

— Господин комендант, будь я дома, разве позволил бы вытоптать столько посевов. Надо же, чтобы десанты прямо на жито высаживались. Разве не могли сбрасывать парашютистов на луг?

Станислав Титович заметил, как комендант сначала удивился, потом усмехнулся и, уже совсем развеселившись ответом, махнул рукой:

— Идите. Акты мы рассмотрим.

Коршуков не очень надеялся, что немцы снизят налоги. Но все же надо иметь какой-то документ.

И оттого, что так легко удалось обмануть коменданта, и еще оттого, что все хозяйство велось, как положено, настроение у Коршукова было хорошее.

В пропахшей грибами низинке, где седые ольхи подступали к самой дороге, вдруг прогремел выстрел. Пуля расщепила деревянное сиденье.

Испуганная выстрелом лошадь галопом побежала в гору. Вслед прогремел еще один выстрел. Где-то над головой, весело звякнув, снова пролетела пуля.

А еще через два дня за Коршуковым приехали немцы на легковой машине.

— Господин Коршуков, — сказал один из них, отворяя широкую дверцу, — поедете с нами.

— Куда?

— В Германию на экскурсию...

Тишковцы качали головами: легко купили немцы их председателя. Видимо, и в самом деле немцы навсегда останутся здесь — у Коршукова нюх острый...

26

С юга на Высочаны надвинулась черно-бурая туча. Как золотые ужи, полосовали ее молнии, часто и ворчливо гремело встревоженное небо. Стелясь низко над землей, стремительно проносились ласточки, то ли радуясь грозе, то ли ее страшась.

Срывая соломенные крыши, обивая яблоки и листья, лютовал теплый сухой ветер. Пустынный большак вдруг закурился пылью, желтые фонтаны песка, как дым из трубы, устремлялись в небо. Где-то гулко, как гром, стучали незакрытые калитки.

Сея крупный редкий дождь, туча медленно обнимала небо, ползла за шумливый мрачный бор. Ветер, нагулявшись вволю, опрокинув заборы и ржаные суслоны на поле, утихомирился, ослаб. Вскоре с шумом и грохотом на Высочаны обрушился ливень.

Он загнал в хаты людей и, словно натешившись, утих. Гроза пронеслась так же стремительно, как и вихрь перед ней. Мелкий дождь, правда, все еще не переставал, и где-то запоздало, потрясая небо, грохотал гром.

Валенда, собирая цепкими пальцами наган, посмотрел в окно. На улице по большаку бежали мутные ручьи, гнали по воде щепки, сено, пересохший под солнцем навоз.

— Видимо, дождь не переждешь, — сказал он. — Да и так, пожалуй, лучше. В поле никого не встретишь.

Он поставил на место барабан, нажал курок раз, другой, третий. Потом зарядил наган.

— Ну вот, верный друг и готов в дорогу. — Валенда погладил ствол, положил наган в карман, встал, поправил гимнастерку. — Пошли.

— Счастливо, Виктор Васильевич, — сказала хозяйка. — Ты, Данила, не задерживайся — тревожиться буду.

— К ночи вернусь.

Мужчины вышли во двор. Обивая мокрую ботву, пошли по грядам к оврагу, чтоб не мозолить людям глаза. На дне оврага кипел ручей. Вода вышла из берегов, приминая отаву, текла меж ольховых кустов.

По узкой тропинке по-над самой водой они выбрались на поле. Оба промокли. Валенда сбросил шапку, подставляя под дождь голову, усмехался:

— Я теперь, как дитя, радуюсь. Кажется, засучил бы штаны — и по лужам. Смертельно надоело на чердаках отсиживаться.

— Пойдем через болото, не хочешь, а придется штаны засучить.

— А что, не близко?

— Далековато...

— Значит, дошлые хлопцы. По деревням нечего отираться. За это я хвалю.

Данила видел, как радуется Валенда свободе, простору, дождю. Он и сам радовался. Все эти полтора месяца он ни минуты не имел покоя. Валенда спал, а он только дремал, словно заяц на лежке: чуть что стукнет — вскакивал.

В лесу было сыро. После дождя пахло плесенью. От земли поднимался густой пар. С веток падали на землю крупные, как боб, капли.

— Дышится каково, а? Сдается, пьянеешь, будто стакан настойки выпил, — начал Валенда. — Ты, брат, прости, что я грубоват был. Изнервничался, в закутке лежа, просто озверел.

— Я понимаю.

— За мной прийти должны. Если появится кто и спросит, не продается ли корова, знай, что свои. Проведешь ко мне.

— Ладно, Виктор Васильевич.

До самого лагеря они больше не разговаривали.

Баталовцы сушились на поляне. Под самой кручей горел костер, и окруженцы, обступив его, грелись у жаркого пламени. На кустах висели шинели, гимнастерки. Солнце уже снова изрядно грело.

Данила увидел Баталова, сидевшего на пеньке, и обрадовался, что он поправился, хотя и выглядел еще бледным и истощенным. Остальные будто и не изменились.

Их встретили приветливо, радостно, как своих, засыпали вопросами. Ни Валенда, ни Данила ничего не могли сообщить им нового, но надо же было что-то говорить, и они пользовались слухами и своими догадками о фронте. Все равно обоих слушали с напряженным вниманием.

Дьячков догадался, о каком Викторе Васильевиче тогда говорила Данилиха. Он похлопывал Сапуна по плечу, подмигивал хлопцам.

— Ну и дядька, ну и хитрец! Хоть бы потом, после того как приходил к нам, признался, кого у себя скрывает. Может, на всю Белоруссию один начальник милиции остался — и тот с нами.

— Директивы не было, — важно сообщил Валенда, — а у нас насчет трепа — строго.

— Приведите мне, товарищ, врача, пусть посмотрит, как мои дела, — попросил на прощанье Баталов.

— Скучает капитан. Да и в самом деле, девушка что надо — красавица, — объяснил Тимохин.

Валенда нахмурился.

— Товарищи, вы осторожней с этой девкой. Мне ее поведение не нравится, серьезно говорю.

— Брось, начальник, не придирайся. Если бы не она, наш командир давно дал бы дуба.

— У милиции все на подозрении находятся,— подытожил Тимохин.

На том и кончился разговор. Данила ушел.

Лагерная жизнь шла ни шатко ни валко. Валенда с тревогой присматривался к ней. Многое ему не нравилось. Кадровые бойцы, а бдительности никакой. Часового на ночь и то не выставили. Того и гляди попадешься с ними. Но иного выхода не было.

В ту ночь Валенда так и не заснул. Шум леса, неожиданные ночные шорохи и крики птиц прогоняли сон. Несколько раз он вылезал из шалаша, осторожно прохаживался по оврагу. Где-то в зарослях тревожно звенел на каменных перекатах ручей. Над оврагом мигали яркие звезды. Предутренний туман окутывал кусты, и все потонуло в нем, притихло.

Как назло, утром Валенда не выдержал, рассказал о себе. Признался, что он оставлен во вражеском тылу не один. Баталов решил, что надо ожидать посыльного. Тимохин и Дьячков поддержали его. Поход за линию фронта был отложен. Радоваться этому или печалиться — Валенда не мог решить.

А спустя четверо суток днем прибежал напуганный Данила Сапун.

— Беда, товарищи! Ой, какая беда!.. Людмила эта Герасименя — агент немецкий. У самого гебитскомиссара работает. На машине с немцами домой приезжала.

Валенда сочно выругался.

— Ну, что я вам говорил. У меня нюх на таких... Теперь надо быстрей отсюда удирать.

Назавтра вместе с Прусовой Данила побывал в лагере, надеясь еще застать баталовцев. Лагеря уже не было. Куда ушли баталовцы, он не знал. Лес угрюмо хранил свою тайну.

27

В конце августа штурмбанфюрер Ютнер лично обследовал тюрьму, лагерь военнопленных и городское гетто, которое размещалось в руинах бывшей фабрики оптических приборов и почти до основания сгоревшего клуба текстильщиков с прилегающими к нему общежитиями.

О ревизии местные власти знали заранее, и потому кое-какие меры были приняты своевременно. Гетто, доныне огороженное с двух сторон, обнесли и с третьей стороны стеною из колючей проволоки. Главную улицу между фабрикой и клубом очистили от кирпича и завалов, заставили томящихся тут горожан выскрести ее и вымыть.

Лагерь военнопленных на "Барвином перевозе" ждал начальство без особого энтузиазма. Начальник лагеря Нойклинц, ветеран войны четырнадцатого года, сам в свое время побывавший в плену, считал, что война кончилась и его подопечные уже не опасны для родного вермахта. Поэтому он сквозь пальцы смотрел на торговлю, которая каждый день велась у главного входа в лагерь. Сюда с утра до вечера шли женщины с котомками за спиной, несли яйца, масло, сало и за них выкупали у охраны кого-нибудь из пленных. -

Единственное, что сделал Нойклинц, это приказал в ближайшие дни никого из штатских к лагерю даже близко не подпускать.

Тюрьма готовилась принять Ютнера по-своему. У господина Бломберга, начальника тюрьмы, неповоротливого толстяка, были свои заботы. За дни оккупации ему насовали в камеру разного "сброда", и он, пунктуальный в исполнении приказов и верный юридическим законам вермахта, хватался за голову, не понимая, что ему делать, если арестованные и впредь будут поступать к нему такими густыми косяками.

Штурмбанфюрер путешествовал в сопровождении свиты чинов СС и полиции, городского и сельского комендантов. Его прищуренные, словно сонные глаза почти не открывались: казалось, штурмбанфюрер ничего вокруг себя не замечает. Только в гетто, когда они стояли над обрывистым берегом Двины, у насыпи, Ютнер на миг открыл глаза и бесстрастным холодным тоном спросил:

— А это что такое?

Свитские чины повернули головы к нему, стараясь поймать почти неуловимый взгляд штурмбанфюрера. Вдалеке лежали руины, и среди них проходили серые, как привидения, люди. На самом берегу горел небольшой костер, а над ним, на деревянной жерди, висело с десяток чайников и кастрюль. Дым поднимался синеватыми струйками, и, глядя на него, казалось, что возвратились старые библейские времена позорного египетского плена, когда далекие предки этих узников жгли костры, чтобы принести жертвы разгневанному богу.

Было непонятно, чем недоволен Ютнер. Костром? А может, людьми? Одни понуро сидят у костра, другие шевелятся в руинах, раздражая господина штурмбанфюрера. Свита молчала. Тогда Ютнер спросил у унтершарфюрера Фольче:

— Знаете ли вы, как начинаются эпидемии?

Фольче, безусловно, не знал. Он стоял на виду всей свиты, вытянув руки по швам. Ему, самому младшему по чину, было неловко, что он не знал, как начинаются эпидемии.

— Вот так, — Ютнер, не раскрывая глаз, ткнул рукою вниз, и тогда все увидели, что по круче от реки карабкаются две маленькие фигурки, держа в руках по чайнику. Казалось, они ползут, как муравьи, неся непосильный груз.

— Осмелюсь доложить: водопровод взорван, — поедая глазами недостижимо суровое начальство, сказал Фольче.

Ютнер покачал головой, но лицо его оставалось таким же спокойным и недоступно-скрытным, как и раньше.

— Унтершарфюрер, разве вы поставлены здесь для того, чтобы следить за водопроводом, а не затем, чтобы в городе не было инфекций? — И он пошел по крутой лестнице наверх, туда, где стояли машины.

Фольче понял только одно: штурмбанфюрер недоволен его службой, и в этом виноваты девочки, осмелившиеся лезть за водой в присутствии командования. Он снял с шеи автомат и, не целясь, выпустил всю кассету. Девочки упали, и белый эмалированный чайник долго катился вниз, подскакивая, как резиновый мяч.

Свита тем временем поднялась наверх. Отсюда, с высокой насыпи, виден был город, иссеченный черной оспой пожарищ и руин. Внизу, прямо под ногами, где кончалась насыпь перед взорванным мостом, среди стальных ферм кипела вода. За мостом вниз по реке плыли беловатые охапки пены.

Ютнер долго стоял над кручей, глядя вниз, туда, где о разрушенный мост билась река. Он молчал, и никто не понимал этого молчания. Потом он медленно повернулся к свите.

— Господин капитан, — обратился он к Вейсу, — я приказал штурмшарфюреру Крогеру провести особую обработку местечек вашего района. Надеюсь, вы тоже получили необходимые указания?

— Пока нет, господин штурмбанфюрер.

— Вам выделяется отряд "Вильке 1-а". Ваши люди будут действовать в тесном контакте с нами. Прошу отдать необходимые распоряжения руководителю жандармерии. Операция будет начата ровно через три дня.

Три дня Ютнеру нужны были для города.

На рассвете следующего дня особый отряд Дерлиндера появился на тюремном дворе. Сонные солдаты зло смотрели на зарешеченные окна, полушепотом ругались: какого черта им не дали выспаться? Подняли, как по тревоге...

Дерлиндер ходил по асфальтированной дорожке тюремного двора, ожидая начальника тюрьмы Бломберга. Тот вышел из канцелярии в сопровождении коменданта и старшего надзирателя. По лицам было видно, что тюремное начальство не ожидало прихода особого отряда. Щека у коменданта красная, а к плечу прилипло белое гусиное перышко. Даже не успел почиститься.

— Мне нужно одиннадцать, господин Бломберг. — Дерлиндер с ненавистью смотрел на толстого, казалось, по-домашнему уютно устроившегося здесь начальника тюрьмы, и, хотя тот был старше по чину, Дерлиндер относился к нему высокомерно. — Я просил вас подготовить списки. — Не желая того, Дерлиндер повысил голос.

— Прошу в канцелярию.

Надзиратель бежал впереди, открывал решетки-двери, пропускал начальство и... бежал к следующей двери.

В канцелярии пахло карболкой. Высокий сводчатый потолок нависал над стенами. Сквозь грязное зарешеченное окно виднелась серая облупленная стена тюремного корпуса с черными квадратиками окон.

Надзиратель молча зажег карбидную лампу и почтительно вытянул руки по швам. Огромные черные тени заколебались по стенам, переломились под сводчатым потолком.

Дерлиндер закурил, чтобы перебить карболовый запах тюрьмы.

— Давайте список,— сказал он.

Бломберг протянул папку. Бумажка подшита к бумажке. Он начал листать их, давая объяснения. Дерлиндер нетерпеливо шевельнулся.

— Вы, кажется, готовы столкнуть мне всех. Я прошу одиннадцать. Десять мужчин и женщину.

Вскоре из тюрьмы вывели одиннадцать заключенных. Загнали прикладами в длинную черную машину, окружили солдатами, повезли в город.

У Исторического музея в маленьком треугольном сквере машина остановилась. Двое солдат закинули на сук толстую пеньковую веревку, затянули узлом. Длинный конец завязали широкой петлей. Веревка раскачивалась над самыми головами, заключенные с ужасом смотрели на нее. Утреннюю тишину пробудил пронзительный нечеловеческий крик женщины и замер в руинах города. Два солдата подхватили под руки узника — человека небольшого роста, поставили на ноги. Третий солдат поймал конец веревки, примерился к петле — веревка была короткая.

— Фриц! — крикнул он одному из двух забрасывавших веревку на сук. — Веревка коротка...

— Поднимите его,— ответил Фриц, не желая снова лезть на дерево.

Заключенный был не в силах стоять. У него подгибались ноги, и каратели держали его под руки.

— Чего вы медлите? Быстрей! — приказал Дерлиндер, появившись из-за машины.

— Веревка коротка,— ответил солдат.

— Приподнимите его!

— Да он же мокрый. Пусть Фриц опустит веревку.

Фриц хохотал, глядя с земли вверх, как там, на машине, трое солдат неохотно берутся за узника. Они поднимали человека, как мешок с мякиной, изо всей силы стараясь просунуть его голову в петлю. Человек втягивал голову в плечи и что-то бормотал пересохшими окровавленными губами.

— Давай того, что подлиннее,— проговорил один из солдат.— Все равно, кого вешать...

Солдаты выпустили узника из рук, и он глухо ударился о дно кузова, упал и сразу задрожал от рыданий. Автоматчик, стоявший у борта, пнул его ногой, но человек, вероятно, не почувствовал боли. Он продолжал плакать.

— Что же это вы, гады, господа бога и всех святых... издеваетесь? — закричал надтреснутым голосом обросший, косматый человек, вскочив на ноги у самой кабины.

— Чего он? Что он кричит? — спросил солдат, державший петлю.

— Черт его разберет,— откликнулся другой.— Тащи его сюда.

Человек стоял у борта со связанными за спиной руками.

— Товарищи, братья мои,— начал он дрожащим голосом, который постепенно окреп,— прощайте, родные! За нас отомстят фашистам! Красная Армия не разбита. Она придет сюда!

Двое немцев, расталкивая заключенных ногами, наконец добрались до человека, подхватили его под мышки, потащили на край кузова.

Ему накинули веревку на шею, и он стоял, едва касаясь ногами настила, изумленно смотрел куда-то поверх обгорелых руин.

Дерлиндер махнул рукой — машина, гулко заурчав мотором, тронулась с места. Человек завертелся на месте, вытягивая ноги, напрасно пытаясь достать днище кузова.

— Капут,— сказал Фриц.

Машина снова подалась назад. Теперь повешенный был рядом с бортом. Его длинное упругое тело все еще вздрагивало, а пальцы ног судорожно шевелились. Кто-то из немцев подал наверх дощечку. На ней черными буквами — надпись: "Я нападал на немецких солдат". Дощечку солдат повесил казненному на грудь, аккуратно приладил ее, чтобы надпись была хорошо видна с земли...

Остальных десять повесили на столбах и на железнодорожном мосту.

В тот же день по городским улицам прошло несколько машин, битком набитых людьми из гетто. Их привезли в глубокий Иловский овраг, заставили выкопать огромную, в рост человека, канаву и расстреляли.

Назавтра отряд Дерлиндера появился в лагере военнопленных. Начальник лагеря Нойклинц приказал погрузить на машины тяжелораненых и больных, чтобы отправить их на лечение.

Многие ползли к машинам сами, надеясь на спасение от смерти.

Раненых тоже расстреляли. Маленький, уложившийся в одну страницу, документ, в котором значилось количество тех, кто прошел спецобработку, аккуратно был подшит в папку о грифом "совершенно секретно".

28

Под вечер баталовцы стали собираться в дорогу. По очереди брились бритвой Сапуна перед кусочком зеркала, прикрепленным меж трех суков кривой сосны. Пришивали пуговицы, лямки к вещевым мешкам. Люди ходили в исподнем: гимнастерки, брюки, выстиранные еще о утра, сушились на солнце.

У всех было бодрое настроение. Кончилось наконец надоедливое скитание, да и людей прибавилось. Дня три назад Дьячков встретил в лесу трех окруженцев, пробивавшихся от самой границы к своим, за линию фронта. Люди все бывалые, не раз смотрели смерти в глаза. Они и посоветовали идти вместе, по одному перетянув баталовцев на свою сторону. Недавнее решение остаться здесь, в немецком тылу, казалось теперь неразумным. Фронт — не вражеский тыл, где чаще всего приходится сидеть сложа руки: какая эта борьба! На фронте со своими людьми веселей, хотя, может, опаснее, чем здесь.

Особенно радовался Валенда. Все же наконец удастся с честью выйти отсюда, где живешь, как в капкане. Главное, придешь в тыл не один. Одному возвращаться страшновато: кто-кто, а Валенда знал, что это означает. Начнутся допросы: откуда, как, почему? А так все законно.

Сборами руководил Сергей Шпартюк — еще молодой русоволосый человек в форме лейтенанта береговой обороны. Поблескивая золотым зубом, Сергей ни на минуту но умолкал, шутил, ругал тех, кто кое-как складывал вещи. У него был свой метод, как лучше уложить пожитки так, чтобы в походе ничто не бренчало, ничто не выдавало. И его слушались.

Баталов еще чувствовал легкое недомогание. Но, согласившись на участие в походе, он сразу же занялся сборами.

Баталов отвечал за оружие. Еще накануне он заставил вычистить винтовки, сам проверил патроны, запалы для гранат. Потом засел за карту, на память выучил маршрут, названия деревень, мимо которых придется проходить, и рек, которые придется переходить вброд.

На совещании, не по-военному продолжительном, было решено начать поход перед рассветом, чтобы на зорьке подойти к гравийной дороге, которую перерезала довольно глубокая и широкая речка. Надеялись, что мост уцелел и по нему можно будет перебраться на тот берег. А там — ищи ветра в поле! За речкой, километрах в шести, начинались дремучие смоленские леса.

Ночи уже были холодные, с густыми туманами. Но Баталов не мог заснуть не из-за холода. Он вспомнил Шуру. Где она теперь? Успела ли эвакуироваться? Генерал, Шурин отец, вероятно, в Москве. Перед самым началом войны, кажется, дней за семь, его вызвали в генштаб. А Шура до последнего дня оставалась в гарнизоне. Она, видимо, попала в самое пекло. А может, все же эвакуировалась и живет в Москве...

Баталов вспомнил московскую квартиру генерала на Арбате, в тихом переулке: широкая лестница, высокие двери, обитые клеенкой, узкий коридорчик с запахом кухни, большая комната с недосягаемым потолком. "Если генерал на фронте, Шура, наверно, скучает в той неуютной комнате. А может, и Шура на фронте? Нет, она должна остаться в Москве... Удивится, когда увидит меня, но виду не подаст. "Скажи, где ты пропадал, горе мое чубатое?" И сядет на диване, подвернет под себя ноги и будет молчать, злиться. А разве я виноват?.. А может, все будет не так? Она просто расплачется, увидев меня..."

Потом он стал думать о матери, об отце. Как они там теперь? Удастся ли заехать к ним хотя бы на минуту?

Так и не уснув, пролежал Баталов до того часа, когда надо было вставать. Усталости, однако, не было. Наоборот, хотелось идти как можно скорей, и он стал подгонять товарищей.

Перед восходом солнца они, как и было намечено, подошли к шоссе. Вдоль него в оба конца разбегались беленькие новые телеграфные столбы. Натянутые провода гулко гудели. Казалось, бежит по ним чья-то печальная жалоба на горькую сиротскую долю.

Дорога поднималась на высокую желтую насыпь. Дальше, над водой, висела тонкая полоска моста с ажурными фермами. Мост, казалось, был бесконечным. Или, может, казалось так только издали.

Ни часовых, ни прохожих не видно. Укутанная туманом даль, однако, настораживала.

Пригибаясь к земле, баталовцы по кустарникам пробирались как можно ближе к самому мосту. Присев на корточки, присматривались. Шпартюк шарил биноклем, бубнил под нос:

— Пусто. Ни души.

Баталов шелестел картой. Позвал Сергея.

— Смотри сюда,— сказал он, водя по карте пальцем.— Вот здесь деревня. Она не видна — туман. Это вот лесок. Видишь, где туман кажется темнее. За ним луг, поле. Слева от поля болото. У берега всюду тростник. С километр придется идти болотом. Так безопаснее. Мост переходим по одному. Согласен?

Шпартюк думал и, кажется, не соглашался.

— Давай, капитан, сперва пошлем разведку,— проговорил он.— Мы вот так же на Уле сунулись было — трех потеряли... Ну, кто, орлы, в разведку?

Шпартюковцы не откликнулись. Они, казалось, не слышали своего командира. Тогда Баталов скомандовал своим:

— Дьячков, Саханчук, в разведку!..

Точный и исполнительный Дьячков козырнул:

— Есть!..

Низко пригибаясь, они побежали к мосту. Баталов, наблюдая за ними, спросил Шпартюка:

— Что это они у тебя, лейтенант, будто и не услышали, что ты их в разведку посылал?

Думал, Шпартюк рассердится на своих подначальных, но он стал их защищать:

— Мы, капитан, уже побывали в разведке. От самой границы идем.

Баталов не ответил, он следил за бойцами. Видел, как Саханчук с Дьячковым вышли на поле, несколько минут постояли, потом бросились к насыпи.

Под ней они снова постояли, потом стали карабкаться вверх. Вот они уже на дороге. Медленно идут к мосту с винтовками наперевес.

Их фигуры расплывались в тумане, становились почти незаметными в серых сумерках. "Сейчас они взойдут на мост,— думал Баталов.— И мы сразу же за ними. Надо ребят предупредить, чтобы не очень мешкали".

Но перед самым мостом, неожиданно для Баталова, разведчики бросились под откос. И сразу же по ту сторону моста в тумане замелькал красный огонек, предутреннюю тишину разбудила автоматная очередь.

— Назад! — крикнул Баталов.

Саханчук, словно услышав его голос, вскочил, бросился вдоль насыпи. Дьячков почему-то медлил. Среди автоматного треска прозвучал гулкий винтовочный выстрел.

— Ошалел он, что ли? Назад! — еще раз крикнул Баталов и вдруг понял, что Дьячков прикрывает отступление Саханчука.

Кто-то схватил Баталова за плечо. Он оглянулся. Шпартюк в сбитой набекрень фуражке тянул его в лес.

— Чего ты? — разъяренно спросил Баталов.

— Отходи!..

— А люди?..

— Что люди?

— Что? Ах, ты!.. Там же Васька Дьячков.— И, оттолкнув Шпартюка, закричал на остальных: — Чего притаились? Вперед!..

Он выбежал из кустов, залег за кочкой, почти не целясь, выстрелил. Перезаряжая винтовку, увидел, как из тумана вынырнули четыре фигуры и скрылись в балке. Оттуда замигали ярко-красные огоньки и где-то над головой зажужжали пули.

Рядом кто-то выстрелил. В нос ударило пороховым дымом. "Вероятно, Тимохин",— подумал Баталов и продолжал стрелять, стараясь поймать на мушку красный огонек там, на мосту...

Саханчук отбежал под насыпь, залег, и сразу же гулко бабахнул его кавалерийский карабин. Вскоре вскочил Дьячков и зигзагами побежал через поле в кусты. Он бежал, оглядываясь, и на ходу стрелял. Где-то рядом с Баталовым залпами стреляли по мосту шпартюковцы. Трассирующие пули, прочерчивая в тумане яркий след, гасли.

Баталов целился старательно, но не попадал даже тогда, когда немцы перебегали, стараясь прорваться на эту сторону реки. Живая цель не хотела попадать на мушку.

Задыхающийся, вспотевший подбежал Саханчук. Он упал рядом с Баталовым, тяжело дышал, широко разевая рот, как карась, выброшенный на берег.

— А Василь где? — наконец спросил он и, услышав, что Дьячков уже добежал до кустов, стал быстро, беспорядочно рассказывать: — Мы только на насыпь, а они — оттуда. Хрен их знает, где до того сидели. Я сначала испугался. Думаю, конец нам с Васькой...

Саханчук достал патрон, деловито прицелился.

— Мне бы хоть одного гада кокнуть. С самого начала войны впустую охочусь.

Он выстрелил, долго присматривался, попал ли, потом от злости плюнул:

— Никак в цель не попаду. Все за молоком летят.

Ломая кусты, подбежал Дьячков, ухмыляясь, доложил:

— Прибыл из разведки, товарищ капитан! Вот шпарят, гады!

Баталов скомандовал отступать. Отходили вдоль дороги, прячась за густым ельником. На мосту все еще стреляли. Теперь казалось, что немцев прибавилось: к автоматным очередям присоединились винтовочные выстрелы.

— Вот разошлись!.. — Тимохин улыбнулся своим мыслям и остановился.

— Чего ты стоишь? — удивился Баталов.

Тимохин выпрямился во весь рост, подтянул брюки — на немцев ему плевать. Следом за ним и остальные выпрямили спины. Страха как не бывало. Даже смешно стало, что немцы бьют по кустам разрывными пулями и те лопаются среди веточек, как перезревшие гороховые стручки.

— Взглянуть, что ли, чего они там так шалеют? — Тимохин нырнул под елки и исчез.

За ним, не удержавшись, пополз Баталов. У дороги залег, оглянулся.

Со стороны речки по дороге двигалась неуклюжая тупорылая бронемашина. Из нее почти непрерывно бил по кустарнику пулемет. Изредка машина набирала скорость, потом снова шла тихо, словно вынюхивала следы.

— Вот это вояки! Вслепую чешут,— сказал кто-то рядом.

Баталов узнал Шпартюка.

— Сейчас они по нас чесанут,—ответил кто-то из шпартюковцев.

— Испугался?

— А ты нет?

— Поджилки трясутся.

— Гранатами б их...

Люди разговаривали спокойно, будто не на войне, а на учениях.

— Отползай! — скомандовал Баталов.

Они немного отползли. Залегли под елками. Было слышно, как гудит машина, как стрекочет пулемет. Где-то вверху над ними разрывались пули, обсекая листья. Потом все утихло.

Саханчук встал, отряхнул с шинели труху, стал отвязывать гранату.

— Давай свою!— приказал он Дьячкову.— И рубашку с нее сними, вояка... Еще у кого — давайте сюда! Они сейчас вернутся.

Ему подали еще несколько гранат. Саханчук связал их вместе, взвесил на руке.

— Ну, теперь я с ними посчитаюсь... .

— Подожди, Гриша,— остановил его Баталов,— примеримся, где лучше. Гришин, взгляни, где они там.

Веснушчатый хмурый Гришин неохотно полез в кусты.

— Кажется, возвращаются,— доложил он.

Саханчук набычился, словно собираясь бороться. Мрачно, колюче взглянул на товарищей.

— Ну, ребята, я пошел... Ежели что, адрес, Вася, ты знаешь.

Он хотел было протянуть руку Дьячкову, но тот только замотал головой, как оглушенный бык.

— Ты это брось, Гриша. А гранаты давай сюда. Я здоровый.— Тимохин, словно у ребенка, отнял у Саханчука связку и, ни слова не говоря, полез в кусты.

Выстрелы, не не такие частые, как раньше, действительно приближались. Баталов на всякий случай, чтобы случайно не захватили Тимохина, приказал залечь ближе к дороге.

Они поползли, прячась за пнями. Остановились. Сквозь сучья Баталов увидел черную с белыми крестами машину. Два немца с автоматами на шее сидели, свесив ноги, на заднем борту. Еще один немец скорчился у пулемета. Он нажимал гашетку, и тогда глухо стрекотал пулемет. Четвертый немец сидел рядом с шофером. Баталов видел только его шапку.

Немцы приближались быстро и почему-то уже не стреляли. Баталов следил за ними и так сильно сжимал винтовку, что чувствовал боль в пальцах. Фашисты! Вот они, рядом!

Тот, что сидел на борту, повернулся к пулеметчику. Баталов увидел, что немец смеется. Его широкое лицо расплылось, а одутловатые щеки, казалось, прикрыли глаза: ему было почему-то очень весело. Он даже весь колыхался от смеха. Потом лицо немца окаменело от страха. По нему все еще блуждала усмешка, но глаза вдруг вытаращились, остекленели.

— Бей их, гадов! — оглушил Баталова дикий крик.

Черная машина вмиг окуталась дымом и пламенем. Что-то взлетело вверх и исчезло. В воздухе повисло черно-бурое облако. А под ним на боку лежала машина. Одно колесо крутилось.

Все произошло быстро. Баталова поднял на ноги крик Тимохина, пробудив неуемное желание бежать, стрелять и тоже кричать.

И он во весь голос закричал, перескочил канаву, с размаху ударил прикладом по колесу, которое все еще крутилось. Где-то над ухом звякнула пуля. Баталов оглянулся. Ствол его винтовки дымился. Потом он забежал за машину, споткнулся о распростертого на земле человека. Баталову хотелось бить, ломать, стрелять. В голове было пусто, грудь распирала нечеловеческая жажда — крошить. Он ударил прикладом растянувшегося на земле, уже, видимо, мертвого, и в тот же миг увидел, как из-под машины вскочил немец, казалось, даже тот, которого он ударил, и побежал наискосок по дороге. Немец хромал на левую ногу. У него были широкие плечи, толстый, аккуратно выбритый затылок. Баталов догонял бежавшего, видел эту белую выбритую полоску шеи. Он замахнулся винтовкой, целя прикладом в затылок. Но немец словно почувствовал Баталова за спиной, оглянулся. Снова перед Баталовым, как призрак, возникло круглое лицо и остекленелые, полные ужаса синие глаза.

Рука почему-то дрогнула. Прикладом ударил немца по плечу, тот упал и уже на четвереньках пытался уйти. Баталов забежал вперед и с размаху опустил приклад на голову. Железная оковка приклада звонко лязгнула, и на сапоги брызнула кровь.

В азарте боя Баталов пытался снять у немца с шеи автомат. Но прикосновение к убитому вызвало отвращение. Неприятная липкая теплота тела, кажется, навсегда въелась ему в ладони.

Он повернулся и пошел к машине, шатаясь как рьяный. К горлу подступала тошнота. А там, где лежала машина, все было кончено. Снят пулемет, выгружены патроны, а немцы раздеты до белья. Все еще ощущая на руках тепло тела убитого им немца, Баталов возмутился:

— Одежду на кой черт сняли?

— Пригодится,— хрипло проговорил Шпартюк.— Мертвым она ни к чему.

Баталов смотрел, как по одному исчезали в лесу его люди, волоча за собой трофеи. Надо что-то делать и ему. Вспомнив об автомате на убитом немце, сказал:

— Там я одного прикончил — пусть снимут с него автомат. И задержи их. Торопятся очень...

На мосту или, может, где-то поближе стреляли. Баталов не мог вытащить спички из кармана, чтобы поджечь машину. Руки дрожали, но не от страха. Наконец он достал коробок, поджег его весь и бросил в машину.

На привале, у ручейка, заросшего по склонам орешником, баталовцы, перебивая друг друга, долго вспоминали детали боя. Первый успех, как стакан самогона-первача, развязал людям языки. Люди наперебой хвастались своей ловкостью, отвагой, находчивостью. Баталов слушал их молча. Ему не хотелось говорить. В ушах, заглушая выстрелы и крики, стоял один и тот же звук, отвратительный и страшный: удар приклада о человеческий череп. Оттого неприятно было слушать хвастовство товарищей.

Когда беспорядочный крикливый разговор утих, а люди заснули, Баталов, осторожно тронув Шпартюка за рукав, попросил:

— Давай, Сережа, отойдем. Что-то не хочется спать.

Шпартюк не стал спрашивать, зачем надо отойти. Вскинув немецкий автомат на шею, он пошел за Баталовым.

— Смотри, капитан, сколько орехов!.. — сказал Шпартюк, когда они остановились шагах в двадцати от бойцов, и проворно полез на толстую орешину, что изгибалась над ручьем.

Баталов прилег на землю. Над ним, сквозь ветки, виднелось глубокое и чистое небо. Оно напоминало ему о каком-то давнем и очень важном случае в жизни. Тогда он вот так же смотрел на небо, смутно ощущая вину перед кем-то. Чувство это запомнилось, а случай, породивший его, улетучился из памяти. Баталову очень хотелось вспомнить, что это был за случай. Но, как он ни напрягал память, ничего не припоминалось.

Вдруг послышался треск, спутавший все мысли. Баталов испуганно вскочил... Показалось — кто-то ударил кого-то по голове.

Шпартюк, сидя на суку, расколол зубами орех. Еще юное лицо лейтенанта сияло от удовольствия.

— Вот где роскошь! — крикнул он, выковыривая пальцами желтоватое ядро ореха.— Держи!..

Он бросил на землю пригоршню крупных орехов, и они рассыпались по траве. Баталов нашел один и попытался его раскусить. Зубы только заскрежетали о твердую, как кость, скорлупу.

— Сережа,— окликнул он Шпартюка,— приходилось ли тебе когда-нибудь убивать?

— Конечно,— ответил тот несколько поспешно, как показалось Баталову.

— Что ты чувствовал в первый раз?

— Ничего. Кажется, ничего,—Шпартюк слез на землю.— Почему ты спрашиваешь, капитан?

— Я сегодня впервые убил человека...

— Какой же это человек — фашист.

— Все равно, муторно как-то...

— Разве с танка ты не стрелял?

— Стрелял, конечно. Но там было не так. Понимаешь, Сергей, с танка люди кажутся ненастоящими. Мчишься в своем "КВ", а они кто куда бросаются, ползут в окопы, ну и стреляешь. Видишь, что человек упал, а кажется, не ты его подстрелил, а он сам споткнулся, упал и не хочет подниматься. Нет, там не то... Там проще. А сегодня я человека прикладом ударил. И не могу забыть. Страшно... Нет, точнее говоря, противно.

Он с надеждой на сочувствие смотрел в глаза Шпартюку. Тот, казалось ему, отводит глаза.

— У тебя, капитан, нервы сдали...

Баталов понял, что этот разговор Шпартюку неприятен, но ему хотелось выговориться до конца. Пусть Шпартюк обругает его, пусть даже презирает. Все равно. Лишь бы избавиться от того неприятного чувства, не покидавшего его ни на минуту.

— Нервы, Сережа, само собой... Но дело не в этом, а в воспитании. Я вырос в такой семье, где курицы некому было зарезать. Может, не поверишь, что я за всю свою жизнь никогда никого пальцем не тронул. Бывало, мальчишки дерутся, а мне неприятно. Отхожу и стою в стороне. Домашние, да и соседи хвалили за это. Отец у меня скрипач, музыкант. Мать — учительница. У нас дома грубого слова не слышно было...

— А резаных кур, наверно, ели?

Баталов смутился. Вопрос прозвучал бессмысленно и грубо, показался очень бестактным.

— Зачем ты так, Сережа?..

— Брось ты!.. Я не уважаю людей, которые, увидев кровь, причитывают: "Ах, дикарство, ах, грубость!.." Ты почему в армию пошел? Думал всю жизнь в форме красоваться? Дудки! Форма для того и дана, чтоб ты забыл о своих штатских штучках. Солдат солдатом становится, чтобы убивать, а не философские диспуты вести.

— А чего ты злишься? — Баталов хотел улыбкой смягчить неожиданно возникший спор, но и сам почувствовал, что в груди закипает злость.— Спор есть спор. В спорах истина рождается. Я, Сережа, себя хочу понять. Ты спрашиваешь, зачем я в армию пошел. Это тоже необдуманный шаг. Мои родители мечтали о другой карьере. Мать хотела, чтобы я стал астрономом. Я, Сережа, с детства астрономией увлекался. Была у меня подзорная труба, карты. Бывало, залезу на крышу и до утра на звезды смотрю. Книг читал много. А потом все детские мечты полетели к черту на рога. Одна-единственная встреча перепутала все. На одной с нами площадке поселился интересный человек, о котором песни когда-то слагали. Наслушался я о боях с белополяками, о походах, лихих набегах, рейдах по тылам и — прощай астрономия! Вот и подался в военную школу.

— Раскаиваешься теперь?

— Нет, не раскаиваюсь. Зря иронизируешь. Сперва меня, понятно, романтика тянула. Все таким розовеньким казалось. Но в высоком своем призвании я никогда яе сомневался...

— Твое благородство — глупость, вот что. Человек к своим классовым врагам должен быть начинен ненавистью, как пироксилином. Вот и вся философия.

— Нет, Сережа, не то ты говоришь. Ненависть — не пироксилин. Удар — взрыв. Это чувство надо разумно применять. Слепая ненависть только вред принесет. Убивать любой зверь может.

— Иди ты,— не выдержал Шпартюк.— Тебе легко говорить. А мне за свою жизнь такого пришлось насмотреться, как вспомню, даже зубы от злости скрежещут... Я на заставе жил. Из-за кордона однажды на нас басмачи налетели. Я тогда сопливым мальчуганом был. Помню, мать спрятала и меня и сестру, а сама из карабина до последнего патрона отстреливалась. Ее убили сразу, как только в дом ворвались. Я, как клоп в щели, тихо сидел, а сестренка заплакала. Вытащили ее из-под кровати. Знаешь, что с нею выделывали? Не магометане, а какие-то злодеи, те же фашисты! Десятый год ей шел... А потом в реку бросили. Следы заметали...

Шпартюк швырнул горсть орехов в реку. Послышался легкий всплеск, и все утихло. Пораженный рассказом, Баталов молчал. А Шпартюк продолжал сухо и зло:

— Тебе, видишь ли, немца жалко... А тех, кого они расстреливают, не жалко? Маленьких детей убивают! Тебе их не жалко? Ага, жалко! И на том спасибо. Ненависть, говоришь, слепая? Тут ослепнешь! И пошел ты со своим разговором знаешь куда?.. Я сам себя не пожалею и никого не хочу жалеть.

— Погоди, не горячись. Ты о другом подумай. Разве рабочий виноват, что его Гитлер послал воевать?

— Виноват,— отрезал Шпартюк.— Если ты рабочий — переходи к нам. Боишься перейти — не жди милости, не жди пощады. В бою не разбираются, кто ты.

— В бою — безусловно,— глухо проговорил Баталов.

— И довольно об этом. У нас вон какая дорога впереди.

Они, казалось, примирились, но Баталов чувствовал, что Шпартюк не забыл о его рассуждениях. Он все еще изредка язвительно усмехался, словно осуждая Баталова.

Потом они молча лежали, каждый погруженный в свои думы. Баталову все же хотелось доказать, что он, Баталов, не какой-нибудь слюнтяй, но как у каждого человека у него тоже есть свои мысли и сомнения, и осуждать их не следует. Теперь, после спора, в голову приходили самые веские, самые нужные доводы. Баталов подумал, что пока их надо держать при себе. Шпартюк еще не остыл и снова наговорит много неприятного. Но и молчать было тяжело. Хотелось говорить — только говорить, не молчать.

— Послушай, Сережа, что я думаю.

Шпартюк не откликнулся. Баталов подумал, что он уснул, но, приподнявшись, увидел, что Сергей, не мигая, смотрит в небо.

— Наш спор — только предлог. Я с тобой о другом хочу поговорить. Как ты думаешь, стоит ли нам идти за фронт? Еще не известно, дойдем ли. А воевать и здесь можно. И еще с большей пользой. Вот тебе и слепая ненависть...

— Ну, ты это брось. Я тоже кое-что понимаю.

— Тем лучше.

— Давай без подкалыванья.

— Я искренне.

— В таком случае поспим.

И он сделал вид, что сразу уснул.

29

Лисьи Ямы — небольшой островок среди болота. Ям никаких нет. С северо-востока на юго-запад тянется песчаная гряда. На ней — медностволые сосны, устремленные в небо, со следами давней подсочки. Трава сгорела до самых корней, рыжая. Ни присесть, ни прилечь — колется, словно иголками. Чуть ниже начинаются сосновые заросли, густые и почти непролазные, а за ними болото, окаймленное лесом. До ближайшей деревни верст пять — не меньше. Кто их измерял тут, эти версты?.. Расстояние измеряют временем: ходьбы до Лисьих Ям — час. Глухомань. Особенно в нынешние времена: никто в лес далеко не заходит.

Тут, в Лисьих Ямах, собрались остатки галаевской группы. Сумрачный Иван Анисимович, сильно постаревший за это время, молча сидел в тени молодых елок. Рядом о ним примостился сутулый Саморос. В последние дни Степанида снова, как и до войны, начала грызть его, придираться к каждой мелочи. Причина известна — Прусова. Саморос не может понять, что произошло с бабой: раньше у нее ревности к Прусовой не было, теперь начала ревновать, как никогда в молодости.

О довоенном разговоре Веры с женой Саморос не знает. Потому и невдомек ему, что Степанида больше не боится Веры. "Просто ошалела под старость,— думает он о жене,— а того и не понимает, что мне теперь не до баб... Да и лучше бы о детях заботилась".

Прусова стала еще более решительной и злой, чем в первые дни своего партизанства. На ней защитного цвета гимнастерка и широкие солдатские шаровары, добытые Саморосом в деревне. Волосы подстрижены коротко. От этого продолговатое Верино лицо покруглело и стало похоже на мужское.

— Дай закурить,— приказывает она Саморосу. — Во рту пересохло.

Саморос молча протягивает кисет, бумагу. Погасшими глазами следит, как неумело, по-бабьи, вертит Прусова самокрутку, рассыпая махорку.

— Спички есть? — снова нарушает она молчание.

Саморос вытаскивает из кармана зажигалку, чиркает. Подносит огонь к цигарке. Бумага вспыхивает, горит сбоку, махорка не загорается.

— Тяни же ты,— возмущается Саморос.— Курец, лихо на тебя! Всыпал бы крапивой — весь век бы помнила.

— Ты лучше своей Степаниде всыпь. Контра была, контрой и осталась.

— Тебе ее не понять,— миролюбиво откликается Саморос.— Имела бы своих детей, иначе бы запела.

Тышкевич присматривается к ним, приходит Саморосу на выручку:

— Зря ты, Никита Левонович, за нами, в лес подался. Ведь говорил я тебе...

— Об этом забудем. Подался, и весь разговор. Отрезано и подписано.

Видимо, разговор о семейных делах Саморосу не по душе. Тышкевич умолкает. Вера курит, а Саморос опять задумывается.

Вскоре на полянке появились еще три человека: Платон Бондаренко, коренастый, с медвежьей неуклюжей походкой, бывший директор промкомбината; Игнат Чаротный, невысокий, ловкий и немного безалаберный окруженец, которому безразлично, где воевать; Фаня Фрайман — учительница из Росянской школы, секретарь комсомольской организации. Ей негде было жить, потому что староста приказал идти искать своих единоплеменников.

— Едва нашли,— вместо приветствия произнес Бондаренко и сразу растянулся на траве.

— Чудо, просто дача! Спасибо немцам за такой отдых, а то вкалывали бы в казарме,— сказал, усмехаясь, Чаротный и чертиком завертелся вокруг Фани.— Фанечка, подожди, постелю шинель, а то у тебя платье, как под венец,— выпачкаешь, а мыть негде.

Они сели рядом и сразу начали шептаться. Тышкевич косо поглядывал на них, он был недоволен: война, а они как голубки...

Через час в лагерь пришло еще шестеро мужчин. Идя в Лисьи Ямы, Тышкевич встретил в лесу председателя Велешковичского сельсовета Слюду — тучного, широкоплечего человека, спокойного, даже внешне флегматичного. Слюда сидел на пеньке возле маленькой, вырытой в чаще землянки и плел лозовые лапти. Если бы не это занятие, Тышкевич, пожалуй, не подошел бы к незнакомому человеку. А так остановился, присел, и они разговорились.

Слюда и еще двое велешковцев скрывались в лесу от регистрации, объявленной бургомистром. Велешковичский председатель сельсовета растерян и напуган неожиданной регистрацией. Он приставал к Тышкевичу с одним и тем же вопросом: "А вы, товарищ, скажите, что делать?.." Наконец Тышкевич предложил:

— Приходи в Лисьи Ямы, а там сообща подумаем, что вам делать. Да и остальных приведи с собой — немцы, вероятно, хитрят: сначала всех возьмут на учет, а потом расстреляют. Только таких приводи, которых, как самого себя, знаешь.

И Слюда привел пятерых. Он сел на пенек и, сняв сапог, стал поправлять портянку. Делал он это не спеша, словно у себя дома утром. От его неторопливых движений как-то сразу стало спокойнее в лагере. Исчезла та нервозность, что было появилась в эту последнюю минуту молчания.

— Ну вот и пришли,— начал он.— Хлопцы как на подбор... Наши, местные. Хотя последние годы жили далеко отсюда. Я им, брат ты мой, когда-то путевки в люди давал. Вот это финансист Евгений Николаевич Сорока. Районным банком руководил. Так что трофеи будет кому подсчитывать. А это — инструктор исполкома с Западной, Василий Замыцкий. Ну, зачем я вас представляю, сами знакомьтесь.

Еще трое: Иван Иванович Гуляйка — работал в охране базы начальником; Кирилл Осипович Ломазик — был где-то следователем, хоть и не имел юридического образования: нужны были кадры, и его послали в западные области на эту должность. Третий — Петр Андреевич Жибуль — работал тут же на Поддвинье техноруком известкового завода.

— Товарищи, больше ожидать некого. Начнем,— сказал Тышкевич. Встал, поправил ремень, глубоко вдохнул в себя воздух.— Дорогие товарищи, мы собрались сегодня тут, чтоб во вражеском тылу, в сотнях километров от нашей родной Красной Армии, которая неутомимо отстаивает завоевания Октября, сообщить людям, что советская власть существу что она никогда не погибнет, пока на земле будет жить хоть один большевик. Проклятое фашистское нашествие будет уничтожено оружием народа, жаждущего сражаться с врагом. Наша задача, задача всех коммунистов и комсомольцев района, оставшихся в тылу врага, вести большую массовую пропагандистскую работу на занятой врагом территории. Мы партийной совестью обязаны организовать народ на борьбу с гитлеровскими захватчиками, создать в районе невыносимые условия для врага. И мы сделаем это.

Тышкевич чувствовал, как его голос приобретает силу, а он сам — уверенность в близкой победе. Было очень радостно, что в глубине вражеского стана он может во весь голос говорить о том, что думает, не боясь проклятых немцев, которые угрожают людям смертью. Тут, среди болота, на одиноком островке, во всем ощущалась советская власть, и святое слово "товарищ", которое часто повторял Тышкевич, звучало торжественно и веско. Вот они, товарищи, ставшие в строй, готовые погибнуть за справедливость, но не стать на колени! Тышкевич смотрел на притихших людей, и грудь его наполнялась гордостью за себя, за друзей, за все хорошее, что было эти двадцать лет после гражданской войны. Как и до войны, ему горячо аплодировали.

Один лишь Чаротный почему-то глупо усмехался. "Чего он ухмыляется?" — подумал Тышкевич и, не удержавшись, сердито спросил:

— А вам, видно, очень смешно?..

— Да как вам сказать... немного смешно. Не успели собраться вместе, как сразу стали друг друга агитировать, как будто мужика за колхоз, А мы уж немцем сагитированные.

На него зашумели. Среди голосов отчетливо прозвучал голос Прусовой:

— Кому наше слово не по вкусу, тот может уходить на все четыре стороны.

— Да, по мне хоть доклады читайте,— миролюбиво проговорил Чаротный,— а только теперь не до митингов и протоколов. Воевать надо, а мы все старого не забудем.

"Черт возьми,—подумал Тышкевич,—очевидно, прав этот хлопец. Но только и так, без речей, как-то неловко. Люди хотят слышать большевистское слово".

Иван Анисимович смотрел на людей, которые настороженно ожидали, что он скажет,

— А теперь выберем, товарищи, президиум;— нарушил он молчание.

— Тышкевича.

— Прусову,

Над лесом плыло яркое солнце, но уж не такое горячее, а остуженное приближающейся осенью.

Часть 2

ТРУДНАЯ ОСЕНЬ

Над притихшим Поддвиньем партизанил сырой балтийский ветер. Крутил опавшие желтые листья, разрывал соломенные крыши на хатах, яростно вылизывал пригорки, сметая пыль и мусор в ямы и низины. По холодному ярко-синему небу изредка ползли рваные тучи, секли землю мелким холодным дождем.

Скучно и неуютно на Поддвинье. Куда ни посмотришь — голая, почерневшая стерня, мокрые стебли осота на межах и полегшая, перестоявшаяся отава на лугах. Деревни притихли, насторожились. Изредка появится на улице человек, свой, местный, пастушок или скучающий по работе дед, которому и в непогоду не сидится в хате. Молодые стараются не появляться на пустынных улицах деревни.

Ночью, неизвестно кем разложенные на лесных опушках, горят, как волчьи глаза, небольшие костры. В деревнях, будто по покойнику, уныло воют собаки, боясь вылезти из-под навесов. Немцы и полицаи безжалостно стреляют в собак, и они предательски пропускают в хату чужих, незнакомых людей.

Озябшие, нетерпеливые и озлобленные люди появлялись к ночи, угрожали оружием, меняли сопревшие потные гимнастерки и шинели на штатскую одежду, без спросу брали хлеб и сало. Исчезали неожиданно, приказывая молчать.

Потом появлялись другие, любопытные, дотошные, но шумные и неспокойные. Эти забирали только военную одежду и харчи.

Днем приезжали полицаи. Искали самогонку, хорохорились, стреляли в мокрых нахохленных ворон. Иногда откуда-то налетали немцы, хвастались: Москва взята, фюрер поехал принимать парад на Красной площади.

Слухов было много. Им верили и не верили. В мор намрутся, в войну наврутся. Ожидали морозов. Крепких, таких, как в финскую. Русский все выдержит, а немец пускай испробует мороза.

При свете коптилок мужчины играли в карты, пили сладковатый немецкий шнапс и горький, до слез крепкий, первачок.

В ожидании каких-то перемен настороженной, чуткой жизнью жило Поддвинье в ту первую военную осень.

1

В тесной, разделенной на две половины землянке с маленьким оконцем, выходящим в еловую чащу, пахло смолой и грибной плесенью. На стене игриво тикали ходики, и усатый, хитрый котик на циферблате весело подмигивал черными глазками. Ходики раздобыл Евмен Слюда, когда ходили громить волостную управу на той стороне болотистой, поросшей тростником речки Сапелки. Управу не разгромили, но, заскочив на хутор, хозяйственный Евмен Слюда снял со стены часы. До Лисьих Ям Евмен нес ходики под полой, никому не сказав о своей добыче. Уставшие после похода люди улеглись на нары и сразу уснули. Под утро Тышкевич проснулся от звонкого тиканья и, как очумелый, соскочил на пол: показалось, что кто-то положил в землянку мину с часовым механизмом.

— Подъем! — закричал он, разыскивая в темноте винтовку.

Люди повскакивали с нар, толкаясь, лезли по крутым ступенькам наверх, разбегались по лесу. Скупой свет медленно цедился с серого, по-осеннему печального неба. Было тихо. Спросонок от холода и напряжения гулко ляскали зубы и дрожало тело.

Когда первый испуг прошел и люди снова собрались вместе, Тышкевич приказал Чаротному выяснить, что тикало в землянке. Игнат неохотно пошел. Только тогда Евмен несмело и как-то виновато признался:

— То, Иван Анисимович, видать, мои часы тикали...

— Чего же ты сразу не сказал? — разозлился Тышкевич.

Ему было стыдно и неловко.

— Да я же не знал, чего вы испугались...

Тышкевич смутился, растерянно оглянулся, потом, как бы высекая каждое слово, спросил:

— А часы ты где взял? Купил? Сейчас же отнесешь. И расписку получишь. Ясно?

В землянке растерянный Слюда снял со стены ходики и, не зная, что делать дальше, стоял, держа их перед собой. Идти в далекую деревню боязно. Ходики, как назло, продолжали тикать, и хитрые глазки кота весело подмигивали партизанам.

Фаня не удержалась, захохотала. Было смешно смотреть на землистое широконосое лицо Евмена и дурашливо-невинные глаза кота.

Ходики снова повесили на стену. И теперь они мерно отсчитывали время.

Тышкевич нащупал под изголовьем спички, долго искал среди обгорелых целую, злился на свою старую привычку совать в коробок обгоревшие спички. Нашел. Желтоватое пламя осветило землянку. Было пятнадцать минут второго. Еще одной спичкой он зажег фитиль керосиновой лампочки. Фитиль потрескивал, медленно разгораясь.

На нижних нарах проснулась Прусова.

— Не проспали?.. А я сон видела. Будто с Галаем ехали организовывать колхоз в Жижено.

— Буди людей,— сказал Тышкевич.— Спят, как дома на печке.

— Я уж давно проснулся,— откликнулся сверху Саморос,— но подумал, что еще рано, успеем.

Прусова пригладила ладонями волосы, застегнула гимнастерку, туже затянула солдатский ремень.

— Ну, чего вы лежите? Персонального приглашения ожидаете? — сказала она, открыв дверь во вторую половину.

— Встаем,— долетел оттуда голос.

Собирались молча, не спеша. Петро Жибуль, вернувшись в землянку, зябко поежился.

— Дождь идет,—проговорил он, словно ожидая, что Тышкевич откажется от похода.

Но тот промолчал, а Бондаренко, надевая плащ, ответил:

— Вымокнем, как собачьи дети. Только этого и не хватало.

— Быстрее собирайтесь, уже поздно,— подогнал их Тышкевич.

Наверху темно. Печально шумели деревья, и тихо, надоедливо моросил мелкий осенний дождь. Люди зябко ежились, неохотно расставаясь с уютной теплотой.

— Не отставать — раз, не шуметь — два. А теперь — пошли.— Тышкевич зашагал первым, напряженно всматриваясь в ночную мглу. За ним гуськом, часто спотыкаясь, шли остальные.

После неудачного похода за речку Сапелка, где в обычной волостной управе их встретили огнем из винтовок, Тышкевич долго выбирал место новой операции. Лезть на гарнизон было рискованно. Не хватало сил, оружия, умения вести короткий, как штурм, бой.

Дня три назад Фаня Фрайман на лесной опушке под Норками встретила двух девочек — своих бывших учениц, и те рассказали, что каждое субботнее утро в Велешковичи приезжают немцы, забирают масло и творог с маленькой, еще помещичьей сыроварни.

Если верить девочкам, немцы всегда приезжали втроем. У двоих были автоматы, а у третьего винтовка и пистолет. Автоматы и револьвер больше всего прельщали Тышкевича. На эту боевую операцию и вел он своих людей.

До шоссе, где Тышкевич собирался устроить засаду, верст одиннадцать с гаком. Шли напрямик, не выбирая тропинок. Медленно привыкали к темноте, дождю и напряженному молчанию леса.

На шоссе вышли под утро. Вдоль дороги дремали кустарники.

Отряд прижимался к густому мелкому ельнику — шоссе почему-то пугало. Тышкевич раздвинул беловатые от дождя прутья тальника и долго всматривался в серый горизонт. Шоссе круто сбегало с пригорка и сразу поднималось на другой. Все вокруг было знакомое, родное и вместе с тем какое- то чужое, враждебное.

Стоять долго было нельзя. Тышкевич помахал рукой. Первым полез напролом Бондаренко. Под тяжелыми сапогами трещали сухой валежник и бурелом.

— Тише ты,— разозлился Тышкевич.

Бондаренко оправдывался:

— Сапоги, черт их побери... Мягче не ступишь...

Тышкевичу казалось, что Бондаренко боится, у него серое, словно окаменевшее лицо, и весь он как-то необычно напряжен.

— Чего стоишь? — зло спросил Тышкевич.— Куста испугался?

Бондаренко молча тронулся вперед. По одному подходили и остальные. Стояли, поглядывая из-за елок. Впереди Прусова в тяжелых кирзовых сапогах и синих широких галифе.

— Самый раз тут залечь,— сказала она.

— Залечь просто. Сначала обмозговать надо, как лучше отойти,— ответил Тышкевич.— Чаротный, где, по-твоему, лучше: тут или на горке?

— На горке, конечно,— вместо него ответил Бондаренко. — Тут, как в котле,— окружат и не заметишь...

— А ты, Саморос, что скажешь?

— Я согласен.

Цепочкой, по одному, пошли через заросшее мхом болото. Взобрались на пригорок. Редкий сосняк просвечивал здесь насквозь — носа не спрячешь.

Остановились в нерешительности. Кирилл Ломазик часто икал от холода.

— Здесь нас, как зайцев, переловят...

— А там, думаешь, лучше?..

— Здесь хоть насквозь видно...

— А какой смысл, ежели немцы первыми тебя увидят?

Люди спорили полушепотом, но зло и раздраженно. У каждого был свой план.

— Браточки, чего же мы спорим? — запричитал Сорока, вытирая широкое лицо рукавом.— Вот там кусты погуще...

Решили идти дальше. Пригорок опускался в кочковатое болотце. Под ногами оседал перевитый плауном седой болотный мох, хлюпала вода. Люди ступали осторожно.

Прусова шла последней. Она молчала, едва сдерживая бешеную ярость,— не могла понять, чего ищут мужчины. От злости и раздражения она не попала на проложенный впереди идущими след и по пояс провалилась в трясину.

Саморос подхватил ее и вытащил на более сухое место. Прусова выливала из сапог воду, Никита поддразнивал:

— Ты, Верка, теперь на водяного черта похожа. Увидят немцы — ей-богу, обалдеют от страха.

Прусова, сжав зубы, молча снимала тину, приставшую к фасонистым галифе.

— Скоро ты там? — не удержался Тышкевич.

— Вояки задрипанные! — У Прусовой гневный, колючий взгляд.— Места не найдут. Не все ли равно, где засаду устраивать?..

Она повернула обратно и пошла, широко расставляя ноги.

Залегли в низине под молодыми елками. Тышкевич выбрал себе правый фланг: немцы должны появиться отсюда. На левом фланге залег Саморос. Остальные между ними.

Лежали тихо, боясь шевельнуться. С непривычки деревенело тело, надоедали комары, неизвестно как уцелевшие в столь позднюю пору. Бондаренко, лежавший рядом с Тышкевичем, ворочался, как медведь в берлоге, ругался:

— Ну скэжи ты на милость, одолели, черти. Как фашисты, набрасываются.

Он немного помолчал и, вероятно, для того, чтобы скоротать время, начал рассказывать:

— А я, Иван Анисимович, за свою жизнь комаров покормил — ого, сколько! Отец мой, когда на отруба землю брали, захотел получить хутор побольше. Дали ему две десятины надбавки за то, что он в болото полез. Комаров там — тьма тьмущая. Висят, бывало, над хатой, как дым, а в деревне думают, что мы весь день печку топим. Но это еще ничего. Бывало, проснешься утром, а глаз не видно — вся морда распухла. Так и жили.

Дождь постепенно утихал, и где-то на севере, между высокими соснами, над самой дорогой, небо прояснилось. Оттуда налетал ветер: на той стороне дороги глухо шумели вершины стройных сосен.

Тышкевич забрался глубже под сосны. Втянув голову в воротник поддевки, пытался согреться. Хотелось спать, и сквозь дрему, яркие, как сны, забрезжили воспоминания. Одно неотступно стояло перед его глазами: он, Тышкевич, лежит на берегу моря среди волнистых песчаных дюн, слушает яростный прибой, шум сосен и легкий шорох песка, гонимого ветром. Почему-то изо всего похода в Литву наиболее отчетливо запомнилось именно это: дюны, сосны, море и соленый ветер, гнавший по пляжу песок.

— Иван Анисимович, а на дикого кабана ты не охотился?

Тышкевичу показалось, что он заснул и увидел сон. Но голос продолжал звучать наяву. Бондаренке, вероятно, молча не лежалось.

— Помолчи же ты, Бондаренко,— сказал Тышкевич, но и сам обрадовался, что слышит человеческий голос, что в разговоре быстрее бежит время.

— Я же тихо, никто не услышит, да и лес шумит. Тут во весь голос говори — не слышно.— Бондаренко удобнее улегся на мокром седом мху и стал рассказывать, как когда-то охотился на дикого кабана.

Начало рассказа Тышкевич почему-то пропустил,— наверно, больше слушал глухой и немного непривычный шум леса. Что-то тревожило, угнетало. Рассказ Платона долетал, казалось, издалека, и не было желания напрягать слух, чтоб уловить его смысл.

Потом как-то неожиданно стали доходить отдельные слова, а затем Тышкевич увлекся рассказом Бондаренки, забыв о шуме леса.

— ...кабанчик, значит, в мешке, визжит, а кабаниха ель грызет, аж щепки летят. Ну, думаю, конец тебе, Платон. А кабанчика выпустить жаль. Хороший такой кабанчик. Я, понимаешь ли, хотел от него новую породу вывести. Сижу на суку, одной рукой за ствол ухватился, другой мешок держу. А кабаниха как разгонится, как врежет клыками в ель — снег с сучьев сыплется...

Далекий гул мотора оборвал рассказ Платона. Нельзя было понять, откуда идет машина: гулкое эхо разносилоеь и справа, и слева, и где-то сзади. Тышкевич прислушивался, ловил натужное гуденье машины и все время поворачивал голову.

Справа от него молодые ели заслоняли дорогу. Слева он видел только Бондаренко — тот затих, прижался к земле, словно врос в нее, и беспомощно прилаживал к плечу винтовку. Сухой бугорок задирал ствол, и винтовка целила куда-то поверх деревьев.

"Черт меня попутал выбрать это место,— злился Тышкевич.— Тут действительно как в яме. Ни черта не видно".

Он волновался за людей, которых не видел, и еще больше потому, что боялся упустить самый удобный момент, когда надо будет ударить по немцам всем сразу и тут же выскочить на дорогу, чтоб захватить трофеи. Потом подумал, что немцы первые заметят засаду,— он забыл предупредить, чтобы люди хорошо замаскировались.

— Послушай,— услышал он настороженный голос Платона,— кажется, там не одна машина.

Тышкевич прислушался. Где-то совсем близко подвывал мотор, машина взбиралась на пригорок. В лесу, казалось, стало тише.

— Одна,— уверенно ответил он и вдруг подумал, что машина, которую они ожидали, должна идти позже.

Под сердце подкатила холодная волна. Оно замерло, дыхание перехватило, мелькнула мысль: а может, лучше отойти?

Он отогнал эту мысль и приглушенным шепотом сказал Бондаренке:

— Передай: без команды не стрелять.

Теперь уже машина шла совсем рядом, грохоча на выбоинах, а где-то так же, как и раньше, подвывала на подъеме вторая.

"Если много — пропущу. Немцы не заметят",— подумал он, глубже прячась под елью.

Время тянулось медленно. Казалось, машина стоит на месте, грохоча кузовом. Потом неожиданно появился длинный, крытый брезентом грузовик с высокой кабиной. В ней, крепко держась за баранку, подскакивал немецкий шофер. Машина миновала то место, где лежал Тышкевич; из-под брезента смотрели на лес немецкие солдаты. Вскоре из-за елок появилась вторая машина, и так же, как и в первой, шофер подскакивал на сиденье.

"Хоть бы не заметили",— подумал Тышкевич. Страха не было, а все же крепко-крепко прижимался грудью к земле.

Где-то там, на левом фланге, как удар детской хлопушки, прозвучал одинокий выстрел. Сразу все стихло, только в ушах еще продолжал звучать выстрел.

"Кто там не удержался?" — гневно подумал Тышкевич и тут же увидел, как из кузова выскакивают на землю зеленые и какие-то очень уж маленькие фигурки. Казалось, что они сразу схватят его. Теперь Тышкевич хотел только одного: скорей подняться и бежать, но над головой в ветвях начало что-то потрескивать, и он еще плотнее прижался к земле.

В его руках была винтовка: он нажал курок — почувствовал тупую отдачу в плечо. Выстрела не услышал, он потонул в стрекоте автоматов. Тышкевичу стало страшно и одиноко. Нечто властное, то, что до этого он превозмогал в себе, потянуло его в чащу. На груди задирались гимнастерка и плащ, все труднее становилось дышать. Тогда Тышкевич попытался катиться, но не выдержал, вскочил на ноги и побежал по лесу.

Гулкое эхо подгоняло его в спину. Бежать было легко и радостно. Где-то справа промелькнула чья-то сгорбленная фигура — свой! — и Тышкевич побежал за ней, но вскоре потерял и уже не старался догнать ее.

И вдруг стало сжимать грудь. Тышкевич дышал, широко открывая рот, но воздуха не хватало, он свистел в горле, как в дырявом кузнечном мешке. Некоторое время он шел медленно, безразличный ко всему, даже к выстрелам, которые, казалось, стали гуще. Немного отдышавшись, он снова побежал, ему казалось, что стреляют где-то далеко впереди.

На сухом, поросшем вереском и мхом островке он зацепился ногой за пенек и, задыхаясь, упал на землю.

Мозг воспринимал удивительно остро и отчетливо — хотелось подняться и бежать, но сил уже не хватало.

"Пусть,— подумал он,— теперь уж все равно..." И это безразличие отгоняло страх.

Тышкевич слушал выстрелы и понемногу стал понимать, что отбежал далеко, что теперь его не поймают. Лежал и радовался, что так мягко и удобно лежать, что приятно, словно после тяжелой работы, ноет тело и медленно успокаивается сердце.

"Как хорошо лежать и ни о чем не думать. И как славно пахнет земля. Грибами, мхом, вереском и мягким теплом. А раньше почему-то не ощущал, как пахнет земля. Лежал на ней и не ощущал. А запах земли — это же чудесно. Если выживу, никогда не забуду, как пахла земля в лесу..."

Первая вспышка радости промелькнула неожиданно, и сразу же чего-то стало не хватать в лесу. Он сел, оглянулся, увидел высокие, уходящие под самое небо сосны, а над ними бурые тучи. Они куда-то торопились, и казалось, что медленно вместе с ними плывут вершины сосен.

Вокруг тишина и покой. Изредка падала на дол старая, потрескавшаяся шишка.

Пригорок с вековыми соснами круто обрывался в маленькое болотце, поросшее белым мхом, на котором расстилался ярко-зеленый плаун. Низкие, кряжистые сосны, как часовые, стояли тут среди развесистых, почти уже голых ветел. За болотцем начинался сосновый лес, густой, хмурый и темный. Сквозь него пролегла противопожарная борозда. Желтый песочек бугорка и белоподзолистое дно борозды виднелись далеко во мраке леса. Немного левей светлая полоса просеки поднималась на взгорок и скрывалась там, где небо опускалось на вершины сосен. Просека заросла молодым, в рост человека, березняком. Желтовато-оранжевые листья окаймляли уже яркую зелень леса.

"Грибов, вероятно, тут тьма-тьмущая. Не лес, а кладовая. Да и дожди только начались. А я уже давно не ходил за грибами. Кажется, последний раз в двадцать седьмом. Все времени не было".

Ему стало грустно, что пролетело так много лет в вечном водовороте дел. И была ли необходимость отрекаться от всего, что радовало сердце: красоты, запахов земли и леса?.. "Зачерствели мы и только знали одно, только одно видели — работу. Не было, так находили... Радовались ей".

Ему хотелось запомнить эту мысль и в свободное время обдумать ее до конца. Теперь же надо выбираться из лесу. Но он не знал, в какую сторону идти.

Сосны порой начинали шуметь — вероятно, там, вверху, прогуливался по вершинам ветер. А здесь, внизу, все было напоено глубоким покоем и тишиной.

"Лес стоял и будет стоять,— подумал Тышкевич.— И ему, может, смешно наблюдать эту людскую суету. Он уверен в своей силе. Это самое важное. А человек? Уверен ли он? Человек скорее убеждает себя в своей уверенности. Это иное чувство. Человек слаб, хотя думает, что он самый сильный".

Где-то над выгнутой, как орешник, сосною с тонкой ажурной бахромой на вершине проглянуло солнце, неяркое, тусклое. Далеко-далеко загорелась медная кора старых сосен, ярко заблестела белая, как полотенце, береза. Тышкевич прикинул на глаз направление на Лисьи Ямы — оно лежало где-то между просекой и противопожарной бороздой — и тихо пошел вниз с пригорка.

Теперь, когда он шел в лагерь, мысли вернулись к событиям на дороге. Он был уверен, что его люди отступили вовремя и, вероятно, уже давно находятся в Лисьих Ямах, в землянке. За людей он не волновался — сам видел, что кто- то бежал перед ним. Было горько, что засада не удалась, что виноват в этом он. Кажется, если бы все можно было начать сначала, он выбрал бы для засады лучшее место и лучше бы разъяснил каждому его задачу. "Не умеем мы воевать, факт. Сколько времени потратили на учения, на маневры, а ничему не научились... Да и не тому учились. Ходили в противогазах, все наступали, а простую засаду не умеем провести". И потому, что кто-то другой, а не он был виноват в этом неумении воевать, становилось легче на сердце.

В Лисьи Ямы он пришел, долго проблуждав по лесу, обрадованный, что наконец увидел знакомые места, что он дома, что можно отдохнуть после всего пережитого. Сначала ему казалось, что все на месте. Он хотел было сказать что-то веселое, смешное, но слова застряли в горле, потому что люди сидели понурые, и это бросилось в глаза только сейчас. Тышкевич быстро оглядел нары — не было Самороса, Прусовой и еще кого-то. Он не мог вспомнить, кого еще не хватает.

— Саморос не приходил?

— Убили Самороса...

Тышкевич стоял, почти физически чувствуя пустоту и холод, что вдруг ворвались в землянку.

— Сам видел? — спросил он у Чаротного.

— Нет, она,— показал Игнат на Фаню.

Наступило неловкое глухое молчание. Тышкевич подумал, что следовало бы найти мертвого Самороса, похоронить его по-человечески, но так ли уж важно, как похоронен человек.

— А Прусова где?

Люди не отвечали. Их молчание затянулось надолго, и Тышкевич почувствовал, что оно — безжалостный приговор его командирской деятельности. Стало стыдно и больно. И, как всегда, когда чувствуешь себя виноватым, Тышкевич стал искать оправдания. "Не будь того выстрела без команды,— подумал он,— я пропустил бы машины, и все было бы хорошо. Виноват стрелявший". Но другая мысль подсказала, что, несмотря ни на что, виноват он, Тышкевич. Надо было основательно разработать операцию, заранее предусмотреть все неожиданности.

— Слюды тоже нет,— вдруг произнес Бондаренко.

Только теперь Тышкевич заметил, что и Евмена Слюды нет. Он хотел спросить, видел ли кто велешковичского председателя, но понял, что об этом спрашивать не следует.

— Этот драпанул, как только машины загудели,— сказал Чаротный.

— Принимать бой с такими силами — безумие,— ответил Сорока.

То, что Слюда первым покинул засаду и все еще не вернулся на базу, встревожило Тышкевича больше всего. Он вспомнил случай, на который в свое время не обратил внимания. Однажды Прусова позвала его пройтись по лесу. А когда они отошли, стала рассказывать, что Слюда будоражит людей, сомневается в необходимости их борьбы с немцами. Он тогда отмахнулся от Прусовой. Было неприятно, что Вера исподтишка следит за его людьми, которые переносят все трудности лесной жизни, что она подслушивает их разговоры и, вероятно, толкует их по-своему. Он тогда не очень внимательно выслушал Веру и не нашел в разговорах Слюды ничего плохого. Теперь все, о чем говорила тогда Прусова, казалось веским подтверждением того, что произошло.

Тышкевич старался трезво взвесить, где сейчас Слюда — убежал ли домой или заблудился в лесу. Если сбежал, то что делать. Он вдруг поверил, что Слюда убежал,— значит, появилась реальная угроза нападения немцев на лагерь. Надо было немедленно искать новое место для лагеря. Но уходить отсюда, пока нет Прусовой, пока не выяснено, жив ли Саморос, нельзя.

— Я всегда был против авантюризма,— неожиданно начал Сорока. Он говорил, вобрав голову в плечи, не поднимая глаз. Тышкевич старался вспомнить, когда об этом говорил Сорока, но не мог.— Сегодняшняя операция и есть та самая авантюра. Чего мы добились? Потеряли троих. Еще две таких операции, и отряда не станет. А я помню, как тот же Тышкевич говорил нам, что нашей основной задачей является политическая работа. Так я говорю или нет?..

Он обвел глазами людей и остановил свой взгляд на Тышкевиче, словно ожидая ответа. Но Тышкевич почувствовал, что Сорока и сам все хорошо знает. Даже эта неудачная операция больше значит, чем десяток ярких и пламенных речей. В деревнях услышат, что на колонну нападали из леса, и слух об этом разнесется по всем деревням Поддвинья. Сорока добивался чего-то своего, и Тышкевич понимал, куда он клонит свою речь.

— По-твоему, нам надо так законспирироваться, чтоб о нас никто не знал?

— А по-твоему, будет лучше, если нас перестреляют?

— Отсиживаться можно дома...

— Мы, Иван Анисимович, не за то, чтоб отсиживаться, но кто же поведет политическую работу, если отряд будет нести такие потери.

Это "мы" больше всего поразило Тышкевича. Значит, велешковцы заодно и, возможно, уже не раз разговаривали между собой о том, надо ли вести вооруженную борьбу. Тышкевич пожалел, что нет Прусовой. Она недолго искала бы, что ответить.

— Комиссары в атаках идут впереди бойцов,— подал голос Чаротный.— Ты, Сорока, не бунтуй. У самых талантливых полководцев и то бывали поражения.

Тышкевич с благодарностью подумал: "Правильно, Игнат, спасибо тебе за поддержку".

На некоторое время установилась тишина. Тышкевич подумал, что следует послать разведку. Но не успел он приказать Чаротному и Фане пойти искать Самороса, как в землянке появилась Прусова.

— Сидите тут, а Саморос лежит,— сказала она и шагнула к двери, нетвердо ступая.

Саморос лежал невдалеке от лагеря,— наверное, Прусова тащила его, пока не выбилась из сил. На разорванной штанине запеклась кровь. Когда его поднимали, он тихим, не саморосовским голосом попросил:

— Осторожней, товарищи,— и взглянул на окружавших его людей измученными, помутневшими глазами.

2

Стемнело непривычно рано, потому что под вечер с болота на бор пополз беловато-серый туман. Стало сыро и тепло, даже душно.

Евмен Слюда так и не вернулся в лагерь. И оттого, что никто не знал, убит он или жив, и оттого, что лес был окутан непроглядным густым туманом и можно было незаметно окружить лагерь, и еще оттого, что наперекор всем Прусова топила печку, потому что Саморос дрожал от холода и ему надо было согреться, а каждый из партизан думал, что запах дыма чувствуется по всему лесу и может навести немцев на лагерь, в землянке царило напряженное молчание.

Тышкевич вышел из землянки. В лесу было темно и глухо. Из черноты на него надвигалось что-то черное, большое. Он понял, что это часовой, и окликнул его. Платон Бондаренко оказался рядом.

— Тихо? — спросил Тышкевич.

— Глухо,— ответил тот.

Помолчали, прислушиваясь к мертвой тишине.

— Надо было бы, Иван Анисимович, перебраться на Плёссы,— начал он.— Не нравятся мне все эти... разговоры... ну и Слюда, само собой.

— Думаешь, Слюда может выдать?

— Как тебе сказать... Умышленно — нет, а если крепко за него возьмутся, может не выдержать.

— С Саморосом как быть?..

— Домой бы его отнести.

— Я уж ему предлагал — не хочет.

— В таком случае понесем на Плёссы.

Через час отряд тронулся в дорогу. На Плёссы — береговую рощу среди дремучего бора — пришли ранним утром.

Тут, в глухомани, стояла маленькая хатка с печкой, в которой когда-то выжигали уголь. Кругом запустенье, запах плесени и гнили.

Отдыхали не больше трех часов. Даже во сне Тышкевича тревожила судьба Слюды. Теперь, когда все успокоились, когда прошло нервное возбуждение, казалось, что зря подозревали Слюду. Может, погиб человек или заблудился в лесу и теперь разыскивает отряд. Думая над тем, кого послать в Велешковичи, Тышкевич остановился на Петре Жибуле.

Тот согласился не сразу и, как показалось Тышкевичу, пошел в разведку неохотно. Его взялся проводить Ломазик, и, когда они шли по лесу, Прусова смотрела им вслед и почему-то хмурилась.

— Ты чего? — спросил Тышкевич.

— Уж больно ты мягкий,— ответила Вера.

День прошел в мучительном ожидании ночи. Наступила ночь, такая же, как и минувшая,— темная и сырая. Тышкевич назначил дежурных, остальным приказал спать.

Проснулся он от прикосновения чьих-то мокрых, холодных пальцев. Вскочив как очумелый, он не мог вспомнить, где он и что с ним.

Было тихо. Рядом сопели во сне люди, и за стеной шумел надоедливый дождь. "Показалось,— подумал Тышкевич и сразу вспомнил: — А Жибуля все еще нет". Стало тревожно.

Накинув на плечи плащ, он вышел из хатенки. Светало. Лес тонул в угрюмом сером сумраке.

Где-то за землянкой кто-то потихоньку бубнил. Тышкевич, кутаясь в плащ, обошел хатку, увидел сидящих на завалинке, под стрехой, Жибуля и Ломазика. Значит, Жибуль пришел. Как хорошо!..

— Ну, что там? — спросил Тышкевич.

— Ничего хорошего, — слабым голосом ответил Жибуль и замолчал.

"Значит, сбежал Слюда" — лихорадочно подумал Иван Анисимович.

Жибуль зябко поежился, поправил на голове шапку.

— Промок насквозь...— сказал он,— Думал, что уж не найду вас...

Он тянул, и Тышкевич понимал, что Жибулю не хочется говорить о Слюде.

— Плохие новости Петро принес,— начал Ломазик,— в Велешковичах полно карателей. Говорит, что вчера мы на них наскочили.

— А Слюда где? — не вытерпел Тышкевич.

— Дома его нет,— погруженный в свои думы, ответил Жибуль и вдруг круто повернулся к Тышкевичу. — Я о таком узнал, что даже страшно сказать. Москву сдали.

Тышкевич почувствовал, как похолодело в груди. Он вдруг забыл о Слюде, о своих тревогах. Стало пусто и холодно.

— От кого слышал? — спросил он дрожащим голосом.

— Добро бы только слышал — листовку принес, — он разжал кулак. На ладони белела скомканная бумажка.

Иван Анисимович взял листовку, аккуратно расправил, присмотрелся. В глазах мелькали черные строчки.

— Где ты ее взял?

— У жены. В Кожедубах, говорят, их много. Самолет скинул.

Ломазик закутался плащ-палаткой, зажег спичку. При ее слабом свете Тышкевич прочитал в правом углу слова: "Смерть немецким захватчикам!" Подумал: "Наша". "Дорогие соотечественники, братья и сестры, товарищи, друзья! Красная Армия под натиском превосходящих сил противника вынуждена была оставить столицу нашей Родины — Москву.

Мы обращаемся к вам в этот тяжкий для нашей истории час со словами горя и печали и верим и надеемся, что вы поймете всю серьезность..."

Спичка догорела, и Ломазик не торопился зажечь вторую. "Верим и надеемся... Во что верят и на что надеются,— думал Тышкевич.— Неужели так и придется погибнуть в лесу?" От этой печальной думы и от жалости к самому себе покалывало в сердце...

Ломазик зажег еще одну спичку. При ее свете дочитали листовку до конца. Тышкевичу врезались в память только две фразы: "Прекращайте вооруженную борьбу. Возвращайтесь в свои дома и ждите новых приказов".

"А где же эти дома? — подумал он.— Лучше погибнуть в лесу с оружием.— Почему-то вспомнил, как бежал вчера с дороги, цепляясь за жизнь.— А может, было бы лучше убитому... Ничего бы не знал..."

— Вот что, товарищи, людям пока не говорите. И так хватает забот.

Он сказал первое, что пришло ему в голову. Все произошло так неожиданно, что он растерялся и ничего лучшего не мог придумать, как скрыть от людей эту страшную новость. И сразу ему вспомнилось начало тридцатого года. Они с Саморосом закончили в Жиженском сельсовете стопроцентную коллективизацию, и вдруг в "Правде" появилась статья Сталина "Головокружение от успехов". Тогда они растерялись. Вчера еще их поздравляли с успехом, хвалили, ставили в пример, а сегодня получалось, что они безответственные люди, чуть ли не враги советской власти.

Саморос сразу же начал ругать окружное начальство, которое толкнуло их на ошибки. Они на месте строго выполняли директиву, а что там, в округе, думали? Леваки, перегибщики, черт бы их побрал! Тышкевич знал одного из таких "леваков", секретаря окружкома. Какой он перегибщик! Честный человек, который ни на шаг но отступит от директивы.

Было непонятно, какой линии держаться, чтобы снова невзначай не пристать к какому-нибудь уклону, и они с Саморосом решили спрятать "Правду", дождаться новых указаний.

А назавтра кто-то привез "Правду". Их с Саморосом выбросили из сельсовета, сначала изрядно намяв бока. И тот же окружком записал им по строгому выговору.

"Надо ли сказать людям, что Москву сдали?" — подумал Тышкевич. Но он понимал, что сказать такое у него не хватит мужества.

Дождь утихал. Низкие валы туч быстро проплывали над лесом. Стало уже совсем светло и еще более неуютно, чем ночью. Маленькая поляна перед хаткой казалась последним и совсем ненадежным пристанищем.

Тышкевич поднялся с завалинки, отряхнул с плаща песок.

— Ну что же, товарищи,— сказал он,— тяжело, но не все потеряно. Из леса, понятно, мы пока никуда не уйдем. Будем сражаться до последнего патрона, до последней капли крови. Вскоре мы решим, что делать дальше.

Он собрался было уйти, но его задержал Жибуль.

— Заварили мы такую кашу, что до самой смерти не расхлебаем,— начал он.— О себе говорить не буду, но о наших семьях, о детях скажу. Пришел домой, а жена криком исходит, дети плачут, мать на коленях ползает. Не ходи в лес, и все. Думаешь, легко на такое смотреть?..

У Жибуля прервался голос. Казалось, что в горле застрял комок и его никак не проглотить.

Петро судорожно дернулся, и Тышкевичу по-человечески стало жаль его.

— Петро Андреевич, а немцы знают, что ты в лесу?

Жибуль покачал головой:

— Обо мне не знают. А к Гуляйковой жене приходил бургомистр, советовал, чтоб Иван возвращался из лесу. "Я, говорит, не могу вас и Ивана своей спиной заслонять. Пусть Иван не боится ареста, есть приказ: того, кто вернется из лесу, не тронут. А семьи тех, кто не вернется домой, возьмут заложниками".

— Лгут немцы. Нашел кому верить.

— Человек всегда на лучшее надеется,— начал Ломазик, который до этого молчал.— Особенно, если за семью боится. Можно было бы по-всякому толковать, если бы не так все круто повернулось. Ну, скажи, Иван Анисимович, какие мы вояки, если армия вот куда отступила. А у нас семьи: жены, маленькие дети. Их пожалеть надо.

Тышкевич понял, что Жибуль с Ломазиком, видимо, перед его выходом из землянки обсуждали, что делать дальше. Вероятно, они решили возвращаться домой, И не одни, а все их друзья-односельчане. Но это же конец отряду... И Тышкевич понимал, что он не может разрешить велешковцам покидать лагерь. Надо во что бы то ни стало задержать их,

— Думаю, что немцы запугивают. Разве дети отвечают за своих родителей? Если уж логично подходить, то в таком случае надо брать семьи всех, кто на фронте воюет. Не решатся они расстреливать заложников... Нет, не решатся. В ту Отечественную войну Наполеон взял заложниками жену и детей коменданта Бобруйской крепости. Но ничего плохого им не сделал.

Он говорил уверенно, но чувствовал, что голос его постепенно теряет эту уверенность. Черт их знает, этих фашистов, на что они способны. Расстреляли же они в Рассеках не только старых, но и малых...

— На твоем месте и я бы кого-нибудь другого успокаивал... А если бы самому припекло... Да что скрывать? Петро говорит, что Слюда у родных своей жены прячется. Это пока. Когда-нибудь он решится на регистрацию...

Из-за хатки появилась Прусова с винтовкой и в Саморосовой плащ-палатке. Вероятно, вышла подменить часового.

— А-а-а, вот где часовые! Чего это вы тут расселись?

Тышкевич молча подал ей листовку, хотя за несколько минут до этого советовал Жибулю и Ломазику молчать.

— Наша,— удивилась Прусова.

Она жадно начала читать, помрачнела, насупилась. Не дочитав листовки до конца, подняла глаза.

— Где подхватили? — хрипло спросила у Тышкевича.

— Жибуль из Велешковичей принес... Самолет разбросал.

— Вас, как карасей, на любую приманку словишь,— Прусова бросила листовку под ноги.— Москву никогда не возьмут. Да и бумага не наша, фрицевская, и шрифт не такой, как у нас.

— Покажи...

Тышкевич поднял листовку. И бумага, и шрифт не немецкие, но теперь он и сам был уверен, что листовка поддельная, и ему етало радостно, весело.

— Ну, вот видите, товарищи. А вы запаниковали. Видать, плохие у фашистов дела, если хотят нас такими листовками из лесу выманить.

— Ты это о чем? — спросила Прусова.

— Да вот, Жибуль говорит, что немцы собираются забирать партизанские семьи заложниками. А кто вернется из лесу, тех не тревожить.

Иван Анисимович ждал, что Прусова начнет говорить словами из учебника политграмоты. Но она молчала, глядя под ноги на желтые опавшие листья. Над переносицей у нее пролегла глубокая морщинка.

— У меня тоже была мать... — проговорила она и медленно отошла в сторону, крепко сжимая в своих небольших руках приклад винтовки.

Наступил хмурый неприветливый день. Серая надоедливая мгла окутывала Плёссы, и в ней смутно белели стволы берез, как на разрушенном кладбище белые вымытые дождем кости. В хатенке то разгорался бурный спор, то наступала изнуряющая душу тишина. Одни верили, что Москву сдали немцам, другие со всей страстной убежденностью доказывали обратное. И оттого, что никто не мог доказать своей правды, люди много кричали и безжалостно оскорбляли друг друга.

Никто не знал, что надо делать, как жить дальше, и это пробуждало в людях злость и раздражение. Тышкевич боялся, что спор перерастет в ссору, и тогда кто-нибудь более невыдержанный пустит в ход оружие. Он старался примирить людей, успокоить их. На некоторое время в хатенке воцарялась тишина, а потом снова закипали споры.

Днем, когда дежурил Чаротный, в лагерь пришли женщины с детьми. Игнат, открыв дверь, испуганно крикнул:

— Идут!

Все испугались: немцы! А когда выбежали из хатенки, то увидели густую толпу, которая медленно двигалась среди берез. Впереди шла высокая, в короткой кожанке женщина. Она держала на руках ребенка, завернутого в розовое одеяло. Другой ребенок, девочка, держалась за материнскую юбку.

Тышкевич, испугавшись, что за женщинами скрываются немцы или полицаи, шепнул Чаротному: поглядывай по сторонам, может, провокация. Тот кивнул головой. Иван Анисимович видел, как он загнал патрон в ствол.

Женщины, боязливо озираясь, остановились в нескольких шагах. Отсюда, с партизанской стороны, к ним пошел Замыцкий.

— Зачем ты детей привела? — спросил он у женщины в кожанке.

Она молча протянула ему розовый сверток. Василь неумело взял его, не выпуская из рук винтовки. У него был смущенный, растерянный вид.

— Кто тут старший? — спросила жена Василя. По голосу чувствовалось, что женщина волнуется, но хочет по казать себя уверенной и смелой.

— Чего вы хотели? — спросил Тышкевич.

— Стало быть, ты начальник?.. Ну, так с тобой и говорить будем... Видишь, сколько у нас будущих сирот.

Тышкевич думал над тем, что ответить женщинам, как успокоить их. Но они заговорили одновременно, и было очень трудно в этом беспорядочном гомоне уловить главное. Он слушал, склонив набок голову. Краем глаза он видел, как хмурится, кусает губы Вера Прусова.

— Бабы, тише! — приказала жена Василя, и женщины умолкли.

Иван Анисимович остановил свой взгляд на дочурке Василя, что пугливо прижималась к матери, обнимая ее за ноги. В глазах девочки — слезы и страх. Тышкевичу захотелось приласкать ее, и он нагнулся, чтобы взять ребенка на руки...

— Ой, мама, боюсь! — завопила девочка.

— Чего ты, глупенькая? — торопливо проговорил Тышкевич, отступив на шаг.— Не бойся. Видишь, тата не боится. Дети тоже не должны бояться.

— Ты страшный,— сказала девочка и спряталась за отца.

"Наверно, страшен,— подумал Тышкевич, проводя рукой по небритому лицу.— Все мы такие".

Он впервые заметил, что люди обросли, что одежда на них неопрятна, грязна и сами они, черные, взлохмаченные, на себя не похожи. Раньше он не обращал на это внимания и теперь заметил это только потому, что женщины были неплохо одеты, чисты, причесаны, похожи на людей из другого мира.

— Так вот, товарищ, не знаю, как тебя величать, пришли мы за своими мужьями,— снова заговорила высоким дрожащим голосом жена Василя.— Отпускай их по домам.

— Одни домой не пойдем.— Одинокий женский голос из толпы взбудоражил молчавших женщин.

— Чего тут скрываться?..

— Немцы не звери...

— Москву ведь сдали...

— По-хорошему просят...

— Жизнь своя дорога...

— А дети — сироты.

Тышкевич поднял руку. Гомон постепенно замер.

— Товарищи, я никого не удерживаю. Но я знаю, что вас обманули. Придут мужчины домой, и их посадят в гестапо. Потом расстреляют.

— По-твоему, пусть его убивают,—жена Василя забрала розовый сверток из рук мужа, поднесла к Тышкевичу.— Его тебе не жалко.

От ее голоса ребенок проснулся, заплакал, потешно сморщив носик и раскрыв розовый беззубый рот.

— Как же ты мог такое сказать? Ребенка, неразумного ребенка осудить на смерть?

— Гражданочка, я такое не говорил. И еще раз повторяю. Немцы хитрят. Они хотят выманить людей из леса, чтобы потом их расстрелять.

Наступило тревожное затишье. Жена Василя расстегнула тужурку и кофту. Иван Анисимович со странным безразличием и беззастенчивостью смотрел, как женщина из-под низу взяла на ладонь белую грудь о коричневым соском и поднесла ее ко рту ребенка. Он сразу затих, и женщина несколько минут смотрела на него с тем тревожным умилением, которое бывает у матерей в самые трудные минуты.

— А что же нам делать? Ну вот, скажи, дорогой наш человек. Нам что делать? Была бы я одна, думаешь, пришла бы сюда? Но дети. Зверь и тот не бросает детеныша в беде. Сам погибает, а детеныша защищает. А человек ведь не зверь. Как же он останется в лесу, если будет знать, что его ребенка завтра расстреляют?

— А если он вернется домой, а его и вас все равно расстреляют?

— И так может быть.— Она закрыла лицо ладонью, долго терла высокий белый лоб, думала.— Умирать, так вместе... Нет, если он вернется, детей не тронут. А если тронут, то хоть наша совесть чистой останется. Перед ними чистой.

— Пусть сами решают,— сказал Тышкевич.

Он понимал, что сам не может решить этот сложный вопрос. Нет у него ни морального права, ни твердой воли, чтоб заставить людей остаться в лесу. Он со страхом подумал: а как бы поступил он сам, если бы пришла его жена с детьми? Как?.. Это же все равно что самому убить детей... Но тебя не помилуют. Ого, нет! И их, возможно, тоже... В том-то и дело, что возможно.

Ответа он не нашел. Зашел в хатку, сел. Саморос смотрел на него сочувственно.

— Ситуация...— И вдруг словно воспламенился: — Если какая-нибудь сволочь после войны скажет, что нам было легко в лесу, что мы ничего не делали тут, голову оторву.

— Такое только и может сказать сволочь, которая сама ничего не делала,— ответил Тышкевич.

В хатку входила Прусова. Она шла как-то боком, неуверенно, как тогда, когда ранили Самороса.

— Ушли... Даже не оглянулись,— сказала она и вздрогнула, словно обожглась.

— Стыдно и больно... — донесся голос Самороса.

— Стыдно им... А мне не было стыдно, когда мать убили?.. И ты хорош... "Я их не держу"... А их задержать надо было.

— Винить их нельзя, но и оправдывать тоже нельзя,— ответил Тышкевич.

Саморос приподнялся, подтянул тело и, опершись о стену спиной, долго смотрел на притихших товарищей.

— Я вам теперь не помощник. Меня домой надо отправить. А если хотите знать, что я думаю, могу сказать: в лесу теперь оставаться не следует. В деревне тоже можно жить. Да и до людей там рукой подать. Самый раз создать подполье. Готовить людей к весне. И в город надо кому-то пробраться. На связь с Шамшурой Чаротного пошли.

— К весне наши вернутся,— не удержалась Прусова.

— Эх, Вера, было бы хорошо, кабы вернулись. Хоть я этой листовке не верю, но мне кажется, что война не на год и не на два.

Спорить не было сил, и люди согласились с Саморосом.

3

Разведчик не ожидает счастливого случая, но грош ему цена, если не использует случайной удачи. Это не теория — азбучная истина...

Так когда-то говорил полковник. И теперь, когда Людмила Герасименя уже работала в комиссариате, когда притупились первые тревоги, она с удовлетворением подумала, что чего-то стоит. Удобный случай все же она не пропустила. Не будь его, долго пришлось бы добираться до этого комиссариата. Не помогли бы все эти хитрые и, казалось, тщательно разработанные Карлом Эрнестовичем планы. Вначале Людмила не очень отчетливо представляла свою деятельность. Готовили ее торопливо — не было на это ни времени, ни больших возможностей. Фронт отступал, и нельзя было далеко увозить девушку от родных мест. Главное — это Людмила осознала сразу — состояло в том, чтобы устроиться на работу к немцам, войти к ним в доверие. Надежный тыл был ей обеспечен начальством, и, если бы случайно встретился ей человек, знавший ее по полевому госпиталю, он, пожалуй, не удивился бы что она служит у немцев.

Еще до того как прилетел Ланге Людмила дважды приходила в город. Гражданские учреждения тогда только создавались. Город напоминал сожженный муравейник. Среди руин бродили какие-то люди. Женщины таскали из обгоревших подвалов узлы с вещами. Изредка катили двуколки беженцы, измученные, черные от пыли... У городского рынка, на задворках, мужчины разбивали кайлами черно-бурую гору из соли. А на правом берегу в такой же горе, что все еще дымилась, откапывали махорку. И соль и махорка лежали, видимо, до войны на складе штабелями.

Людмила побывала на старой квартире, где жила первые два года учебы в техникуме. Большой, на высоком фундаменте дом стоял под кручей глубокого оврага. С южной стороны невдалеке от него, под горою, пролегала узенькая улочка, а на северной стороне размещался огород, который взбирался куда-то вверх, где стояла старая Благовещенская церковь. Дом этот привлекал Людмилино внимание не только своим удачным расположением. В нем жила семья, которая не могла вызвать подозрения у немцев.

Лет за пять до войны горсовет отобрал у хозяев половину дома, и это навсегда поссорило их о советской властью. Немолодая, дородная Василиса Егоровна вечно жаловалась Людмиле на человеческую несправедливость, а хозяин, выпив лишнюю стопку, ругал горсовет, начальство, "голодранцев", которые не заботятся о собственном пристанище, советские законы и их исполнителей. Людмила тогда отмалчивалась. Знала: возражать бессмысленно. Бездетным скупцам ничего не докажешь. Порой она сочувствовала хозяйке, лишь бы та не приставала со своими бесконечными. жалобами.

Людмила нравилась хозяйке, и та даже старалась сосватать ее за своего племянника.

Теперь Людмила радовалась тому, что когда-то, живя в этом доме, сдерживала себя, не перечила хозяйке, словно знала, что еще придется попросить у нее приюта.

Теперь весь дом принадлежал бывшим хозяевам. Как-то помолодевшая, радостно-возбужденная Василиса Егоровна провела Людмилу по всем пяти комнатам, похвасталась мебелью, которую вместе с мужем натаскали из окрестных домов, привела в амбар, где в кулях лежала соль, а в ящиках пачки с махоркой. "Соль теперь, Людочка, на вес золота. Так было во время всех войн. Ну и на махорку любители найдутся. Мой, как ты, Людочка, знаешь, не курит".

Людмила охала, хвалила хозяйку за рачительность, исподтишка выпытывала, какие тут действуют учреждения и можно ли устроиться куда-нибудь на работу. Василиса Егоровна обещала помочь.

Но все это было не то, что требовалось. Счастье привадило неожиданно.

В тенистом Ленинском парке, куда Людмила случайно забрела — захотелось пройтись по знакомым аллеям,— она встретила Эрну Павловну Мюнцер, учительницу немецкого языка.

Эрна Павловна сидела у самой реки на скамеечке, читала книгу. Тот же остренький носик потешно двигался по строчкам, то же пенсне со шнурочком и те же букли завитых волос. Все было так знакомо, что Людмила даже не успела решить, стоит ли подойти, как подошла, поздоровалась.

— О, мой бог, Людмила... Откуда же ты, девочка моя?..

Это тоже был случай в счастливом звене закономерностей. Эрна Павловна любила Людмилу. Полюбила ее после одного неприятного происшествия.

Эрна Павловна никогда не вспоминала о Германии, где родилась и прожила до восемнадцати лет. Она была сентиментальна, однако, как все немцы, умела сдерживать свои чувства.

Что произошло тогда? Почему вдруг Эрна Павловна разволновалась, Людмила поняла немного позже.

В тот день, как обычно, студенты отвечали урок, Эрна Павловна злилась, потом начала переводить статью, самую обычную, нудную статью о каком-то городе, кажется Шверине. Ее почти никто не слушал — учить немецкий язык в техникуме считалось дурной привычкой. И вдруг легкий шум класса притих от возмущенного голоса Эрны Павловны:

— О, мой бог, не знать, что город стоит на Шверинзее...

— А разве вы в нем бывали? — спросил кто-то из студентов.— Расскажите нам о нем...

Студенты, понятно, не очень интересовались этим немецким городом. Просто хотелось отдохнуть. И Эрна Павловна начала рассказывать о знакомом ей городе, о его окрестностях, о чистоте улиц и красоте скверов. Она говорила восторженно, с увлечением, даже сняла пенсне, будто оно мешало ее воспоминаниям. Остренький носик Эрны Павловны покраснел, а глаза молодо поблескивали.

— Германия — самая культурная, самая могучая держава на земле. О, немцы — умный народ. Они любят работать. Они бережливы. У них порядок. Боже, какой у нас порядок. Я никогда не видела на улице клочка бумаги. Мы с детства приучены к аккуратности. Утром откроешь дверь, а на крыльце стоит бидончик с молоком. В ящике лежит хлеб. Немцы не знают очереди... А розы, боже, какие розы были у фрау Эльзы. Она каждый год давала нам цо цветку, когда мы кончали учиться. Мне — белую с лимонной каймой. И я однажды подарила розу Гансу. Он сказал мне: "Эрна, ты самая, лучшая роза в доме старого Пауля Линдерберга".

Студенты заулыбались, кто-то, зажимая рукою рот, не мог удержаться от смеха — Эрна Павловна была похожа на одуванчик. Немка испуганно взглянула на класс, в ее глазах еще были слезы умиления, но глаза уже погасли, стали серыми и невыразительными.

— Я рассказываю вам про добрую старую Германию. Теперь там фашизм, и я не знаю, как там сейчас...

Почти все сидящие в классе громко расхохотались. А Эрна Павловна еще больше смутилась. Близоруко присматриваясь к студентам, она не могла понять, почему они хохочут. И, не выдержав, выбежала из класса.

Был конец тридцать седьмого года.

Людмила нашла Эрну Павловну в учительской. Она сидела в углу и плакала. Людмила, как умела, успокаивала ее. С той поры Эрна Павловна и полюбила красивую беловолосую девушку. У нее и научилась Люда немецкому языку.

И вот теперь они сидят рядом на скамейке, на крутом берегу реки. Вдали из-под воды торчали острые пики ледорезов, а между ними в воде лежала взорванная мостовая ферма. Вода там пенилась, бурлила.

— Как я рада, Эрна Павловна, что увидела вас. Все эвакуировались, и никого знакомых не осталось,— сказала Людмила, действительно обрадованная встречей.

— Я тоже очень рада. Тебя разве не взяли на войну?

— Я недавно вернулась оттуда. С огромными трудностями вернулась...

— О, война — это ужасно, Людмила... Я так боялась.

Она перекрестилась, будто снова переживала ужасы бомбежек и артиллерийского обстрела. "А про фронт не спросила",— отметила Людмила и, стараясь скрыть холодок неприязни, стала рассказывать об отступлении, о своих страданиях.

Эрна Павловна часто повторяла: "Бедная девочка, сколько ты пережила", но своей помощи не предложила. Людмила собралась уходить.

— Мы еще увидимся,— сказала она, прощаясь.— Я хочу пойти работать в больницу. Надо ведь как-то жить.

— О, Людмила, зачем вам больница? Я помогу вам. Только понимаете, мне надо посоветоваться. У нас строго.

Уже спустя некоторое время Людмила узнала, что Эрна Павловна служит старшей переводчицей в гестапо. Она и помогла Людмиле попасть в комиссариат.

Отто Витинг приезжал на работу ровно в девять. Из своей каморки Людмила слышала, как поскрипывают его новые сапоги, как открывается и закрывается дверь его кабинета. Через пять минут в кабинет входил помощник, молодой, красивый обер-лейтенант Крюгер. Через полчаса должна была появиться перед комиссаром Людмила.

Комиссар усмехался и всегда произносил один и тот же комплимент:

— Фрейлейн Людмила, вы сегодня красивы как никогда,— и уже только после этого начиналась работа.

Часто в комнатку Людмилы заходил офицер охраны, высокий блондин с синими глазами... Он садился на мягкий стул, закидывал ногу на ногу, острое колено, обтянутое черным сукном, торчало на уровне лица. Из-за него за Людмилой следили синие романтичные глаза.

Он любил забавляться с Людмилиной сумочкой — как бы неожиданно раскрывал ее, потом просил прощения. Людмила догадывалась, что офицер следит за ней, боится, чтоб она не принесла с собой мину.

Жила Людмила у Василисы Егоровны, занимала маленькую комнатку с окном, выходящим на склон оврага. По ту сторону оврага, за руинами канатной фабрики, был виден из окна аэродром. Бомбовозы стояли в ровненькой шеренге, задрав вверх хвосты.

На аэродроме работала соседская девушка Клава. Людмила помнила ее длинноногой девчонкой. Теперь Клава напоминала красавицу с открытки, которую офицер охраны носил в кармане френча.

В это укромное местечко заовражного поселка часто приходили летчики. Клава обычно брала аккордеон, играла вальсы, танго, фокстроты. Летчики просили играть что-нибудь русское.

Наблюдая за поведением военных, Людмила сделала первое открытие: серая, однородная с первого взгляда масса солдат и офицеров, именовавшихся фашистами, была вовсе не одинаковой. Летчики держались независимо, с каким-то гонором и отчаянной смелостью в высказываниях о войне. Это казалось Людмиле бравадой.

Сюда на вечеринки приходил изредка и офицер охраны Эрнст Бахман. Приносил бутылку коньяка или сладкого, с запахом губной помады допель-кюмеля. Он не умолкал ни на минуту и ни минуты не сидел на месте. Летчики, замечала Людмила, при его появлении ехидно подмигивали и словно не замечали Бахмана. Они молчали, пили коньяк и пели свои песни, которых Бахман, видимо, не знал. Он только, притопывая ногой, кивал головой, не сводя глаз с Людмилы и Клавы.

Людмиле очень хотелось спросить, почему летчики не любят своего собрата по партии. Любопытство, понятно, законное, но не опасно ли выказывать свою наблюдательность? Людмила решила подождать, и вскоре гауптман Шпацель сам спросил у нее:

— Фрейлейн, зачем вы приглашаете эту тыловую свинью?

— Он приходит сам, Герхард. Я не могу ему запретить. Он каким-то образом мой начальник.

— О, тогда я понял... Берегитесь его, фрейлейн, у офицеров охраны длинный нос и собачий нюх. Они умеют надувать мыльные пузыри.

— А что он может сделать? Разве вам грозят неприятности?

Шпацель покачал головой, удивляясь ее наивности.

— Фрейлейн, вы не знаете людей Гейдриха. Мы потеряли, фрейлейн, на прошлой неделе восемь самолетов, а за три дня этой недели семнадцать. Вы понимаете, что это значит? А люди Гейдриха считают, что только они любят Германию. Я хотел бы, фрейлейн, посмотреть, как бы они себя держали в плену. Вы понимаете, фрейлейн, что я говорю?..

Людмила понимала, но сделала вид, что плохо разбирается в том, что говорит Шпацель,

Немцы на первый взгляд казались беспечными и даже доверчивыми. Но Людмилу не могли успокоить ни их доверчивость, ни беспечность. Она вдруг сделала для себя открытие, что десятки самых разнообразных организаций разведки, служб безопасности, полиции и агентов охраняют тайны. Может, потому обычные военные кажутся беспечными.

Приходилось напрягать волю, рисковать на каждом шагу, хотя Людмила еще не приступала к выполнению основной задачи. А что будет потом?

4

В низкой, пропахшей плесенью и сыростью нише под лабораторным корпусом политехникума царила густая тьма. Только сквозь маленький глазок в окованной железом двери проникал тусклый свет фонаря. Коршуков заметил, когда его вели сюда, что за дверью, в тесной комнате, тоже без окон, стояло деревянное кресло и скрипучий стол, на котором горел фонарь. В кресле сидел часовой.

Коршуков облюбовал место ближе к выходу. На ощупь определил, что тут суше. Присел.

В дальнем уголке кто-то стонал и бредил во сне, а может, в забытьи. Рядом шептались. Коршуков пытался заговорить с соседями. Басовитый голос спросил:

— А ты за что сидишь?

Сам не знаю...

— Ну, а мы-то знаем.

Коршуков, опершись спиной о мокрую стену, дремал. Мысли путались. Возникали галлюцинации. Порою они исчезали, тогда чувствовалось, как болит тело, словно его переехала телега.

Где-то далеко загремел засов, яркий лучик света больно ударил по глааам. "Опять мерещится",— подумал Коршуков, стараясь плотней закрыть глаза.

— Коршуков,— казалось, издалека долетел чужой крикливый голос.— Кто Коршуков?

— Я,— хрипло ответил он, едва ворочая сухим, непослушным языком.

— Выходи. Шнель, шнель!..

Словно в забытьи, Коршуков вышел в коридор. Сверху, куда вели стертые ногами ступени, струился холодный ветерок, от которого становилось дурно и кружилась голова.

Два конвоира повели его наверх. Передний толкнул сапогом дверь — в глаза ударило ослепляющее солнце. Коршуков, закрыв глаза, неуверенно сделал несколько шагов и, пытаясь поймать руками опору, грохнулся на мостовую.

Очнулся он в машине. Те же два конвоира сидели на длинной зеленой скамье, ели бутерброды.

Коршуков оперся на руки и долго стоял на корточках, боясь оторвать руки от пола. Так и доехали до места. Машина резко остановилась. Конвоиры, ударившись о железную обшивку, выругались: "Ах, шайзе, майн гот!"

Смуглый унтер-офицер, открыв дверцу машины, скомандовал :

— Выходи! Шнель, шнель!..

Его привели по широкой лестнице в длинный темный коридор, приказали сесть, заложить руки за спину. Коршуков вяло опустился на пол, подтянул острые колени к подбородку.

Долго сидеть, однако, не разрешили. Подняли, втолкнули в светлую комнату за обитую войлоком дверь.

Далеко, за столом, сидел какой-то чин. Другой примостился на низком, широком подоконнике. У его ног лежал человек.

Коршуков весь сжался, боясь ступить лишний шаг. Человек, лежащий на полу, шевельнулся, медленно поднялся на ноги. На рукавах его гимнастерки виднелись следы от звезд. "Комиссар",— мелькнула неспокойная мысль.

— Последний раз спрашиваю, комиссар, согласен ты или нет? — неожиданно и бессмысленно громко нарушил мертвую тишину звонкий веселый голос.

Комиссар широко расставил ноги, немного наклонился вперед, словно ожидав удара по лицу.

— Я уже сказал.

У него был тихий, но твердый голос.

— Напрасно. Скоро мы возьмем Москву, а тебя уже не будет на свете.

Комиссар нетерпеливо повел плечами:

— Вы еще Беларусь не взяли. И не возьмете. Если бы взяли, то не нянчились бы со мной. Шлепнули бы сразу.

— Вывести! — Немецкий офицер вскочил с кресла, подбежал к комиссару.— Все! Капут!

— Не пугай,— отмахнулся комиссар и медленно пошел к двери.

Коршуков испуганно отступил: губы, нос, глаза — кровавое месиво. Комиссар шел, как слепой, нащупывал ногами половицы. Но Коршукова он заметил.

— Держись, товарищ,— услышал Коршуков его голос.

— Коршуков,— гаркнул немец. Но Станислав Титович не обернулся — не мог оторвать взгляда от комиссара, который медленно шел к двери. Только когда дверь закрылась, он взглянул на офицеров. Тот, что сидел за столом, усмехался.

Коршукову показалось, что кто-то из них, он или офицер, с ума сошел. Но офицер, словно ничего не произошло, пригласил сесть, белой холеной рукой пододвинул портсигар:

— Закуривайте, Коршуков. Испугались? Не стоит. Хотел комиссар с собой покончить и, видите, неудачно.

Коршуков хотел отказаться от сигарет, но подсознательное чувство самосохранения подсказало: возьми. Неловкими пальцами достал сигарету, прикурил от услужливо поднесенной зажигалки. Закружилась голова. Офицер, стол, стена завертелись перед глазами, поплыли.

Его поддержал тот, что стоял рядом.

— Что же вы?

— С голодухи, видать,— сказал Коршуков.

— Рихард, накормите человека.

Тот, кого назвали Рихардом, вышел.

— Почему вы не попросили есть? Разве там вас не кормили? Ах, какая неразбериха.

Офицер говорил без улыбки, как будто серьезно, но Коршуков чувствовал — издевается.

Рихард вернулся с чашкой кофе и крошечной, на один укус, булочкой.

Душистый кофе вернул бодрость. Все казалось не таким уж страшным, как несколько минут назад. Очень хотелось одурачить этих немцев, как одурачил коменданта с актами.

— Вкусен кофе с ромом? — спросил офицер, когда Коршуков поставил чашку на стол.

— У нас говорят: вкусна кашка, да мала чашка.

Офицер усмехнулся.

— Все, господин Коршуков, зависит от вас: и кашка, и чашка, и еще многое другое.

— Рад служить,— по-военному ответил Коршуков, почувствовав, что держит себя независимо и это нравится немцам.

Очень приятно,— офицер опять придвинул сигареты.— Но верность свою надо доказать. Не так ли?

— Справедливо. Только, господин офицер, ежели меня продержат без пищи еще столько же, сколько держали, то я скорее докажу, что человек, не евши, жить не может.

Офицер, откинувшись на спинку кресла, хохотал, раскрыв рот, полный золотых зубов.

— Вот это совсем иной разговор. Я часто думаю, господин Коршуков, кому нужно такое геройство, как у комиссара? Война кончена. Москва в кольце, Сталин убежал в Америку. Генералы переходят на нашу сторону. Умереть, господин Коршуков, никогда не поздно.

— Святая правда, господин офицер. Жизнь в самый вкус входит, и умирать нет никакого расчета.

— Значит, будете работать с нами?

— Я же работаю.

— Это мы знаем.

Офицер долго смотрел на Коршукова серыми, как сталь, глазами. Коршуков выдержал взгляд. В голове роились озорные мысли: "Захотел старого воробья на мякине провести. Подставляй уши, я тебе такое напою..."

Офицер пересел на стул ближе к Коршукову,

— О партизанах слышали?

От его тихих, произнесенных сквозь зубы слов у Коршукова забегали по спине мурашки.

— Нет, не слышал,— слишком торопливо ответил он и сам почувствовал эту торопливость.

— Как же так, господин Коршуков? Коммунист, орденоносец, уважаемый в районе человек и не знает о партизанах. Разве вам не доверяют?

Было непонятно, куда метит офицер? Что знает о нем? Страшные догадки мешали внимательно слушать. Казалось, вот-вот офицер поймает его на неосторожном слове. Старался отвечать коротко.

— Святая правда. Не знаю.

— А подумав...

Коршуков пошел напролом.

— Откуда мне знать, господин офицер. Сначала я коров угонял. Потом, вернувшись домой, нигде не был. Деревня наша пригородная. Лесов мало, какие же тут партизаны.

— Значит, не доверяли вам, Коршуков...

— Как будто доверяли.

Сказал и понял, что попал в тон. У офицера таяли в глазах холодные льдинки. "Значит, ничего он не знает",—подумал Коршуков, и утраченная было выдержка снова вернулась к нему. Спокойно ожидал новых вопросов.

— Видите ли, Коршуков, в лесах остались русские солдаты, обманутые комиссарами и напуганные большевистскими сказками о наших зверствах, большие и малые советские активисты, Мы, понятно, могли бы очень быстро очистить лес. Но не хочется лишнего кровопролития. Зачем оно, если война кончена, Пусть каждый делает свое дело: крестьянин сеет, рабочий работает у станка. Как вы считаете, Коршуков?

— Лишние смерти — лишние слезы...

— Вот именно. Будем считать ваши слова согласием помогать нам. Итак, Коршуков, вам надо пойти в лес. Найдете партизан, поможете нам вернуть их домой.

Ворот рубахи болезненно врезался в острый кадык, так, что перехватило дыхание. Коршуков расстегнул его, вытер рукавом холодный лоб.

Офицер презрительно усмехался:

— Чего испугался? Друзей жалеешь? Чудак ты! О себе надо подумать...

Извечная крестьянская хитрость и в этот раз выручила Коршукова. Глядя исподлобья на офицера, пробормотал, скорее от страха, чем от твердости какого-то решения:

— А я и думаю о себе. С такого задания очень просто домой не вернуться.

Получилось естественно, искренне. Офицер похлопал по плечу:

— Зато, если вернешься, мы наделим тебя землей. Десять гектаров, Коршуков!..

Станислав Титович задумался над тем, как быть дальше. Офицер понял его задумчивость по-своему.

— Мало?

— Да нельзя сказать, что много,— тянул Коршуков, выигрывая время.

— Хорошо. Мы отдадим вам Тишковку, О, это колоссаль! Коршуков — первый русский помещик.

Коршуков, как бывало, подсчитывая, прибыли, быстро прикинул все "за" и "против". Отказаться от предложения — значит собственной рукой подписать себе смертный приговор. Умирать не хотелось, но не могло быть и речи о том, чтобы предать своих. Разве он сволочь, предатель? Неужели нет другого выхода?.. Есть!..

— Хорошо,— как бы неохотно согласился он.— Вот, говорите, мужик пусть сеет, а сами же меня от земли отрываете.

И вздохнул, показывая, как трудно ему от земли оторваться. Офицер, пододвинув бумажку, сказал:

— Подпишите. Это ваше согласие сотрудничать с нами.

Коршуков расписался, умышленно не так, как всегда, чтобы потом, при удобном случае, отказаться от своей подписи.

Его отвели в маленькую комнатку с зарешеченным окошком, выходящим на двор. У стены — топчан с черным пятном в головах. В углу стол.

Грохоча коваными сапогами, солдат принес жидкий, но наваристый суп, заправленную салом кашу, кусочек колбасы и два ломтя хлеба. Косо поглядывал на Коршукова, не скрывая своего любопытства.

После еды Коршукова разморил сон. Прилег на топчан, думая о том, где и как будет убегать. Разговор с гестаповцами, расписка о сотрудничестве его не смущали. Спал Коршуков крепким сном. Проснулся ночью. На столе горела лампа, а на стуле, положив голову на стол, спал человек. Что-то знакомое было в этой плешивой голове с реденькими волосами.

Коршуков попытался заглянуть в лицо и вдруг по каким-то ему одному известным приметам узнал: Сухаревский! Прикоснулся к плечу. Тот испуганно вскочил.

— Стась! Коршуков! Я, брат ты мой, не узнал тебя. Спал ты, честно говоря, богатырским сном.

После первой радости наступило неловкое молчание. Коршуков вглядывался в знакомые черты, старался отгадать, почему тут Сухаревский. Вероятно, по той же причине, что и он, Коршуков.

— Вот где встретились,— говорил Сухаревский, когда оба сели рядом на топчане.— Ах, Коршуков, Коршуков, неужели так, по-глупому, погибнем? Ты как сюда попал?

— Догадываюсь, что так же, как ты.

— Били?

— Нет, обошлось.

— А меня, сволочи, били. Вот, смотри.— Сухаревский протянул руки с черными, набухшими кровью ногтями.

Коршуков обнял Сухаревского за плечи. Тот поморщился, не скрывая лютой боли.

— Осторожней, Станислав Титович, там у меня до кости спина рассечена. Свинцовой нагайкой полоснули.

Коршуков почувствовал неловкость перед этим сильным человеком, выдержавшим все страдания и муки. Он, Коршуков, сдрейфил.

— Что ты думаешь делать, Василий Васильевич?

— Дали подумать ночь, а там выбирай, что хочешь: либо смерть, либо измену, третьего не дано.— Он вспыхнул, словно порох.— Чтоб я, красный командир, изменил! Мне советская власть дорогу открыла, и как же я ее предавать стану?

— Не кричи,— посоветовал Коршуков.

— Тут закричишь!.. Тут волком взвоешь!.. Ты скажи, Коршуков, что делать? Они мне расписку подсовывают. На прикол хотят взять. А я что — дурак? Зимою наши придут, найдут расписку и загудит Сухаревский в Сибирь.

— Так уж и в Сибирь? — усомнился Коршуков.

— А ты думал? Да ты подожди, не сдался ли? Подписал что-нибудь?.. Что твоя дурная башка думала?

— Кое-что думала,— ответил Коршуков.— Сибирью обычно вербовщики пугают, а на самом деле все иначе. Кто сам признается, тому простят. Лишь бы ничего плохого не делал...

— Ну и дурень, наивный дурень,— удивился Сухаревский.— Ты словно с луны свалился. Подожди, подожди. Я немного больше знаю. До войны всех троцкистов, бухаринцев, рыковцев-брыковцев, даже если они сто раз от своих взглядов отрекались, НКВД забрало и в северные края выслало. Почему? Да потому, что за каждым надо следить: черт его знает, когда он врал. Вот так и с теми, кто расписку выдал. А может, ты нарочно явился в НКВД, чтоб никакого подозрения не было, а сам будешь шпионажем заниматься.

Станислав Титович угрюмо молчал, опустив голову. И действительно, получается — круглый дурак дураком. Задумал немцев перехитрить... Рубанул бы, как комиссар, и крышка. Так нет же, кофе пил! Вот и выходит боком кофе.

Не поздно и теперь отказаться, но расписку не вернешь. Остается один и тот же сгоряча придуманный ход — вырваться отсюда. А там будь что будет...

— Что опечалился, голова садовая? — оторвал от печальных дум Сухаревский.

— Я так думаю, Василь, Сибирь так Сибирь. А пока есть возможность от смерти убежать — отмахиваться не следует. Я свою подпись немецкой кровью смою. А потом приду в скажу: "Вот я, Коршуков, берите меня, товарищи, виноват. Подписку дал, немца-сволочь одурачил, чтоб воевать с ним".

В желтоватых глазах Сухаревского блеснули огоньки. Старший лейтенант поерзал по топчану, обхватив голову руками.

— Как же ты убежишь? Думаешь, немцы дураки?..

— Убежать всегда можно. Ты не раздумывай. Ежели они взялись за партизан, то предателей найдут. А мы с тобой предупредим людей — раз, создадим свой отряд — два, немцев будем бить — три.

Сухаревский надолго задумался. Согнувшись в три погибели, он разглядывал носки своих сапог.

— Эх, Стась, неужели ты такой наивный? Разве нам поверят? Будь у тебя знакомые подпольщики, было бы другое дело.

— Тут дело хуже.— Коршуков подумал, подумал и решил признаться.

У него были для этого все основания. В тридцать седьмом году, когда Сухаревского выпустили из тюрьмы, подержав не более двух недель, Коршукова встретил капитан Красин. Он тогда и намекнул Станиславу Титовичу, что Сухаревский не случайно был взят и нет ничего удивительного в том, что его выпустили. Зато вот какая бражка в их полку разоблачена.

Вспомнив тот случай и теперешнее поведение Сухаревского, который так искренне ругал его за измену, Коршуков решил рассказать о своей принадлежности к подпольной пятерке.

— Я, Василий Васильевич, входил было в подпольную пятерку. Да получилось так, что потерял все связи. Меня на инструктаж должны были вызвать. Жду — ни звука. А тут из райзо прибегает уполномоченный и требует скот перегонять в тыл. Я и так и этак. Не скажешь ведь человеку правду. А он настырный такой — пистолетом размахивает. Плюнул я на все и погнал. Когда уже дома был, дошли слухи, что старший пятерки, Галай, председатель исполкома, в Жижено погиб. Трое где-то остались. Только где их найдешь?

— Неужели нет никаких явок, паролей?

— В том-то и дело. Все ждал, думал придут. А их нет.

— Это плохо. Где мы партизан найдем?

— Чудак! Немцы подскажут.

— Не знаешь, может, еще пятерки есть?

— Об этом мне не говорили. Думаю, есть...

— Решил, значит, твердо?

— Твердо! И тебе советую. Соглашайся. Вдвоем веселее будет... Да ты что? Испугался?

— Нет, Стась, я не этого боюсь.

Коршуков внимательно присматривался к Сухаревскому.

— Что ты на меня так смотришь? — словно испугавшись, спросил тот.

— Все это авантюра. А мне они надоели. Понял?..

5

Он пришел в сознание на рассвете. Обессиленное после побоев тело казалось чужим. Сквозь небольшое оконце откуда-то сверху просачивался мутный свет. Хотелось пить. Коршуков попытался подняться. Нестерпимая боль оглушила, вырвала хриплый стон.

— Болит, товарищ?..

Кто-то над ним нагнулся, помог стать на ноги. Коршуков поднес руку к лицу. Пальцы нащупали непомерно толстые губы и расплывшийся, свернутый набок нос.

— Здорово вас...

— Воды,— захрипел он.— Внутри все горит.

— Сейчас, товарищ. Да вы присядьте, вот здесь.

Коршуков сел. Человек принес кружку с теплой вонючей водой. Вода не утолила жажду. Хотелось спать.

— Где я?

— Не волнуйтесь, товарищ...

Его обступили какие-то люди. Он видел их, как сквозь сито, и они казались ему тенями. Веки закрылись сами, и Коршуков снова заснул.

Проснулся он от гулкого урчания мотора и шума в камере. В окно пробивалось солнце. В этот раз, подбодренный сном, он встал без особых усилий.

Два человека, подставив ящик и уцепившись руками за решетки, смотрели во двор. Остальные почему-то обнимались. Лица были сосредоточенные, суровые.

— Пять...— сказали у окна.

— Многовато,

— Ничего, бог не выдаст — немец не съест.

Коршуков стоял отдельно. Один. Где он? Что о ним? Все казалось нереальным.

— Идут! — Двое, стоявшие у окна, соскочили с ящика на пол.

В камеру хлынуло больше света. Лица у людей желтые, с синими кровоподтеками. Заключенные стояли у стены, чего-то ожидая.

Долго и громко гремели засовы, Дверь тяжело открылась. Двое солдат вошли в камеру, наставили автоматы. Между ними стал низкий, коренастый рыжеватый офицер. Вытащил из-за обшлага шинели бумагу, Коверкая на немецкий лад фамилии, вызывал заключенных.

Тот, кого вызывали, отрывался от стены, шел через камеру, в проеме двери оглядывался и исчезал в коридоре. Когда набиралось пятеро, офицер умолкал, потом снова начинал вызывать людей.

— Коршуков...

Станислав Титович встрепенулся, сделал шаг вперед и остановился.

— Шнель, Коршуков...

Кто-то подошел сзади, пожал руку и слегка подтолкнул в спину.

Коршуков пошел, ничего не понимая, не замечая дороги. Впереди него, смешно выбрасывая вперед короткие ноги, бежал офицер. Сзади топали солдаты, Коршукова вели последним.

В длинном открытом кузове с высокими бортами сидели люди. Кто-то протянул руку, и Коршуков взобрался на машину. Сидеть было тесно, неудобно. Пятеро солдат стояли у бортов с автоматами наготове. Офицер сел в кабину. Машина с места взяла разгон. Кто-то крикнул:

— Прощайте, братцы!

— Молчать! — огрызнулся широколицый немец.

Только теперь Коршуков понял, что их везут на расстрел. Ни страха, ни жалости, даже горечи не было. Скорей бы всему конец...

В синем небе с обрывками бурых туч светило солнце, по-осеннему скупое и холодное. С огородов долетал запах ботвы и укропа. Коршуков смотрел безразличными, безучастными глазами на мертвый город, на обгорелые трубы. Только когда машина выбежала на пригорок перед Дюндевским полем, он подумал, что их расстреляют в Иловском овраге, куда везут по дороге, знакомой Коршукову с детства. Сколько раз он ездил по ней на совещания, возил заготовки...

Машина мчалась быстро. Только свернув с дороги, она пошла тише. Поле было неровное. Кузов трясло как в лихорадке. Даже конвоиры держались уже не за автоматы, а за борта. Коршуков видел высокие елки над оврагом по ту сторону дороги и кусты орешника. "Орехов нынче тьма- тьмущая",— подумал он и вдруг увидел, как широколицый немец, взмахнув руками, вылетел из кузова. Кто-то, перескочив через Коршукова, опрокинулся через борт. Над самым ухом чиркнул и умолк автомат.

Животный инстинкт самосохранения подхватил Коршукова. Он лицом к лицу встретился с парнем, который держал немца за руки, не давая ему стрелять. Коршуков ударил конвоира. Потом, не разбирая куда, прыгнул и тут же вскочил. Почувствовал только одно желание — быстрей добежать до оврага. Кто-то обогнал его. Коршуков задыхался. Крупные, горячие слезы застилали глаза. Сбоку и спереди он увидел фонтанчики пыли, но не мог понять, что стреляют по нему. Бежал и бежал. Потом упал, покатился вниз. Снова поднялся, побежал между кустами. Кое-как вскарабкался на гору, хотел отдохнуть. Но надо было бежать и бежать как можно дальше от этого страшного места. Страх снова погнал его вперед.

6

На глуховатой проселочной дороге баталовцы подстрелили мотоциклиста. Полевую сумку, автомат, тяжелый инкрустированный парабеллум, блестящую плащ-палатку, костюм и новые сапоги, а также и мотоцикл забрали с собой. Бережливый Тимохин хотел было стянуть с мертвеца нательное белье из тонкого вискозного шелка, но на него закричал Дьячков:

— Ты, старый пень, еще болезнь какую-нибудь подхватишь.

Сдержанный, хозяйственный Тимохин на это ответил:

— Думаешь, я так сразу и натяну. Помокнет в воде дня три — всякая хворь отстанет.

Потом он долго сожалел:

—- Такое белье пропало. А у меня рубашка на плечах сопрела. Зря я вас послушался.

В офицерской сумке оказались карты, штук пять чистых блокнотов и засургученный множеством печатей пакет.

Прежде всего распечатали пакет, но прочитать не смогли. Из десяти слов Баталов едва знал одно.

Из карманов извлекли документы на имя обер-лейтенанта Герхарда Оппеля, несколько фотографий, колоду почтовых открыток и маленький черный гробик. На фотографиях сам Герхард Оппель с милой, пышноволосой девушкой. Опять Герхард Оппель, но уже с пожилыми женщиной и мужчиной. Вероятно, мать и отец. И еще одна — Герхард Оппель на фоне выжженной солнцем пустыни. На заднем плане песчаные курганы и одинокий верблюд с человеком между двумя горбами.

— Скажи на милость,— удивился Тимохин,— где это он так снимался? Разве в их Германии разводят верблюдов?

— В Африке был, —ответил Баталов.

— Ишь ты, в Африке! — Тимохин еще раз взял в руки фотографию, словно хотел убедиться, что Баталов говорит правду.— И до Африки допер. Значит, силу имеет...

— Силу! — огрызнулся Шпартюк.— Какая там сила, если его из Африки сюда перегнали. Значит, хвост им под Москвой прищемили, если сюда посылают.

— Взгляните, что у него было,— прервал разговор Саханчук.

Тасуя, как карты, колоду открыток, Саханчук задыхался от смеха. Все бросились к нему, разглядывали элегантных усатых мужчин и красивых девушек в таких позах, от которых солдаты только кряхтели.

— Выбросьте,— приказал Баталов.— Мерзость.

— Чего вы там, пусть смотрят,— запротестовал Шпартюк.— Пусть на ус мотают, какую культуру немец недет. Надо же додуматься до такого: в одном кармане фотографии невесты, а в другом — полсотни стерв.

Баталов открытки отобрал, однако не очень был уверен, что все.

Маленький черный гробик долго оставался загадкой. Думали и так и этак. Полагали, что это тайный фашистский знак, а может, просто игрушка. Понимающий во всякой технике Гришин долго ковырял ножом гробик, пока не отскочила крышка. В гробике лежал розовый металлический покойник. В непристойном месте сразу же загорался синеватым пламенем фитиль.

Вот тебе и офицерская культура.

Начинался день. Иссиня-черные рваные тучи расползлись по небу, как овечье стадо по полю. Из-за туч выплывало солнце. Под его лучами искрился помолодевший лес.

Партизаны выбрались из землянки — погреться на солнце, коротали время в пустых разговорах. От нечего делать Шпартюк надел лейтенантский костюм — он был словно на него сшит. Ходил по поляне, выкрикивая "Гитлер капут!".

— Тимохин,— окликнул Шпартюк Петра.— Есть идея. А ну и ты оденься немцем. Тебе, кажется, подойдет та шинель, что на шоссе взяли.

Тимохин нырнул в землянку. Вылез оттуда, выпятив грудь, и страшно вытаращил добрые серые глаза.

— Хайль! — поднял он над головой руку в фашистском приветствии.

Валенда повернулся со спины на бок и поморщился:

— Нечего тут хайлить. Мне эта хайля вот тут в печенках сидит.

Партизаны смеялись над Тимохиным: "Вот, черт старый, скажи на милость, вылитый немец!"

— Давай, старик, съездим в деревню,— предложил Шпартюк.

Тимохин сразу же согласился. Их ухарство не понравилось Баталову, но и сам он порой бунтовал против ненавистного скитания по лесу. Хотелось развернуться, пройтись на виду у людей — пускай знают, что есть на свете такие люди, которым и черт не брат. Потому отговаривал Шпартюка вяло, без большого энтузиазма и напоследок сдался.

— Только осторожней! — сказал он вдогонку.

Шпартюк и Тимохин поехали. Те, что остались в лагере, ожидали их с волнением.

Ослепляюще-яркое солнце спряталось за тучи, и ясный день сразу, сменился серыми неприветливыми сумерками. Нудно и однообразно шумели вершины сосен, навевая тоску и тревогу. Баталов даже зеленел от злости: "Пускай бы Шпартюк... Молодой, его на авантюры тянет, а Тимохин чего взбесился?.. И я добренький. Вернутся живыми — больше не пущу".

Он ходил неторопливо, протаптывая, тропинку между землянкой и кряжистой елью. Валенда вполголоса говорил:

— Мое дело, товарищ капитан, пятое. Но не могу смолчать. Получается у нас анархия, как в воровской малине. Кому куда вздумалось, тот туда и пошел. Я, товарищ капитан, из своей личной практики один случай расскажу. Былу меня один участковый, грамотей и тому подобное, а дисциплины — ни в зуб ногой. Прибежал как-то ко мне, сопит во всю грудь. "На малину, говорит, набрел".— "Ну и что?" — спрашиваю у него. "Разрешите взять". Отвечаю: "Будет облава, тогда действуй". Не послушал. Самоуправно, значит, поперся. Ну, бандиты его и сцапали. До такой наглости дошли, что выкуп за него просят. Во, ситуация была. Так и тут. Захватят немцы Шпартюка, а он нас, чтоб свою шкуру спасти, выдаст...

— Ты это о ком? Еще одно слово, и я тебя из отряда к чертовой матери выгоню,— сорвал на Валенде всю свою злость Баталов.

Гулкий шум мотоцикла разогнал накопленную за часы ожидания ярость. "Черт с ними, хорошо, что вернулись",— сразу же простил Шпартюка и Тимохина подобревший Баталов.

Шпартюк и Тимохин прикатили в лес героями. На коленях у Петра лежала корзина яичек, в кармане кусок сала. Огромная буханка хлеба, завернутая в белую тряпку, привязана была к рулю.

Баталов качал головой:

— Под видом немцев грабили?

Недоступно торжественный и важный Шпартюк вытащил из карманов офицерского плаща две большие черные бутылки и с безразличным видом подал их Устину Вариводе:

— Ставь их на стол в самый центр. Праздновать будем.— И только после этого спросил у Баталова: — Думаешь, немцам такое зелье дали бы? Хрена. Нам, партизанам, подарок.

Валенда осторожно и вкрадчиво спросил:

— Может, отравленное? Зря признались, что партизаны.

— Иди ты, Валенда... Боишься — не пей. Мы там с таким трудом людей собрали. Увидели, что немцы, и сиганули в лес.— И заговорил о другом: — А девки там!.. Хлопцы! Ух, девки! Завтра сами увидите. Душу черту заложишь, чтоб такая девка обняла.

Баталов потянул носом воздух. От Шпартюка несло самогонкой.

— Вы такое натворили, что без пол-литра не разберешь,— начал Баталов.

— Так мы же привезли. Пошли, а то, видишь, у хлопцев слюна течет.

Баталов, да и остальные чуть не дрожали от нетерпения. Но Шпартюк и Тимохин умышленно тянули, перебрасываясь только им понятными намеками.

— Не травите же вы душу,— попросил Баталов,

— Ага, взяло. Ну, так слушайте. В верстах восьми отсюда есть деревня. А в ней, как до войны, тихо, мирно. Назавтра приглашали в гости. Ты, Саша, скажи, какой сегодня день?

Баталов и в самом деле не знал — в лесу считать дни было лишним занятием.

— Пятница, хороший мой, пятница.— Пьяноватый и потому сентиментальный, Шпартюк обнял Баталова за плечи.— А завтра субботу. В деревне бани топят. Парятся, а потом водку пьют. Боже мой, сто лет не мылся! Знаешь ли, Саша, какое это счастье — помыться в бане? А мы, дурни, до войны не ценили. Да и что мы ценили до войны. Эх, Саша, посмотрел я сегодня на подушки. Лежат под самый потолок пуховые, мягкие, в белых, как снег, наволочках с кружевами. И так потянуло меня прилечь, что даже дух заняло. А в военном училище мы этими подушками бросались. Бывало, как начнем — только перья летят. А ее, эту подушку, на вытянутых руках носить надо, немытой мордой грех прикоснуться.

— Это правда, товарищ лейтенант,— поддержал его Тимохин,— не берегли вещи. А они, как живые, потом о себе напоминают. У моей матери был комод. Половину хаты занимал. Мать собиралась его выбросить. Опротивел он всем, повернуться негде. А когда сгорел наш дом, родители больше всего этот комод жалели.

Охмелевшие люди слушали невнимательно. Было шумно, дымно, сыро, но хорошо, как никогда.

Назавтра пошли в деревню, затаив в груди гаденький холодок страха. Валенда проклинал себя, что поддался искушению. Но в землянке оставаться одному было рискованно.

Деревня — девять разбросанных хат — в лесу. Высокие бронзовые сосны стояли на огородах и даже посреди улицы. Глубже, в лесу, курились бани, и синеватый дымок стлался между стволами, не в силах вырваться из-под густых крон.

Баталовцы, раздвигая оголенные мокрые кусты, старались разглядеть, не кроется ли за тишиной провокация. Их, вероятно, заметили мальчишки — сначала рассыпались, как воробьи, с забора, потом появились снова, но уже не одни.

— Пошли,— сказал Шпартюк.

За ним потянулась тонкая цепочка людей. Баталов нагнал Сергея, пошел рядом, поглядывая, как выбегают из хат бабы, боязливо прячась за мужчин.

— В гости к вам. Примете? — спросил Баталов, останавливаясь перед толпой.

— Милости просим,— ответил за всех худощавый старик.

Подошли остальные партизаны и стали полукругом, чувствуя себя неловко под любопытными взглядами незнакомых людей. Шпартюк искал глазами человека, вчера угощавшего его водкой, и не находил. Молчание затягивалось.

— В ногах правды нет,— молодцевато сказал старик.— Разбирай, бабы, мужиков, ежели такое счастье привалило.

Бабы зашумели, беззлобно ругая старика:

— Своей Параське отведи!..

— Ему всюду свой нос совать надо.

— Чем он накормит, если сам побирается.

— А ну его, пусть не жалится, пусть золото достанет.

Дородная краснощекая тетка с подоткнутым подолом оттолкнула старика в сторону.

— Ну, кто смелый — двоих беру.

Подталкивая друг друга, партизаны перемигивались, но храбрый не появлялся.

— Пойдем, Васька,— предложил Тимохин Дьячкову.

— Анютка,— позвала женщина и, когда вперед вышла молодая девушка, сказала: — Веди хлопцев в хату.

— Ты ж, Тимохин, доложи, как и что! — крикнул вдогонку Баталов.

Старичок стал успокаивать:

— У нас тихо. Намедни такие, как и вы, за хронт драпали, два дня гостили.

— А мы, дед, не драпаем. Мы вас защищать пришли,— ответил Баталов и заметил, как по рядам пробежал легкий шорох.

— Кто же, к примеру, будете? Нам это очень антиресно знать.

— Мы, дед, партизаны.

— Панцизаны, значит. Дед мой во хранцузскую войну тоже панцизаном был. Их тогда много по здешним лесам бродило.

— Эхма, наговорит он вам.

— Отстань ты, Прокоп, от людей. Не морочь им головы своими хранцузами.

— Пойдемте, товарищи, его век не переслушаешь.

Баталов не успел опомниться, как его и Шпартюка отвели в хату.

Молодая пышная девушка прошмыгнула на другую половину хаты, оглянулась на пороге, стрельнув по командирам любопытными глазами.

— Раздевайтесь, хлопцы,— пригласил хозяин, первый снимая серую суконную бекешу.— Сперва поужинаем...

— Нам бы в баньке помыться...

— Это как знаете. Галка, ты чего спряталась там, не съедят же тебя. Сбегай в баню, чего там мать копается?

Стыдливо пряча глаза, девушка поздоровалась, протянула руку:

— Галя.

— Сергей.

— Александр, Саша,— почему-то краснея от смущения, проговорил Баталов и крепко пожал руку.

— Откуда же вы будете? — спросил хозяин, когда Галя выбежала.

— Из разных краев,— неохотно ответил Баталов.

Шпартюк его не поддержал.

— Я — детдомовец. Мать мою басмачи, мусульманские бандиты, убили на границе. Отца еще раньше, на китайской границе, тигр загрыз. Слышал я от матери, что мой отец из Пинска, но сам я в этом городе только перед войной побывал. Интересно было посмотреть на то место, где когда-то отец жил. Ничего себе городок.

— Кто же твои родители, что по свету ездили? — усмехнулся хозяин.

— Отец в каком-то земстве служил. Большевистским комитетом руководил. А мать сестрой работала, в их роду все по медицине пошли. Дед мой, говорят, был в свое время знаменитый военный врач.

Чужое, пропущенное через сердце воспоминание о родных вызвало в Баталове печальные мысли о своем доме. Благотворная тишина их уютной квартиры, мирные вечера, когда отец возвращался из театра о черным футляром под мышкой, свет большой, под зеленым абажуром, лампы — все вспомнилось Баталову сразу и вызвало в душе острую боль. В далекой лесной хате он чувствовал себя навсегда оторванным от родного дома, из которого ушел в военное училище вопреки воле родителей.

Сколько тогда мать пролила слез! Когда приехал в свой первый отпуск, увидел, как она поседела. Суетилась по квартире той ненужной суетой, которая бывает у матерей, безгранично любящих своего единственного сына. Отец тоже сгорбился и, забыв о платочке, все утирал ладонью слезы, чего никогда раньше с ним не бывало. И еще одно заметил в тот приезд Саша: родители с подчеркнутым вниманием смотрели друг на друга, как осиротелые дети.

"Ласковая, хорошая мама, прости, что так поздно почувствовал твои тревоги, так поздно оценил твою любовь. Когда вернусь домой, никогда не забуду об этих мыслях, через всю жизнь пронесу любовь к тебе".

Со двора прибежала Галя. Сбросила у порога стоптанные туфли. Застенчиво улыбнулась, смущенно покраснела.

"Чего она?"—Баталов оглянулся. Увидев, как Шпартюк подмигивает девушке, подумал: "Сергею жить просто. Может, так оно и лучше?.."

Пришла хозяйка, еще моложавая на вид женщина. Поздоровалась за руку, по-мужски, крепко и сердечно.

— Собирайтесь скорей, пока не стемнело... А я так ничего не знала, пока Галька не прибежала.

...Распаренные, изнеможенные от духоты и непривычно долгого мытья, Баталов со Шпартюком сидели в красном углу под белыми полотенцами, что свешивались с икон. Хозяин разлил в стаканы чистый, как слеза, самогон и, поднося его ко рту, сказал:

— За ваше здоровье, товарищи,— и, крякнув, как селезень, выпил до дна.

В хату, вероятно услышав, что здесь остановились командиры, пришло много людей. Одних хозяин сажал за стол, других не приглашал. Пришла остроглазая, шустрая женщина, бросила с порога:

— Хлеб да соль...

— Милости просим с нами.

Женщина присела на краешек табуретки, блеснув зеленоватыми глазами, сказала:

— Тебе, Кузьма Филиппович, как всегда, везет. А мне бог постояльца послал — хоть стой, хоть падай, не доймешь. Как истукан сидит на лавке и в окно смотрит. Говорю: "В баню, может, сходите?" Молчит. "Может, парного молока попьете?" Молчит. Только прилип к окну, не отдерешь. Немой он у вас, что ли, а может, баб боится? Так у меня же свой на фронте.

"Валенда",— догадался Баталов, а вслух сказал:

— Вы его сюда ведите, а то он у нас парень застенчивый. Его эта застенчивость до того довела, что до этих пор холостяком ходит. Скажите, что я зову.

Женщину словно вымело из хаты. Вскоре на пороге филенчатой двери появился Валенда, хмурый, как осенний вечер.

Молча разделся, присел на табуретку, бросая исподлобья неприветливые взгляды. Пил понуро, словно смывал осевшую на душу муть.

Мужчины смелели. Больше всех говорил один, щуплый, невысокого роста человек с вкрадчивым голосом и хитрыми бегающими глазками.

— Скажите, командир, какой нам линии дальше держаться? — Он оглянулся, ища поддержки, нашел ее и продолжал: — Месяца два после прихода немцев мы колхозом жили. Власти никакой и указаний, значит, нет. Приезжал какой-то чин из управы да быстренько — обратно: лес у нас. Пожили мы колхозом и разошлись. Ибо вот какая конфигурация получилась. Ко мне, скажем, две дочки из города вернулись. Натурально, трудодней у них мало, а есть надобно. Рабочий класс, опять же, не виноват. Вот поговорили мы и решили делить хлеб на души, а картошку на каждый двор. Ну, а теперь какое указание будет? Или нам снова все объединять, или так жизнь доживать?

Когда шли в деревню, Баталов не задумывался, что такие вопросы могут возникнуть. Он солдат, а не политик. Сказал, чтобы уклониться от прямого ответа:

— На это вам пусть товарищ ответит,— и показал на Валенду.

Тот на мгновение оторвал от стола осоловелые глаза, решительно рубанул сплеча:

— Тот, кто колхозы разрушает,— последняя сволочь и контра. Ясно? И в а все перед советской властью ответит.

— Значит, ясно,— подытожил человек с хитрыми глазами.— А мы, грешным делом, по-своему все повернули. Вот, скажем, хлеб. Раздали его, и каждый припрятал — никакой черт не найдет. А если бы хлеб в амбаре лежал? Приедут немцы — бери. Думали, как лучше сделать, а получается, против власти пошли.

— И правильно сделали,— негромко, но уверенно сказал Баталов.— Наш товарищ не разобрался.

Валенда взъерошился. На переносице — пучок глубоких мелких морщин, тонкогубый рот перекосило. "Политики. На ухаб махнуло",— подумал словами Прусовой, но промолчал.

— Теперь еще одно дело,— щуплый человек уже обращался к Баталову, чувствуя в нем старшего начальника.— Будут после войны какие-либо перемены или все по-старому пойдет?

Валенда насторожился. Отложил в сторону вилку и Шпартюк. Старик ему не нравился. Лезет со своими вопросами. Теперь война, и главное сейчас не эти мелкие вопросы, а то, как немца бить. Прижать тебя — забудешь про перемены!

— О каких вы, дед, переменах? — спокойно спросил Баталов.

— Много у нас несправедливости было. Да ты, молодой товарищ, не злись. Мы люди темные, что на уме — то на языке. Вот, скажем, метээс. Хочешь не хочешь, а тракторы бери. В нашем колхозе две деревни. Ну, Выжерцы за лесом. А мы в лесу. Наши поля по бору раскиданы. Мы как тычки живем — ногу некуда поставить. Потому нашу деревню Тычкой и зовут.

— Ты, дед, короче...

— Это можно. Трактор по лесу пойдет? Нет. А, бывало, гонят трактор. Вскопает он кое-как поляну, а мы лошадьми допахиваем. Трактористы все лето работают: им что, лишь бы день отбыть. А мы потеем. Приходит осень. Трактористу на его трудодни — бах по четыре кило, хлебом хоть засыпайся. А нам хорошо, если по килу на день выйдет. Где же тут справедливость?

— Это, дед, мелочи, внутренние неувязки.

— Сейчас до главного дойду,— пообещал дед.— Жил я, скажем, единолично. Земли немного имел. А урожаи на наших землях собирал терпимые. Имел коров пару, коня, овечек, свинью. Выпасов у нас хватало. Теперь чего я в колхоз пошел? Вот вопрос! — Он помолчал, на минуту задержав взгляд на Валенде. Тот, набычив голову, мрачно слушал.— Я, может, не то говорю, но коль начал, так кончу. Не люблю в дороге слезать. Так вот, дорогие товарищи, пошел я в артель потому, что уполномоченный наш, товарищ секретарь партии Лука Иванович Потехин, за сердце взял своими речами. "Перво-наперво, говорит, забросите вы соху, плуг и прочую там борону, потому что все вам машины будут делать. Во-вторых, не надо будет вам на своем огородике копаться, свой борщ варить, потому все это в общественном масштабе на кухне сделают. В-третьих, начальства никакого не будет, каждый сознательный поработает, сколько может, и никто его не будет в спину гнать". Очень мне тогда понравились те слова, особливо про начальство. Мужик, он тоже свою выгоду чувствует. Жили мы, я тебе скажу, поначалу хорошо. Председатель наш вместе со всеми за плугом ходил и с косою также. Потом нашего председателя побоку. Прислали нового, и пошла наперекос жизня. Коровок всех пораздавал — все план выполнял, чтоб премию получить. Премию получил, а коровок не стало. Потом картошку продал — тоже на премию тянул. Все его, бывало, хвалили. В президиуме сидел. А колхоз вниз катился. Мало того, насажал у нас столько начальства, что дыхнуть нельзя. Бригадиры, фуражиры, кладовщики, заготовители, заведующие фермами, звеньевые. И все себе работу находят. Один по полю с саженью, козой по-нашему, бегает, другой в амбаре сидит, третий сено взвешивает. Пальцев на руке не хватает, чтоб всех пересчитать. Вот я и думаю: неужто там, выше, не знали про все это? Видать, знали, а слушать не хотели,— потому что, не успеешь рта раскрыть, кричат: враждебный элемент, вредитель, подпевала. А мы-то хорошего хотели.

Звонко задрожав, на столе подскочили бутылки. Валенда, яростно вытаращив глаза, еще раз грохнул кулаком по столу.

— Контра! Слабинку почувствовал!.. Советская власть тебе не по нутру. Скажи прямо и хвостом не виляй, как сука. Я такие речи слышал...— Он задохнулся, вдохнул на всю грудь воздух.— Что ж, граждане, зовите немцев. Они вас земелькой наградят... А только прежде чем меня стукнуть, шесть пуль — предателям.

Баталов схватил Валенду за плечи, прижал к табуретке.

— Сиди и не рыпайся. Митинги потом будут.

В хате бессвязно зашумели.

— Позволь...

— Не позволю...

— Промеж собой чего не бывает, а немец всем поперек горла...

— Я не защищаю. Человек по лесу шатается, нервный...

— Жить хочется, а как — загвоздка...

— Иди ты, я сам с усам.

— Он тебе наговорит — подставляй уши...

Баталов уговаривал Валенду пойти спать. Чтобы как-то сгладить неприятное впечатление, примирительно сказал:

— Споры без шума, как борщ без соли. Только о серьезных вещах лучше на трезвую голову говорить. И вы, дед, по-своему правду сказали, только вы жизнь меряете по вашей Тычке, а Тычка эта — маковое зерно, не больше, а из-за одного червивого зерна весь мак в лужу только дурак высыпает.

— Правду сказал, едрена корень,— согласился дед.— Негоже высыпать. Да я и без хитрости...

Люди расходились, продолжая оживленно разговаривать и во дворе. Баталов вывел Валенду из сеней.

— Чего тебя взорвало? — поинтересовался он.

Валенда понуро молчал, Вспышка гнева не отрезвила его. Тяжело дыша, он опирался на плечо Баталова.

Сквозь открытую дверь на улицу лег белый квадрат света — это вышла во двор хозяйка хаты, в которой остановился Валенда.

Шли втроем, спотыкаясь о корни. Над головой на облачном небе кое-где светили мутные звезды. Валенда рванулся из рук Баталова:

— Пойду в лес.

— Ты что, ошалел? Я тебя к нашим отведу. Не знаете, где тут наши? — спросил он у хозяйки.

— Рядом со мною один живет. Чернявенький такой, чубатый.

"Саханчук,— подумал Баталов.— Вот хорошо. Гришка не даст ему фокусничать".

Саханчук, прижмурив глаза, играл на гитаре. На скамейках сидели девушки и Васька Дьячков. Баталов, уложив спать Валенду, вышел на чистую половину. Девушки подвинулись, давая место.

Гришка шептался с русокосой девушкой, едва-едва касаясь пальцами струн. Потом он заиграл какой-то незнакомый мотив, а девушка запела густым грудным голосом:

Не шуми, береза,

Не шуми, береза,

Не шепчи, береза,

Под моим окном,

Одари, береза,

Осчастливь, береза,

Успокой, береза,

Девку тихим сном.

Баталов недолго посидел и стал собираться домой, Небо опять затянуло тучами, и мелкий дождь моросил, шумел в ветвях деревьев. Баталов с трудом нашел дорогу, Постоял несколько минут на крыльце, прислушиваясь к печальной тишине, потом нащупал рукою засов, потянул дверь на себя. В глаза ударил яркий свет. Обдало теплым жилым запахом.

Хозяйка, убирая со стола, что-то тихо говорила мужу, и он соглашался, пьяно раскачиваясь над столом.

— Пойдем, командир, еще по маленькой осушим,— обрадовался он Баталову.

— Бог мой, тебе, Кузьма, уже хватит.

Баталов присел, ища глазами Шпартюка. На печи шептались и хихикали: вот куда Сергей забрался. Капитан косо поглядывал на хозяев: не осудят ли Шпартюка? На горячий шепот молодых никто не обращал внимания. Справившись с уборкой, к столу подсела хозяйка. Подперла кулаками щеки, не мигая смотрела на Баталова.

— Горячий ваш товарищ,— начал хозяин.

— А тебе что, всюду свой нос суешь,— набросилась на него жена.

— Война,— коротко ответил Баталов.

— Война-то война, но и до войны таких горячих было хоть отбавляй. А ты расскажи, сомнения развей. За наган хвататься проще всего. Этот дед, по-нашему, по-деревенски, Говорушка, в ту войну на флоте служил. Боцман. Оттуда и жену с детьми привез. Двое сынов у него воюют и двое зятьев. А ваш на него — "контра".

— Я понимаю, нехорошо получилось.

— Да мы и не обижаемся. Привыкли.

На печи уже не смеялись. Слышалась продолжительная, упорная возня. Баталов ерзал на скамейке, было неловко перед хозяевами. Хотел было подняться, пристыдить Сергея, но что-то грохнуло и следом — веселый с печи голос:

— Получил?

Шпартюк, раскрасневшийся, взлохмаченный, вышел на середину хаты.

— Что, командир, наши девки боевые? — усмехнулся хозяин.

— Я в отряд ее заберу, батя. Медицина нам вот как нужна,— провел рукою по шее Шпартюк.

— Бог ты мой, дитя еще,— вмешалась мать.

— Ты сначала у меня спроси, пойду ли я за тобой,— подала голос Галя.

— Мобилизую...— стоял на своем Шпартюк.

Назавтра стали собираться в дорогу. Жаль было покидать уютные хаты, но еще на день оставаться опасно. Привыкшие к лесу люди чувствовали себя в деревне неуютно.

За деревней их нагнали четверо парней.

— А вы куда? — удивился Баталов.

— С вами.

— Кто разрешил?

Тимохин улыбался во все свое широкое лицо.

— Пускай идут. Хлопцы боевые. Говорят, из окрестных деревень многие хотели бы в лес. Только самим боязно с места тронуться.

— Я с себя ответственность снимаю,— заявил Валенда.

— А ты их проверь,— спокойно сказал Шпартюк.

В лагере Валенда вызывал парней по одному, допрашивал. Баталов долго слушал его унылые, надоедливые вопросы.

— Значит, говоришь, Бурейка? Та-ак.

— Бурейка. Меня тут все знают.

— Та-ак. Из родни в полиции кто-нибудь есть?

— Нет.

— Та-ак. Значит, нет? А Слимук говорит — есть.

— Виктор?

— Та-ак, нет, говоришь?

— Нет, да чего вы...

Баталов прервал допрос.

— Ну, вот что, Валенда, хватит. Людей проверяют на деле. Завтра пойдем управу громить и проверим.

Валенда, обиженный, прекратил проверку.

Дни побежали веселее. После разгрома управы отряд Баталова вырос втрое. Новые заботы свалились на голову Баталову. Людей надо было кормить, одевать, обеспечивать оружием и боеприпасами. Ночью местные парни ходили в отдаленные деревни, приводили в лагерь коров, приносили реквизированную военную амуницию.

Баталов и Шпартюк смотрели на это сквозь пальцы. Война! Люди голов не жалеют, стоит ли обращать внимание на мелочи.

7

В Доме санитарного просвещения, откуда незадолго до этого были выброшены муляжи и заспиртованные в банках уродцы, сельская комендатура вместе с районной управой созвали совещание старост и бургомистров. Повестки вручались волостными управами под расписку. Многие старосты все же не поехали — время такое, что лучше посидеть дома.

Михась Ланкевич согласился поехать вместе со старостой на совещание. Хотелось своими глазами увидеть "новые порядки" и тех людей, кто их устанавливает.

Молодой жеребец, запряженный в бричку, норовил бежать рысью. Тонкие колеса прокладывали глубокие колеи, в которых сразу же появлялась мутная булькающая вода. Жеребец скользил нековаными ногами, под седелкой на спине темнела буланая шерсть.

Дождь то утихал, то снова барабанил по серым прорезиненным плащам. Остап Делендик — ковалевский староста — прятал бородку в башлык, но дождь доставал ее и там, и она была похожа на реденькое истрепанное мочало, с которого капала за шею холодная вода.

Над лесом, печально курлыча, летели журавли. Остап Делендик задрал голову:

— Зима на носу — низко журавли летят. Верная примета, я тебе говорю.— И, почему-то вздохнув, добавил: — Один лишь человек со своими местами неразлучен. Плохо тебе или хорошо, холодно или жарко, весело или страшно — живи. А порою хотелось бы от такой житухи под землей схорониться, пересидеть.

Печально курлыкали журавли над лесом, и прощальный крик будил в душе Михася грустные думы.

Не курлыкайте, не плачьте" журавли,

Нет, не жалко вам измученной земли,

Не поверю, хоть поверить был бы рад,

Что боитесь вы зимы, а не солдат.

Смерть пугает вас, наверно, журавли,

От войны вы улететь смогли...

Отсидитесь вы в заморской стороне

Без тревог, что разрывают сердце мне.

С вами мне не по дороге, журавли,

Я корнями врос в пласты родной земли.

Не могу для вас прощальных слов найти,

Не могу вам крикнуть: "Доброго пути".

...В маленьком клубе Дома санитарного просвещения пахло формалином и спиртом. Старосты собрались в двух небольших комнатах музея. Знакомых не было видно. Большинство — обросшие бородами старики.

Михась прошелся по коридору, зашел в одну, потом в другую комнату, зло подумал: "Кулаки повылезали. Вот бы бомбу сюда, чтоб сразу всех предателей к чертовой матери на тот свет".

Он остановился у окна с форточкой, заколоченной фанерой. Почувствовал себя чужим, как пленник во вражеском стане. Невдалеке, под чахлым, с желтоватыми листьями фикусом, тихо разговаривали три мужика. Михась даже подался вперед, стараясь уловить смысл их беседы. Услышал только обрывок незаконченной фразы.

— Как рубанут по немцам...

Долговязый человек толкнул своего соседа, тот круто обернулся, с недоверием и затаенным испугом в карих глазах взглянул на Михася. Ланкевич, отойдя к окну, смотрел через грязное стекло на загроможденный битым кирпичом двор, ловил настороженный шепот:

— Осторожнее вы.

— Да он не слышит.

— Еще как сказать.

Они отошли. Их место под фикусом сразу же заняли четверо осанистых мужиков. Один из них, чернобородый, в серой узкой, перетянутой в талии бекеше, говорил громко, словно хотел, чтоб его слышали все:

— Немцы, ого! У них порлядочек, не то что у нас. Ходил я недавно в комендатурлу, до самого Вейса добрался. Очень обходительный офицерл. На нашего губернаторла, царство ему небесное, похожий...

Михась не стал слушать, чем понравился немецкий комендант этому бородачу. Отыскал Остапа Делендика в зале. Тот сидел во втором ряду, глядя на пустую грязную сцену с тремя черными кулисами и большой трибуной, с которой сорвали герб и неумело закрасили то место черной краской.

— Чего вы, дядька, так близко сели? — спросил Михась.

— Глаза слабые, аховое начальство хочется рассмотреть получше.

— Может, все-таки сесть подальше,— не люблю я торчать на виду.

— И то правда...

Они перебрались на середину зала, и, когда оба сели на неудобные стулья, Михась пошутил:

— Тут не так опасно... А вдруг под сцену бомбу подложили?..

Остап воспринял шутку всерьез.

— А что — могут и подложить. Мне один человек из Лучесы говорил, у них взорвали мост.

— Партизаны?..

— Знали бы, что ты поинтересуешься, наверняка передали бы, кто это сделал.

Делендик ерзал на стуле, его интересовало все. И люди, что заходили, и убогое убранство зала с портретом Гитлера.

— Чего вы, дядька, вертитесь?

— Очень антересуюсь,— начал Делендик, обрадованный предлогом поговорить.— Антиресно, чего они нас собрали? Ты как думаешь?

— Указания будут давать.

— Мелко пашешь. Я, Ланкевич, в политике собаку съел. Мне по моей голове наркомом быть, не иначе. Вот только грамотности недохват. Начальство языком мелет, когда у него плохи дела. Смотри, плохой председатель колхоза брешет, выкручивается. Хоть в этом его верх. Так и тут. Где-то что-то сорвалось, вот нас и собирают. Шло бы у них, как задумали, хрен бы они с нами разговаривали.

В проходе между стульями засуетился верткий человечек, размахивая над головой колокольчиком. Из коридора и боковых комнат в зал хлынула толпа. Узкая филенчатая дверь пропускала только по одному — зал наполнялся медленно.

Верткий человечек остановился возле Михася. Теперь было хорошо видно его лицо, изборожденное мелкими морщинками, с синеватыми, словно налитыми водой, мешочками под глазами и остреньким подбородком, обросшим реденьким, как у скопца, пушком. Человек вызывал гадливое чувство.

Михась вздрогнул, вдруг почувствовав на себе чужой пытливый взгляд. Подсознательное чувство самосохранения заставило сразу отвести глаза от этого гаденького человечка. И тут он встретился взглядом с белокурой девушкой. Она сразу же перестала смотреть на него, заговорила с каким-то военным, но не выдержала и словно невзначай опять бросила на Михася пытливый взгляд.

Теперь Михась ее узнал. Почувствовал, как его сразу прошибло потом. Она — та девушка, которую он встретил при отступлении, когда напоролся на немецкий десант. Ее странное поведение еще тогда вызвало у Михася догадку, что девушка — немецкая шпионка. Теперь догадка подтверждалась. Девушка разговаривала с немцами, как со своими. Запомнила ли она его? Вероятно, запомнила!.. А он, дурень, тогда выворачивал перед ней душу наизнанку. Теперь она припомнит его разговоры!

Из-за сцены вышел еще один офицер, высокий и стройный блондин. Девушка, заглядывая ему в глаза, улыбалась счастливой, беззаботной улыбкой и снова поглядывала на Михася, словно хотела убедиться, здесь он еще или уже сбежал. Михась проклинал себя: на черта было ехать!

Плюгавый человечек несмело подкрался к веселой офицерской компании, как жалкая побитая собачка. Девушка первой пошла на сцену, за ней офицеры. Человечек помигал веками, потом снова поднял над головой колокольчик.

Зал наполнился до предела. Пустовали только два передних ряда стульев. Михась подумал, что, наверное, не он один подумал о бомбе.

На сцену вынесли стол, накрыли зеленым сукном. Потом из-за кулис выкатился на кривых ногах лысый, сутулый человек с серой папкой под мышкой. Он сел за стол, напялив на горбатый нос очки, листал бумажки.

Рядом с Ланкевичем был свободный стул. Михась положил на него шапку, и люди думали, что стул кем-то занят. Засмотревшись на лысого, Михась не заметил, как рядом с ним сел полицай с белой повязкой на рукаве. Услышал только, как полицай положил ему шапку на колени. Михась вздрогнул: "Теперь все. Надо было раньше убежать".

— Ты из какой общины?

— Мы из Ковалей,— поторопился ответить Остап Делендик.

— А ты кто будешь?

— Я — староста.

— А он?

— Неграмотный я, вот и взял хлопца: может, записать что-либо придется, а я — не могу.

Михась лихорадочно искал ответа на какие-то выдуманные им самим вопросы. Все зависело от того, что он скажет полицаю. Но тот спросил о самом простом, к чему Ланкевич как раз не готовился.

— Твоя как фамилия?

— Михаил Ланкевич,— ответил испуганно Михась.

— А-а-а. Ну, сиди. Это хорошо, что ты приехал со старостой. Нам, молодым, теперь дорога широкая.

Он поднялся и ушел, оставив Михася растерянным, униженным этим грубым полицейским разговором. Все складывалось как нельзя хуже. Не было силы подняться и уйти, убежать отсюда. Да и спасешься ли?

— Чего он приставал? — спросил Делендик.

Михась только махнул рукою: потом...

Напряженная тишина повисла в зале. Раздались гулкие шаги. На сцену вышел вылощенный чин с той блондинкой, которая так испугала Михася. За ними тянулась целая свита штатских. Зал недружно, словно нехотя, зааплодировал.

Председатель управы Стоцкий открыл совещание, поздравил старост и бургомистров с победой немецкой армии.

Аплодировали Стоцкому по-казенному сухо. Немецкий чин морщился. Блондинка все время что-то говорила ему, заглядывая в глаза.

Стоцкий предоставил слово председателю окружной управы Быковскому, лысому, с оттопыренными ушами типу, все время листавшему бумажки.

Неуверенно ступая кривыми, как ободья, ногами, Быковский взобрался на трибуну и густым, как у дьякона, голосом загремел на весь зал.

Михась слушал невнимательно, не отрывая глаз от переводчицы. Хотелось скорей узнать, кто тот чин, которому она переводит. Генерал, не иначе.

Быковский глушил своим голосом. "Генерал", незаметно зажимая уши, почему-то нетерпеливо, посматривал на часы, потом встал, одернул полы своего форменного кителя. Быковского словно ветром смело с трибуны. Переводчица что-то спросила, "генерал" кивнул головой.

— Слово предоставляется гебитскомиссару нашего округа господину Отто Витингу,— объявил Стоцкий.

Комиссар говорил отрывисто, зло, будто подавал команду.

— Комиссар говорит,— неторопливо переводила блондинка,— что германские войска, превозмогая сопротивление большевистских армий, успешно наступают на Москву и Ленинград. Русское бездорожье не дает возможности германскому командованию ввести в бой свою могучую технику. Но война скоро закончится. Господин комиссар требует сохранять дисциплину и порядок, помогать германской армии. Вам скоро дадут землю, соль, водку, махорку, спички. Всех, кто не выполняет приказов командования, мы будем наказывать жестоко и безжалостно.

Комиссар взял со стола, плотную папку. Речь свою он закончил неожиданно, и начальство за столом растерялось. Быковский что-то сказал переводчице, та — комиссару, комиссар — ей. Она громко, на весь зал перевела:

— Комиссар говорит: надо избавляться от старых привычек. Не говорить, а работать надо.

Стоцкий торопливо закрыл совещание.

Назад ехали медленно. В спину дул влажный попутный ветер. Телега подскакивала на перевитой корнями дороге, густая глина липла к колесам.

— А вишь, как он их подсек, сукиных сынов,— обрадовался Делендик, вспомнив слова комиссара.— Что ты думаешь, может, и наведут порядки. Нашим вот какая рука нужна — железная.

— Эх, дядька, а главного вы и не услышали. Немцы хвастались, что Ленинград забрали, что армию нашу разбили, а получается обман. Слышали, что сказал этот комиссар? Застряли немцы в России.

— А видать, ты правду говоришь.

Михась вернулся домой радостным: во-первых, его не арестовали; во-вторых, хоть что-нибудь узнал о фронте.

Жаль, што Тышкевич не приходит. И он бы порадовался...

8

Война обострила человеческие чувства: ненависть и любовь, жалость и бессердечность стали более резкими и грубыми.

Туманными сумерками Михась Ланкевич вышел во двор. После первых холодных дождей потеплело.

В хате было трудно усидеть. Вязкая глухая тоска и одиночество, ощущение своей вины за те два выстрела, что едва не оборвали жизнь Коршукова, влекли к людям. После того как немцы забрали Коршукова и, ходили слу-хи, расстреляли в Иловском овраге, Михась не мог найти себе места. Получается так, что стрелял не по предателю, а по своему человеку...

По-стариковски заложив руки за спину, обходя лужи и ямы с водой, Михась шел по улице без определенной цели. Огней в хатах еще не зажигали — экономили керосин. Только на отшибе, там, где чернели приземистые и длинные постройки колхозной фермы, в хате Шлыченков тускло поблескивал огонек.

Михась свернул на сухую травянистую дорогу. Тут не надо было остерегаться луж, и Михась пошел веселей, почему-то с усмешкой вспоминая, как всегда его встречает Василиса, называя зятьком, самым серьезным образом сватая за свою худощавую, редкозубую дочку Нюру.

О Василисе до войны ходило много сплетен. Одно было точно известно: троих детей своих она родила от разных мужей, о которых говорила, что они, бродяги, собакам сено косят.

Собираться у Шлыченков было просто: бесись, сколько хочешь. Но Михась почему-то чувствовал себя здесь неловко. Пустые никчемные разговоры возмущали его, а Василисины намеки заставляли краснеть.

И все же там было легче, чем дома, где непрерывная суетливость матери, ее вечная забота о нем и горькая скорбь о потерянных днях наводили тоску. У Шлыченков не чувствовалось войны, горя, разрухи. Там целыми вечерами над чем-то хохотали, о чем-то беззлобно спорили и тут ще мирились, что-то говорили, но такое, что сразу же забывалось, что не требовало глубокого раздумья.

Сени были открыты. Рябая собака, испуганно тявкнув, выскочила оттуда и, поджав хвост, убежала в палисадник. Михась зашел в хату.

— А-а, зятек, заходи, гостем будешь,— приветствовала его Василиса, поведя черными тонкими бровями.

С печки свесила голову Нюра, протянула руку, обнаженную до плеча. В вырезе сарафана виднелись маленькие груди. Михась отвел глаза.

За столом сидели парни. Играли в буру, ловко тасовали потрепанные, засаленные карты. На Михася никто не обратил внимания. Присев на край скамейки, он наблюдал, как играют парни, шмыгая носами, морщатся, когда проигрывают, поплевывают на карты, чтоб везло. Сегодня и здесь было невесело.

Василиса согнала Нюру с печи, чтоб развлекала гостя. В маленькой спаленке, отгороженной от хаты печью и линялой цветастой ширмой, они сидели на кровати. Говорить было не о чем. Нюра зябко поводила плечами, словно от холода, опускала глаза, разыгрывая из себя скромную девушку. Михасю было смешно. Любопытно, отбивалась бы она, обними он ее сейчас? Наверное, нет.

Неожиданная мысль прилипла, как смола. И Нюра уже не казалась простенькой, слабенькой девчонкой. Михасю нравился ее быстрый, исподлобья взгляд и свежая пунцовость губ. Так и хотелось к ним припасть.

Несмело и словно ненароком он обнял ее за талию, ожидая, что она скажет на это.

— Ой, что это вы,— она засмеялась и, соскочив на пол, выбежала, но вскоре вернулась с черной толстой тетрадью.

— Напишите мне сюда что-нибудь.

Михась раскрыл тетрадь. На первой странице, в гирлянде из незабудок, васильков и еще черт знает каких цветочков, наискосок написано было четверостишие:

Наши дни пролетят незамеченны,

Юность милая тает как дым,

Розы тоже увянут сердечные,

Ах, зачем я рассталася с ним.

— Правда, здорово?

— Еще как!..

— А ты сверху вниз прочитай. Видишь — Нюра. Тут стихи — на все имена. Хочешь, твое найду?

— Стоит ли? — Михась обнял ее рукою за плечи. Она упала на подушку. Михась заметил, как мелькнули в воздухе босые ноги и медленно опустились, из-под натянутого сарафана показались острые шершавые колени. Нюра лежала притихшая, с широко раскрытыми глазами и сложенными на груди руками. В сумерках она казалась маленькой и глупой девочкой. Целовать ее не хотелось. Михась, вырвав прижатую Нюрой руку, сказал:

— Ну, я пошел.

Она встрепенулась, растерянно мигая глазами.

— Может, останешься, а? Хлопцы скоро уйдут. Мать тоже не будет сидеть дома.

"Сюда я больше не ходок",— мысленно продекламировал Михась и вышел за ширму.

— Ты куда, подожди! — остановили его парни.

Но он быстро попрощался. Теперь хотелось побыть одному.

Назавтра была суббота. У Нинки Васильевой собиралась молодежь. Ходили сюда те, кто не играл в карты, не пил водку. Михась слышал об этих сборищах, но с кончанцами не дружил.

Пригласила его Антонина Мамонька, низенькая, толстенькая, с печальными ласковыми глазами, сестра Клавдии Мамоньки, веселой вдовы-шляхтянки.

В чистой просторной хате с тремя фикусами и множеством цветов на подоконниках играл патефон. Довоенные, уже заигранные пластинки будоражили сердце. Девушки танцевали танго, медленное и, как в знаменитом фильме "Петер", замысловатое.

Потом играли в фанты, солидно и чинно, словно выполняли какое-то серьезное и очень ответственное дело. Главный судья игры, молоденькая, милая хозяйка Нина, не отличалась, однако, фантазией. В ее кодексе было три наказания за неправильные ответы. Чаще всего повторялось одно: поцелуй. Приходилось целоваться и Михасю. Дважды. И оба раза с Антониной. Первый раз они сидели спина к спине верхом на скамейке и вертели головами по команде, пока не встретились губами. Во второй раз их посадили на табуретку, и там, на виду у всех, они должны были трижды поцеловаться.

Разошлись рано. Михась, поддерживая Антонину под руку, молча шлепал по лужам. В серых сумерках тускло светились огни в хатах, смутно чернели деревья. Было сыро, глухо, как в колодце.

— Может, к нам зайдешь? — спросила Антонина.

Михась безучастно согласился.

Хуторок, где жила Антонина, ютился в вишневом саду. Сквозь гущу деревьев виднелось освещенное пламенем окно. Клавдия почему-то поздно топила печь.

Михася встретили веселым смехом сидящие за столом Игорь Красневский и Лешка Лямза. Вторая Клавдина сестра, Виктория, высокая, смуглая, с короткой мальчишечьей стрижкой, на краю стола нарезала сало.

— Какой гость! — напевно проговорила она.— Раздевайтесь, Михаил Андреевич.

Когда шестеро сели за стол, Клавдия подала отварную картошку, поджаренное сало и огурцы, спирт.

Все быстро охмелели. Шутили много и почему-то много смеялись. Игорь, обнимая Викторию, что-то шептал ей на ухо. Она била его по рукам и, запрокинув голову, смеялась. Лешка понуро молчал, опершись грудью о стол, а Клавдия старалась его развеселить.

Зато Антонина держалась надменно, косо поглядывая на сестер и ухажеров.

Выйдя из-за стола, они сели парами. В лампе догорал керосин, ее погасили, чтоб не чадила.

Хату окутал сумрак. Михась сидел на скамейке рядом с Антониной, слышал придушенный смех, поцелуи, воркованье, полное понятных и волнующих намеков.

"Неужели это любовь? — думал Михась. — Ну да, любовь... Она, правда, совсем не похожа на книжную, о которой прежде мечтал. Та — красивая, но далекая, как мечта, а эта — грубоватая, зато близкая, доступная".

Михась протянул руку. Антонина схватила ее, прижала к горящей щеке. Другой рукой он прижал ее к себе, нашел мягкие податливые губы. Она рванулась к нему всем телом, до боли сжав шею. Было тяжело дышать и так приятно изнемогать в девичьих объятиях.

— Душно здесь,— тихо сказала Антонина.— Хочешь, выйдем в сени?

Она первая шмыгнула в сени, пропахшие сухой соломой и яблоками. Михась протянул вперед руки, сделал два осторожных шага. Антонина обвила его шею.

— Здесь лучше, правда? — спросила она.— Давай сядем.

Она исчезла где-то. в темноте, потом потянула его за руку, и он упал на солому, привлекая ее к себе и жарко целуя.

Потом он стоял опустив руки. Не было ни радости, ни благодарности — только безразличная пустота. Антонина льнула к нему, гладила ладонью щеку.

— Теперь ты меня возненавидишь, Миша...

Он удивился, как она могла угадать его мысли. Он просто перестал её уважать, и ему было неловко признаться в этом. Наперекор всему он ответил:

— Я люблю тебя, Тоня.

Она целовала его холодное, бесчувственное лицо, словно хотела вернуть страсть, вспыхнувшую в комнате.

— Правда? Любишь? Ты не думай, что я всегда такая. Помнишь, когда я тебя впервые увидела, то еще тогда подумала: такой, если полюбит, так навсегда, без обмана.

— Как-то неожиданно все получилось,— сказал он.

Антонина отшатнулась, и он понял, что обидел ее. Но сказанного не вернуть...

— Я, пожалуй, пойду, Тоня.

— Так скоро? — Она вдруг всхлипнула, прижалась к его руке мокрым от слез лицом.

Михась смутился, пожалев Антонину. Было стыдно, гадко.

— Чего ты, Тоня? Прости, если что...

Она засмеялась.

— Смешной ты, Миша. Думаешь, что от горя плачу. Просто хорошо с тобой и отпускать не хочется. Всюду война, смерть, а я счастлива. Ты еще не понимаешь этого. Человеку надо совсем немного счастья. Подумаешь, кто я — парикмахер. Да ты на меня до войны и не глянул бы. Правда? А мне ой как счастья хочется. И прежде чем умереть, я хочу его до конца выпить.

И завертела Михася любовь. В любви он забыл все тревоги, заботы, Тышкевича, Коршукова, все, что принесла война.

Забыл до поры до времени.

9

Вытерев о штанины мокрые руки, Макар Сидоренок молча взял у посыльного бумажку, выругался, читая короткие, как приказ, строки: "...явиться в волостную управу!"

— Да ты не сердись, не съедят, жив останешься. Раз меня прислали, значит, очень нужен.

— Мне по управам нет времени шлендать. Там сидят те, кто привык легкий хлеб есть, а я с мозоля ел.

— Чудак человек,— усмехнулся посыльный.— Мое дело телячье... Садись вот в бричку, поедем, а то завтра пешком попрут.

— Ладно, не пугай. Я пуганый.

Макар не торопясь пошел в хату, на пороге низкой двери повернулся к посыльному: .

— Ты подожди. Я сейчас. Харчи соберу, холера знает, чего зовут.

Мать ожидала его.

— Чего он приехал? — спросила она дрожащим голосом.

— Из управы прислали. Собери чего-нибудь в дорогу,

— Не ехал бы, сыночек.

— Ежели зовут, надо ехать. Видать, от власти и под землей не спрячешься.

— Боюсь я, чтоб Коршуков не наговорил чего лишнего. Твою как-то видела. Говорит: "Все равно Макар за моего Стася своей головой ответит". Не стесняется. Ее Стась!.. Эх, сынок, говорила я тебе тогда: не бери ее замуж — не послушал.

— Поздний ум хорош — все знают. А про Ядвигу ты мне не напоминай: крышка.

Мать торопливо засовывала в торбу хлеб, сало, лук, огурцы и тайком плакала. С детства Макар был упрям, а душою как ребенок — каждый обидит. Теперь упрямства стало больше. Советовала отдать Ядвисе Сабину — не послушался. Вот и мстит баба. Попробуй уберегись от нее и Коршунова, если ходит по деревне слух, что председатель выдал двух каких-то партийцев и теперь заодно с немцами. И коровок потому пригнал. Такие люди что хочешь сделают — убереги от них, царица небесная.

— Ты уж, сынок, не говори ничего и ни про кого,— просила мать Макара.

Тот понуро перебил ее:

— Сам ученый. Видел таких: людей топили и первыми погибли.

Не попрощавшись, вышел в сени.

Ехали на бричке, спина к спине. Посыльный подгонял вожжами тонконогую кобылу. Бричку лихорадило на разбитой колдобистой дороге. Оба молчали. Сидоренок старался угадать, зачем он понадобился управе. "Не дают, сволочи, пожить спокойно. Пошлю их к сякой-такой матери,— думал он, стараясь сдержать раздражение,— Что они мне сделают? Я, можно сказать, от советской власти покоя не имел. Так пусть хоть теперь дадут пожить, как мне хочется".

Как ему хочется жить, Макар и сам не знал. Спокойно — этим все сказано. И еще — чтоб Ядвися одумалась, вернулась к нему. Хоть и сказал матери, что забыл о ней, а соврал. "Не было такой бабы на земле, как она, и не будет. Ах, Ядвися, разве я не любил тебя, не угождал?"

Бричка легко подкатила к красному деревянному дому. Посыльный выпрыгнул, набросил вожжи на изгрызенный колышек.

На высоком крыльце управы двое, в черных пальто с белыми повязками на рукавах. Полицаи — догадался Сидоренок.

— Привез? — спросил один из них, с толстой бычьей шеей, словно не видел, что Сидоренок — вот он.

— Привез,— неохотно ответил посыльный.

Макар снял с брички торбу, привычно забросил на плечо.

— Куда мне?

— Идите, пан Сидоренок, к бургомистру.

Трудно понять, издеваются полицаи или всерьез называют паном, как бывало называла себя мелкопоместная шляхта: хоть в лаптях, да пан.

Молча прошел мимо, чуть не задев торбой худого долговязого полицая. Тот выругался вслед.

Макар открыл первую дверь. Сильный, широкоплечий детина прижимал в углу девушку. Она хихикала, отбиваясь от него.

— Куда тут мне? Вызвали!..

Девушка убежала, закрыв руками красное разгоряченное лицо.

— А ты, хамло, чего не стучишь? — сказал рыжий детина.— Привыкли врываться, как к себе в хату. Кто вызывал?..

— Хрен их знает. Прислали подводу, я и поехал.

— А-а-а, Сидоренок. Тебя Сташевский вызывал.— И, ведя Макара по коридору, попросил: — Ты про то, что видел, молчи. Сам молодой был... Тебе сюда. Постучи сперва.

За большим столом сидел бургомистр, шевеля пышными усами. Поднялся, протянул руку:

— Рад вас видеть, Макар Левонович, садитесь,— лисливо улыбнулся.

"Видали мы таких",— подумал Макар. Сел, чтобы вторично не приглашали. Было у Макара мудрое правило: делай, что скажут, но в главном не поддавайся, тогда выживешь.

Сташевский говорил исподволь.

— Я, Макар Левонович, много слышал о вас и низко склоняю голову перед вашими страданиями. Человеку, как Христу, все положено вытерпеть. Вы свой терновый венец до конца несли и потому уважение от людей заслужили.

"Правду говорит,— думал Сидоренок,— терновый венец Коршуков на меня возложил. Такой венец, что всю жизнь не забудешь".

Слушал бургомистра внимательно, но понять не мог. Тог говорил обтекаемыми словами; кажется, ухватил, а оно вдруг выскользнет, будто картофельная клецка.

— ...Императора Николая Второго расстреляли. Думали, без царя заживем. Потом от бога отреклись. А народу пастух нужен. Без пастуха стадо разбредется по полю — не соберешь.

Непонятная речь бургомистра мало трогала Сидоренка. Ожидал, когда тот скажет, зачем он, Макар Сидоренок, человек тихий и уживчивый, понадобился бургомистру. Сташевский в свою очередь ожидал от Макара какого-то слова благодарности или в крайнем случае согласия.

— Теперь поняли, зачем я вас вызвал?

— Никак не могу сообразить,— признался Макар.

— Нам, Макар Левонович, порядок надо устанавливать. Вот так. И вызвал я вас, чтобы предложить место в полиции.

— На это я не могу согласиться. У меня мать больна. Дочка. И, кроме того, хозяйство.

— У нас у всех хозяйство...

— Да и не люблю: полиция, шмалиция. Одно знают, что водку пьют и протоколы строчат. Мне по земельной части жить хочется.

Макар поднялся, посчитав, что разговор окончен: не согласился, так нечего зря время терять.

— Нет, вы подождите,— остановил его Сташевский.— Вы за кого?

— Ни за кого. За себя я.

— Вот и защищайте себя.

— Себя я защищаю. А в полицию идти у меня нет никакого желания.

— Может, подумаете? У нас... Эй, Кривошлык! — Никто не откликнулся. Бургомистр не по годам проворно подбежал к двери, еще раз окликнул какого-то Кривошлыка. Появился тот долговязый полицай, которого Макар едва не сбил с ног.— Посади его, Кривошлык. Зачем человеку зря сапоги топтать, если завтра у нас разговор будет?

Сидоренка заперли в холодной каморке с маленьким оконцем.

Кривошлык долго возился с замком. Потом его шаги затихли в угрюмом пустом коридоре. "Вот чертяка, добреньким прикинулся",— беззлобно думал Сидоренок, развязывая торбу.

Тюрьма ли, просто ли холодная, а есть надо. Откусывал зубами кусок хлеба, потом такой же кусок сала. Словно сердце чуяло, что еда потребуется. Сидел бы теперь голодным.

Разбудил его уже знакомый голос Кривошлыка.

— Эй, ты, спишь, как у жены под боком.

Сидоренок вскочил. Сволочи, поспать не дают! Мутными спросонок глазами зло посмотрел на длинного как жердь Кривошлыка.

— У тебя, может, что закусить найдется? — спрашивал Кривошлык, опираясь о притолоку двери.— Водки принесли, а закуски ни на зуб.

Макар достал из торбы хлеб, лук, огурцы, подал полицаю, потом подумал, вытащил кусок сала. Кривошлык, держа закуску в подоле шинели, почему-то медлил:

— Слушай, пойдем к нам. Еще выспишься.

Пили вчетвером: Кривошлык, Семен Агрызка, Ефим Забудька, полицай с бычьей шеей, и Макар Сидоренок. В фарфоровом блюдце тускло горел фитиль, расплавленный стеарин тихо потрескивал.

Сидоренок охмелел от первого стакана, но все еще рассуждал здраво. Вялый, пьяный разговор то затухал, то разгорался с новой силой. Кривошлык дразнил Забудьку, и тот с пьяной настойчивостью доказывал, что ненавидит "тиллигентов", евреев и коммунистов.

— Мне тиллигенты вот как насолили,— набычив шею, кричал он Кривошлыку.— Бывало, на танец пригласишь — морду отворачивает. Ефим ей не пара. Я докажу ей, кто кому пара.

— Она и теперь на тебя косо смотрит.

— Кто? Маруська? Хочешь, я завтра ее возьму?

— Ну, это как сказать. Хвастаешься!..

— Я? Давай сейчас же пойдем, посмотришь.

— Посмотрю, как она тебя выгонит.

— Да ты что? Забудьку не знаешь? Я на ком хочешь женюсь. А то учителька... Тьфу! Пусть она только слово скажет, я ее завтра же к немцам спроважу.

— Под принуждением можно заставить собаку горчицу лизать. Анекдот знаешь? Помажь собаке горчицей под хвостом — всю вылижет.

— Да ну вас, надоело. Выпьем.— Агрызка налил стаканы, первым выпил до дна.

Потом Забудька с Агрызкой пели блатные песни, слышанные Сидоренком в тюрьме. А Кривошлык развлекал разговорами Сидоренка:

— Ты, чудак человек, не брыкайся. Я тебе прямо говорю. Сташевский, брат, если что надумал, не переспоришь. Знаешь, Макар, плетью обуха не перешибешь — так и тут.

— А он кто, этот Сташевский?

— Псих,— коротко и ясно ответил Кривошлык.— Вбил себе в голову посадить на царство какую-то царскую дочку. Свихнулся поп, вот и несет околесицу. На кой хрен мне эта царица? Но лучше не перечь. Знаешь, как у нас говорят: не трогай кучу — завоняет. Работа у нас не пыльная. Давай пристраивайся, веселей будет...

Макар не ответил.

Потом спали вчетвером на полу. Макар долго не мог уснуть. Слушал, как скрипит зубами Забудька, как сопит, чмокает губами Агрызка. "Убежать, может? — думал он.— Но куда ты убежишь? Свет велик, а спрятаться негде. И бороться с неправдой невозможно. Сломят. Тут надо быть или дубом, или лозой. Лоза гнется, а попробуй, сломи ее!"

Утром Агрызка сбегал в деревню, принес еще две бутылки самогона. Опохмелились. Головы уже не болели, наливались свинцовой тяжестью.

— Ну, что надумал? — спросил Кривошлык.

— Видать, правильно: плетью обуха не перешибешь,

— Ну и лады,— ударил его по плечу Кривошлык.

10

Фашистская Германия напоминала огромный сейф, набитый секретными учреждениями. Армия, расчищавшая им путь, решала только половину той программы, которую намечало национал-социалистское руководство.

В ставку генерала Крейкембона почти одновременно приехали доктор Густав Редлих, представитель управления имперской безопасности, и доктор Аксель, известный антрополог из ведомства Грейфельта. Оба высокие, белокурые, чванливые. Оба с одним и тем же секретнейшим заданием.

Еще в конце лета главное управление имперской безопасности начало работу над генеральным "Планом Отс", планом колонизации, массового уничтожения народов европейской части СССР и выселения так называемых неполноценных рас за Уральский хребет.

"План Барбаросса", созданный задолго до войны с Советским Союзом, в общих чертах намечал то, что вскоре должно быть решено "Планом Ост". В середине июля сорок первого года Гитлер отдал распоряжение о выселении жителей Крыма, а генеральный комиссар Крыма Фраунфельд вскоре составил проект переселения немцев Южного Тироля на крымские земли. Инициатива старательного герра Фраунфельда сразу же была подхвачена управлением имперской безопасности. Позже к составлению и осуществлению "Плана 0ст" присоединилось и имперское министерство Розенберга. Но фактически в подготовке его гебитскомиссары оккупированных областей участвовали значительно раньше.

Среди фашистских антропологов Аксель занимал самую крайнюю позицию к так называемым не арийским расам. По его мнению, народы Советского Союза поголовно принадлежали к самой низшей расе со всеми отсюда вытекающими выводами.

В субботу утром доктор Фридрих Аксель подъехал на штабной машине к резиденции Отто Витинга. Моросил дождь, и холодный балтийский ветер то оседал среди руин, то снова уныло шумел голыми ветвями березок, высаженных вдоль улицы. Низкие серые тучи торопливо проносились над городом; казалось, холодное небо бурлит, как вода в реке у взорванного моста.

Отто Витинг предусмотрительно приказал истопить печь. Комната нагрелась, в ней стояло сыроватое, затхлое тепло.

Доктор Аксель поздоровался сдержанно, однако приветливо. Грея озябшие, синеватые руки о кафель печи, сказал:

— Собачий холод, господин комиссар.

— Прошу выпить рюмочку коньяку.

Аксель брезгливо поморщился. От коньяка у него обычно начиналась изжога.

— Что нового в Берлине? — Витинг искал подхода к высокому гостю, не представляя, как держать себя с ним.

— Завидуют вам, господин комиссар. Вам выпала великая честь нести немецкий дух в эти проклятые богом земли.

Витинг подумал, что ему, пожалуй, уж не завидуют. Веселый блицкриг угрожал превратиться в ужасную мясорубку.

— Мы бесконечно рады оказанному нам доверию,— произнес Витинг, с завистью глядя на Акселя.

"Черт побери,— думал он,— везет же людям. Изберут себе самую бессмысленную профессию, и вот видите, кичатся ею, а ты, Отто Витинг, обязан принимать его, как министра по оккупированным областям".

— Доктор Аксель, я слышал, что вы много работаете над сохранением чистоты арийской расы. А можно ли вообще сохранять немецкое превосходство в условиях катастрофического прироста населения?

Высокий гость как-то втиснулся между витых подлокотников в плюшевое низкое кресло. Сидел он прямо, положив руки на подлокотники.

— Я считаю — можно,— говорил он, как бог, и Витинг снова позавидовал его самоуверенности.— Наши антропологические данные очень устарели. Вот почему я и приехал сюда...

— Вы считаете, что антропологи могут решить эту сложную проблему? — с плохо скрытой усмешкой спросил Витинг.

— Только они,— уверенно ответил доктор.— Старые измерения производили ученые, отягощенные грузом демократических суеверий. Некоторые из них считали даже, что славяне имеют признаки нордической расы. Разрешите спросить, вы заметили в них эти признаки?

Витинг вспомнил свою переводчицу. В Германии она сошла бы за немку.

— Русские — лентяи и пьяницы,— сказал он, чтобы угодить гостю.

— Итак, господин комиссар, я приехал сюда затем, чтобы провести антропологические измерения местных жителей. Надеюсь, вы понимаете, как это важно для будущего Германии.

— О, конечно,— согласился Витинг, сразу поняв, зачем понадобились правительству новые антропологические измерения.

Через два дня Витинга навестил Густав Редлих. От его грузной, тяжелой фигуры в комнате стало как-то тесно и неуютно. Он ходил по кабинету, цепляясь за кресла, нетерпеливо отодвигая их ногой. Аккуратный Витинг смотрел, как однажды установленный порядок рушится от одного движения Редлиха.

Доктор Редлих то останавливал холодный взгляд на Витинге, словно пронизывал его насквозь, то смотрел в затуманенное дождем окно.

— Комиссар,— басом кричал он так, словно командовал штурмовиками на учебном плацу,— вы ошибаетесь, если думаете, что война началась только для того, чтобы сокрушить военное могущество большевиков! В таком случае не стоило бы проливать немецкую кровь. Мы воюем за мировое господство. Все, что непригодно нам, к черту.

От его слов гудело в ушах, словно там звонили во все колокола Страсбургского собора.

— Доктор Аксель считает, что русских надо полностью уничтожать.

— Аксель — осел,— отрезал Редлих.— Мы сохраним столько русских, белорусов, украинцев, сколько понадобится для текущих работ. Мы будем регулировать их размножение, и могу вас уверить, комиссар, что уже ведутся научные работы в этом направлении. Вам следует изучить состав и количество населения Поддвинья для того, чтобы мы имели твердое представление, сколько немцев необходимо сюда переселить и сколько местных жителей уничтожить.

— Как же в таком случае понимать, доктор Редлих, указание имперского министра доктора Розенберга, что мы обязаны выступать защитниками жизни и прав местного населения?

Редлих на миг остановился. В его глазах вспыхнуло презрительное удивление: ну и осел!..

— Указание, господин Витинг,— тактика, вызванная войной. Пресс сразу не опускают, его зажимают медленно.

— Вы думаете, что немцы будут переселяться сюда с охотой? — немного помолчав, спросил Витинг. Будущее смутно представлялось ему, и Витинг почему-то беспокоился.

Редлих более внимательно в этот раз посмотрел на Витинга. "А он не такой уж осел",— подумал он.

— Я понимаю, комиссар, о чем вы говорите. Немцы любят свой дом, садик, небо над головой. Но они должны понять свою роль в истории и делать то, что приказывает фюрер. Кто не понимает этого, тот не ариец.

Когда Редлих ушел, комиссар долго сидел в кресле, молчаливый и насупленный.

За высоким окном бушевала непогода. Крупные капли дождя барабанили по раме, по стеклу бежали торопливые ручейки.

"Надо было бы сделать камин,вместо печи,— почему-то подумал он.— Теперь посидел бы у огня". Он вспомнил свое детство, старый дом среди гор и леса, камин с ярким пламенем и деда, сидящего перед камином. Тогда они еще жили в деревне, и, боже, как не хотел дед, чтоб они переезжали в город. Он и умер, чтобы не покидать гор, тенистого кладбища и синего, фарфорового неба над головой.

Он, Витинг, все чаще, особенно когда приехал сюда, вспоминал памятные с детства места, и что-то тревожило его. "Неужели придется остаться тут на всю жизнь? Нет, это ужасно! Я слишком стар, чтобы мог прожить вдали от родины".

Он подумал о том, как тяжело будет немцам покидать обжитые места, ехать сюда, в чужой и враждебный край, даже если его укротят.

В кабинет вошел адъютант, положил на стол подготовленные бумаги. Адъютант ходил неслышно, легко пружиня сильные, длинные ноги.

— Вилли, вы бы здесь остались навсегда? — спросил Витинг, почему-то ожидая решительного "нет".

— Так точно, господин комиссар,— сказал адъютант, удивленно глядя на шефа.— Зачем же мы сюда пришли?

— Вы получите имение, Вилли.— Немного помолчав, Витинг добавил: — Как только кончится война.

Он подписал бумаги, глядя на широкую спину адъютанта: "Молодежь отчаянна, ей и обживать эти земли. Для ее будущего мы и переносим эту тяжесть на своих плечах". Гордый от чувства собственного достоинства, Витинг прошелся по комнате. "Аксель — осел,— подумал он словами Редлиха,— уничтожать всех неразумно. Сделать из них послушных рабов — вот что нам необходимо..."

.............................................................................................................................................................................................

У Остапа Делендика пили самогонку. Закусывали солеными огурцами. Пьяный, шумливый староста, хрустя огурцами, философствовал перед односельчанами:

— Немцы, мужики, здерь не выживут. Кишка у них тонка — куда им!.. Немец привык по асфальту ходить, а у нас грязь по самые уши. Вы посмотрите на них, чуть дожди польют, они уж обсопливились. Я так думаю, что накладут они на нас контрибуцию, подати будут взыскивать, как татары дань брали.

— Подати — дело десятое. Не подати страшны, а смерть.

— Смерти все равно не миновать. А вот если до нее настрадаешься...

— Пока живем, а там увидим.

— Тогда поздно будет, когда, как стадо баранов, на расстрел погонят.

Остап Делендик снова развел философию:

— Я в плену был и потому лучше вас знаю, что такое немцы. Работать заставят — факт. А нам это и надо. Разленились люди. Трудолюбивых они не зацепят...

— А евреев постреляли...

— То другая статья...

— Будет и тебе такая статья...

Михась, немного охмелевший, слушал пьяные разговоры. Они, как нож в сердце, вызывали боль. Дождался, пока прекратился шум.

— Немец — враг,— сказал он,— ему наши земли нужны, хлеб, потому что сам голодает. У Гитлера лозунг такой: пушки вместо масла. Вот он и наделал пушек, чтоб ими масло добывать...

— А ты подожди, откуда ты внаешь об этом? — перебил его Делендик.

— Из газет, откуда же еще?

— Э-э-э, мало ли чего в газетах напишут... Читал я, что немцы голодают и от голода пухнут. А они вон какие распухшие — только от жира,

— Да это же солдаты...— не успокаивался Михась. — Видели, что в Рассеках натворили. Мало вам, вы еще чего-то ожидаете.

Остап пьяным, высоким голосом закричал:

— Из-за вас, вот таких, люди погибли. Одного немца ухлопали, а всю деревню под корень. Комсомольцы!.. За себя бойтесь. А мужику нечего бояться. На его шею всегда хомут найдется...

— А если веревка?.. — Михась, разозливпшсь, вылез из-за стола и, не прощаясь, вышел из хаты. "Черт меня за язык потянул... Хотя и терпеть нельзя. Сами же понимают, что для них немец значит, а Делендика слушают. Все на что-то надеются. Нет, правду мать говорила: пока мужику не припечет — не повернется..."

Люди мерили жизнь старыми представлениями. Делендик — наблюдениями, приобретенными в плену, Михась — знаниями, почерпнутыми из книг. Было нелегко поверить, что немцы замахнулись не только на людское добро, но и на жизнь целого народа. Расстрелы и убийства казались случайной карой военного времени. Кончится война, а с нею кончатся и тревоги.

Немцы старались поддержать это наивное представление о фашизме, исподтишка готовились к новым акциям.

11

Торфозаводской поселок за Конышами был обжит удивительно быстро. Народ собрался ловкий, бывалый, отчаянный. Знакомились неохотно, о себе старались не рассказывать: больше интересовались другими.

Днем работали в Конышевском колхозе. Жали за десятый сноп. Копали картошку за десятую корзину.

Ночью ездили на добычу: грабили фермы, которые никто не охранял. Добро теперь ничье и все равно немцам достанется — грабить было не стыдно.

Степанида не отставала. По-мужски ворочала делами, за которые боялся браться даже звероватый, заросший до глаз черной бородой Ахрем Цыпля. После удачи пила наравне с мужчинами водку и сама удивлялась — хмель не брал, только появлялось больше смелости.

В хлеву за хатой, построенном Ахремом, Степанида держала двух кабанчиков и шесть овечек. Корову поставила в сенях. Нарушенная войной жизнь медленно заполнялась заботами, бывший страх отступал перед ними.

Немцев и волостного начальства Степанида не боялась — знала, что постоит за себя, да и люди в обиду не дадут. Однако на всякий случай раздобыла в Ольхове две иконы. Они висели в красном углу, украшенные бумажными гирляндами.

Можно было жить. Когда Саморос решил уйти из дому, Степанида проплакала всю ночь. Теперь она даже радовалась, что его нет. Пришлось бы дрожать всякий раз, когда приходила полиция. Все казалось бы, что приехали за ним.

Но одна неотступная мысль точила Степаниду. От нее не было покоя, особенно когда Степанида, опившись водкой, ложилась спать. Тогда казалось, что где-то в тесной лесной землянке в это же самое время с Никитой ложится Прусова. Когда она думала об этом, местью кипела кровь. Знала бы, где та землянка,— пошла бы, подняла бы крик на весь свет.

Утром просыпалась разбитая, обессиленная и злая. Ходила по хате, как черная туча над лесом, придумывала самую лютую кару Вере Прусовой. "Теперь ты меня контрой не испугаешь,— багровея, шептала она, вспомнив, как однажды испугалась Прусовой. — Теперь бы я тебе космы повыдергала".

В труде забывались слепые мстительные замыслы. Вертелась Степанида в хлопотах, как белка в колесе. Однообразно ползли тяжелые осенние дни.

Ночью, когда принесли раненого Самороса, она не спала, будто ждала его с далекой дороги. Запричитала. Чужой незнакомый мужчина прикрикнул на нее. Она умолкла, сразу поняв, что вместе с Никитой в ее хату вошла новая забота.

Никиту положили в пристройке за сеном. Степанида присматривалась к людям, хотела узнать, с ними ли Прусова. Можно было бы спросить, но люди, чем-то встревоженные, торопились уйти.

Потом, когда они остались вдвоем, не видя в темноте друг друга, Степанида не выдержала:

— Ну что, погнался за своей кралей, а лечить к жене принесли?

— Что ты выдумываешь? — услышала она обиженный и какой-то виноватый Никитин голос.

Стало жалко его. Бросилась лицом на грудь, долго плакала, вздрагивая всем телом, шептала:

— Тяжко мне, Никита, ой, тяжко.

Саморос осторожно отстранил ее.

— Дети как?

— Что дети... Они не заброшены. А мне притулиться не к кому,— добавила она зло и раздраженно.— А эта сука побоялась глаза показать?

— Ну и глупая же ты,— с упреком сказал Саморос.— Прусовой там никогда и не было. Ну кто в лес женщину возьмет, сама подумай, неразумная твоя голова.

Степанида поверила. Обрадовалась. Принесла из дому одеяло, закутала Никиту, прижалась к нему своим горячим, сразу ослабевшим телом.

— Болит?

— Теперь не очень. И рана не тяжелая. Крови много потерял.

— Ну, это не страшно. Я теперь богатая. Кормить тебя буду так, что поправишься.

— Мне это и нужно. Люди ждут.

— Нет, нет, теперь я тебя не пущу. Пускай другие воюют. Ты уж не молодой.

Саморос промолчал.

12

Заблудились! Иван Анисимович понял это давно, однако молчал. Не хотелось напрасно тревожить Фаню.

Сквозь густую завесу дождя пробивался скупой рассвет. И черная стена леса, что мерещилась им впереди, оказалась редким ольшаником. Где-то за ним гудели машины. Куда они попали, Тышкевич не знал.

— Ты, Фаня, подожди, пока я разведаю, где мы.

Тышкевич пошел напрямик, туда, где гудели машины.

Утомленная, почти обессиленная, Фаня опустилась на землю. Мокро было всюду, и совсем неважно, что трава под кустом тоже мокрая. Хуже было то, что узкая габардиновая юбка до крови натерла под коленями ноги. Каждый шаг причинял нестерпимую боль.

Тышкевич долго не возвращался. Шум машин замер вдали. По голым кустам барабанил дождь. Тянуло ко сну. С сожалением Фаня вспоминала о своем лесном лагере.

Где-то, казалось рядом, застрочил пулемет. Двойным выстрелом — пиф-паф! — била немецкая винтовка. Ломая кусты, подбежал Тышкевич.

— Беги!

Он бежал впереди, грузно топая сапогами. Фаня не отставала. За ручейком, на пригорке, в липовых аллеях, ютился разрушенный хуторок. От него остался только хлев с навесом на двух дубовых столбах и наполовину разрушенный погреб.

Погони не было. Немцы не очень рьяно преследовали их. Иван Анисимович решил передневать здесь.

Медленно тянулся унылый, сумрачный день. Порой, когда набегали тучи и темнело, казалось, наступил долгожданный вечер. Потом снова светлело и казалось, что вот-вот выглянет солнце.

Не дождавшись сумерек, они тронулись в путь. Краем обошли небольшой лесок. Местность была здесь гористая. Где-то справа, вдали виднелись деревни. Тышкевич держался от них подальше. В большой деревне скорей наткнешься на полицаев или немцев.

За редкой березовой рощей попали на полевую дорогу: две заросшие травой колеи с широким конским следом посредине.

— Рискнем? — спросил Тышкевич. Фаня молча кивнула головой.

Дорога круто взбегала на пригорок, оттуда спускалась к неширокой речке, заросшей пожелтевшим тростником. На той стороне речки, под горкой, ютилось несколько небольших хат, окруженных яблоневыми садами. У крайней хаты мокнул под дождем нераспряженный конь.

Тышкевич с Фаней перешли почти разрушенный мостик и неторопливо поднимались вверх. Оба устали, оба думали об отдыхе.

Из хаты вышел мужчина и стал наблюдать за ними. Мужчина, по всему чувствовалось, пьяный. На толстой короткой шее — большая голова, черные космы выбиваются из-под надвинутой набекрень шапки.

Они были шагах в пяти от хаты, когда на крыльцо вышел еще один. На рукаве — белая повязка.

Полицай!

Тышкевич схватил Фаню за руку, бросился не назад к речке, а направо, где торчали редкие кусты.

— Кривошлык, беги им наперерез. Стой! Стреляю! — кричали сзади.

Тышкевич вырвал свою руку из Фаниной ладони.

— Держись правее!

— Стой, мать вашу!..

Оглянувшись, Тышкевич увидел, как наперерез ему бежит второй, длинноногий полицай. Иван Анисимович выхватил из кармана лимонку, на ходу вырвал чеку. Бросил и сам упал.

От взрыва содрогнулась земля. Иван Анисимович видел, как полицай, подогнув колени, выпустил из рук винтовку и, падая на бок, прикрыл ее собой.

"Ага, поймал!" — обрадовался Иван Анисимович и, вскочив на ноги, побежал. И, уже достигнув леса, услышал истошный крик Фани.

Она лежала у куста, пыталась подняться и не могла. Иван Анисимович подбежал к ней. Полицаи остались где-то сзади, в поле. Они, вероятно, боялись приблизиться к лесу.

Тышкевич склонился над девушкой, расстегнул ватник. Белая кофта под ним окрашивалась кровью. "Все,— кольнула острая, как змеиное жало, мысль, а вслед за ней другая, суровая, как и все в этой войне: — Если бы ее сразу наповал, я убежал бы, а так не бросишь".

Тышкевич пытался взять Фаню на руки, но она была очень тяжелой. Все же он как-то взвалил ее на плечи. Фаня крикнула, пронзительно и громко, над самым ухом, и затихла, только почему-то икала и хрипела. Быстрая ходьба лишала последних сил. Под тяжестью склонилась голова, и Тышкевич почти не видел, куда идет.

— А-а-а, попался, бандюга! — остановил его радостный крик.

Он остановился. К нему бежали двое: тот, с толстой бычьей шеей, и усатый старик в коричневой шляпе. Толстомордый ударил его в грудь прикладом, и он упал.

— Забудька, не надо. Это, по всему видно, важная птица.— И кому-то приказал: — Сидоренок, гони коня сюда.

Их везли на бричке троих: накрытого плащом мертвого полицая, потерявшую сознание Фаню и здорового, даже не раненого Тышкевича. Бургомистр Сташевский, Сидоренок, Агрызка и Забудька плелись пешком.

Забудька хвастался:

— Я взял бы их тепленьких, а тут Кривошлык вышел. Они драпанули. Пострелять их было проще простого, но я хотел взять живьем.

— Взять! Кривошлыка убили,— понуро проговорил Агрызка.

— На войне без жертв не бывает,— спокойно проговорил бургомистр.— Тут главное судьба такая. Не поехали бы сюда выпить, эти по свету шлендали бы и, может, не одного Кривошлыка убили бы. От судьбы никуда не денешься.

Пришедшая в себя под дождем Фаня стонала. Забудька остановил лошадь.

— Снимай жидовку, все равно не довезем, а коню тяжело. Помоги, Агрызка.

— Ее в госпиталь надо,— сказал Тышкевич.

— Мы тебе покажем госпиталь. Самого за ноги стянем и об сосну головой.

Тышкевич молчал. Он слышал, как полицаи сняли Фаню. Наступила глухая, мертвая тишина, потом глухой, вероятно в упор, выстрел, второй, третий.

— Живучая...— послышался чей-то голос.

Поехали дальше. Возле управы полицаи долго спорили. Потом бургомистр приказал:

— Повезут Забудька с Сидоренком. И ноги ему свяжите.

Руки были связаны раньше чем-то твердым и острым так, что болела кожа. Пока Забудька подтягивал подпругу, поправлял хомут, Сидоренок связывал ноги. Делал он это неохотно, как и всегда, придерживаясь своего правила: усердствовать нечего, благодарность одна. Раза два обернул веревкой сапоги, концы сунул под сено. Потом принес еще охапку сена и набросал наверх.

Пусть, подумал, теплей человеку будет. Он мокрый насквозь. Еще простудится.

Винтовки тоже положили под сено. И им нечего мокнуть. Чисти потом.

Тышкевич лежал головой между двух задов: полицаи сидели, свесив ноги, спина к спине. Лошадью правил Забудька. Подгонял кнутом, потому что уже начинало темнеть.

Их обгоняли машины, оставляя на шоссе след, который сразу же заливало дождем. Сидоренку осточертело мокнуть, и вообще все, что происходило сегодня, выглядело как никому не нужное убийство. "На кой черт было Забудьке приставать к этим двум. Идут себе люди и пусть идут. За нос они тебя не брали. Так нет же, пристал — и нет Кривошлыка. А могло и меня не быть. Очень просто, побежал бы я — каюк. Поминай как звали. И Кривошлыка черт попутал. Зачем бежал вдогонку. А еще сам учил меня не лезть, куда не следует. Человека на смерть тянет. За руку держи — вырвется. И этих тянуло. Девушка совсем молоденькая. Может, и еврейка. Что она мне сделала? Ничего. И Забудьку не она в тюрьму сажала. Суд сажал. И не он законы придумывает, а кто-то другой, кого и в глаза никогда не видишь. Отвечают же те, кто ни в чем не виноваты, как Кривошлык и те двое, особенно девушка. Пусть бы лучше Забудьку кокнул. Он готов весь свет перестрелять. А за что? Подумаешь, отсидел три года. Не надо было ругать евреев и бить по морде. Меня ни за что держали, а вот не злюсь".

И вдруг вспомнил, как ночью на кладбище, когда возвращался домой, таил в душе обиду на Коршукова, на Ядвисю. Спасибо, что мать тогда удержала, а потом и сам своим умом дошел, что кровь только понюхай раз — потянет. Потом и сам понял, что не живи, как хочется, живи, как можется. Сопротивляться нет смысла. Человеческая кровь не бывает неотомщенной. А что, если заставят расстрелять этого?

Макар испугался. Вот, черт, не мог отказаться. Пусть бы Агрызка вез. Так нет же, выкрутился, знаем мы, какой он больной. К секретарше спать пойдет — вот и вся его хворь.

- Ефим,— сказал он неуверенно,— может, сдадим его немцам на машину? Остановим какую-нибудь и сдадим?

— Нашел дурня, такой товар каким-то немцам сдавать. Знаешь, за такую штучку немцы шнапса не пожалеют. Посмотришь, премируют.

Тышкевич прислушивался к разговору. Пошевелил одной ногой, другой, почувствовал, что веревка совсем ослабла. Что, если вскочить и побежать? Догонят! Руки связаны крепко. Приподнял голову. Забудька, не оглядываясь, ткнул локтем прямо в нос:

— Лежи, падаль.

Загрохотав колесами, повозка быстро покатилась с горы. Сзади вырастал на пригорке лес — словно из-под повозки, казалось Ивану Анисимовичу, потому что он лежал вверх лицом.

Забудька натягивал вожжи и чуть ли не ложился спиной на Тышкевича, сдерживая кобылу, ошалевшую от напора поводки. За мостом он остановил повозку и хрипло проговорил:

— Загвоздку, черт бы ее побрал, потеряли. Как только колесо не соскочило, удивляюсь.— И по праву старшего приказал: — Поди, Макар, в кусты, найди какую-нибудь затычку.

Сидоренок соскочил с повозки, выломал толстую хворостину. Нагнувшись к колесу, он обгрызал ее зубами, потому что она не лезла в железную ось.

Тышкевич косо смотрел на вершины ольшаника, торчавшие словно из-под земли, у самой повозки.

Забудька, свесив ноги, согнувшись, едва сидел на самом передке повозки. Иван Анисимович видел его выгнутую, крутую спину. Голова свешивалась вниз.

— Эх ты, чудак, не мог более тонкий прут сломать,— ругал он Сидоренка.

"Теперь или никогда",— мелькнула безумная мысль. Толкнув Забудьку плечом, вскочив, как подброшенный пружиной, побежал по обрыву вниз. Там, на горе, кто-то кричал:

— Лови его!..

Сквозь гущу елок, которыми заросло дно оврага, увидел чью-то черную фигуру, стоящую у самого обрыва. Отступил за елки и, сорвавшись, плюхнулся в воду. Она обожгла, как кипятком.

Ручей был неглубокий. Тышкевич хотел было выбраться на ту сторону, но увидел невдалеке подмытый берег, переплетенный густой сеткой корней. Пошел по воде, спотыкаясь о камни. Боялся упасть, потому что в воде нелегко подняться со связанными руками. Где-то далеко трещали кусты, потом совсем близко послышался голос Забудьки:

— Ну, скажи ты на милость, как он сбежал с такой кручи и шею не свернул.

Пробежали вдоль берега. С хлюпаньем падали в воду комки земли. Подумал: его не видят. Надо забраться глубже, чтоб и с того берега не заметили.

Скользя ногами по обрыву, он кое-как вскарабкался на толстый корень, поднял над водой одну ногу, потом другую. Теперь он висел над ручьем. С гимнастерки падали в воду звонкие капли.

Голоса снова послышались рядом, над головой.

— Не мог он, я тебе говорю, далеко убежать. Где-то тут забился под куст и дрожит, как заяц.

— Не знаю, как тебе, а мне все надоело.

— Нет, будем вместе искать, пока не найдем.

— Иди ты к дьяволу, тоже мне указчик нашелся. Я на такое не нанимался.

— А на что ты надеялся? Дудки, назвался груздем — полезай в кузов.

Зубы ляскали так, что Тышкевич сжимал их до резкой боли в челюстях.

Ругаясь, полицаи отходили. Где-то загудела машина, и послышался глухой, как из-под земли, голос:

— Пойдем, машину остановим. Немцы помогут.

— Они тебе помогут!

"Приведут немцев — найдут",— с горечью подумал Тышкевич.

Все же не хватало смелости уйти отсюда. Он ожидал гула машины, но было тихо, как в подземелье.

Тышкевич дрожал от холода и нервного возбуждения. Болели руки и ноги, к горлу подступала икота. Хотел шевельнуться, но тело не слушалось, было как чужое. Он едва смог повернуть голову.

Над водой сгущались сумерки.

Не размышляя больше, он соскользнул из-под обрыва в воду. От холода снова сжалось сердце, но он пошел по реке в поисках отлогого берега.

Небо прояснялось. Во мглистом небе тускло светились звезды, отсюда, из глубокого оврага, они казались очень далекими. Он шел, угадывая путь по звездам. В ходьбе согревались ноги, и только голова так озябла, что даже в висках ломило.

Овраг тянулся бесконечно долго. И кусты не отступали. Они чернели над самым ручьем, как страшные, неуклюжие привидения.

Потом началось поле. А впереди в ночной мгле мелькал слабый огонек. Тышкевич боялся, что огонек вдруг погаснет и тогда он не сможет дойти. Огонек поддерживал его слабеющие силы.

Перед глазами плыли желтые, оранжевые круги, заслоняя собою слабый огонек. Тышкевич спотыкался, падал, последним усилием воли поднимал свое почти бесчувственное тело и снова брел, едва передвигая ноги.

Дойдя до хаты, одиноко стоявшей в пустынном поле, Тышкевич оперся плечом о стену, тяжело, со свистом дыша. Хотел тут же упасть и лежать, словно наступил конец этому кошмарному пути. Держась за стены, он сделал еще несколько шагов и наконец нащупал дверь.

— Кто там?

— Откройте,— сказал он и упал. На большее не хватило сил.

Он очнулся от тепла и боли в руках. Глаза увидели пол и две пары ног: женских и детских. Повернул голову, чтоб увидеть, где он и что с ним делают.

— Потерпите, Иван Анисимович, голубчик, потерпите.

До боли знакомый, родной голос. Где он? Кто эта женщина? Маша? Жена?

— Подожди, мама, я пилкой.

— Быстрей, сынок.

Нет, не Маша. Кто же это? Он страдал, что не может догадаться, кто эта женщина. Мальчик принес тоненькую пилку.

Обжигающая боль пронзила тело. Тышкевич кусал пересохшие окровавленные губы, догадываясь, что пилят на руках проволоку, которой связал его полицай. Закричать бы изо всей силы — заглушить боль. Нельзя!.. Сознание опасности превозмогло непреодолимое желание закричать.

Рука, словно плеть, вдруг выскользнула из-за спины, и уже иная боль, не обжигающая, а острая, пронзила пальцы и локоть. Не хватало сил поднять руку. Он видел, как сами шевелятся его пальцы.

Теплые, мягкие женские руки помогли ему сесть. При тусклом свете коптилки на него смотрела седая, измученная женщина с удивительно молодым лицом.

— Не узнаете, Иван Анисимович? Никольского помните?

Тышкевич узнал ее, но все то, что было связано в его воспоминаниях с фамилией Никольских, не позволяло ему сразу сознаться.

Много на земле тропинок, а разминуться на них с человеком невозможно. И случается так, что совсем неожиданно встретишь того, кого меньше всего хотел бы теперь видеть.

Степан Петрович Никольский! И то выступление, давно оцененное как непродуманное, из которого были сделаны такие крутые выводы. Здесь нельзя оставаться ни минуты...

Он попытался подняться. Его шатало из стороны в сторону, и он снова сел. Хотел вспомнить, как звали жену Никольского. Не мог. В голове гудело, мысли прыгали, путались. "Гражданка Никольская, мы не можем доверить вам воспитание детей". Доверить. Проверить. Поверить. Не верить. Гудело в висках.

— Вам переодеться надо,— сказала женщина и, вероятно думая, что он стесняется снять при ней гимнастерку, раздраженно крикнула: — Перестаньте церемониться!

Иван Анисимович протянул опухшие, синие руки. Женщина отшатнулась.

— Боже мой, что ж я делаю! Витя, помоги дяде раздеться.

Худощавый, круглолицый, как отец, Витя стянул с него гимнастерку, брюки, белье, помог надеть теплую, сухую, вероятно отцовскую, одежду.

Как во сне Тышкевич пил горячий чай и глотал какие-то большие горькие пилюли. А может, ему только казалось, что они горькие, потому что все было горьким.

Его положили на печи. Чем-то долго натирали, потом накрыли ватным одеялом, и все потонуло, растворилось в забытьи.

Утром он проснулся с пустой головой и нестерпимым шумом в ушах. Женщина стояла у печи, глядя на него поблекшими за ночь глазами.

— А я так и не уснула, Иван Анисимович.

Теперь он вспомнил, как ее зовут. Вера Павловна. Как у Чернышевского — Вера Павловна. Имя казалось ему удивительно мелодичным и красивым. И он с удовольствием произнес вслух:

— Я уйду, Вера Павловна. Я все понимаю.

— У вас высокая температура. Вы всю ночь бредили. Я вам молока с медом принесу.

Она вышла. Тышкевич попытался сесть. Закружилась голова, и он снова упал на подушку. Через несколько минут вернулась Вера Павловна.

— Я очень боюсь, Иван Анисимович, не приведи бог, найдут вас. За Витю боюсь.

Она подала кружку горячего молока. Несмело взяв кружку из рук женщины, Тышкевич сказал:

— Я сейчас уйду. Я все понимаю, Вера Павловна.

— Куда же вы пойдете больной? Пейте, пожалуйста. Я вас за печку спрячу... Тут ведь на дороге немцы, пост у них поблизости. Иногда заходят.

Обжигая рот, Тышкевич пил молоко, а она стояла перед ним, сложив на груди руки.

— Слезете ли сами?

Он подвинулся к самому краю печи, дрожащими ногами искал скамейку и никак не мог найти. Пальцы скользили по гладкому кирпичу, не в силах удержать тяжелое тело.

Вера Павловна подхватила под руки, повела в кухню.

— Лезьте вот сюда,— показала она темный узкий лаз между стеной и печкой.— Только постарайтесь не спать, а то снова начнете бредить. Мы постережем вас, не бойтесь, Иван Анисимович.

Горькое чувство какой-то вины, огромной благодарности к невысказанной нежности возникло у Ивана Анисимовича. Не зная, как высказать то, что чувствовал, что вдруг нахлынуло на сердце, он взял ее руку, поцеловал дрожащими губами.

— Иван Анисимович, что вы!..

— Век не забуду вашей доброты,— не скрывая слез, проговорил он.

Лежа в тесном закутке, Тышкевич прислушивался, как топает по хате хозяйка, и думал, словно во сне:

"Как мы порой жестоки! Жестоки! И трусливы. Она вот не боится. А чего мы боялись?.. Чего? А боялись ли? Нет. Мы ненавидели. Но она ведь не враг. Она — наш человек. В таком случае, что произошло? Враг — Никольский. Шпион и враг! А она — наша. Она любила врага. Как она могла любить врага? Не знала. Нет, говорила, что знала. А если Никольский не враг? Кто Никольский? Полицай. У него большие усы. Важная птица! Я — птица. Подняться бы до двух звезд. Какие они горячие! А руки шершавы. Почему шершавы руки?.. Кровь. Фанина кровь на них. Мы убежим, Фаня..."

Он снова бредил, а перепуганная Вера Павловна в отчаянии вышагивала по комнате.

— Сынок,— сказала она Вите,— сбегай в Хотямлю к Кацуре. Скажи, чтобы пришел под вечер. Больше ничего не говори.

Витя побежал, набросив на плечи старую свитку. Вера Павловна осталась одна. Тышкевич бредил, кричал. Она растолкала Ивана Анисимовича, заставила выпить аспирин, но усидеть в хате не могла. Заперла дверь и пошла в поле. И там она не находила себе места. Прошла вдоль линии железной дороги. В бункере немцы пели песни. Это немного успокоило ее, и она бегом направилась домой. Прислушалась: тихо. Боязливо зашла в хату. "Если умер, что тогда будет?" Бросилась к запечью. Тышкевич спал.

Непривычно медленно угасал короткий день. На землю опускались осенние сумерки. Наконец пришел Кацура. Бочком пролез через узкую дверь хаты, отряхнул мокрую шапку.

— Я уже все знаю, Вера Павловна. Витя по дороге рассказал. Ну, как он?

Вера Павловна плакала. Напряженные нервы сдали.

Тышкевич сквозь дремоту слышал чей-то чужой голос. Но он не волновал его. Было хорошо качаться на волнах, слушать людские голоса, далекие, ласковые. Кого-то утешали, упрашивали. Потом по глазам ударил яркий свет.

— Как вы тут? — Голос чужой, мужской.

— Как у бога за пазухой,— шутил он, почему-то решив, что это нравится незнакомцу.

— А меня вы узнаете? Я — Кацура...

Тышкевич напрягал память, но ничего не мог вспомнить.

— Ходить вы можете?

Он промолчал. Зачем ходить, если так хорошо лежать, раскачиваться. "Ага, я в гамаке лежу, а Маша за пивом пошла".

— Иван Анисимович, вам надо уйти. И Вера Павловна боится. Не приведи господь, немцы зайдут — ее первую расстреляют.

"Вера Павловна! Никольский! Мне надо скорее уйти. Она хорошая, славная. Я уйду, обязательно уйду".

Сон, как липкая паутина, смежал веки. Иван Анисимович с трудом превозмог его и медленно выбрался из своего закутка. Стоял на слабых ногах, разглядывая незнакомого человека.

— Нам надо идти, Иван Анисимович. Тут недалеко, верст пять. Я вам помогу.

— Хорошо. Я сам хотел... Пойдем.

Ему дали какой-то дырявый плащ и большую шапку. Держась за стену, Тышкевич вышел на улицу.

Дышать стало легче. Медленно, трудно возвращалось сознание.

И они пошли вдвоем, обнявшись, как мальчишки.

13

В городе на стенах мокли под дождем немецкие приказы: короткие, как винтовочный выстрел, и длинные, как слепая пулеметная очередь. И те и другие обещали людям одно: смерть.

В начале оккупации приказов боялись, теперь привыкли. Человек привыкает ко всему, даже к мысли о смерти. У людей появилось какое-то настороженное ухарство: нарушали приказы на каждом шагу и хвастались этим.

Прусова остановилась у дальних родственников на тихой окраине с немощеными, как в деревне, улицами. Из окна виднелось еврейское кладбище — черные ряды каменных плит без единого деревца.

Невестка, жена Петра Прусова, троюродного брата Веры Гавриловны, топила печь, ругала мужа за то, что вчера нажрался спирту и теперь без просыпу спал на кровати или, может, притворялся спящим, не желая отвечать на ругань.

— Все люди как люди,— жаловалась она Прусовой,— а мой лодырь лежит весь день, а вечером ищет, где бы выпить. Другие на железную дорогу пошли работать, торговлю свою заводят, а мы как жить будем, пьяница ты проклятый?

Она ткнула кочергой в одеяло. Петро повернулся, как медведь в берлоге, высунул из-под одеяла черную лохматую голову.

— Ну и язык у бабы. Говорили, что вечный двигатель нельзя придумать. Лучшего двигателя, чем бабий язык, не найдешь.

— Я тебе кочергой как врежу — сразу зашевелишься! — пригрозила жена.

Вера Гавриловна слушала семейную ссору с чувством той неловкости, которая бывает у одиноких людей. Перед смертельной опасностью, нависшей над страной, ссора казалась никчемной. Неужели люди не знают, что ожидает их? Может, завтра станут перед общей могилой и поймут, что напрасно спорили, но будет поздно. А может, они примирились с оккупантами?

Когда Прусова шла в город, ей думалось, что все будет по-иному. Петро сразу же загорится ее пламенной идеей, сам предложит свои услуги, бесстрашно начнет создавать подпольные группы. Кто же будет создавать, если не он, механик, рабочий человек, которому советская власть дала все права. Полину, его жену, Прусова собиралась использовать для работы среди женщин. Когда-то Полина работала на трикотажной фабрике, бегала в красном платочке, а на демонстрациях шла в колонне в фирменном трикотажном костюме. Собственный домик, огород, садик, дети оторвали ее от рабочей семьи. Но должна ведь была остаться в женщине рабочая, пролетарская гордость.

Теперь Прусова, послушав эту нудную ссору, почему-то боялась начинать разговор. Было бы куда, кажется, убежала бы отсюда. Нашла бы таких людей, чьи мысли и вся сила ненависти сосредоточены только на одном — на борьбе с немцами. Перебирая в памяти своих знакомых, Прусова неожиданно подумала, что друзей у нее немного, и те отступили с Красной Армией. Может, и остались где-нибудь незнакомые друзья, единомышленники, но попробуй найди их...

Полина собиралась на барахолку. Запихивала за пазуху маленькие пакетики с сахарином, какие-то медикаменты, вероятно награбленные в аптеках, когда горел город. В сумку положила несколько пачек махорки, спички.

— Кто посмелее, тот ходит менять, а мой всего боится,— жаловалась она Вере Гавриловне.— И поменять нашлось бы что.. Всем я запаслась. Он же так и просидел в бункере. Люди вон как нажились за войну. Магазины с распахнутыми дверями стояли — бери. Но пока я спохватилась, люди перетаскали все лучшее. Одна дрянь осталась...

От ее разговоров тошнило, и Вера Гавриловна едва себя сдерживала. "Перерожденка! Сволочь, хоть и родня. Сидел в ней кулацкий дух, и никто не видел... Слепыми мы были. Миндальничали с такими. Вернулась бы прежняя жизнь, таких людей с песочком продраить надо... Так шуровать, чтобы от кулацкого духа и запаха не осталось..."

На стене весело тикали ходики. Черный маленький маятник раскачивался туда-сюда, словно не находил себе места в сонной глухоте комнаты. Из украшенных соломкой рамок смотрели на Прусову прилизанные, с вытаращенными глазами молодые и старые люди, даже она сама с букетом искусственных цветов. На маленьком коврике, висевшем над кроватью, лежала на животе, задрав ноги, голая толстая девушка и синими выпученными глазами смотрела на белых лебедей. Все вызывало отвращение.

— Ты почему не в армии, а дома? — начала, как следователь, Прусова, когда Полина ушла.

— Тут, понимаешь, Вера, какая оказия получилась. Сначала нас в военкомате три дня чего-то мариновали. Потом погнали по Ленинградскому шоссе. Верст двадцать прошли — назад поперли. Только в город притопали, снова команда — повернуть на Ленинградское. Смех один, да и только. Хлопцы разбегаться стали. Что мы — стадо баранов? Ни винтовок, ни начальства. Назначили из наших же, мобилизованных, командиров, да они и сами ни черта не знали.

— Кому дорога советская власть, тот нашел и винтовку и армию. У дезертиров всегда кто-то другой виноват.

— Да и воевать не было смысла,— ухмыльнулся Петро.

— Как это не было! Из-за таких, как ты, немец под Москвой стоит.

— По мне, он и войны не начал бы. Что ты сделаешь, если измена кругом. Сам командующий округом немецкий шпион. Где уж нам немца удержать.

Последние слова, полные горечи, заставили Веру взглянуть на Петра по-иному. Изверился человек, растерялся, вот и болтает, что в голову лезет. Горячее слово его зажжет!..

— В панику, дорогой товарищ, бросаться — последнее дело. Вспомни, что в "Истории партии" пишется. Белые на Москву со всех сторон наступали. Деникин под Тулой стоял, а партия во главе с нашим вождем в панику не бросалась. И тогда предатели были. Подлые враги революции нашу пролетарскую власть под корень хотели уничтожить. А партия все победила, всех внешних врагов сокрушила. И немца мы разобьем. Всю фашистскую нечисть выметем и тех, кто им помогал или в стороне стоял. В политической борьбе середины не бывает. Кто не с нами — тот враг. Так что учти, Петро.

— Тише ты, дети же! Кричишь, как на митинге.

— Так что, Петро, решай, с кем ты? С нами или с немцами?

— О чем ты говоришь, Вера? Я разве генерал, что ты мне ультиматум ставишь? Я простой, маленький человек.

— Так ты что, за немцев?

— Вот пристала... Немцы!.. Немцы!.. Прогонят их, опять на завод пойду.

— Нет, ты не выкручивайся, сразу скажи, будешь с нами работать или нет?

— С кем это с нами?

— С коммунистами.

— Я что-то не могу понять, чего ты от меня хочешь. И зачем ты пришла?

— Слушай, Петро, ты отлично знаешь, кто я и какие у меня могут быть разговоры. Я тебе, как своему, говорю: помоги мне создать подполье в городе. Знакомых у тебя много. Создадим подпольную организацию, листовки будем выпускать, вместо приказов иа заборах клеить, чтоб люди знали: есть в городе советская власть. Диверсии будем делать. Вражеским оружием убивать проклятых врагов.

У Петра от Вериных слов круглели глаза. По спине полз холодок страха.

— Ошалела ты, что ли? Тебя же на первом столбе повесят.

— Революция без жертв не бывает,— спокойно парировала Вера.

— Ты и думать перестань о таком. За одного солдата немцы сто человек расстреляют. Приказа разве не видела? Пускай он лучше сам сдохнет, чем за него, паршивого немца, столько людей погибнет.

— Испугался? Всех не перестреляют. А если и перестреляют, так лучше умереть, чем жить на коленях.

— Ну нет! Я еще жить хочу. Я еще конца войны дождусь. И ты меня на такое не подбивай. Насильно в петлю не полезу.

Прусова помолчала, облизывая языком пересохшие губы. Мелькнула удивительно простая мысль: "Такому выдать меня немцам — раз плюнуть".

— Что ты такой сволочью окажешься, никогда не думала...

— Ты мое положение пойми...

— У всякого объективные причины найдутся. А воевать кто будет? Ну и черт с тобой. Одно только учти, я от своего не отступлюсь. А ради этого мне жить надо. Так что твоя квартира за мной. И не вздумай что-нибудь плохое. Я не одинока, и товарищи за меня отомстят,— это во-первых. А во-вторых, я и сама без оружия не хожу. Шесть по врагам революции, седьмую — себе в лоб.

— Да меня же вместе с женой и детьми повесят! Ты понимаешь, что говоришь?

— Все понимаю, потому и предупреждаю.

Она шагала по узкой комнате, внешне спокойная. "Как железобетонная",— подумал Петро, размышляя над тем, как бы выпроводить эту нежданную гостью. Жена, та сразу угадала: "Неспроста, говорит, Верка притащилась".

Короткий осенний день угасал на глазах. Сквозь тюлевые гардины проникали в комнату неприветливые городские сумерки. Прусова все еще ходила по комнате, раздумывая над своей будущей деятельностью. Прежде всего надо побывать у железнодорожников. Заставлю Петра кого-нибудь привести. Вишь, как испугался, когда заговорила об оружии. Теперь он как миленький будет помогать. Активного борца из него, как видно, не получится. Мелкобуржуазный попутчик!

Но Ленин учил, что на каком-то начальном этапе надо блокироваться с такими попутчиками.

Несусветная мешанина цитат, лозунгов, фраз, слышанных от лекторов и докладчиков, заполняла Верину голову. Своей была только искренняя и безграничная любовь к советской власти и крутая ненависть к ее врагам. Этого, оказывается, было недостаточно, как не хватало и партийной гибкости и умения разбираться в обстановке.

Но сама она этого не чувствовала.

Ее действия казались ей самой образцом решительности и революционности.

С вечера она долго не могла заснуть. Слышала сквозь тонкую перегородку, как шепчутся Петро с Полиной. "Не наплел бы он чего-либо непотребного своей жене",— уже засыпая, подумала она.

Утром она заметила, что невестка хмурится и все отводит глаза в сторону. Петро, как только Вера встала, куда-то исчез. Две смуглых, как отец, девочки прижимались к ногам матери, цепляясь за подол, и со страхом смотрели на Веру.

— Скоро ли Петро придет? — спросила Вера, не обращая внимания на зловещую тишину, царившую в комнате.

— А зачем он тебе? — У невестки тряслись губы.— Ты, Верка, лучше отстань от нас. Слушай, говорю я тебе, уйди отсюда, пока не поздно.

"Сказал!" — мелькнула мысль, но не испугала, а только придала смелости.

— Давай, Полина, без детей поговорим,— попросила она жену брата.

Девочки еще плотнее прижались к матери, а она обняла их за плечи.

— Ты в моем доме не распоряжайся. Я сама знаю, что мне делать. Ты пришла, чтоб отобрать у детей отца? Чтоб их под немецкие пули поставить? Тебе что? Тебе лишь бы по-своему сделать! Ты хуже немцев. Те хоть чужие. А ты своя, но и тебе наши дети как щенята: захочу — утоплю, захочу — на развод оставлю.

— Помолчи, контра! Во имя твоих же детей я своей жизнью рискую. Не имеешь ты права ставить меня на одну линию с немцами.

Полина упала на колени, протянула руки, поползла к Вере, дико выкрикнула:

— Дочушки, просите тетю, чтоб не губила нас! — Она хватала Веру за руки, плакала: — Христом-богом тебя прошу, оставь нас в покое. У тебя ведь сердце не каменное. Пожалей же их, они не виноваты... Век бога молить за тебя будем...

Они выли в три голоса, и от их плача, от слез, а больше всего от того, что они так унижают себя, Вере Гавриловне хотелось бежать без оглядки.

Она быстро оделась, повязала платок и без единого слова, в ужасе от этой дикой сцены, выбежала на улицу.

В комнату вошел Петро, оглянулся:

— Ушла?

— У меня уйдет. Я ей все, что думала, высказала. И ты тоже хорош. Надо было вчера из дому выставить.

Петро сел на скамью, обхватил голову руками:

— Нигде жизни нет и не будет.

14

Местечко с горы — как на ладони. Три улицы и пять переулков-тупиков. На отшибе, из-за аллей, торчит железная труба промкомбината. Невдалеке у дороги — два старых здания МТС. Между промкомбинатом и МТС дом, в котором до войны жил Бондаренко. Дом двухэтажный, совсем новый. Сколько пришлось походить, поплакаться, пока отпустили деньги, кирпич. Зато и радости было много. Две недели справляли по очереди новоселье.

Слева у самого местечка — озеро. Рыбы в нем! Пробьешь зимой полынью и ставь палку — не утонет. Вот сколько собирается рыбы дохнуть освеженной водой.

В центре местечка, невдалеке от известной во всей округе церкви Георгия Победоносца,— школа. В церкви до войны был клуб. Два раза в неделю там показывали кино, перед праздниками проводили торжественные вечера, а каждое воскресенье собиралась местечковая молодежь на танцы. Весело жили.

Теперь местечко словно вымерло. У школы ходит часовой в плаще и мокнет под дождем. Два немца копаются в машине. Из-под капота виднеются только их зады, обтянутые зелеными брюками.

Потом на улице появляются трое штатских с винтовками. Полицаи, не иначе. Они идут, обнявшись. Легкий ветерок доносит песню. Но ни слов, ни мотива не разобрать. Отчетливо долетает только "гей". Это слово очень часто повторяется.

Бондаренко старается вспомнить песню, в которой бы так часто повторялось "гей". Делать все равно нечего. Пока не стемнеет, в местечко идти нельзя.

Немцы вылезли из-под капота, стоят подбоченившись, смотрят на пьяных бобиков. "Любопытно,— думает Бондаренко,— кто пошёл в полицию?" Отсюда полицаев не узнать, но это, несомненно, знакомые. За десять лет жизни в местечке он знал тут каждую собаку. Однако, выходит, этих трех проглядел.

Бондаренко лежит в ельнике. Тут сухо, хотя дождь с утра не прекращается. Изредка с дерева сорвется капля ударится о плащ. Зато шапку хоть выкручивай.

Под вечер, когда уже совсем стемнело, женщины идут за водой на озеро. Колонки не работают. Нет и электрического освещения. Пока здесь был Бондаренко — и электричество было, и колонки работали.

Издавна знакомая местечковая жизнь будит воспоминания. И Бондаренко не боится немцев, шагающих у школы, и полицаев, забравшихся в дом Нохона, вон тот, с синими наличниками на окнах. Там, на шоссе, он боялся. А здесь совсем не страшно. Он дома и чувствует себя хозяином.

Густеют сумерки. Местечко утопает в изморози. Его очертания расплылись. Хорошо видна только высокая промкомбинатовская труба. Она ориентир. Хотя и без нее Бондаренко знает дорогу.

Он вылезает из-под елок, отряхивает с себя хвою, поправляет мокрую шапку и неторопливо идет вниз. Вдоль озера кустарник, и Бондаренко прижимается к нему. Под сапогами чавкает набрякшая водой земля. Мелкие волны набегают на берег, шумят в тростниках.

Кое-где в домах горят лампы. Их молочно-белый свет виден и здесь. "Керосина у людей хватает,— думает Бондаренко, вспоминая, как сам делил запасы эмтээсовского и промкомбинатского горючего.— Правильно поступил, что роздал. Своим ведь, не немцам. Сидели бы теперь впотьмах".

Светятся и окна промкомбинатовского дома, правда, кое-как замаскированные.

Бондаренко идет прямо к крыльцу и только теперь начинает думать — к кому все же зайти? Все были хороши, все гостеприимно принимали, угощали вином. Так и не решив, входит в подъезд. Где-то справа за стеной слышны голоса. Кто же здесь жил? Ага, Шаирка!.. Бондарь, колесник, плотник, столяр...

Нащупав в темноте засов, Бондаренко открыл дверь и на миг зажмурился от света. Два мальчика, держа в грязных руках деревянные ложки, хлебали из миски молоко с накрошенным в него хлебом.

— Отец дома?

— В калты лежется,— ответил младший.

— Кто там, проходи сюда,— послышался знакомый голос Шаирки.

Бондаренко переступил низенький порог. За столом сидели пятеро: четверо его, промкомбинатовские, пятый — местечковый тракторист. В руках карты. Шаирка сдавал, его рука замерла, доставая из-под низа карту.

— Доброго здоровья! — поздоровался Бондаренко, словно только вчера с ними расстался.

— Федорович! Едрит твою три, вот, брат, легок на помине. Мы только тебя вспоминали. Жена сон видела. Бьется, говорит, голубка белая в окно. Пошла открыть, а ты, значит, стоишь на горе в ельнике и платком машешь. Ну, скажи на милость, в руку сон.

— Только не голубка, а старый ворон прибился.— Бондаренко сел к столу.— В карты режетесь?

— А что делать? Да ты откуда?

— И не спрашивай, с того света можно сказать. Из-под самого Ярцева иду. В плен было попал, но немцы отпустили: "Иди, говорят, старик, все равно никакого вреда ты нам не сделаешь". Ну, я и пошел. Куда пойдешь? Вот и притопал домой,— врал Бондаренко.— Семью разыскиваю. Случайно сюда не заявлялась?

— Ходили слухи, что твоя жена под Велешковичами осталась,— подал голос Крушина.— А тут не было.

— Ну что вы... продолжайте игру,— веселей сказал Бондаренко, словно обрадовался вести. Вчера он был дома и о своей семье знал лучше Крушины.— Может, и мне подбросите карту? Денег немного есть, правда, советских. На немецкие еще не разжился.

— А у нас у всех советские,— ответил Кастусь Яльцев.

Шаирка, положив перед Бондаренкой замусоленную карту, сказал:

— Тебе, как начальнику, туза.

— А что, можно и туза,— ответил Бондаренко, переворачивая карту вверх.

Действительно, это был туз.

Все удивились.

— Везет.

— Ого, он такой, обчистит.

— Надо же, чтобы когда-нибудь повезло.

Разговор оборвался. Только слышались громкие выкрики:

— Еще подкинь одну. Перебор.

— Давай мне на половину. Тихонько положи. Теперь себе.

Выиграл Андрей Ставлага и сразу же начал сдавать карты.

— Евреев постреляли. Слышал? — приглушенным шепотом спросил Шаирка.

— Что ты? И Нохона?

— И Нохона. Всех, за один раз. Страху было, когда их вели!

— Золотые были руки у Нохона...

— Почти неграмотный, а машину знал. Техник!

— Нет, ты скажи, Федорович, что дальше будет? Зачем они евреев постреляли?

— Сначала евреев, потом цыган, а там и за нас возьмутся,—— Бондаренко протянул руку за картой.

Ставлага медлил.

— Как это ва нас? А кто здесь останется?

— Немцами заселят. У них, видишь ли, рескрипт такой есть,— ввернул Бондаренко для пущей важности непонятное слово.— Указ такой, если по-нашему сказать: славян перестрелять, а всю нашу Беларусь заселить немцами. Ну, может, кого-нибудь и оставят — работать на них, как в крепостное время было.

— Дудки! Наш брат услышит о таком — в лес побежит. Не пойдет, как баран, под расстрел.

— Пока убежит, поздно будет. Если убегать, то только теперь,— словно походя сказал Бондаренко и добавил: — Ну, давай карту. Перед смертью хоть в очко сыграем.

Игра шла вяло. Бондаренко чувствовал, что своими словами взбудоражил людей, но не хотел торопиться. Спешка никогда не помогает, особенно теперь.

Пришла жена Шаирки Катя, боевая, подвижная молодая женщина. Удивлялась, что Бондаренко как с неба свалился. Но вовремя. Хоть, может быть, как, бывало, постыдит мужчин: самогонку пьют да в карты дуются. Ну, просто свет вверх ногами перевернулся — хозяина нет.

— Так и живем, а что делать будешь,— оправдывался Шаирка.— Не живем, а небо коптим.

— Свои же еще сволочи появились. Полицаи. Выслуживаются. Акулинин сынок полицай. В прежние времена дал бы ему в рыло, а теперь молчи — начальник!..

— Толя Акулинин — полицейский? — удивился Бондаренко.

— Ого, Толя! Евреев под конвоем водил.

— Помолчали б вы...

— Молчи не молчи, один черт.

— Наш брат молчит-молчит, а уж когда терпение лопнет, никакая сила его не удержит.

— Это правда.

Речь вели только об оккупации. Все говорили горячо, взволнованно, то, о чем думали. Бондаренко больше молчал. Пускай люди выскажутся. Он еще успеет, у него много времени. Изредка бросал реплику, как подбрасывают в костер сухое полено. Тогда разговор вспыхивал с новой силой.

Засиделись. Дети легли спать. Мужчины неохотно собрались уходить. Костя Яльцев, надевая засаленную кожанку, посоветовал:

— Вы того, о Федоровиче не болтайте лишнего. Ну, пришел человек и уйдет. А трепаться не следует.

Костя задержался в комнате. Когда все ушли, он сказал Шаирке:

— Я думаю, Харитон Семенович, что Федорович у меня переночует. У тебя тесновато, да и дети...

— Как хочет. Можно и у меня,— ответил Шаирка.

Бондаренко с Костей отправились на окраину деревни.

В темноте Бондаренко едва различал черный Костин силуэт.

Аленка, жена Кости, увидев Бондаренко, засыпала его вопросами. Но Костя остановил ее:

— Может, дашь человеку поесть чего-нибудь горячего? А может, и по чарке найдешь?

Она вышла. Костя вертел цигарку, щурил хитроватые глаза.

— А ты ведь, Федорович, брехал,— неожиданно для Бондаренки сказал он.— И про плен, и про армию. Ведь сапоги на тебе новые. А плащ твой старый...

— Наблюдательности тебе не занимать,— спокойно ответил Бондаренко.

— Сначала ты и меня сбил с толку. Потом понаблюдал я за тобой и вижу, ловко брешешь.

— И до чего же ты додумался?

— Думаю, что за будь здоров ты не стал бы рисковать. А?

— Тоже правда. За будь здоров не стал бы...

— Вот и я так думаю... Мы тут промеж собой говорили. Не может быть, чтобы кого-нибудь из партийных тут не оставили...

— Определенно...

Костя, наклонившись через стол и разгоняя широкой ладонью дым, зашептал:

— Наши за рекой были, возили ложки продавать, и там слышали — партизаны появились. Не слыхал о них?

— Приходилось...

— Может, ты от них?

— А что, пойти хочешь?

Костя задумался. Дососав до самых пальцев самокрутку, положил окурок в жестянку из-под конфет — десять таких бычков и самокрутка.

— Пойти легко. А вот куда она денется?

— Ты прав,— согласился Бондаренко.— С семьей дело табак.

Аленка принесла бутылку самогона, закуску. Проворно расставила на столе. Бондаренко помнил ее девушкой. Толстенькая такая и всегда басни читала со сцены. "Ах, Аленка, Аленка, не вовремя ты замуж вышла. Связала Косте руки. Не будь тебя, пошел бы он со мной в лес бить немцев! А теперь как его от тебя оторвать? И тебя и его жалко. Тебя, Аленка, больше, чем его. Мужчина по закону воевать должен, будь он хоть женат, хоть холост. Но тут война особенная. Может случиться так, что он жив останется, а ты погибнешь, потому что тебя немцы возьмут. Вот тут и посоветуй человеку".

Выпили по чарке. Самогонка смердела так, что хоть нос затыкай, прежде чем ко рту поднести. Бондаренко отодвинул бутылку. Костя, вероятно, понял это по-своему.

— Побудь, Аленка, на кухне: нам здесь посекретничать надо.

Аленка шмыгнула за дверь, плотно прикрыв ее за собой. Бондаренко удивился такой почти воинской дисциплине.

— Зачем ты ее выпроводил?

Яльцев не ответил. Он прикрутил фитиль в лампе, и комната сразу показалась меньше. Яльцев сел верхом на скамью, лицом к Бондаренке.

— Расскажи мне, Платон Федорович, без утайки всю нашу политику. Душа горит. Бывало, без газеты, без последних известий спать не ляжешь, а теперь вот висит тарелка на стене, и ни звука. Как в болоте на краю света живем.

— Чудак ты,— усмехнулся Бондаренко,— я и сам мало знаю.

— Зачем же ты пришел? Темнишь, Федорович?

— Не темню, Костя. Откуда я пришел, не спрашивай, не положено знать...

— Теперь вижу, не темнишь,— обрадовался Костя.

— А зачем пришел, скажу. Народ на борьбу с немцами поднимать. Просто, ясно и, как видишь, сложно. Бывало, надо нам план выжать, созовем собрание, поговорим, поднажмем, и план готов. Нынче не то. Говори да оглядывайся. А самое главное — как тебе скажешь: "борись с немцами", если у тебя жена, а вскоре, вижу, и ребенок будет.

— Ты меня, Платон Федорович, знаешь. Скажи, подводил ли я тебя когда-нибудь? Нет, ты скажи? — добивался Яльцев.

— Сдается, никогда.

— И теперь не подведу. Я с тобою куда хочешь пошел бы, но сам видишь...

— То-то же...

— А я тут не пригожусь? Помогать я всегда готов, будь спок — Яльцев не подведет. Только скажи — по одному в озере бобиков потопим.

Бондаренко обнял Костю за плечи, прижал к себе с отцовской нежностью. Тому это не понравилось: набычил голову.

— Эх, Костя, Костя, хороший ты хлопец, а рассуждаешь, как ребенок. Дознаются немцы, что ты нам помогаешь, и тебе, и Аленке твоей — одна дорога.

— Пусть еще дознаются. Думаешь, я лопоухий? Я кого хочешь вокруг пальца обведу. Притворюсь добреньким, а сам буду немцам харакири делать.

Бондаренко хохотал, запрокинув голову. В комнату, очевидно не веря, что мужчины ведут серьезный разговор, заглянула Аленка. Костя замахал на нее руками — рано.

— Не думал я, что ты на конспирацию способен.

— Да и ты на подпольщика не похож, больно уж грузный,— поддел Бондаренку Костя.

— Зато никто не догадается, какая у меня крамола спрятана.— И уже серьезно сказал: — Вот что, Костя, война — не забава. Ты свои пионерские штучки брось. Помню, как ты шпионов ловил. Дядька в кустах присел, а вы его за штаны и в сельсовет — шпиона поймали. В нашей работе так: раз ошибешься — сам погибнешь и еще многих людей погубишь. Партия такое не одобрит. Твоя жизнь принадлежит не тебе, а партии. Погибнуть просто. А какая от этого польза? Ровным счетом — никакой!.. Так что надо ухо востро держать и на авантюры не бросаться. Дошло?

— До самого сердца.

— Прежде всего подбери таких хлопцев, из которых можно создать организацию. Найдешь таких, по одному ко мне приводи. Трое будут тебя знать. И только трое, потому ищи самых проверенных, сильных, крепких духом. Каждый из троих подберет еще по трое. Сколько будет?

— Девять,— не задумываясь, ответил Костя.

— Вот видишь,— думать надо. Двенадцать, а ты тринадцатый. Боевое отделение. А что дальше делать, скажу потом.

В лампе шипел, потрескивал фитиль, слабенький огонек не мог разогнать сумрака.

Оба молчали. Все выглядело бы по-будничному просто, если бы за всей этой внешней простотой не стояла суровая правда тех дней. За черным занавешенным окном где-то на площади мок под дождем немецкий часовой, и догадайся он, о чем здесь разговаривали, ни этот дом, ни люди не спаслись бы от огня и лютой гибели.

— Федорович, вот что я думаю. Переночуй у меня. А завтра я тебя к теще на хутор отведу. Там спокойнее. Человек ты партийный, и не следует вот так гарцевать по-казачьи перед немцами.

— Дельное замечание,— согласился Бондаренко.

15

— Вы, Сухаревский, осел... Партийный билет вы должны были сдать нам.

— Тогда я не думал, что он понадобится.

— Вы о многом не думали. Теперь вам понятно, я надеюсь?..

— Назад пути нет, господин гауптштурмфюрер.

— В таком случае вы ничего не поняли.

Сухаревский удивленно взглянул на офицера-гестаповца.

Он и в самом деле ничего не понял. С того времени, как он попал сюда, привычные представления не имели никакого смысла. Все тут казалось тайной, которую не мог раскрыть никто, кроме этого офицера. На каждом шагу можно было ожидать ловушек, которые расставлял ему гауптштурмфюрер.

Это недоверие оскорбляло Сухаревского. Какого черта они так долго его проверяют? Разве он не сам пришел к коменданту? Разве он отказывается пойти на работу? В управу, на крайний случай в полицию. Отчего же ему не предлагают никакой должности?

Он страдал от этой таинственности и с нетерпением ожидал, когда же наконец с ним начнут говорить прямо. За этой странной канителью, чувствовалось, стоит что-то опасное и страшное.

Это его нервировало и пугало.

Гауптштурмфюрер смотрел на Сухаревского насмешливо, выдерживал паузу.

— Мы имеем основание доверять вам,— наконец проговорил он, и Сухаревский, не выдержав, облегченно вздохнул.— Вы хорошо сдали первый экзамен. Ведь Коршуков ваш старый и сердечный друг? Не так ли? Я искренне признаюсь вам, Сухаревский, что Коршуков основательно проверил вас. И вы на него, я надеюсь, не будете жаловаться. Он выполняет одно наше задание. Теперь ваша очередь, Сухаревский. Кстати, чтоб вы не очень сомневались, я покажу вам один документ.

Офицер неторопливо достал из ящика письменного стола бумагу, долго рассматривал ее.

— Узнаете, Сухаревский?

— Да, писал Коршуков. Да он мне и сам признался в этом. Я уже докладывал.

— С вас мы подписки брать не будем. Я думаю, вы оцените это?

— Благодарю за доверие.

Гауптштурмфюрер снова выдержал паузу. Сухаревский в эту минуту думал над тем, что тогда произошло. Он разговаривал с Коршуковым так, как его учил старый, уже седой обер-лейтенант. Ему было приказано выведать у Коршукова, имеет ли он отношение к подполью. И он выполнил это задание. А теперь получается, что не он, а его проверяли. "Так вот почему тогда Коршуков заговорил о побеге. Ах, сволочь, шляхтич проклятый! — Сухаревский был страшно зол на Коршукова.— Меня хотел утопить. Да не вышло. Меня не так-то легко обмануть. Я сам кого хочешь обману..."

— Итак, Сухаревский, вам надо осуществить то, о чем тогда говорилось проблематично. Нам нужны свои люди в лесу. Вы хорошо знаете здешние места и, я думаю, быстро наладите контакты. Будете воевать, как и полагается, но сами под пули не суйтесь. Не советую. Инструкции получите в седьмой комнате, куда вас сейчас отведут. Может, есть вопросы?

Сухаревский задумался. Это задание было ему не по вкусу, но он понимал, что отказаться от него не сможет.

— Надолго ли вы посылаете меня в лес? — спросил он.

— Об этом вам сообщат, когда отпадет надобность держать вас в лесу.

— Еще один вопрос... точнее просьба. Я не очень доверяю Коршукову, хотя вы говорите, что он работает с вами. Он может выдать меня, лишь бы спасти себя. Если можно, сделайте так, чтоб мы не встречались.

Впервые за все время офицер усмехнулся.

— И какие же вы, русские, недоверчивые люди,— проговорил он насмешливо.— Но все зависит от вас. Битвы выигрывает тот, кто первый нападает. Запомните это, Сухаревский. Мы не можем служить вам нянькой. Будьте безжалостны. В конце концов, инструкции скажут вам больше, чем я. И еще, Сухаревский, вы должны точно выполнить все приказы. От этого зависит не только судьба операции, но и ваша жизнь. А мы вам доверяем.

В комнату вошел молоденький офицер в черном франтоватом мундире.

— Отведите его в седьмую,— приказал гаунтштурмфюрер.

16

Чаротный не торопился: солдат спит, а служба ждет. Впереди много времени, и неизвестно, где искать этого Шамшуру.

Была у Чаротного ласковая вдовушка, которую он неожиданно покинул, даже не сказав, куда и почему идет. Вдовушка, вероятно, тогда очень рассердилась. А теперь? Немного порассудив, Чаротный решил, что женские слезы ненадолго, а сердце мягкое — примет.

Пройдя несколько лишних километров, Чаротный под вечер неожиданно появился в хате. Вдовушка ахнула, увидев заросшее густой щетиной лицо Игната.

— Не ожидала, Дуся? Говорят, нежданный гость — самый дорогой.— Он обнял ее и не выпускал из рук, боясь, что, как только отпустит, вдовушка уж не простит вероломства.

Дуся и в самом деле сперва молотила грудь Игната маленькими твердыми кулачками, а потом, покорившись горячей мужской ласке, прошептала:

— Где ты был, окаянный? Чего только не передумала...

Забыв о задании, засаде, партизанской землянке, о всех лесных приключениях, Чаротный с неделю наслаждался уютной домашней жизнью. Вдовушка неутомимо дарила нежные ласки, надеясь приручить к вдовьему дому блудного, военного времени, жениха.

За неделю Чаротный отъелся, лицо его округлилось, черные косматые волосы снова завивались кольцами. Только в карих глазах порой сквозила затаившаяся тоска. Счастливая Дуся, однако, не замечала этих перемен. А Чаротный страдал.

Каждое утро, лежа под пуховым одеялом, он собирался сказать Дуее о приближающейся разлуке. Она, как всегда, спала на его руке, уткнув свой курносый носик под мышку; было бы жестоко заранее расстраивать эту милую, доверчивую женщину. Чаротный медлил, понимая, что чем дальше, тем труднее будет рвать ненасытную любовь. Он решил распрощаться неожиданно, чтоб не видеть слез, прощальных объятий и поцелуев.

Дуси не было дома. Быстро собрался, хотел уж было взяться за дверную ручку, но почувствовал, что в этот раз вот так по-хамски уйти из дому не сможет. Найдя в ящичке огрызок карандаша, поискал бумаги — ее, как назло, не было. Вытащил из рамки Дусину фотографию, торопливо набросал на обороте рукой, отвыкшей от писания:

"Дуся! Радость моя! Звездочка ясная! Не обижайся! Не мог тебе признаться, что надо уйти. Не плачь! Буду жив — вернусь! А если погибну, иногда вспоминай, что был такой Игнат, который любил тебя! Остаюсь верным до могилы!"

Перечитал письмо, поставил после каждой фразы восклицательные знаки, чтоб усилить не до конца высказанные чувства, и со спокойным сердцем вышел во двор.

На опушке леса постоял несколько минут, тоскливо оглядывая тихий уголок, и зашагал прямо на север, не очень ясно представляя себе, как он найдет Шамшуру.

За мелководной с крутыми берегами речушкой, которую Чаротный перескочил о разбегу, начинался сосновый бор. Золотистые, одна в одну, высокие сосны со следами недавней подсочки разбегались по желтоватым вересковым холмам. Яркая медь стволов сосен и белизна узоров подсочки с янтарными капельками смолы, серость пасмурного неба и желтоватое однообразие вереска сливались в один пестрый узор. Чаротному сперва нравилась эта яркая расцветка природы, потом она стала его раздражать. Чувство одиночества и тоскливой заброшенности гнало Чаротного вперед. Хотелось поскорее выбраться из лесу и снова почувствовать приволье полей.

Лес угнетал. Среди этих высоких богатырей Чаротный чувствовал себя маленькой, беззащитной козявкой, которая неизвестно куда и зачем ползет по сухой, уже заснувшей земле. Несколько часов назад он стремился в лес, а теперь боялся его, и предательская, полная отчаяния мысль — вернуться в деревню — не давала покоя. Наперекор ей, подчиняясь чувству необходимости, он шагал вперед.

Выбравшись из бора, Чаротный вытер рукавом потный лоб, сел у сосны отдохнуть. Под ним, далеко внизу, лежало бело-зеленое незнакомое болото с редким коренастым ельником, кустами тальника и глухого, уже почти безлистого ольшаника. Болото обступило с трех сторон островок. За ним, на самом горизонте, виднелись две одинаковые, как близнецы, деревушки с дорогой, обсаженной березками. Слева от деревень синел лес. Где-то там, за лесом, ему надо было переплыть Двину. Но теперь Чаротный об этом не думал. Ему, как никогда, хотелось спать. За спиной приглушенно шумел лес.

Чаротный встрепенулся, как только сон, казалось, наглухо прикрыл веки. Вскочил, растерянно озираясь.

Скупое оранжево-красное солнце выглянуло из-за серых туч. Чаротный взглянул на болото, по которому придется идти, и содрогнулся: по кочкам ползал человек, что-то с них собирая.

Чаротный долго за ним наблюдал. Понял, что плохому человеку на болоте делать нечего. Может, бедняга пленный, отощавший в лесу? "Как раз вовремя встретил,— подумал Чаротный.— Вдвоем будет веселей",— и, прячаеь за кустами, пошел к незнакомцу.

— Эй, ты! Кто будешь?

С перекошенным от страха лицом, человек медленно поднимался на ноги, держа руки над головой.

— Ступай сюда,— приказал Чаротный, пряча револьвер в карман.— Кто будешь?

— Убежал я,— сказал тот, не опуская рук.

— Да опусти ты их. Привык сдаваться.

Худое желтое лицо человека передернулось, угодливая, гадкая усмешка растянула тонкие дрожащие губы.

— Привык, дорогой товарищ...

Чаротный смотрел на него сочувственно. Короткие рыжеватые ресницы человека дрожали, и весь он трясся, будто в лихорадке.

— Откуда бежал, товарищ?

— У вас, может, поесть найдется? Четвертый день травою живу.

Чаротный отломил кусок хлеба. Человек, схватив хлеб, медленно поднес его ко рту, лязгая зубами, как голодный затравленный волк.

— Ты того... не очень налегай, голодным вредно...

У человека тряслись руки, а по скуластым щекам текли слезы.

— Дай еще, браточек, родной, дай,— он протягивал руки, хватая Игната за рукава.

— Умрешь, дурень. Разве мне жалко. На вот кусочек сала.

Человек затолкал сало в рот, но жевать уже не мог. У него свело челюсти, перекосило рот. Он наклонился набок, упал, стал кататься по земле, страшно, по-звериному воя. Чаротный не знал, что делать. И стоять было невозможно. Насобирал клюквы, перевернул человека на спину, зажал его голову между коленями и долго выдавливал ему в рот кислый зеленоватый сок.

Ночью они ушли в глубь леса. Чаротный разложил под выворотнем в яме небольшой костер, поджарил на палочках сало и, сам стараясь как можно меньше есть, накормил незнакомца. Тот сразу отяжелел от еды и тепла и почти мгновенно заснул. Во сне он вздрагивал и что-то бормотал. Выло страшно. Чаротный долго не мог уснуть. "Не было печали, так черти накачали",— думал он, с ненавистью наблюдая за неспокойным даже во сне лицом.

Проснулся он поздно, промокший до нитки. Низкие, бурые тучи плыли над бором, но дождя не было. Он, вероятно, кончился совсем недавно, потому что с сосны осыпались вниз крупные капли. Незнакомец лежал, свернувшись баранкой, и часто надрывно икал.

Игнат протянул руку, нащупал пустую торбочку.

— Ты что это, а? Обжора проклятый! Ведь издохнешь.

Он долго тряс человека за плечи, а тот стонал и рыгал, пряча голову.

Чаротный наконец рассердился.

— Ну, ты как хочешь, можешь оставаться, а я пошел. Нет у меня времени с тобой возиться.

Человек сел, перестал рыгать.

, — Братец, не покидай меня. Пропаду я.

Как и вчера, он протягивал руки к Чаротному,

— Ходить ты можешь?

— А ты куда?

— Это не твое дело. Ясно? Может, я по особому заданию иду...

Следующую ночь они ночевали за рекой у старой, почти разрушенной смолокурни. Чаротный заскочил по пути в деревню, принес хлеба, огурцов, отваренной картошки. Все принесенное он разделил поровну.

В низкой продымленной печи ярко горели смолистые поленья, и отблески огня весело прыгали по стенам. Пахло дымом и сырой, необитаемой хатой, но все же здесь было хорошо.

Чаротный нашел большой выщербленный котел, вскипятил воды. Пили ее по очереди из тяжелой медной кружки.

Потом лежали на полу, сытые и слегка угоревшие. Чаротному очень хотелось спросить у незнакомца, кто он, но тогда надо было бы рассказать и о себе. Игнат этого не хотел,

— Не будь тебя, пришла бы мне хана,— неожиданно начал незнакомец.— От смерти убежал, а все равно бы погиб.

Он умолк, словно прислушиваясь, что скажет Чаротный.

— Раз начал — газуй, все равно спать не хочется.

Человек сел. Чаротный видел его сгорбленную спину.

— Я из-под Островна. Не слышал? Озеро такое есть. Учительствовал там. Историю преподавал. Фамилия моя Жариков, Василий Филиппович Жариков. Места у нас, знаешь, красивые... Острова на озере. Горы.

— Слушай, Жариков, какого черта ты мне о лесах говоришь? Мне твои леса вот как опротивели...

— Погоди... Мне с мыслями надо собраться, Я тебе о таком расскажу — волосы дыбом станут. Тебя как зовут?

— А тебе зачем?

— Мы, учителя, привыкли по имени и отчеству друг друга называть.

— Игнат Павлович, например.

— Так вот, Игнат Павлович, расскажу я тебе, как меня немцы схватили. Только прошу — не перебивай. Арестовали нас немцы днем. По одному брали. Кого в поле, кого дома. Меня на улице остановили и сразу в машину. Потом остальных семерых привели.

— А за что схватили?

— Теперь известно, за что берут,— неохотно ответил Жариков.— Организация у нас была. Кто-то выдал, а кто, и теперь не могу догадаться. Предателей хватает. Ну вот, схватили нас и повезли в город. В гестапо. Не приведи господь хорошему человеку туда попасть. Знаешь, как мучили? Кровавыми слезами плакали. Трое наших не выдержали, погибли. Остальных к расстрелу присудили. Утром нас в Иловский овраг привезли. Высадили из машины, дали в руки лопаты.

"Копайте, говорят, яму". Выкопали мы траншею. Ждем. Руки друг другу пожимаем, хотя от усталости и истощения едва на ногах держимся. А тут команда: "Наверх!" Выбрались из траншеи, думаем, сейчас нас и прикончат. А немцы хохочут. Посадили в машину и в тюрьму. Назавтра снова повезли. Окружили конвоем и почему-то держат. Видим, везут еще арестованных. Глазам не верим. Женщины, дети. Евреи.

Наши. Городские. Высадили их невдалеке. Плач, стоны, люди обезумели от страха. А тут еще овчарки немецкие лают, немцы кричат.

Потом какой-то чин через переводчика приказал женщинам раздеться. Все до исподнего снять. И знаешь, Игнат Павлович, вдруг тихо стало. Голый человек, он стеснительный и беззащитный. Стало тихо и страшно. На кладбище такой тишины не слышал. Только собаки тявкают.

Выстроили немцы людей рядочками и погнали в траншею, которую мы вчера выкопали. А сами наверху стоят с автоматами. Нам сбоку все видно. Плотно один к другому стоят люди. Многие детей на руках держат. Поверишь, у меня ноги подкосились. Когда на земле лежал, услышал выстрелы... Вскочил, потому что немец меня сапогом ударил. "Вставай! " — говорит. Думаю, ну теперь нас будут расстреливать. И действительно, погнали в траншею, прямо на трупы. Но не для того, чтоб застрелить... Приказали мертвецов вверх лицами повернуть.

— Зачем? — хрипло спросил Чаротный.

— Ты слушай. Дали нам плоскогубцы, чтобы золотые зубы у расстрелянных...

— Ты что, сволочь, говоришь?..

— А ты что думал? У них так.

— Как же вы могли? Подпольщики! Бросились бы на немцев... Лучше смерть, чем такое.

— Тогда не до этого было.

Чаротный, вскочив, оттолкнул Жарикова и выбежал во двор. Он почему-то боялся этого человека. Стоя на крылечке хаты, Игнат размышлял — поддался бы он немцам или нет? "Нет! —подумал он.— Пускай бы лучше расстреляли". Покурив и вернувшись в хату, Чаротный отрывисто бросил:

— Ну, а дальше что было?

— Убежал я... Ночью из-под трупов выбрался и вот четыре дня бежал, от себя убегаю и не могу.— Жариков закашлялся.— Простудился, вероятно, голова болит. В первые дни я без памяти был. Все хотел с собой покончить. В пруд было вскочил. Мелким оказался...

Потом Чаротный долго сидел на пороге, глядя, как мигают звезды. Вспоминал, как когда-то пас лошадей с дедом Сидором Петляком. Дед был глухой и всегда спал, разложив где-нибудь на краю болота костер. Иногда рядом с ним ложился и он, Игнат. Так и спали оба, а лошади забирались в чужие огороды. Вспомнилась и последняя ночь с дедом. Они разложили костер. Дед бросился на еловые лапки и сразу же заснул. А он, Игнат, еще долго караулил лошадей. Потом пришел, лег возле деда и проспал до самого утра. Проснулся, стал будить деда.

Тот был мертв.

Игнату показалось, что и Жариков покойник. И ему стало страшно. Лучше бы не встречал такого...

На вторые сутки под вечер их задержал партизанский дозор. Обрадовавшись, что наконец кончилось его скитание по лесу, Чаротный попросил: "Скорей ведите к командиру". Вероятно, старший дозора, высокий в черном бушлате партизан, усмехнувшись, процедил сквозь зубы:

— А к самому господу богу хочешь? — и ткнул в грудь стволом автомата.

— Ты вот что, не толкайся,— разозлился Игнат.— Я и сам умею. Ясно тебе?

Партизан многозначительно свистнул.

— Ну-ну, умеешь... Посмотрим, как ты умеешь...— И скомандовал, не скрывая злости: — Шагом марш вперед! Руки за спину! Шаг влево, шаг вправо — стреляю без предупреждения.

Их повели по узкой просеке. Под ногами шелестел сухой, бурый черничник. Часто приходилось нагибаться, но все же ветки больно ударяли по лицу. Партизан, идущий впереди, нарочно придерживал рукой ветки и отпускал их.

Чаротный, бросив взгляд на Жарикова, уловил в его глазах невыразимую усталость и попытался подбодрить:

— Ну что ты, Василий Филиппович, затужил?..

— Молчать! — приказали ему, и ктото больно ударил между лопаток.

Чаротный споткнулся, упал лицом на сухую кочку. В груди накипала злость. "Что они, паразиты, делают? Дай бог мне только до Шамшуры добраться... Я ему расскажу..."

— Нельзя ли повежливее? — проговорил он, поднимаясь.

— Можно,— ответил широкоплечий детина и опять ткнул его в спину автоматом.

По едва заметному следу, который то терялся в полях, то снова появлялся на мокрых трясинных прогалинах, их привели на остров, заросший густым ельником. Тут их остановил часовой.

— Старшой у себя? — спросил высокий.

— У себя... Где вы их поймали?

— На Еловой гряде.

— Давай веди и скажи там, чтоб меня сменили.

В глубокой землянке, под густым ельником, при скупом свете маленькой шестилинейной лампы склонились над столом три головы. Через плечо низкорослого человека Чаротный увидел немецкую карту и два толстых карандаша.

Люди, как по команде, оторвались от карты и взглянули на пришедших с нескрываемым любопытством. Чаротный, быстро окинув взглядом всех троих, подумал: командир тот, лысый.

— Товарищ командир,— Чаротный козырнул,— разрешите доложить: младший лейтенант Чаротный, связной отряда Тышкевича, прибыл для связи.

Маленькие глаза лысого хитро прищурились. Из-под век два холодных лучика ощупывали задержанных.

— Тышкевича?.. Ну, как он там, держится? А это кто? Тоже связной?

— Нет, товарищ командир. Мы с ним в дороге встретились. Он из-под расстрела убежал.

— Ага, убежал? Правильно, что убежал.

Чаротный думал, что теперь, когда все формальности закончены, их пригласят сесть, начнут расспрашивать о том, как шли, как нашли, Тогда он и пожалуется на тех, которые задержали.

— С кем вы шли на связь? — спросил лысоватый.

— С вами, товарищ командир.

— С нами? Откуда вы знали, что мы здесь? — Трое переглянулись.

— Случайно наткнулись в лесу на ваш дозор. Тышкевич определенно не знал, где вы находитесь,

— Коршуков тоже в вашем отряде?

— Нет, товарищ командир. Коршуков предал, немцам продался.

— Откуда же Тышкевич знал, что мы в лесу?

— Руководитель группы Галай знал. Когда он погиб, а у нас заварилась каша после засады на гравийке, Тышкевич решил послать меня к Шамшуре.

— Значит, ты к нему шел?

Чаротный удивился. Значит, это не отряд Шамшуры. Кто же они, эти партизаны?

— Где Шамшура, к которому ты шел? — вдруг спросил лысый.

— Я думал, это вы...

— А Тышкевич где?

Чаротный рассказал, как они ходили по шоссе, как пропал Слюда, а потом ушли из лагеря велешковцы и все разошлись.

— Врешь! — прервал его лысый.— Сейчас же вернешься назад с нашими людьми.

— Назад я не вернусь, пошел ты... Нашелся указчик...

— Отведите его, пускай подумает лучше... Мы проверим, правду ли ты сказал.

Чаротный уловил иронию в словах командира.

— Твварищ командир, у меня нет времени.

— И у нас нет времени с тобой разговаривать.

Теперь растерялся Чаротный. Черт знает, куда их привели и кто эти люди.

Их вывели. Чаротный оглянулся, стараясь понять, куда он попал. Нигде никаких следов партизанского лагеря. Вокруг простирался молодой ельник, а среди него, словно свечи, поднимались высокие, тонкие ели.

Поместили их в сырую темную землянку. Ни нар, ни даже подстилки. Под ногами — песок. Жариков, как только сел, начал всхлипывать.

— Перестань же ты! — цыкнул Чаротный.— Чего сырость разводишь? Думал, так тебя сразу и примут с распростертыми руками?

Он успокаивал Жарикова, слышал, как тот приходит в себя, но у самого на душе кошки скребли. "Ну, понятно, проверять надо,— думал он,— но разве так? Свои же. Расспросили бы, кто, почему, как? А они в яму..."

Жариков, тронув его за плечо, прошептал:

— Может, они не партизаны...

— А кто же? В лесу ведь... Забрались сюда на остров и тени своей боятся.

— Застрелят они нас...— печально начал Жариков.

— А ты без паники.

Они помолчали, Чаротный, опершись о стену, вспоминал Дусю. "Чудак. Спал бы теперь с бабой. Так нет же, поперся. Только дураки так ходят. Чем ты подтвердишь, что ты партизан? И Тышкевич тоже чудак. Посылает, а сам не знает куда. Расстреляют, вот и вся связь..."

Ему очень захотелось жить. Именно теперь. Раньше не так хотелось. Просто никогда об этом не думал.

— Послушай, Василий Филиппович,— Чаротный подвинулся ближе к Жарикову.— Земля здесь песчаная. Может, попробуем, а?

Жариков не ответил. Он почему-то отодвинулся от Чаротного и уже издалека сказал:

— Нет, нет, боюсь. Попытаемся убежать — застрелят.

— Эх, ты! Может, ушли бы...

— Мне уже все равно.— Жариков помолчал, потом его голос послышался ближе: — Мне всегда не везло. Несчастный я человек, Игнат Павлович. Всю жизнь страдаю из-за этого. А счастье, оно, брат, есть. Без него не проживешь...

Чаротный не хотел слушать о счастье. Болтает что-то человек, а зачем? Он в свое счастье верил. Голос Жарикова казался гадким. Скорчившись, Чаротный решил уснуть. Кажется, даже задремал, когда его позвали на допрос.

Стояла уже ночь. Яркие звезды, как и двое суток назад, мелькали в небе, но после сырой землянки тут, в лесу, было тепло и хорошо.

Его привели в землянку. Худощавый, со светлыми редковатыми усами человек приказал сесть.

— Где Тышкевич? — спросил он.— Хитрить не вздумай. Мы все знаем.

"Ни хрена вы не анаете,— подумал Чаротный.— Знали бы не допрашивали". Рассказывал он все сначала медленно и спокойно, чтоб чувствовалось больше правды. Но вскоре заметил, что худощавый ему не верит. Это оскорбляло и смущало. Он стал горячиться и путаться. Потом не выдержал, сбитый с толку надоедливыми, нудными вопросами.

— Что вы из меня душу тянете? Говорю вам, что из отряда Тышкевича. А где отряд сейчас, не знаю. Я уже говорил, что произошло.

— Ну, вот что, хватит.— Худощавый поднялся, крепко опершись руками на стол, он смотрел Чаротному в глаза.— Говори, где Тышкевич и вся его. банда? Все выкладывай, пока душу из тебя не вытрясли.

— Кто вы? — скрывая страх, спросил Чаротный.— Да вы кто? Полицаи?

— Выведите его,— приказал худощавый.

Чаротного снова посадили в яму. Он окликнул Жарикова. Тот не отвечал. Пошарил руками в темноте — нет. Сел, ожидая Жарикова с допроса.

Время тянулось долго. Наконец его опять повели. Уже занимался рассвет. Над лесом разгоралась ярко-розовая лента зари. Гасли звезды, и только ковш Большой Медведицы был хорошо виден.

— Будешь признаваться, гад? — встретил его худощавый.— Бежать хотел? Почему не попытался?

"Неужели Жариков сболтнул про побег? Он... Кто же может еще?.."

— Послушай.— Чаротный был удивительно спокоен.— Еще раз тебе говорю, что я из отряда Тышкевича. Меня послали на связь с Шамшурой, а где Шамшура, тоже не знаю, а если бы знал, все равно бы не сказал...

— Ну что ты с ним диспуты разводишь,— послышался голос человека, стоящего у двери.— С него уж ни черта не возьмешь.

В землянку вошел лысый. Сел на скамью.

— Подпиши вот это,— худощавый подвинул лист бумаги.

Чаротный успел прочитать: "С целью выдать отряд немцам..." Сказал:

— А без этого будто не расстреляете? Эх вы, людишки...

Чаротного вывели. Сухаревский прошелся по землянке.

Круто повернувшись, он остановился перед худощавым:

— Мне кажется, сейчас бы я весь свет перестрелял. Ну, чего они хотят, эти, что по лесу шляются? Чего? Люди ведь хотят спокойно пожить.

— Этот Чаротный и получит из твоих рук вечный покой,— захохотал худощавый и похлопал Сухаревского по плечу.— Прикажи в деревню, сходить. Пускай самогонки принесут.

17

Семь лесных деревушек, на подступах к которым царило бездорожье, стали приютом баталовцев.

Сначала тянуло в лес, чтобы на день спрятаться где-нибудь в непролазной чаще. Потом привыкли к хатам, к жарко натопленным печам. Немцы не тревожили, полицаи тоже. Да и сами баталовцы на рожон не лезли. Жили в своей "республике", как у бога за пазухой.

Сытая спокойная жизнь, как ржавчина железо, разъедала и без того расшатанную дисциплину. Баталов мечтал о больших боях и засадах, но всегда натыкался на упорное сопротивление.

— А нам что, больше, чем другим, надо?

— Сиди, пока сидится, а то начнут гонять — в лесу не усидишь.

— Факт.

— Вреда натворим на грош, а они деревни сожгут.

— От голода подохнем.

Баталов настаивал на своем. Чтобы хоть немного поднять боевой дух, посылал людей в засады. Бойцы верст за десять по гравийке повалили телеграфные столбы, разобрали деревянный мостик через неглубокую, в болотистых берегах речку. Но все это было не то, что надо.

Баталов с ужасом замечал, как притупляется у его товарищей былая ненависть. Добродушие и ленивое спокойствие овладели людьми, словно наркотический сон.

В субботу утром, когда умывались во дворе возле колодца, Шпартюк ошеломил Баталова новостью.

— Я, Саша, завтра женюсь. Так что давай не планируй никаких походов,— сказал он, растирая полотенцем белое упругое тело.

— Чокнулся или всерьез? — вытаращил на него глаза Баталов.

— Перед смертью хоть испытаю, что она за зверь, женитьба.

— Что-то больно уж рано ты о смерти запел. Помнишь, как меня когда-то за такие мысли ругал?

— А я и теперь от своих слов не отрекаюсь. Ты, Саша, до мозга костей интеллигент и маменькин сынок. Тебе широты взгляда не хватает. Вот и испугался моей женитьбы, как добропорядочный обыватель.

— Ну-ну, это ты брось. Жена тебе обуза, а не помощница. Нашел счастье под лавкой.

Шпартюк надел гимнастерку и, застегивая озябшими вальцами ворот, въедливо усмехался:

— Завидуешь, может? Погляжу я на тебя, Саша, и вижу — весь ты, как багетная рамка бронзой, пристойными правилами украшен. А соскреби с тебя позолоту, то же самое, что у всех, обнаружится: страсть, любовь и, несомненно подлость. Думаешь, не слышу, как ты ночью заснуть не можешь. Плоть, она своего требует — ясно?

— Иди ты к дьяволу, Сергей. Развел дискуссию. Сейчас воевать надо.

— Что ж я, по-твоему, дезертирую? Воевать я буду. Только для меня, Саша, война обычное дело. И свои чувства я из-за нее не стану за горло держать. Это вот такие, как ты, разложили всю жизнь по полочкам. Война, — значит, воюй и не думай больше ни о чем. Полюбил — обо всем забудь. Глупости.— И неожиданно закончил: — Ну как, Саша, пойдешь шафером?

— Ладно,— махнул рукой Баталов.— Только смотри, потом не раскаивайся. Жена, брат, не перчатка.

Шпартюк хохотал, закинув стриженную под бокс голову, поблескивая золотым зубом.

— Ну и умора с тобой. Прицепи бороду — пророк Самуил. Был такой, говорят, евреям заповеди оставил: не убий, не люби, не обмани...

— Не Самуил, а Моисей, дубина!

К женитьбе Шпартюка каждый отнесся по-своему. Рассудительный, кроткий Тимохин промолчал: не понять, одобряет ли он Шпартюка или осуждает. Саханчук высказался искренне и, как всегда, непримиримо: "Рыба с головы гниет". В деревне свадьбу восприняли как обычное явление. Девушки завидовали Гале — ишь ты, командира подхватила — и боязливо перешептывались: "Смелая Галя, в такую неразбериху не боится замуж идти. А если у него жена где-нибудь есть?"

Валенда узнал о женитьбе последним. Долго кивал головой, ухмылялся, вспоминая о чем-то своем. Вечером он пошел к Шпартюку.

— Выйдем на минутку,— попросил он.

— Что у тебя? Говори, тут все свои.

Валенда потоптался, искоса поглядел на хозяина. Тот, вероятно, понял, что Виктор Васильевич не хочет говорить при нем, вышел, плотно притворив дверь.

— Я, товарищ Шпартюк, пришел тебя предупредить. Вот при Баталове скажу. Не женись.

— А тебе что? — удивился Шпартюк.

— А я как старший младшему советую. Выслушать ты меня обязан. А там поступай как знаешь. Не маленький.— Он удобней уселся на скамье, закурил,— Ты думаешь, жена большое счастье?

— А что, нет? — усмехнулся Шпартюк, как-то сразу подобрев.— Жена, Виктор Васильевич, друг на всю жизнь. Правда, Баталов?

— Ты вот старшего послушай,— схитрил тот, ожидая от Валенды чего-то смешного.

— Вот-вот, товарищ Шпартюк. Именно старших надо слушать. Бабы, они, брат, только и думают, как бы хлопца обмануть, сесть ему на шею и уже всю жизнь ездить на нем. Я их натуру вот как изучил. Коварные создания, товарищ Шпартюк, бабы. Возьми, к примеру, мою распроклятую жизнь. В восемнадцать лет всунул голову в петлю, И рад был: ну, скажи, как бычок от радости брыкался. Наглядеться не мог на свою Марфутку. И что мне больше всего нравилось — ее кротость. Ну, скажи, слова из нее не вытянешь. Сидит на кровати и молчит, а как на меня глянет, сердце сжималось. Ласково так взглянет. И трусливая была. Понятно, из деревни, глухомань там у них дикая. Как теперь помню, реквизировал я грамохвон у попа и, как дурень, через весь город домой перся, хотел свою Марфутку к культуре приучить. А она так испугалась, что под стол залезла, и хоть ты ее оттуда на аркане вытаскивай. Вот какая кроткая и трусливая была. Потом так к этой культуре привыкла, что уж хотел было ее отвлечь, но она так стала упираться, что и не рассказать. Простофиля, бобик, милицейская крыса — других слов я от нее и не слышал. Я, говорит, без тиантра жить не могу. А того понять не хочет, что у меня на те тиантры ни одной свободной минуты не было. И днем и ночью по району рыскал, преступников ловил. Пытался по-хорошему поговорить — как горох об стену. Ей словно головешка под хвост попала — понесло бабу под кручу, и не удержишь. На наряды деньги давай, на пудру-шмудру тоже, на мороженое и разные лакомства каждый день требует. А не будешь денег давать, говорит мне, я найду того, кто не скупой и будет рад меня в рестораны водить. Вот как повернулось. А думаешь, легко мне было. Все хлопцы об этом знали. Бросил я ее — думаешь, покой нашел? Какое там!.. По судам затаскала. Восемь лет один живу и не нарадуюсь. Никто тебя не терзает. Никто не ругает. Любо-дорого. И если услышу, что дорогой мне человек хочет хомут себе на шею надеть, аж тошно становится. На черта тебе молодую жизнь калечить?

Баталов, закрыв руками лицо, смеялся. Шпартюк хмурился, но и он не мог удержаться от улыбки.

— Ну, брат Сергей, после такой лекции я крепко подумал бы, — пошутил Баталов.

— А я и подумал,— согласился Шпартюк. — Каждый по-своему кончает самоубийством. Пускай нам хуже будет...

Валенда поднялся, прошелся по комнате.

— И хоть бы девка видная была,— продолжал он, остановившись.— Правда, габариты у нее дай боже. И щербинка в зубах. Такие на любовь лютые. А попробуй убереги ты ее. Народит тебе полный дом детей, и еще неизвестно, все ли твои.

Баталов не успел опомниться, как Шпартюк схватил Валенду за воротник, поддал коленкой в зад и толкнул его к порогу. Где-то в сенях глухо грохнула дверь, и все стихло.

Тяжело дыша, Шпартюк вернулся и устало плюхнулся на табуретку.

Баталов сдержанно улыбался.

— Ну за что ты его? Он же от всего сердца.

— Иди ты со своим сердцем. Еще раз полезет, я с ним иначе поговорю. Ясно?

— Ну и чудак же ты. На него обижаться грех.

Партизанская свадьба собрала старых и малых со всей Тычки. Шпартюк, красный как вареный рак, сидел на дубовой скамье под образами. Невеста стыдливо опускала глаза, когда пьяные солдатки и вдовушки пели двусмысленные частушки.

Гуляли до утра. Перепившись, спали вповалку, разостлав на полу несколько кулей соломы.

"А может, Сергей прав,— думал на другой день Баталов, вспоминая, как плясал вчера на свадьбе под пьяные частушки, будившие нездоровую чувственность. — Война может лишить жизни. Всего остального она никогда не остановит... Скорее, может обострить..."

— Ну что, кончилась твоя вольная волечка? Два дня даю тебе на любовь, а там погоню, как черта лысого, в засаду.

Шпартюк, лениво потягиваясь, ответил:

— Два дня во как хватит.

18

За те дни, пока Коршуков томился в застенках гестапо, Ядвися постарела, осунулась. Под глазами черным полукругом легли глубокие тени. Выщипанные брови разрослись вширь, под прямыми тонкими стрелками вырастали густые рыжеватые волосы.

День и ночь думала она о Коршукове, даже пробовала молиться, но слышанные в детстве молитвы забылись.

По привычке она топила печку, подметала комнату, потом садилась у окна, жадно вглядывалась в унылый пригорок, через который пролегала дорога из города,— ожидала Коршунова.

За этим занятием и застала ее тетка Клавдия. Всю дорогу она думала — сразу ли рассказать о Коршукове или потом, когда подготовит племянницу?

— Всё плачешь? — издалека начала тетка.

Ядвися залилась слезами, вытирала уголком платка глаза, всхлипывала. У тетки сердце зашлось от жалости.

— Не бедуй, племяннушка моя, жив он, живой.

Новость оглушила Ядвисю. Обезумевшая от радости, она взглянула на тетку, увидела в ее глазах усмешку и вдруг, широко раскинув руки, грохнулась на пол.

Тетка вылила на Ядвисю полведра воды, привела в чувство.

— Где он?

— У меня... Да не шалей, Яденька. Истосковалась ты по нем, а волноваться тебе вот как вредно.

Ядвися не дослушала тетку, забегала по комнате, выбрасывая из шкафа платья, что-то искала и не находила.

Тетка кивала головой, слушая беспорядочную речь Ядвиси, и долго смотрела, как племянница перетряхивала в сундуке какие-то коробочки.

— Побойся бога, Ядвиська, зачем ему твоя помада? Без памяти он лежит. Крепко пораненный и обессиленный голодом.

И побежали дни за днями в тревоге и отчаянии. Каждый раз, когда Ядвися появлялась в теткином дворе, она слышала одно и то же:

— А, моя племяннушка, всё, как и вчера. Будто и не жилец он на этом свете. Душу они ему поранили. Перепуг у него, и одно спасение — знахарь. Если уж дед не поможет, вряд ли придет он в себя. Поговори ты, Ядвисенька, с ним. Меня он и слушать не хочет. Молчит, и весь тут сказ.

Ядвися содрогалась от жалости. Станислав Титович не очень охотно разговаривал и с нею. После тюрьмы и побега он осунулся; казалось, потерял свой завидный оптимизм. Ничто его не волновало, ничто не вызывало в нем желания жить.

Жил он не в новой хате с хозяевами, а в старой, пропахшей яблоками и сеном. Однажды вечером, услышав Ядвисины шаги, он спросил чужим, незнакомым голосом:

— Это ты, Ядя?

— Я...

— Уже ночь?..

— А ты все в потемках лежишь.

Она зажгла фонарь, поставила его на загнетку полуразрушенной печи, с боязнью и слабой надеждой — авось разговорится — смотрела на Коршукова. Тот, как всегда, лежал, заложив руки под голову, смотрел невидящими глазами в черный потолок.

Ядвися присела рядом, до боли всматриваясь в землистое лицо любимого человека.

— Как ты? Может, немного легче?..

— Всё думаю...

Его глаза были устремлены в затемненный угол за ночью.

— О чем тебе думать? Поправляйся скорей, тогда вместе подумаем, что делать.

— Вместе, Ядечка, ни до чего не додумаешься.

Ядвиге до слез было обидно. Думала, по-женски жалея себя: "Разлюбил он меня, а сказать не может..." Хотелось закричать в отчаянье. Но она себя сдерживала. Ооторожно прижалась к его груди, горячо зашептала:

— Стасёк, поговори со мной, Ты все молчишь, а я чего только дома не передумала. Может, разлюбил меня? Скажи сразу. Сам знаешь, я тебя безо всякой корысти любила и теперь люблю, может, крепче, нежели раньше.

Она прижалась к его губам своими, горячими и жадными. Но он лежал совсем безучастный и безразличный к ее поцелуям. Неподатливая холодность его губ и мертвый неподвижный взгляд оскорбляли женское самолюбие. "Я к нему с лаской, а он как пень еловый" И она заплакала щедрыми, горючими слезами.

— Пойду я,— сквозь слезы проговорила она.— Видимо, не нужна я тебе.

— Тяжко мне с тобой,— как эхо откликнулся Коршуков.

Слышалось в его голосе что-то новое, по-человечески сердечное и доброе, и Ядя снова присела рядом, подняла его большую, по-мужски тяжелую руку, прижала ее к груди.

— Что с тобою, Стась? Ты как мертвый...

Станислав Титович вздрогнул и словно оживился, хотя в глазах по-прежнему отражалась тоска.

— Я и есть мертвец,— покорно согласился он.— Может, даже хуже мертвеца. Те хоть не думают. А я все думаю, думаю...

— Не смей,— Ядвися зажала ему рот ладонью.— А обо мне забыл. Каждый вечер бегу к нему, страдаю. Как ты мог сказать такое?

— И о тебе думаю. О любви нашей,— голосом осужденного говорил Коршуков.— А зачем? Просвета не вижу. Любовь тогда дорога, когда впереди светло, а когда одна чернота,— любовь, как цепи каторжнику, одна тяжесть.

— Сам же говорил, что наши зимой вернутся...

— Что наши? — оборвал Ядвисю Коршуков.— Хоть сову о пень, хоть пнем о сову, а сове крышка. Так и мне. Немцы поймают — повесят. Наши тоже не помилуют. Точка! Отгулял, Коршуков!

— Что ты говоришь? Чего боишься?

Коршуков пошарил рукой под подушкой, вытащил аккуратно сложенный лист бумаги.

— Почитай вот, что твой Стась пишет,— отводя глаза, проговорил Коршуков.

Это была немецкая газета. Ядя, развернув ее, сразу увидела портрет Коршукова. Она соскочила с полатей, подбежала к фонарю и начала жадно читать неровные строчки. Напечатанное доходило до сознания трудно, однако вызвало растерянность и страх.

— Неправда! Это неправда, Стась!

Он промолчал. Ядя снова стала перечитывать статью. Казалось, в ней написано о ком-то другом, а не о Коршукове. Но статья была подписана: "Коршуков".

— Вот видишь, Ядя...

— Но это же неправда?

— А если правда?

Она смутилась на мгновение.

— Нет, ложь, — сказала она решительно, отбрасывая сомнения. — В таком случае они не везли бы тебя на расстрел.

— Ложь, понятно. — Он сел, обхватил острые колени длинными руками. — Все от начала до конца ложь. А вот попробуй докажи, что неправду написали...

В Ядвисиных руках дрожал газетный лист. Она женским сердцем чувствовала, что Коршуков волнуется не зря, хотя не понимала, чего бояться, если написанное ложь. Она утешала Коршукова, как могла, стараясь находить слова убедительные, веские.

— Мало ли чего немцы набрешут. Кто им поверит? До войны во всех газетах писали, что фашисты на каждом шагу лгут. Глупенький ты, придут наши, они на эту твою статью и не взглянут.

Она старалась говорить беззаботно и весело, обнимала Коршукова, как мать обиженного ребенка. Он отводил в сторону ее руки.

— Не до того, Ядя. — И, уже оживившись, как когда-то, последовательно стал рассказывать ей о своих сомнениях. — Перед партией, Ядя, я чист. Ничем себя не запятнал. Это плюс, мой плюс. А если подумать, в какой я переплет попал, — мороз пробирает. Коров пригнал — раз.

— Я же тебе говорила...

— Подожди. Задним умом каждый богат. Думал одно, а получилось не так, как хотелось. Ну, да это еще полбеды. Старостой согласился быть — вторая загвоздка.

— А что я тебе говорила: пойдем сюда сразу, так не послушался.

— Не мог я пойти. Людей ждал. Передумал я за эти дни много и вот до чего додумался: тогда ночью не Сидорёнкины дружки приходили и не провокаторы, а, вероятно, за мной приходили. Вот тебе третья загвоздка. Но и не это главное. Статья не дает покоя. Есть в ней одна правда, от которой никуда не уйдешь, не отвертишься: я согласился выдавать партизан... Да ты не бойся. Себя спасал. Кому хочется вот так, ни за понюх табаку погибнуть. Думал, что немцы помогут мне партизан найти. Но немцы меня перехитрили, а не я их. Теперь смотри, что получается. В тюрьме я неделю отсидел, да и тут третью валяюсь. Вот и докажи, что ты хворал, а не партизан выдавал. Кто-то же их выдает. Немцы так легко не отстанут. Одним словом, связали меня так, что и черт не развяжет.

— Ну и что? Придут наши, ты им вот так, как сейчас мне, расскажи обо всем. Плохого ты ничего не делал.

— А кто поверит? — И вдруг спросил: — Макар Сидоренок где теперь?

— В полиции...

— Начальником?

— А бог ты мой, какой из него начальник. Мать рассказывала, схватили Макара и в холодную посадили. Сташевский, как зверь, лютует, силой в полицию загоняет.

Коршуков задумался. Выгоревшие, белесые брови туго сошлись над переносицей.

— Может, его чем-нибудь наградили?

— За что? — удивилась Ядя.

— Вот в том-то и дело. Если бы наградили или хотя бы каким-нибудь начальником поставили, мне бы легче жилось. А так все нутро переворачивает... Я тебе об одном случае расскажу. До этого не мог, а теперь мне все трын-трава. Когда Сидоренка арестовали, приблизительно через год следователь меня вызвал. После этой встречи я с неделю как оглушенный ходил. Знаешь, за что Макара арестовали? За шпионаж в пользу немцев. Вот ты не веришь! Я тоже сначала было не поверил. То, что кони по его вине пропали, — факт. И менингитный конь тоже по его дурости в табун попал. Тут, как говорится, улики железные. А то, что немцы его завербовали... На кой черт он им нужен... Но все же я поверил. Я тебе, Яденька, больше скажу: своими показаниями и я Макару годов пять подкинул. Да и как было молчать. Помню, как теперь, следователь усмехнулся так ехидно и говорит: "У вас, товарищ Коршуков, политическая бдительность притуплена. О том, что Сидоренок фашистский разведчик и диверсант, у нас есть неопровержимые улики и показания. И мы от вас не требуем подтверждения уже установленной истины. Нам важно знать, что он говорил, как действовал, чтоб глубже изучить методы и формы иноземных разведок. Постарайтесь вспомнить, о чем говорил Сидоренок..." Ну я и вспоминал. А теперь получается, что никаким шпионом Макар не был. Оговорили его... А меня и оговаривать не надо. Если бы сам свое дело рассматривал, то без скидки на всю катушку в Сибирь, а может, и к высшей мере...

— Что ты выдумываешь? Думаешь, суд это трах-бах — и в тюрьму?

Коршуков обнял Ядвисю за плечи, прижал к себе.

— Лучше бы я ничего не знал... Пропади ты пропадом, такая жизнь.

В сене звонко, словно над самым ухом, зазвенел сверчок. Видимо, и его угнетало одиночество, а выбраться из хаты он не мог, да и некуда — на дворе осень.

Коршуков, раздраженный стрекотом сверчка, бросил в него яблоком.

Кузнечик сразу утих, потом снова заверещал.

Ядвися молчала, низко опустив голову, полную тяжелых дум. Она мучительно думала о том, как помочь бесконечно дорогому человеку в его горе, и ничего не могла придумать. Знала бы, откуда появится эта напасть, легла бы, загородила собой дорогу.

— Ядя, может, у тетки водка есть? — спросил Коршуков. — Раньше не верил, что от горя запивают...

Ядвися сначала возразила, хотя просьба Коршукова ее обрадовала. Значит, ему еще нужна ее помощь, значит, к ним возвращается любовь. Она неслышно шмыгнула за дверь. Потом вошла с тарелкой огурцов, поверх которых лежал кусок сала и нарезанный хлеб. Из кармана капота торчала тупорылая бутылка.

Коршуков выпил полстакана и сразу охмелел. Смешно ворочая непослушным языком, попросил:

— Выпей и ты, Ядя.

Она, обрадованная его просьбой, выпила, поперхнулась и надрывно засмеялась.

— Пьяная, кажись, буду. У нас с тобой будто помолвка...

— Помолвка и есть, — согласился Коршуков. — Не будь тебя, и жить бы не стоило. Если никого не любишь, какой ты человек. Так, затычка...

Ядвися льнула к нему, стараясь отвлечь Станислава Титовича от печальных мыслей, но Коршуков вскоре вернулся к тому, чем жил все эти дни.

— У меня теперь в голове одно: если уж умирать, так с музыкой. Я такого насмотрелся, что в груди не сердце, а пироксилиновая шашка. Та от удара взрывается, а сердце — от одного слова "немец". Людского у фашистов нет ни на грош. Звери они. До последней капли крови буду им мстить. Смерти я не боюсь. Посмотрел ей в глаза. Мне бы только оружие достать и человек десять. Погулял бы я на немецких похоронах.

— Ты еще больной, да и оружие достать трудно. Оно не хлеб, у соседа не займешь.

— Слышал я, что под Хвальковичами наш обоз немцы разбомбили. Может, что и осталось...

Ядвися поняла, куда гнет Коршуков, не ответила. Рано ему об оружии думать.

19

В горе и заботах не очень присматриваешься к людям. И Ядвися как-то не замечала, что тишковцы изменили к ней отношение. Однажды, когда она пошла за водой к колодцу, женщины встретили ее привычным "Доброе утро" и тут же поспешно разошлись.

"Почудилось, — утешала себя Ядвися, — мне, как гулящей бабе, все чудится, что пальцем показывают".

Но под вечер в хату зашла младшая Миколаишка — Ганка, рябоватая, с вытаращенными, как у огородной жабы, глазами. Прибежала за горячими углями, чтоб растопить печку.

Ядвися выгребла на загнетку жар, спросила:

— А посудина твоя где?

— Ах, Ядвисенька, забыла, будь она неладна! Может, у тебя какой-нибудь черепок найдется?

Доставая из-под печи жестянку, Ядвися думала, зачем приволоклась эта жаба.

Ганка не торопилась. Раз пять перевязывала платок, молола языком, но Ядвися женским чутьем понимала, что у нее припасена какая-то важная новость. Не подгоняла рябую, пускай сама заговорит. Черт ее разберет, пучеглазую, что у нее в голове. И Ганка не выдержала:

— А ты, Ядвиська, как жить думаешь? Как говорится, за двумя мужиками вдовой век не протянешь.

— Как-нибудь протяну. Теперь вдов много,— дипломатично ответила Ядвися.

— Правильно. Божечка, божечка, что только на свете творится! Макару, говорят, двадцать пять шомполов всыпали. Арестованного какого-то выпустил. Понятно, тюхой-матюхой был, тюхой и остался... А про Коршукова не слышно? — неожиданно спросила она.

Ядвисины щеки густо покраснели, и она тихо ответила:

— Как арестовали его, будто в воду канул. Ходила первое время в город, спрашивала. Никто ничего не знает. Сложил, видать, головушку...

Ганка подсела ближе к Ядвисе, доверчиво прижимаясь к плечу.

— Ой, Яденька, не хитри со мной. Если бы расстреляли, ты бы так не говорила. Вся деревня знает, что жив твой Коршуков и у немцев в большом почете... Между нами говоря, ругают Станислава Титовича. А я так думаю, что своя рубаха ближе к телу. Побрешут, как говорится, и перестанут. А ему, говорят, именье дали.

— Брешут и люди твои, и ты...

— Значит, знаешь,— ахнула Ганка.— Вот какая ты скрытная. Я так недавно услышала. У Парфила Бобровничего газетка есть, а в ней все описано. Повезло тебе, Ядвиська, что с Коршуковым сошлись...

Ядвися пыталась незлобиво доказать Ганке, что в газете лгут, но не выдержала...

— Бери свои угли и мотай из хаты, пока я тебе глаза не выцарапала...

Ганку как ветром сдуло. Обжигая руки о перегретую жестянку и проклиная Ядвисю, она выбежала на крыльцо.

В сумерках Ядвися пришла к Бобровничим. Семья Парфила ужинала. Парфилиха, вскочив из-за стола, вытерла фартуком скамейку.

— Присаживайся, соседка, ты что-то в последнее время загордилась, даже глаз не кажешь.

Ядвися с ходу заговорила:

— Я, Парфил Миронович, не так себе зашла. Покажи ты, ради бога, ту газетку, где про Стася писали.

Парфил так и не донес ложку ко рту. На застланный клеенкой стол полился горячий суп.

— Сам не знаю, где она. Кажется, Федор Осипчик взял.

Младший сын Парфила Витька недоуменно взглянул на отца.

— И сто ты, татка, забыл? Она в столике лезит.

Не успел Парфил прикрикнуть, как Витька нырнул под стол, побежал в соседнюю комнату и вскоре принес газету.

Парфил, растерянный от смущения, старался как-то сгладить неловкость.

— Вот память, скажи на милость, стала.

Ядвися прижала Витьку к своему крутому бедру.

— Парфил Миронович, не обижай мальчугана. Он в наших хитростях не очень кумекает.

Парфил только крякнул, пораженный Ядвисиными словами. А она, словно никогда не видела газеты, бегала глазами по строчкам, по-новому воспринимая каждое слово.

— Что ты думаешь об этом, Парфил Миронович? — надеясь, что Бобровничий сразу опровергнет написанное, спросила она.

Ответила жена:

— Нам что?.. Как люди, так и мы.

Парфил молчал.

— Что же ты молчишь, Парфил Миронович? Неужто и ты веришь?

— Чего уши навострили,— набросился Парфил на детей.— Марш на печку. Вам такое еще рано слушать.

Комната опустела. Парфил придвинулся к самому краю скамейки, вытащил из кармана захватанный руками кисет. Ядвися с нетерпением ожидала его приговора.

— Скажу я тебе так, Ядвига Казимировна, в их газетах тоже не всегда лгут. Одурачил нас Коршуков и еще не раз вокруг пальца обведет. Ты, Ядвига Казимировна, не кипятись, подожди, дай досказать. Знаю, что любишь Коршукова, Макара из-за него не пожалела. Ну, это не нашего ума дело. А о том, видать, не знала, что жена его бывшая в полиции теперь служит. А муж ее тоже у немцев не последняя затычка. Вот и кумекай, куда оно и как все повернулось.

— Помолчал бы ты, дурень, дубина неотесанная,— набросилась на Парфила жена.— Вечно язык чешется.

— Неправда это... — Ядвися уже была готова рассказать обо всем, что знала, но какая-то властная сила и строгий наказ Коршукова — молчать — сдержали ее. И она ушла.

Всю ночь проплакала женщина над своей горькой долей. Забылась только под утро в тяжелом, как обморок, сне и тут же очнулась. Завязала в узелок хлеб, огурцы, картошку, забежала к Насте Турковой, с которой доили коров в колхозе, попросила присмотреть за домом. На Настин бесхитростный вопрос зло ответила:

— Мужика пойду искать, авось хоть задрипанного найду.

Низкое сумрачное небо моросило мелким холодным дождем. В лесу на деревьях сидели нахохленные вороны, подставив ветру черные клювы. Ядвися пока дошла до Хвалькович, промокла до нитки.

Набрякшая водой юбка липла к телу, и усталые ноги едва передвигались. За ворот по спине стекали холодные капли.

На душе было тяжело и печально. В лесу стало совсем страшно. Казалось, из-за каждого дерева кто-то следит за тобой сотнями глаз, хочет схватить тебя длинными, скользкими руками. Было очень тихо, даже шаги замирали на мокрой, усыпанной хвоей земле.

Ядвися все больше углублялась в лес, сползала по крутым склонам на дно глубоких оврагов, снова выбиралась, с настойчивым упорством искала оружие. Но даже следов разгромленного обоза не было видно.

От продолжительной ходьбы и усталости звенело в ушах. Злые, безысходные думы обжигали изболевшееся сердце: "Война всю жизнь испоганила, будь она проклята!"

Хотелось забраться куда-нибудь далеко-далеко, в глухомань, самую непроходимую чащу, туда, где нет войны, немцев и проклятого надоедливого дождя.

Спрятавшись под молодой елью, она развязала узелок, пожевала кусок отсыревшего хлеба. Хотелось плакать, а слез не было.

Ее невеселые мысли оборвал людской говор. Невдалеке, сказалось, совсем рядом, слышались голоса. Она забилась под елку, сжалась в комок, насторожив и без того острый слух.

Разговаривали мальчики, это она почувствовала по их ломким голосам. Согнувшись, почти прильнув к земле, Ядвися сквозь густые кусты увидела три пары ног, ступавших вразлад, как попало. Потом мальчики на миг появились в просеке, но Ядвися успела заметить, что они несут какой-то ящик, моток проволоки и две солдатских шинели.

Радуясь, как ребенок, она торопливо завязала узелок и пошла в ту сторону, откуда, как ей казалось, мальчики несли свою добычу. Теперь она не замечала дождя, не чувствовала, как мокрая юбка до крови натирает ноги,— она думала лишь о том, как бы скорей найти разбитый обоз.

Смотрела себе под ноги и, когда о что-то ударилась, подумала: "Так и глаза выколоть недолго". И вдруг чуть не вскрикнула от радости. На суке вниз стволом висела винтовка. Осторожно, боясь, как бы винтовка не выстрелила, она сняла ее, держала на вытянутых руках как дорогую, но опасную игрушку.

Где-то здесь рядом несомненно находился и разбитый немцами обоз. Она шла по кустам, не выбирая тропинок. Наткнулась на свежую, с ровными краями яму с мутной водой на дне. Видать, это и есть воронка от снаряда или бомбы.

На бывшую обозную стоянку она набрела неожиданно. На поросшей березняком поляне валялись разбитые ящики, а среди них перевернутая пушка.

Здесь, видимо, давно хозяйничали, и не только дети. Раскисая под дождем, мокли рассыпанные макароны, белела втоптанная в землю ячневая крупа, всюду были разбросаны доски от ящиков, бумага, какие-то железные втулки, гвозди. Оружия, однако, не было видно.

Далеко под кустами, в самой чаще что-то чернело. Ядвися раздвинула мокрые сучья, онемела от знобящего ужаса: на земле, обхватив руками куст, лежал убитый. Жутко белел его вымытый дождем череп...

Ядвися бросилась убегать, потеряв по дороге узелок и винтовку. Возвращаться за ними не хватило духу. Кажется, даже если бы ее принудили силой, она не пошла бы теперь на то страшное место.

Неожиданно она выбралась на лесную просеку с давними выбоинами от колес. Лес тут был не таким глухим, как там, где лежал убитый. И она пошла медленно, приходя в себя после страшного потрясения.

За покатым пригорком в низине, метрах в двадцати от просеки, стоял грузовик с обгоревшими колесами. Ядвися прошла мимо, боясь взглянуть в ту сторону, где опять могла увидеть что-нибудь чудовищное. Затем, превозмогая страх, вернулась к грузовику.

От машины остался черный железный остов. Немного дальше, в ельнике, лежали белые небольшие цинковые ящики и длинный, как гроб, перетянутый железными полосами деревянный ящик. Перевернув цинковый ящик, Ядвися увидела оттопыренный уголок узкой металлической полоски, ухватилась за нее и потянула изо всей силы. Полоска медленно отрывалась.

Из ящика, из-под толстой промасленной бумаги, на нее глянули остренькие головки пуль и яркие глазки пистонов.

В этот раз находка поразила ее меньше, чем в тот раз, когда она нашла винтовку, Не торопясь наклонилась Ядвися над длинным ящиком.

Там лежало двенадцать винтовок, густо смазанных маслом.

Радости она уже не испытывала, просто ощутила хозяйскую озабоченность, как бы донести это богатство.

В поисках веревки она облазила ельник, наткнулась на пулемет с двумя ржавыми дисками, но веревки не нашла. Обнаружив на машине кусок недогоревшей мягкой проволоки, Ядвися связала ею винтовки. Потом оторвала от юбки пояс и потянула винтовки волоком. Отойдя километра два, вернулась за патронами и пулеметом. Так повторялось много раз в течение остатка дня и длинной осенней ночи. Не переставая лил дождь. Без отдыха, как муравей, тащила Ядвися оружие в Тишковку. Выбиваясь из сил, волокла поклажу, потом отдыхала и возвращалась назад.

Перед рассветом в двух километрах от Тишковки нашла подмытый водой берег и спрятала под ним винтовки и пулемет. Ящики с патронами припрятала под выворотнем, присыпав хвоей и мокрыми опавшими листьями. Чтобы запомнить место, она хотела сломить вершину ольхи, но на это уж не хватило сил. "Найду и так,— подумала она,— такое до самой смерти не забудется".

Дома ее встретила насмерть перепуганная Настя Туркова. Увидев измученное, исхудавшее лицо подруги и изорванную, вымазанную глиной одежду, схватилась за голову:

— А боже мой, где ты так вывалялась?

— Дай чего-нибудь перекусить: со вчерашнего дня во рту маковой росинки не было,— сказала Ядвися, снимая мокрую — хоть ее выкручивай — юбку.

Настя полезла в погреб за молоком. Когда она вернулась в хату, Ядя уже крепко спала, положив голову на стол.

20

Коршуков торопил Ядвисю. Он, казалось, обезумел от радости, узнав, что оружие есть.

— Теперь ты мне еще службу сослужишь,— говорил он, меряя длинными ногами хату,— Люди нужны.

— С тишковскими хлопцами поговорю,— пообещала Ядя.

Он замахал руками.

— Нет, мне таких не нужно. Мне таких, как я, на все готовых.

— А тогда я тебе и не буду нужна,— горько покивала головой Ядя.

Коршуков прикрикнул на нее, как бывало, когда она в чем-нибудь ему возражала. Раньше такое не нравилось, а теперь как маслом по сердцу: значит, Коршуков снова стал Коршуковым. 0на такого и любила.

— Ты вот что, Ядя, сходи на "Барвин перевоз" в лагерь. Тетка говорила, что там пленных отпускают, если заплатишь.

— Ладно уж, горе мое чубатое, сделаю.— И обняла за шею.— А теперь забудь обо всем. Пускай хоть один вечер, да будет моим, как до войны, когда ты из правления по огородам прибегал.

Назавтра Ядвися набрала в корзину хлеба, картошки, положила в карман завернутую в тряпочку золотую десятирублевку, которую берегла на зубы.

Шла она в лагерь с тревогою в сердце, хотя заболоцкие женщины, побывавшие там в поисках родственников, говорили — бояться нечего.

Как и третьего дня, когда она ходила за оружием, лил дождь. Еще с горы Ядя увидела высокую проволочную изгородь, а за ней черно-серый клубок, перекатывавшийся по полю. Пленных не кормили, и они перекапывали место, где когда-то росла картошка, пытаясь найти хоть одну картофелину.

Возле будки, рядом с большими воротами, ходили взад и вперед часовые в рябых, зелено-черных плащах. Штатских не видно. Одной подойти к воротам было страшно.

Берегом вдоль речки Ядвися пошла к березовой роще, оттуда по кладочке перебралась на противоположную сторону. До лагеря оставалось не больше полуверсты. Его укрывал от глаз поросший ельником пригорок. Ядвися пошла напрямик.

— Куда ты? Не ходи,— испугал ее чей-то голос.

Она оглянулась — у одной из елок прятались три женщины. Ядя пошла к ним.

— В лагерь идешь или так? — спросила посиневшая от холода женщина.

— В лагерь хотела.

— Не ходи,— предупредила Ядю другая.— Там сейчас Вернер дежурит. К нему никак не подступиться. Фрицу, тому сунешь десяток яиц или масла, разрешает к изгороди подойти.

— А я только хлеб и картошку принесла,— испугалась Ядвися.

— Передам. Не важно кто передал, было бы что передать.

— Нет, мне самой нужно...

Молчавшая до этого женщина спросила:

— Тоже муж сидит?

Ядвися кивнула головой, скрывая правду.

— Вот и у меня такое же горе,— начала женщина. Рассказывала она, видимо, не впервые, потому что две другие женщины слушали невнимательно.— Сама я из-под Велешкович. Может, слышала про Василя Полуянчика. Про него на сто верст по всей округе слава шла. Гармонист он. Вот, значит, я жена его, Алена Полуянчик,

— Ты откуда будешь? — прервала Алену та, что помоложе.

— Из Тишковки, недалеко отсюда.

— Не вашему ли это председателю именье дали?

У Ядвиси замерло сердце: вот как дурная слава быстро по свету летит.

— Нашему. Только, бабоньки мои, именья ему не дали, и самого его никто не видел. Говорят, немцы его расстреляли — не хотел он окруженцев, что в лесу прячутся, выдавать. Набрехали на него немцы — мертвый за себя уж не заступится,— защищала Коршукова Ядвися.

— Вот так и моего Василя выдали. Из-за собак-полицаев в лагере сидит. Семь верст до дому не дошел. Свои подлюги арестовали.

— Зато сегодня домой поведешь,— проговорила Варвара, посиневшая от холода женщина из недалекой от "Барвиного перевоза" деревушки Ляды.

— Разве отпускают? — встрепенулась Ядвися.

— Еще и сама не верю. Обещал Фриц отпустить за две золотых. Вот и одежу принесла...

— А вы тоже за мужиками пришли? — с надеждой спросила Ядвися.

— Нет, мы так. Наши где-то далеко. Может, вот так и их чужие бабы кормят.

— Без нас, бабоньки, мужикам туго,— плаксиво говорила Алена Полуянчик.— Мы о них день и ночь думаем и слезу о подушку сушим, а они нас ни в грош не ставят. Мой бродяга, бывало, все по бабам и по гулянкам бегал. Слова не скажи, матюком обложит — "отстань, горе мое горькое!". А теперь увидел — плачет: "Аленка, родненькая".— "Что, говорю, вспомнил родненькую..."

Стоявшая рядом молодая женщина с красивым, цветущим лицом (Полина Сутей — Ядвися потом узнала ее имя) возразила:

— Не все же таковы, как твой. Я со своим Костей одно только лето миловалась. Как пошел на финскую, так шинели к не сбрасывает о плеч. Зато на всю жизнь запомнила, как он меня берег, уважал.

В лагере один за другим послышались три выстрела. Женщины оказали, что меняется караул. Они зашевелились, заволновались. Алена, взвалив на плечи узел, первая тронулась к лагерю. За ней и остальные. Ядя держалась возле Полины, ей нравилась эта чернобровая, краснощекая женщина.

Пленные знали, что старший надзиратель Фриц не такой зверь, как Вернер. Увидев женщин, боязливо вылезавших из-под елок (а их в ельнике пряталось много), пленные ринулись к проволоке. Ядвися видела, как ползут, ковыляют, лезут к изгороди серые, страшные, истощенные люди. Ее, охваченную ужасом, пронзила острая жалость к этим несчастным, измученным людям. Затуманенными от слез глазами она видела, как женщины по очереди подходят к немцам, кладут в корзины подарки. У нее ничего не было, и она стояла в стороне, прижимая к груди маленький для такого множества людей узелок с продуктами.

— Пойдем, я и за тебя рассчиталась,— позвала ее Полина.

Не сводя глаз о пленных, которые протягивали из-за проволоки руки, молча прося кусочек хлеба, Ядя приближалась к изгороди, шла возле нее, замечая только, как у всех пленных одинаково раскрываются губы: "Мне... мне... мне..."

Она стала совать в протянутые руки куски хлеба. Пленные хватали их, прятали в тряпки, которыми были закутаны. "Мне... мне... мне..." Каждому хотелось получить не один, а много, очень много таких кусков.

Вдруг в толпе она увидела худого, изможденного человека с рукой на перевязи. Он стоял в стороне, словно стеснялся просить, как другие. Время от времени он что-то говорил, и, хотя трудно было совладать с этими голодными людьми, его слушались.

— Возьмите,— Ядвися протянула ему самый большой ломоть хлеба,— а то вам ничего не останется.

Он поблагодарил и собрался было отойти. Из-под широких черных бровей зорко следили за пленными его лихорадочно возбужденные глаза. Ядвися почувствовала, что именно такой человек необходим Коршукову. Решительно окликнула его.

— Может, я вас выведу отсюда? — сказала, когда он подошел.

Человек на мгновение задумался, пронизывая Ядвисю острым испытующим взглядом.

— Вот что, выведите одного человека. Скажите, что вы его жена.

Она кивнула головой.

— Его зовут ЧабановскиЙ Александр Никифорович.

Ядя мысленно несколько раз повторила фамилию человека, которого должна была назвать мужем. Шла вдоль изгороди, ничего не замечая, усталая и безучастная ко всему на свете. Лагерь, изгородь, люди, просившие есть голодными глазами, и толпа женщин, ворота, низкое пасмурное небо — все было похоже на страшный бред.

Послышался грубый окрик немецкого часового, и люди шарахнулись от нроволоки. Женщины бросали через изгородь остатки припасов — их подбирали люди, напоминающие серые призраки.

Ядвися, ни на что не обращая внимания, шла вдоль ограды к немцам, стоявшим у ворот. Ей что-то кричали, но она не понимала, почему на нее кричат. Толстый, как соломенный куль, солдат приставил к ее груди автомат, дико вытаращив глаза, широко разинув рот. Она остановилась.

— Пан! Пан! Мой муж! Там... Муж... Мой...

Видимо, она была очень взволнована и выглядела в ту минуту такой жалкой, что немец не прогнал ее. Он подошел и что-то спросил на своем непонятном языке. Она повторяла одно и то же:

— Пан, мой муж. Там мой муж.

— Муж?.. О-о-о! Ист гут муж!

— Пан, отпустите его...

— Никс... Нельзя... Найн.— Он вертел головой, но по его глазам, по его растерянному лицу она чувствовала, что немец колеблется.

Дрожащими руками она достала золотую десятирублевку. Держа ее на ладони, подала немцу. Он взял монету, попробовал на зуб.

— Чистая, пан, без обмана. Бери, пан.

Он положил деньги в брючный карман и снова покачал головой:

— Сегодня никс, завтра...

Позади немца стояли две корзины. Толстомордый солдат брал из них яйцо за яйцом, разбивал о дужку и пил. Забрасывая голову и жмурясь от удовольствия. Она растерянно смотрела на солдата, а в голове, как смерч, проносились тревожные мысли. "Ведь завтра он забудет. Боже, что мне делать?"

Она сдвинула платок на шею и торопливо отцепила золотые сережки: маленькие звездочки с красным камешком.

Немец держал сережки на ладони. Они казались очень маленькими и яркими.

— Ганс! Ком, Ганс! — позвал он солдата.

Вдвоем они долго спорили. Потом старший — вероятно, это и был Фриц — спросил:

— Кто ест муж? Он? — и показал пальцем за ворота. Ядя только теперь увидела, что там стоит тот смуглый чернобровый человек, крторый уговаривал ее вывести из лагеря кого-то другого.

— Мой муж Чабановский.

— Ты есть Чабановский?! — крикнул человеку солдат.

— Нет, он там...

Немец что-то залопотал по-своему, и смуглый человек побежал к группе военнопленных. Вскоре оттуда появилось трое: два вели одного. Пожилой, уже седой человек прыгал на одной ноге, словно подстреленный воробей. Его голая грудь была черна от крови, голова перевязана грязной тряпкой, из-под которой дико смотрел на мир серый глаз. Его худоба поразила Ядю, может, больше, чем раны, грязь, заросшее седой бородой лицо. Когда человек подпрыгивал, чтоб шагнуть, казалось, что у него гулко лязгают кости.

— Вот он, господин офицер,— доложил смуглый, поддерживая Чабановского здоровой рукой.

Ганс захохотал и неожиданно отчетливо, почти по складам произнес:

— До-хо-дя-га!

— Доходяга, господин,— согласились за проволокой.

Солдат открыл калитку, и Чабановского вывели за ограду. Он оперся рукой о столб и тяжело дышал.

Ядвися понимала, что надо проявить радость или хоть подойти к этому незнакомому, страшному человеку, но не могла тронуться с места.

Фриц, вероятно, уже заметил ее растерянность. Он что-то говорил ей, криво усмехаясь.

— Господин офицер говорит, что может дать лучшего мужа,— перевел ей Чабановский,

Его спокойный, приятный голос вывел Ядвисю из оцепенения.

— Нет, нет,— испугалась она и ухватилась за Чабановского.— Пойдемте, или, может, вам трудно идти?

Он оперся на ее плечо. Она обхватила рукой его спину, сквозь тонкую шинель чувствуя острый позвоночник. Человек был легкий, почти без веса: кажется, возьми его на руки — и понесешь, как ребенка.

Откуда-то к ним подбежала Полина, подхватила Чабановского с другой стороны. Вдвоем они быстро донесли его до ельника.

— Все же нашла мужа,— посочувствовала Полина.

— Молчи ты... Ты лучше посиди с ним, покуда я сбегаю в деревню. Может, коня достану.

Вокруг них столпились бабы. Качали головами, поджимали сухие губы, украдкой вытирая слезы.

— Постой, молодуха,— задержала Ядю Варвара.— В Глинище коней немцы забрали. Попроси у кого-нибудь двуколку. Мы его до Лядов на двуколке довезем, а там я помогу коня достать.

...В сумерках Варвара привезла Чабановского и Ядвисю в Тишковку. Больного отнесли в хату. Ядвися бросилась расстилать постель, но Чабановский попросил ее:

— Вы меня на пол положите. Боюсь, чтоб я вам в хату паразитов не занес. Их у меня как мякины на току.

Ядя подостлала соломы, накрыла ее старой дерюжкой.

— Ложитесь,— и вышла следом за Варварой.

Та, по-мужски упираясь коленом в клещи, затягивала туже супонь. Услышав Ядвисины шаги, она обернулась и глухо проговорила:

— Чтой-то вы всю дорогу выкаетесь, как чужие?

— Чужой, Варвара, и есть.

— А на что же он тебе такой больной? Смерть ходячая, да и только.

— Может, и твой где-нибудь раненый лежит...

— Не приведи госдодь, молодуха. — Она села в телегу.— Прощай, Ядвиська. Оно и правильно: выведи отсюда каждая баба по одному раненому, сколько бы мужиков уцелело...

Не заходя в хату, Ядвися побежала через огороды к Насте Турковой. Напугала ее, сразу с порога приказав:

— Топи, Настя, баню...

— Тю, ошалела... Зачем тебе баня?..

— Потом скажу, а теперь некогда. Ко мне приди, когда баня будет готова.— И, оставив в недоумении Настю, вышла из хаты.

"Одурела баба,— сокрушалась Настя.— На ночь глядя баню топить.— И вдруг схватилась за голову: — Не Коршуков ли появился? Видать, он, потому и носится Ядя как очумелая..."

От нетерпения быстрей узнать, что за гость у Ядвиси, у Насти горели пятки. Когда вода закипела, а дрова в печи почти догорали, Настя не выдержала и побежала к Яде.

В хате было сумрачно. Плошка больше чадила, чем светила. Ядя, стоя на коленях, большими ножницами, которыми стригут овец, срезала у человека волосы. Лицо человека было скрыто тенью от Ядиной руки, но в его позе, в сгорбленной фигуре было что-то знакомое: "Коршуков! Ей-богу, он!" — удивилась Настя, но, присмотревшись лучше, увидела, что ошиблась.

— Ой, ктой-то?

— Человек. Не видишь? — У Ядвиси был неузнаваемо суровый голос.— Помоги мне. Набери золы и сделай щелок. Керосина в бутылку налей. От щелока и керосина нечисть быстро подыхает.

Настя волчком завертелась по комнате. Ей не терпелось спросить у Ядвиси, где она подцепила этого, похожего на скелет, человека. Но молчание Ядвиси и незнакомца удерживало ее.

— У меня готово все,— сказала она.— Теперь что прикажешь?

— Твой охламон, может, белье оставил? Человеку переодеться надо.

— Найду...

— Ну, давай лети и санки не забудь захватить. По траве лучше всего на санках везти.

Через несколько минут Настя вернулась. Вдвоем они вынесли Чабановского во двор, посадили на санки. Ядя вернулась в хату за простыней, щелоком, керосином и марганцовкой.

— Это вам придется подержать,— обратилась она к Чабановскому.

— Много я вам хлопот доставил,— Настя впервые за весь вечер услышала его голос.

— Потом посчитаемся. Поехали, Настя.

Дождь утих. В просветах между тучами виднелось зловещее синее небо. Дул холодный, сырой ветер, сбивая с деревьев последние листья, и гнал их на огороды.

Женщины дружно тянули санки за толстую веревку, нагибаясь, подставляя ветру закутанные платками головы. Полозья оставляли на траве прямой, словно под линейку, след, в который мгновенно набегала вода.

Из бани полыхнуло на них уютным теплом и запахом березовых листьев. Женщины вошли в предбанник, зажгли коптилку, сбросили верхнюю одежду.

— Не угарно там, понюхай...

Настя побрызгала веником каменку — в предбанник шибанул горячий сухой пар.

— Не угарно, по-моему.

— Давай понесем... Только одежду надо на улице сбросить. В ней кишмя кишит.

Чабановский разрешил снять с себя шинель, гимнастерку, а потом уж запротестовал:

— Разрешите, я сам. Знаете, как-то неловко вас беспокоить.

Ядвися выпрямилась, скрестила на тугой груди сильные руки.

— Как же, милый человек, вы сами будете мыться, ежели сидеть не можете? — И, почувствовав, что Настя толкает ее под бок — пусть, мол, сам бы управился,— разразилась: — А ты, Настя, топай побыстрей отсюда, если твои глаза так уж застенчивы. Не видишь, сколько на нем ран тряпками перевязано? Тут доктору на два часа работы хватит, а не то что нам с тобой.

Она охватила Чабановского на руки, понесла в баню. Положив на пол, стянула с него остатки сопревшего белья. Потом сняла с себя платье.

— А ты уего стоишь? — набросилась она на смущенную Настю.— Снимай платье и воду носи.

Часа через три, вымытый и перевязанный, Чабановский лежал уже на кровати. Ядвися и Настя сидели за столом и шепотом разговаривали. Желтоватое пламя коптилки изредка колыхалось, и тогда по стене, и потолку шевелились неуклюжие тени.

После бани и малинового чая с медом у Чабановского наступило то кроткое чувство забытья, когда спишь и не спишь, а все на светел кажется бесконечно дорогим и родным. Он спал, изредка спохватываясь от непривычной тишины и уюта, открывал тяжелые от усталости веки и каждый раз видел перед собой желтое пламя коптилки и две женские фигуры.

Проснулся поздно. Ядвися уже почти вытопила печь. Ее ловкие движения и сама она, раскрасневшаяся, такая статная, с рыжеватой косой, собранной на затылке в тугой жгут, вызывала в Чабановском столько чувства, что он, как очарованный, долго смотрел на нее из-под прищуренных век, боясь шевельнуться, испугать чудо. Она казалась моложе, чем вчера, когда он впервые увидел ее,

Вчера он не мог как следует ее рассмотреть, потому что все произошло неожиданно, невероятно быстро. Но даже если бы она оказалась старой, беззубой, горбатой и кривой, он — это подсказывало сердце — все равно считал бы ее чудом, которое является только самым счастливым людям на свете.

Его переполняло чувство вечной благодарности и что-то еще более значительное, чем это обычное человеческое чувство.

Ядвися стояла, скрестив руки на груди.

— Что мне делать с вами — сама не знаю,— сказала она, увидев, что он проснулся.— Голова кругом идет. Всю ночь думала. Будь лето, в сене бы где-нибудь переждали, пока поправитесь.

— Простите, что столько доставил вам хлопот...

— Хлопоты не беда. Боюсь, как бы вас не нашли, Попадете в лагерь — погибнете.

Ядвися стала собирать на стол.

— Может, встанете?

— Да, да, конечно. Я теперь совсем здоров...

Он торопясь надевал непривычную, с чужого плеча, штатскую одежду.

За столом, как на поминках, больше молчали. Чабановский, изголодавшись в лагере, много ел, чувствовал это и не мог себя сдержать, Ядвися почему-то хмурила брови.

— У меня муж больной,— начала она, и Чабановский заставил себя положить ложку,— за ним надо ухаживать. А тут — вы...

— Я не знал о муже. Я бы никогда...

Разговор угасал, как костер, когда в него набросаешь сырых дров. Они уже позавтракали, но все еще сидели за столом.

— Скажите,— нарушила молчание Ядвися,— можно ли убежать из лагеря? Из тюрем и то убегали...

Ему показалось, что женщина упрекает его и всех тех, кто остался за проволокой. "Неужели она не понимает, что таким, как я, уже не до побегов?" — подумал он.

— Там все раненые...— сказал он.

Они снова помолчали. Ядвися что-то обдумывала.

— Нам здоровые нужны... Такие, чтоб воевать могли...

"О чем она говорит?" — удивился Чабановский.

— По моему бабьему разумению, лучше уж от пули умереть, чем вот так страдать...

— Это правда. Только я не совсем вас понимаю. Без оружия какие мы вояки?..

Она горько улыбнулась.

— Порастеряли свое оружие. Я вот в лесу новенькие винтовки нашла.

Чабановский хотел возразить, но понял, что не следует: разве объяснишь, как все произошло.

— Муж просил,— помолчав, начала Ядвися,— чтоб я помогла ему найти товарищей, да таких, что на все готовы: и на борьбу, и на смерть, чтоб, как и он, немцев ненавидели...

Чабановский молча слушал ее и удивлялся: какая женщина встретилась ему в жизни!

— Ядвига Казимировна,— расчувствовался он,— скажите своему мужу, я сделаю все, что он прикажет...

Вечером того же дня Ядвися отвезла Чабановского к своей тетке. Два человека, которым уготована была суровая судьба, встретились на глухих нехоженых тропках войны, чтобы уж больше никогда не разлучаться до самой смерти.

21

В лагерь "Барвин перевоз" для расследования дела о побеге был послан капитан Рипше в сопровождении двух мотоциклистов.

Старый, видавший виды автомобиль пробирался по размытой, топкой дороге. Дождь косо хлестал по ветровому стеклу. Машина буксовала на крутых глинистых пригорках. До лагеря не доехали, увязли в грязи.

Рипше перебрался в коляску мотоциклиста. Он прятал мокрое обрюзгшее лицо в жесткий, как жесть, черный плащ, проклинал дождь, грязь, дорогу и начальника лагеря Нойклинца, задавшего столько хлопот.

Расследование было проведено быстро. Рипше написал короткое донесение, на основании которого командование приняло решение ликвидировать лагерь.

В десять часов утра, когда с облачного неба вдруг посыпался снег, военнопленным приказали строиться на мокром поле. Конвой не спешил. Военнопленные дрожали от холода, тяжелораненые тут же падали на землю.

Только часа через два нестройная серая колонна тронулась с места, выстилая дорогу трупами. До самого города не смолкали выстрелы, и после каждого из них кто-то навсегда оставался лежать на холодной мокрой земле.

До города дошло человек пятьдесят. Их гнали по центральной улице, но уже не стреляли — пусть народ видит, что немцы хорошо относятся к пленным.

Концом путешествия оказался старый товарный вагон, стоявший на запасном пути. Пленных загнали туда. Кто-то из немцев-конвоиров написал мелом на стенке вагона: "Тифозный".

Через три дня вагон прицепили к составу, отправлявшемуся на спецобработку, как говорили эсэсовцы, в концентрационный лагерь. Но там уже не было ни одного живого человека.

Операция по ликвидации лагеря военнопленных закончилась донесением начальника группы лагерей подполковника Циплица в Берлин:

"В связи с массовыми побегами военнопленных из лагеря "Барвин перевоз", о которых я докладывал, сообщаю:

а) Принятыми мерами все пытавшиеся убежать из лагеря пойманы и расстреляны.

б) Лагерь ликвидирован, как неприспособленный для дальнейшего приема пленных.

в) Военнопленные направлены в концентрационные лагеря, согласно указанию полиции СД для проведения спецобработки".

Пунктуальный Циплиц ошибся. Пятеро пленных все же смогли убежать.

22

По сведениям, имевшимся у Карла Ланге, здесь, в городе, осталось, правда, не очень разветвленное, подполье. Руководить им должен был Петриков, секретарь одного из городских райкомов партии. Теперь он жил под именем Николая Семеновича Филимонова.

На конспиративной квартире, куда Ланге зашел через день после прибытия в город, к нему отнеслись недоверчиво. Трусливая, нервная хозяйка испуганно смотрела на чужого неизвестного человека и в ответ на прямой вопрос — где Филимонов — закричала: "Ничего я не знаю... Не знаю, говорю вам". На пароль она не ответила, хотя Ланге видел, что пароль ей известен.

За станцией в поселке Елаги, Карл Эрнестович нашел запасную квартиру. Помещалась она в бараке, теперь заселенном погорельцами. Старый усатый железнодорожник долго молчал, услышав пароль, присматривался к Ланге так, словно хотел запомнить его на всю жизнь. Наконец ответил и тут же приложил палец к губам. Ланге понял. Разговаривать о деле в бараке опасно. Стены тонкие, из досок, каждое слово слышно в соседних квартирах. Он умышленно стал громко говорить о том, что не могло вызвать подозрения. Хозяин что-то отвечал невпопад. Ланге шепнул ему: "Пройдемся".

Они прошли через станцию между приземистыми пакгаузами и парком, затем по узкому грязному переулку, поднялись по перекидному мосту и перебрались на ту сторону железной дороги. Хозяин конспиративной квартиры все время оглядывался, и Ланге боялся, как бы его поведение не вызвало у немцев подозрений.

За костелом святой Варвары они вошли в дом, стоявший у самой железнодорожной линии. Смуглая курносая девочка, не прекращая игры с куклами, сказала: "Мама поезд пошла встречать. Сейчас придет..."

Ланге присматривался. "Ну и подбирают квартиры,— думал он,— ни одна не пригодна. Тут очень просто засыпаться".

За стеной прогрохотал состав. Ланге механически считал стук колес на стыках. Состав был длинный и тяжело груженный. В комнату вошла женщина в довоенной железнодорожной форме, нерешительно остановилась на пороге.

Усатый железнодорожник пошептался с ней.

— Ладно,— сказала она и позвала девочку: — Доченька, пойдем поезд встречать.

Когда они вышли, железнодорожник приподнял одну доску в полу, нагнулся и крикнул:

— Андреевич, вылазь...

Из-под пола вылез обросший черной бородой человек, зажмурил глаза от резкого света.

— Соловьев,— подал он руку.

— Рассказывайте, — приказал Ланге.

Он жалел этого сугубо штатского человека, которому выпала доля работать в подполье. Почему оставили именно его? Что он тут может сделать?

— Не знаю, с чего начать,— признался Соловьев.

— С самого начала. Только короче.

— Хорошо,— согласился тот,— я, значит, в дорпрофсоже работал. Ну, вызвали меня. Говорят, надо здесь остаться. Коммунист я, сами понимаете, согласился. Другие отказывались. У каждого, понятно, своя причина. А у меня не было причины — вот и остался... Немного страшновато было. Знаете, с людьми же работал... То путевку не дашь, то еще что. Ну, сами понимаете, обижаются. Да я, вероятно, не о том. Вот что потом произошло. Двое наших, когда город уже загорелся, последним эшелоном выехали. Я и сам хотел, но побоялся. Оставляли же меня тут, а я вдруг уеду. Ну, еще Клава Мелешко осталась, Петриков, Любченко — из тех, кого я знаю. Клаву арестовали и повесили на железнодорожном мосту. Кто выдал — не могу сказать. Любченко в Полоцк уехал. Там у него теща живет. А Петриков пропал. Ему еще хуже, чем мне. Сами знаете — секретарь. Выступал тут на каждом митинге. Не дай бог, кто увидит, нигде уже не спрячешься. Он тут всего дней пять жил, не больше, потом пришел ко мне и говорит: "Я, Андреевич, на Понизовье пойду, в Кужлянье". Ходил я в то Кужлянье, но не нашел его. Наверно, по дороге немцы убили. Вот я и ожидал, все надеялся, что кто-нибудь появится.

"Спасибо тебе, хороший ты человек,— подумал Ланге.— До войны тебя, видать, не очень уважали. Больше уважали тех, кто языком болтал. А ты вон каков".

— Что вы умеете делать? Может, фотографировать или столярничать?

— Да почти ничего. Табуретку кое-как сделаю, понятно. А разрешите узнать, зачем вам...

— Надо же как-то легализоваться. Под домом в подвале сидеть любой сможет.

— К немцам на работу идти, значит?

— И работать не как-нибудь...

— Говорили нам об этом. Только не просто у них доверие завоевать.

— Это само собой разумеется. Но необходимо. Знали бы вы какое-нибудь ремесло, открыли бы для вас мастерскую.

— А сапожное не подойдет? Я когда-то хорошо ремонтировал обувь. Сам я ФЗО кончал.

— Почему же вы сразу не сказали? — удивился Ланге.

— Я и сам не знаю. Как-то неожиданно все.

— Придется привыкать...

— Мне лишь бы в подвале не сидеть.

Для получения патента не потребовалось много времени. Городская управа охотно их выдавала. Через какую-нибудь неделю Соловьев уже считался владельцем сапожной мастерской с правом пользоваться услугами подмастерья.

Но это было только начало. Ланге хотелось наладить связь о другими подпольными группами, действующими в городе. А они, безусловно, были. Ночью вдруг сорвались с причала плоты, как бритвой срезали единственный через реку понтонный мост. Вскоре загорелись стога сена. Потом кто-то пытался поджечь хлебозавод. Часовой поднял тревогу, и пожар погасили.

Невидимая цепочка связывала все три диверсии с одной и той же боевой группой. Но где она притаилась? Кто же эти смельчаки, уже осуществившие три боевых операции?

Ланге злился, что не удается напасть на верный след, и радовался: конспирация у подпольщиков отличная. Тем сильнее хотелось встретиться с этими людьми.

Неожиданно пришла тревожная весть от Людмилы — немцы создают в городе свое подполье. Поиски пришлось прекратить. Теперь очень просто напасть на след провокатора.

Рискуя жизнью, Ланге дважды устанавливал связь с центром. Торопливо передавал сведения, потом отходил по заранее намеченному маршруту: рацию могли запеленговать.

Город не подходил для постоянной работы. А тут как снег на голову свалилось еще одно событие. О нем много и крикливо писала местная газетка.

Ночью был убит бургомистр города, немец по происхождению и, вероятно, давний резидент германского абвера. Начались облавы, аресты, а вокруг города, на магистралях, дорогах и даже на тропинках, возникли охранные посты.

Через старого железнодорожника, который свел Ланге с Соловьевым, Карл Эрнестович смог создать на железной дороге группу разведчиков. Была она малочисленна, неопытна, но годилась для выполнения простейших заданий.

Ланге собирался покинуть город. Помогла Людмила Герасименя. Она посоветовала перебраться в Ковали к Михасю Ланкевичу, которого она встретила на совещании старост.

Ветреным дождливым днем Карл Эрнестович побывал в Ковалях, расспросил у старосты о Михасе. Сведения, полученные им, удовлетворяли.

Сделав крюк по полю, Ланге осмотрел лес и глубокий овраг, рассекавший его на две равные части. Во рву нашел старый разрушенный сарай. Лучшего места для рации и желать не приходилось!

Ланге решил уйти из города в воскресенье. А в пятницу, проверяя "почтовый ящик" — небольшой тайник в заборе инфекционной больницы, он нашел записку от Славика Чижа, одного из участников железнодорожной группы. Славик добивался встречи.

Встречаться было опасно. Но подсознательное чувство разведчика подсказывало, что встреча эта необычна. В субботу Ланге пошел.

Над городом висела серая пелена тумана. Не переставая лил дождь, и улицы были пустынными. Изредка, по ним пробегали солдаты в мокрых зеленых маскхалатах. На площади стояли танки, и вымокший часовой топал возле них, уныло поглядывая на мутные ручейки, стекавшие с Задуновской горы. На задворках штаба грохотал двигатель передвижной электростанции. В окнах штабного помещения сквозь дождь тускло светились матово-белые плафоны.

"Я, кажется, теряю чувство меры и осторожности,— думал Ланге, шагая по лужам на встречу со Славиком Чижом.— Я не имею права рисковать, а вот рискую. Может, боюсь? Разве за себя? За порученное дело. Потому я не имею права рисковать. Главное сделано. Людмила работает и вскоре будет обеспечивать командование необходимыми сведениями. Соловьев оборудовал явку, а на железной дороге создана разведгруппа. Чего еще можно желать? На кой черт лезть на рожон?"

Но он хорошо понимал, что ему нужно. Мысли возникали просто потому, что лил дождь, что текло за шею, что надо было идти на свидание, смутно представляя себе, что оно принесет.

Наконец Ланге отчетливо понял, что сведения, которые он нынче собирает, имеют пока лишь второстепенное значение. Он, Ланге, будет выполнять свою основную задачу, когда Красная Армия погонит фашистов на запад. Тогда ему понадобится много разведчиков, которые по крупинке будут собирать сведения о немецких вооруженных силах.

Славка ожидал его не один. Ланге еще издалека увидел худенькую девичью фигуру, закутанную в прорезиненный плащ. Девушка что-то горячо доказывала Славке, и потому они не заметили, как Ланге свернул в забитый кирпичом переулок.

"Подойти или нет? — размышлял Ланге.— По правилам нельзя. И что вообще все это значит? Почему Славка так неосторожно привел на явку чужого человека?"

Ланге решил было вернуться домой. Но тут же принудил себя остаться.

Он прошел мимо них, сказав на ходу:

— Обгоняйте меня. Идите к заводским развалинам.

Пройдя шагов пять, Ланге достал сигарету и, заслонившись от ветра, начал прикуривать, незаметно озираясь по сторонам. Улица была пустынна. Славка с девушкой обогнали его. Они шли рядом, плечо к плечу, как влюбленные на прогулке. Лишним был только дождь.

Ланге попал на завод с южной стороны. Через разрушенный бомбами формовочный цех прошел на узкий дворик. Славка с девушкой ожидал его среди развалин склада. Карлу Эрнестовичу захотелось подойти к этому мальчишке и надрать ему уши.

— Ты хотел мне что-то сказать?

Славка подтолкнул к нему девушку:

— Знакомьтесь. Это Таня...

— Познакомить с Таней можно было в лучшую погоду.

— Она вам сама расскажет. Говори, Таня.

Он снова подтолкнул ее в спину. Девушка, вероятно, стеснялась и переступала с ноги на ногу.

— Она знает, кто поджег сено и хлебозавод,— не выдержал Славка.— Ну, рассказывай, Таня. Не бойся, чего ты?

То, что Славка проявил собственную инициативу, испугало Ланге не на шутку. Мальчишка! Ему положено следить за товарной станцией...

— Рассказывайте, Таня. Откуда вы знаете этих людей?

Таня начала рассказывать.

— Я понесла в ремонт туфли. Разговорилась с сапожником. Ну, сначала, как жилось до войны. Он тоже часто в нашем железнодорожном саду бывал. Веселый такой. Все смеется, говорит, сейчас туфли долго будут служить, теперь, мол, танцев нету. Может, я не так рассказываю. Может, надо не о том...

— Нет, нет, как раз о том, что надо.

— А потом он и говорит мне: "Тебе не стыдно отсиживаться, когда наши родители и братья кровь проливают?" — "А вам,— спрашиваю,— не стыдно? Вы же мужчина". А он мне отвечает: "Слышала ли ты, как понтонный мост был разрушен? Вот это, говорит, люди". Ну, одним словом, намекнул мне на то, что знает этих людей. Только их мало. Чтобы вредить немцам, нужна большая организация. "Ты,— спрашивает,— не знаешь ли таких, чтоб были на все готовы, чтоб смерти не боялись и немцев ненавидели?" Предупредил, чтоб только таких приводила, которых сама хорошо знаю.

— Ты разве согласилась?

— Нет, я очень испугалась. Как только он начал говорить, так душа у меня в пятки ушла.

Ланге и раньше подозревал, что сапожную будку использовал не только он, но и гестапо. Теперь это подтвердилось. Молчал. Было обидно, что один из разведчиков вышел из игры: за Таней будут следить, а может, уже следят. Значит, и за Славкой начнет наблюдать острый гестаповский глаз.

— Я знаете, что думаю,— прервал его думы Славка.— Этот сапожник никакой не подпольщик. Провокатор он, вот кто.

Ланге удивленно взглянул на Славку. Вот ты какой! Молодец!..

— Почему ты так думаешь? — спросил он.

— Потому что только законченный дурак будет с незнакомым человеком о таком говорить...

- Ну, это еще не доказательство.

— Не доказательство?.. А что вы скажете, если я уже проверил... Нет, я уж не настолько глуп, чтоб самому идти. Я Ваську к нему послал. Это мой дружок. Смелый хлопец. Сапожник и его тянул в эту группу. А Васька ему и говорит: "Ты, говорит, меня не сбивай с дороги. Я сам знаю, что делать. Мне, говорит, своя голова дороже". Так раскричался там, что его арестовали. А вчера в той же будке уже другой сапожник сидит, того и след простыл. Только почему они его сразу не взяли?

— Проверку ты зря производил. Не твое это дело. Ну ладно, теперь уж ничего не поделаешь. А вот найти настоящее подполье надо. Принимайтесь за это дело с Таней, только, пожалуйста, осторожно, Если узнаете о чем-нибудь, связи не завязывайте. Ясно?

— Где ты его найдешь,— разочарованно проговорил Славка.— Я лучше сам организую, Хлопцев у нас хватит, Боевые все...

— А искать все же надо.

Возвращаясь домой, Ланге думал над тем, какая опасность нависла над таинственным городским подпольем. Сможет ли оно защищаться от провокаций гестапо?

Такое подполье было очень нужно Ланге. Но как его найти?

23

Днем Михась ходил на работу. Ходил послушать, что говорят люди, рассеяться от нестерпимой тоски.

Колхоз еще в августе распоряжением районной управы был превращен в сельскохозяйственную общину, но люди по-прежнему называли себя колхозниками. На работу, правда, ходили неохотно. Не к чему усердствовать. Староста общины Остап Делендик упорно ведет, как он говорит, "довоенную линию": засыпает семенной, кормовой, страховой фонды. Но только дурень не поймет, что эти фонды достанутся немцам. Люди ругают Остапа, а он управу, бургомистра, которые, как ему кажется, дрожат за свои портфели, не хотят приостановить ограбление деревень немецким войском. Делендик считает, что высшему немецкому командованию об ограблении крестьян ничего не известно, и бургомистр обязан об этом доложить, тогда сразу наведут порядок.

Вдовы и многодетные не хотят дожидаться, пока немцы установят порядок. Они требуют делить хлеб, картошку на едоков, а не на трудодни, которые теперь никакой цены не имеют.

Им возражают те, кто до войны имел много трудодней, и бывшие хуторяне, которым хочется снова получить свой хутор. Хуторян немного, но они дружны, крикливы и не брезгуют ничем, чтобы добиться своего. Они считают, что общину надо распустить немедленно, а колхозное имущество и семена разделить, учитывая, кто и сколько чего сдавал при вступлении.

Немцы, однако, гнут свою линию. Их интересует одно: выполнены ли поставки, положенные на общину.

Михась прислушивается к спорам, удивляется: неужели люди не могут понять, что немцы пришли сюда не ради того, чтобы решать, как лучше жить народу? Что должен делать он, Михась Ланкевич? Как доказать людям, что трагедия в Рассеках не случайность, а политика фашистов? Хоть бы знать, что творится на фронтах. Но никаких вестей с фронта давно уж нет. Даже немецкие газеты ничего не сообщают о боях.

Ночью советские самолеты прилетели бомбить город. Михась проснулся от бешеного стрекота скорострельных пушек и глухого гула зениток. Небо прошивали красные трассы снарядов. В густых, косматых тучах метались ломаные размытые лучи прожекторов. Где-то над головой гудели самолеты. "Везу-везу-везу",— Михась отчетливо улавливал в гуле моторов это многократно повторяемое слово. Было радостно и празднично на сердце.

Где-то, вероятно на станции, разгорался пожар. Красное трепетное зарево зловеще отражалось в низких тучах. Потом Михась увидел, как в небе скрестились прожекторы и там заблестел серебряный самолетик, похожий на игрушку. Он шел, очевидно, низко, и по нему били из пушек, пока самолет не загорелся.

Не успел Михась опомниться от страшного зрелища, как где-то над деревней послышался свист и разрывы бомб. Другой самолет, уходя из-под огня зениток, сбрасывал бомбы куда попало.

Назавтра только и разговаривали о советских самолетах. Видать, потому на рытье картошки вышло так много людей. Самолеты разбросали листовки. Их находили в бороздах, на лугу, в лесочке за оврагом, в болоте.

Остап Делендик приказал подросткам собрать листовки — выполнял приказ коменданта. Принесли их не так уж много, каждый хотел припрятать для себя. Делендик ругался, пугал, что полиция сожжет всю деревню, если найдет такой листок у кого-нибудь дома. Но люди привыкли к угрозам. На ругань старосты отвечали смехом, шутками.

Кому-то надо было отнести листовки в полицию. Делендик обещал записать добровольцу половину трудодня, но тащиться по грязи семь километров никто не хотел. Остап понес листовки сам.

Работа в поле шла ни шатко ни валко. Девушки и парни, разложив костер, пекли картошку. Старшие наперегонки тащили картошку домой — надсмотрщика не было, и каждый спешил использовать удобный случай. К вечеру, однако, две огромные кучи картошки лежали среди поля. Мужчины решили забуртовать их здесь.

Михась поехал за соломой с Игорем Красневским. Тот где-то пропадал весь день и только недавно пришел на поле.

— Слушай, Миша,— таинственно начал он,— одна бомба не разорвалась, давай отвезем ее ко мне во двор.

— С ума сошел! — ужаснулся Михась.

Но и самого Михася потянуло взглянуть на бомбу... Поехали напрямик по полю к Савкиному хутору.

Из земли торчал зеленый погнутый стабилизатор. Ухватившись за него, они вытащили бомбу наверх. Она лежала длинная, зеленовато-серая и совсем не страшная. Игорь хотел положить бомбу на телегу, но Михась его отговорил.

Возвращаясь, Михась встретил Остапа Делендика. Он кривобоко, как воробей, перескакивая через лужи, шагал по полю. Увидев Михася, остановился.

Шли рядом. Старый ленивый конь медленно тянул телегу. Надоедливо скрипело заднее колесо — Лямза забыл смазать ось. Так же скрипуче и нудно Остап Делендик рассказывал о своей встрече и беседе с бургомистром. Михась слушал рассеянно, думая над тем, как легко люди меняют свои взгляды. Еще недавно Делендик посмеивался над собой, а теперь уж поверил, что он действительно начальник и наводит какие-то порядки. С обидой вспоминал, как Делендик кричал на него, когда пили водку:

— А я тебе скажу, Ланкевич, что немцы и сами поняли: дальше так продолжаться не может.

"О чем он говорит? — подумал Ланкевич и уже более внимательно прислушивался к тому, о чем толкует староста.

— Бургомистр Сташевский, я тебе, Ланкевич, скажу, человек не глупый. Я ему с ходу: так, мол, и так, значит, до каких пор мужик терпеть будет — берут, кому вздумается и что вздумается. А он меня сразу с копыт одним махом сбил. "В ту войну,— спрашивает,— воевал?" — "Воевал, конечно".— "А когда голодным был, где ты харч брал? Ага, у мужика. Почему же ты хочешь, чтобы немец оказался лучше тебя?" Слушай же, что он потом говорил. "Немцы, говорит, порядок наводят. Приказали никаких продуктов солдатам не давать. Кто будет брать без разрешения коменданта, тот мародер. Таких надо задерживать и передавать коменданту". Вот, брат, как обернулось. Мы думали, что грабят с разрешения начальства, а оно вовсе тут ни при чем. Управа нам твердый план определила. Сдадим хлеб, картошку, и никаких там немцев не знаем. А то черт знает, что творилось.

— Что вы, дядя, поделаете, брали и брать будут.

Делендик вытащил из-за пазухи бумагу, помахал ею перед носом.

— Вот она, грамота. Тут все прописано: и кому сдавать, и что сдавать. Остальных я и знать не хочу.

Поле окутали серые, неприветливые сумерки. Моросил мелкий дождик. Было зябко, сыро. Женщины докапывали последние борозды картошки. Мужчины укутывали ее соломой. Все торопились разойтись по домам.

Гул моторов оторвал людей от работы. Две большие машины, крытые брезентом, медленно одолевали сельское бездорожье. У разрушенного мостика они остановились, потом свернули в поле, прорезая тяжелыми колесами глубокий след в зеленой траве.

Машины остановились у межи. Долговязый, сгорбленный немец вылез из кабины.

— Ком, ком,— поманил он пальцем людей.

— Чего их принесло? — удивился Делендик и первым подошел к немцу.

За Делендиком опасливо последовали несколько любопытных женщин. Пошел и Михась.

Придерживая рукой край плаща, немец зашагал навстречу.

— Кто ест старост?

— Я...

Немец достал пачку сигарет. На ней — коричневый верблюд под ярко-зеленой пальмой.

— Тебе...

Остап держал сигареты в руке, не зная, что с ними делать.

— О, ис гут, харош махорка,— усмехнулся немец и кому-то помахал рукой.

Широколицый в зеленой каске солдат принес бутылку с длинным горлышком, подал Делендику.

Немец снова заговорил и заусмехался:

— Ист гут шнапс. Их Африкан — пуф-пуф. Нах Рассия, коммунист — пуф-пуф. Война — капут. Их нах гаузе. Их цвай тохтер — дочка. Ферштейн? Их презент пан староста. Понимайт? По-о-о-дарок.

— Ага, пан, понял, это мне подарок. Данке, господин, большое спасибо.

Немец улыбался, похлопывая Остапа по плечу. Люди осмелели, плотно окружили его. Он вынул из кармана еще одну пачку сигарет, стал угощать мужчин. Курево брали охотно.

— А что пан хочет? Вас, вас надо?

— О, я понимайт. Нужен картофель, мясо. Старост должен помогать. Ясно? Их лейтенант. Ферштейн? Зольдат куч шайт, гам-гам надо. Картофель будем брать. Мясо нужно. Ферштейн?

Люди загудели, отошли, оставив старосту с глазу на глаз с немцами. Издали слушали, чем закончатся переговоры.

— Пан, надо распоряжение, бумажка коменданта,— объяснял Делендик немцу.

— Комендант гут. Вас ист бумажка?

— А то, что без коменданта картошки не дам. Распоряжение нужно. Ферштейн? Комендант шрайбен распоряжение — бери. Никс шрайбен — катись к чертовой матери.

Немцы зашумели,— вероятно, советовались, что им делать. Делендик совсем осмелел. Размахивая руками, он терпеливо объяснял немцам, что картошки не даст. Женщины подбадривали старосту.

Лейтенант начал злиться. Он что-то кричал, но никто не понимал, чего он хочет. Разъярившись, он забыл все русские слова, выученные по солдатскому разговорнику.

— Пан лейтенант,— остановил его Делендик,— ты послушай, не кричи. Комендант говорит, что забирать без распоряжения никс гут. Таких мы будем задерживать и отводить к нему.

Остап красноречиво показал лейтенанту, как он отберет у солдат оружие и поведет их к коменданту. Лейтенант отстегнул кобуру. Тогда Делендик достал из шапки бумагу, подал ее лейтенанту. Тот долго смотрел, как расплываются под дождем буквы, потом скомкал бумагу, бросил себе под ноги.

Из машин выскочили солдаты, стояли, раскорячив ноги, с автоматами наготове.

— Ты будешь давайт картофель? — злобно спросил лейтенант.

— Нет, найн. Я пойду к коменданту, ферштейн? Комендант вас посадит вот, за решетку. — Делендик сплел пальцы, поднес к лицу и, круто повернувшись, побежал по полю.

Глухой выстрел вспугнул над лесом ворон. Кто-то из женщин ахнул, заглушив ладонью готовый сорваться крик. Делендик споткнулся, тихо, без крика опустился в борозду.

Немцы обступили людей, приказали грузить картошку. Люди работали торопливо, молча, украдкой посматривая туда, где лежал мертвый Делендик.

Набрав картошки, застрелив двух кабанов, с десяток овец, немцы на прощанье дали залп в воздух и уехали.

Михась тоскливо смотрел, как исчезают в потемках машины, кусал пересохшие губы. "Залечь бы в Борках и перебить бы всех фрицев!" Мысль о мести вызвала прилив бессильной ярости. "Винтовки ржавеют, а я сижу тут, как мышь нод амбаром. Когда-нибудь всех перебьют, как Делендика. Воевать надо, а не сидеть..."

Он пошел в деревню. В хате Делендика при тусклом свете коптилки женщины, обмывая покойника, рассматривали на его спине маленькую, как комариный укус, ранку. У печи рыдала жена Остапа. Под окнами и в сенях толпились люди. Полушепотом хвалили Делендика: о покойниках плохого не говорят.

Михась постоял несколько минут, раздумывая о превратностях судьбы человека. Кто знает, где настигнет тебя смерть? Теперь такое время, что можешь погибнуть в любую минуту. Перед смертью все равны — как говорят старики. Оно-то так. Но все же стародавняя мудрость где-то что-то не учла. Умирать надо гордо, не теряя своей чести. Это главное, если нет иного исхода. И еще: не ожидать бессмысленной смерти, спрятав голову, как страус. Кто убежит от своей тени? Только тот, кто спрячется в темном подземелье. Но и жить в подземелье невыносимо тяжело. Надо идти навстречу опасности, бурям и ветрам. Да, это единственное, что достойно человека.

Была уже темная ночь, и возвращаться домой не хотелось.

"Зачем? Спать, чтобы завтра снова бесконечно одолевали навязчивые мысли? Жить, чтобы выжить, или выжить, чтобы жить? Нет, жить, чтобы бороться. Бороться, чтобы побеждать. Побеждать, чтобы жить. В этом смысл".

Кто-то его окликнул.

— Кто там? — спросил он.

— Иди сюда...

Это был Лешка Лямза. Михась свернул на узкую, среди кустов крыжовника, тропинку. В конце ее, на огородах стояла Давгялова баня. Там, в предбаннике, мелькнул и пропал желтый огонек.

— Заходи, Михась.

Лешка открыл дверь, пропустил Михася. В предбаннике мидели Игорь Красневский и Микола Шлыченок. Вспотевшие и усталые, они отпиливали ствол винтовки.

На скамейке лежала гармонь. "Странное соседство",— подумал Михась.

— Зачем винтовку портите? — спросил Михась.

— А не знаешь? Обрез будет. Запихнул под полу, и не видно, — ответил Микола.

Лямза сел на скамейку, поглядывая, как хлопцы пилят железо.

Тонкая пилка скрежетала. Из-под нее сыпались на пол железные опилки.

— Слушай, Миша, а бомба на огне взорвется? — спросил Лямза.

— Наверно, взорвется,— ответил Михась.— А почему спрашиваешь?

— Мы ту бомбу из Савкиного двора сюда притащили. Хотим ее взорвать.

И вдруг Михась подумал: а что, если взорвать мост через речку? Тогда немцы в деревню больше не приедут. Товарищи его поддержали.

Бомбу несли по очереди. Парни как быстро загорелись, так быстро и остыли. По дороге к мосту они переругивались между собой: на черта такая самодеятельность, если никто не знает, взорвется ли бомба? Игорь Красневский побаивался, хотя старался держаться смело и независимо.

У реки тревожно шумели лозы. Под размытым берегом угрюмо хлюпала вода.

За горой, над городом, изредка вспыхивали ракеты, их тусклый синеватый свет далеким отблеском грозы долетал сюда, в низину.

Михась забрался под мост и приладил бомбу. Парни натаскали валежника и сложили в большую кучу. Микола зажигал спичку за спичкой, но хворост не загорался. Михась вытряхивал карманы, ища хоть какой-нибудь бумажки,— пусто. Тогда Лешка Лямза вытащил из-за пазухи наган, достал патрон, зубами вытащил пулю. Порох высыпали на клочок коры, обложили более сухими веточками. Микола поднес спичку, порох вспыхнул ярким клубком огня, сразу охватившего ветки.

Костер разгорался. Они отошли в лесок. Красные отблески отражались в воде; казалось, река, набегая на огонь, загорается мятущимся, дрожащим пламенем. Бомбы не было видно, потом она появилась, почерневшая от огня и страшная, как смерть.

— Говорил же я вам, надо больше хвороста,— разозлился Лешка.— Пойдем добавим.

Он поднялся. Огонь и грохот взрыва снова уложили его на землю. Настала тьма, хоть глаз выколи. Пахло порохом, дымом и сырой землей. В воду с гулкими всплесками падали обломки моста.

Возвращались полем. На огородах за деревней простились, наказав друг другу крепко держать язык за зубами. Михась почему-то не верил, что хлопцы сдержат слово. Ему и самому хотелось рассказать кому-нибудь о загадочном взрыве.

Деревня уже спала. И Михась даже разозлился, что никто, наверно, не слышал взрыва. Было бы приятно встретить кого-нибудь на улице и вместе удивляться ночному взрыву, хорошо зная, что он означает.

Придя домой, он несколько минут постоял в сенях, потом решительно открыл дверь в хату.

На печи заворчала мать, но сегодня Михась на ее ворчание не обиделся.

— Осторожнее, там человек лежит,— предупредила мать.

Он удивился. Какой человек? Может, Тышкевич? Михась торопливо зажег лампу и долго всматривался в ничем не приметное лицо незнакомого человека.

— Кто он?

— Говорит, сапожник. Вот тебе башмаки починил. Теперь как новые.

— Откуда он появился?

— В Ригу, говорит, идет. Латыш. Карл Эрнестович зовется.

Михась еще раз взглянул на спящего человека, но разве по лицу незнакомца поймешь, кого принесла война в их хату.

24

Сапожник прижился в хате Михася. Нашлась для него и работа: сначала ремонтировал обувь хозяевам, потом и соседям. Сапожников не было, а Карл Эрнестович брал за работу недорого.

Изредка сапожник отлучался из дому. Исчезал на день-другой, потом неожиданно появлялся и, словно выходил из дому на минуту, молча принимался за работу.

Михась сперва присматривался к сапожнику, ожидая какого-нибудь сюрприза, но потом перестал обращать на него внимание. Человек как человек. Мешковатый, какой-то ко всему безразличный и, по-видимому, недалекий.

Мать иногда шутила:

— Оженим тебя, Карла, посмотришь, оженим. Вдов теперь хоть отбавляй.

Сапожник застенчиво улыбался и, не поднимая от верстака глаз, просил:

— Подождите, хозяюшка, немного подзаработаю, тогда уж будем думать о свадьбе.

Михась, как только начинался разговор о Карловой женитьбе, убегал из дому. Возмущался: с такими, как этот сапожник, немца не выгонишь.

По деревне полз неуверенный слух об их ночном походе с бомбой. Михась волновался, злился: кто все же сболтнул? Хлопцы клялись, что не они. Тайны раскрывались сами собой. Это сперва Михася возмущало, потом он по-настоящему испугался.

Однажды, когда мать куда-то вышла, а Михась остался с Карлом Эрнестовичем, тот, отложив в сторону молоток, ожег парня неожиданным вопросом:

— А винтовочки, молодой человек, зачем держишь?

Михась побледнел и похолодел от страха.

— Какие винтовки? Никаких винтовок я не видел. — Он лгал и чувствовал, что выдает себя своей растерянностью, неуверенным и дрожащим голосом.

— А те, что в предбаннике, под полом, разве не твои? Я, милый человек, многое знаю. И то, что вы мост взорвали. Ум у вас короткий, а язык чересчур длинный. Болтаете лишнее. А сейчас время такое, что слишком допытываться не станут.

Сапожник прибивал деревянными гвоздиками подошву, а Михасю казалось, что эти гвозди он безжалостно загоняет ему в сердце. В голове промелькнула было шальная мысль: тюкнуть сапожника табуреткой по голове — и концы в воду.

Карл Эрнестович поднял серо-голубые, сразу ожившие глаза и тепло, по-дружески улыбнулся.

— Да ты, хлопец, не пугайся. Хорошо, что я об этом узнал, а не немцы. Мне наплевать, что ты прячешь. Маму твою мне жалко. Ты перестань возиться с хлопцами и винтовки получше да подальше спрячь, а мы и забудем о нашем неприятном разговоре. Я, брат, умею тайны хранить, не беспокойся. Да и тебе не советую лишнего болтать. С девками про любовь говори, а не про политику. Ясно? Дошло до тебя? Все понял?

"Антонина проговорилась, — зло подумал Михась. — Мое счастье, что человек хороший попался, а если бы шпик..." От этой мысли все внутри похолодело.

— Спасибо вам, Карл Эрнестович,— проговорил Михась и тут же себя обругал: получается, все же признался, что винтовки его и что мост взорвал он. Смутился, не знал, что еще сказать, как выкрутиться из этого неловкого положения. — Только матери не говорите, — попросил он сапожника.

— Зачем ей говорить? Мы по-мужски все сами решили. Может, и по-мужски подружимся. Как ты на это смотришь?

Михась был согласен на все.

С того горького дня МИхася не покидало ощущение, что он попал в какую-то хитро расставленную западню. Что-то должно было произойти и не произошло. Неравная, странная дружба угнетала его. Но сапожник, казалось, забыл о том разговоре. Только пытливый, быстрый взгляд настороженных глаз говорил о том, что ничего не забылось.

Несколько дней Михась ходил как очумелый. И когда наконец успокоился, сапожник снова обратился к нему с просьбой.

Произошло это под вечер. Они пилили дрова. К закату небо прояснилось, мороз крепчал, холодный пронизывающий ветер обжигал голые руки. Работали молча, не разгибая спины, чтобы согреться. Михась думал, как он сегодня пойдет к Антонине, как они будут сидеть обнявшись, и вдруг почувствовал, что теперь им не о чем говорить.

Сапожник, словно угадав его мысли, спросил:

— Может, Миша, сослужишь мне одну службу? По старой дружбе. Товар мне нужен, а в город идти некогда.

— Что же, схожу, — ответил Михась,

— Тут, понимаешь, закавыка одна есть. Товар, сам понимаешь, краденый. А вдруг немцы поймают?

Михась задумался. То, что сапожник оказался обычным вором, его обрадовало. Бояться его не стоит. Парня до сих пор беспокоила одна мысль: сапожник работает на немцев и если на Михася не доносит, значит, имеет какое-то другое задание.

Михась подумал, что один раз службу сапожнику он сослужит, как говорится, баш на баш — услуга за услугу.

— Надо, чтоб не поймали, — ответил он.

— Это лучше всего...

Разговор оборвался, хотя Михасю не терпелось поскорей узнать, к кому надо идти за товаром и почему сапожник отправляет именно его.

Раньше ведь он ходил сам.

— Может, перекурим? — спросил сапожник и, не ожидая согласия Ланкевича, сел на колоду.

Он подал Михасю сигарету и, держа в горсти слабый огонек спички, дал прикурить.

— А где же теперь Тышкевич? — спросил он.

Михась чуть не отшатнулся от услужливо протянутых рук... "Это уж материна работа, — мелькнула мысль. — Хорошо, что она большего не знает".

Прикурив, Михась поднял голову. Сапожник прикуривал сам с безразличным выражением на лице, словно не он, а кто-то другой задал коварный вопрос.

— Бы про Ивана Анисимовича? Говорил, что за фронт пойдет. А почему вы спросили? — Он старался быть спокойным, и это ему, вероятно, удавалось.

— Мать говорила, что он хороший человек... Ну, давай еще поработаем.

Назавтра Михась пошел в город. Сапожник долго, терпеливо объяснял, где найти его друга, что ему передать. Почему-то заставил повторить, что он должен сказать, и только тогда вытащил пачку немецких марок.

— Купишь, хлопец, сигарет, а если спирта расстараешься — совсем хорошо. Сапожники, брат, любят выпить, — подмигнул постоялец.

Город показался Михасю более людным, чем тогда, когда ездил с Делендиком на совещание. На каждом шагу попадались немцы. Только они, казалось, никуда не спешили, штатские же ходили быстро и почему-то поминутно озирались. На Михася никто не обратил внимания.

Сапожника, к которому Михась шел за товаром, нашел сразу. Кое-как слепленная из досок и ржавых листов железа маленькая будочка втиснулась между руинами на перекрестке двух улиц и узенького, загроможденного кирпичом переулка.

Невысокий, неприметный человечек с очками на лбу безучастно взглянул на Михася и почему-то сдвинул очки на нос.

— Что скажете, молодой человек?

Михась смутился: было неловко сразу начинать разговор о хроме, подошвах, стельках. Но, помня наказ квартиранта, осмелился:

— Карл Эрнестович, ваш знакомый, просил узнать относительно хрома. Может, достали? Он очень ждет, потому что у него много работы.

Сапожник вскинул очки на лоб, недоуменно уставился на Михася, как баран на новые ворота. Михасю показалось, что он все перепутал и что попал к кому-то другому, который ничего не знает о Карле Эрнестовиче.

— Значит, от Карла Эрнестовича? Как он там, старый хрыч, поживает? Платить мне не собирался?

Все происходило так, как говорил Карл Эрнестович. Михасю стала нравиться эта игра в таинственность. Он забыл даже, что это обычная махинация. Казалось, совершается что-то возвышенное, героическое.

— Говорил, что через три дня заплатит.

— Ты, парень, зайди через полчасика, а я тем временем товар подготовлю. Сходи на базар, по улицам разгуливать опасно: облавы бывают.

Через полчаса, купив сигарет и спирта, Михась вернулся в тесную будку сапожника. На высокой скамейке сидел дородный офицер в фуражке с высокой тульей и курил сигарету. Сапожник проворно чистил ему сапоги.

— Еще не готово, — зло пробормотал он. — Погуляй минут пятнадцать. Прошу, господин офицер, другую ногу. Боже, какой товар на ваших сапогах!..

Сапожник причмокнул языком. Заметив, что Михась все еще стоит, разозлился:

— Чего торчишь! Сказал — сделаю, так сделаю. Господ офицеров мы обслуживаем вне очереди.

Михась обиделся. Подумаешь, офицеры! Мог бы сказать поприветливей...

Подождал на улице, пока офицеру чистили сапоги. Возвращаться в будку не хотелось. "Иду сюда в последний раз", — думал он, стоя под холодным пронзительным ветром. Офицер вскоре вышел. Медленно прошел мимо Михася, смерив его пристальным взглядом, и, как показалось Михасю, презрительно усмехнулся.

Сапожник встретил его обрадованно:

— Молодец! Я боялся, что ты с порога ляпнешь о товаре. — Он достал из-под сиденья сверток, перевязанный шпагатом. — Передашь его Карлу и скажи, чтобы поскорей присылал плату, а то наш снабженец разозлится и уедет. А вот эти три сигары — мой подарок. Передай их обязательно и, чего доброго, не выкури по дороге, — он погрозил пальцем, заулыбался. Было непонятно, шутит сапожник или предупреждает всерьез. Если всерьез, то следует обидеться — Михась на чужое не жаден. — Ну ладно, жду тебя через четыре дня. Передай привет, скажи, что я чувствую себя хорошо, — доктор говорит, что тревожиться уже нечего.

Он долго, как старый друг, жал руку. Михась, обласканный его словами, пожатием руки и дружеским взглядом, шел домой по-детски обрадованным. Что ни говори, а таинственность увлекла его, хотя она и похожа на какую-то смешную игру.

На окраине города, перед Дюндевским полем, Михася обогнали две машины. Он испуганно шарахнулся с дороги: в кузовах было полно женщин и детей, а у бортов торчали полевые жандармы в зеленых мундирах с автоматами наготове. Машины пронеслись как вихрь, оставив в ушах Михася немой крик. Ему казалось, что из кузова кто-то с отчаянием закричал: "Прощайте!", и Михась понял все. Он стоял в грязи, не в силах идти дальше, боясь увидеть, как будут расстреливать людей, опасаясь, что и его схватят и тоже убьют.

Он круто свернул на Дюндевское поле и торопливо зашагал по нему, чтобы скорее уйти от страшного Иловского оврага. На Билевской горе Михась оглянулся. Там, где овраг смыкался с глубокой тесниной речки, стояли машины. Людей не было видно.

Михась прислушался и, хотя выстрелов ожидал, все же содрогнулся, когда вдруг услышал далекие, приглушенные ветром автоматные очереди.

И почему-то сразу, как самое дорогое, вспомнился первый год его жизни в городе. Домик с тремя окнами на улицу и его, Михася, темная комнатка, где он спал под одним одеялом с сыном хозяина Меером, молчаливым головастым парнем, который всегда до поздней ночи мастерил приемники и передатчики, а потом, подлезая под одеяло, устало говорил:

— Ты, Мишка, соня. Проспишь когда-нибудь мировую революцию... — и засыпал как убитый.

А рано утром бежал в еврейскую школу на том берегу реки. Уходя, он будил Михася, боясь, что тот проспит уроки.

Вспомнилась и стройная, с копной темно-каштановых волос Белла, по-городскому боевая и кокетливая. Она жила против старообрядческого кладбища, густо заросшего акацичми и старыми березами. С Беллой он облазил все склепы, побывал в темной часовне, под куполом которой ютились летучие мыши, в заброшенной водокачке, где водились голуби, и в старообрядческой церкви, где со стен на них строго смотрели постные лики святых угодников. Там, в этой церкви, однажды Белла, чего-то испугавшись, прижалась к нему гибким, трепетным телом. Спасая Беллу от какой-то невидимой опасности, он обнял ее за плечи и она неожиданно его поцеловала: черная икона, старенькое паникадило, царские врата и узенький лучик солнца — все вдруг исчезло. Перед его глазами совсем близко были ее черные глаза, чуть прикрытые длинными ресницами. Это продолжалось только один миг, а потом ресницы вздрогнули, в зрачках вспыхнул страх, и ее руки оттолкнули его. Было неловко и сладостно. В звонкой тишине гулко билось сердце.

Возвращались они молчаливые, смущенные, что-то мешало им говорить обычные слова.

А на высоком крыльце уже стояла мать Беллы, держа под фартуком скрещенные руки.

— Ой, Миша, чтоб ты был здоров, как ты ей мешаешь учить уроки! — сказала она, и, когда Белла пробегала мимо матери, она толкнула ее в спину, но не зло, а так, ради порядка.

Михасю показалось, что в первой машине он увидел мать Беллы и теперь уже отчетливо слышал ее последний, прощальный крик. Она, вероятно, узнала его. "Что она подумала обо мне? Что думают в такие минуты люди? Что может думать человек про того, кто ничего не делает, чтобы преградить дорогу смерти?"

Михасю захотелось бросить этот сверток с кожей, сигары, сигареты, спирт — все, что он нес домой. Его житейские хлопоты и заботы теперь казались никчемными перед страшным образом чужой смерти. К дьяволу все! На черта жить человеку, если он беспомощен, как червяк?!

Машины быстро возвращались в город. Жандармы все так же стояли у борта с автоматами на шее. На груди — жестяные жетоны. На жетонах — Михась это знал — хищные орлы...

Он пошел малохоженой тропинкой, неся в груди невыразимую боль, жалость к себе и людям и бессильную знобящую ярость.

Дома его ожидал сапожник. Михась увидел его равнодушное лицо, прилипшее к оконному стеклу, и решительно вошел в хату. Он молча бросил на скамью сверток, положил на стол сигары, сигареты, спички, поставил бутылку со спиртом и, резко повернув голову, окинул сапожника презрительным взглядом.

— Что произошло, Миша? — спокойно спросил тот.

Михася взорвало. Ах, гнида проклятая, еще спрашивает!.. Не удержавшись, Михась закричал:

— А то, что подло, подло!..

— Что подло?

— Жить, жлоктать спирт, курить сигареты, красть кожу. Люди головы кладут... Фашисты детей убивают. Две машины людей... женщин... стариков, молодых — всех подряд... А тут из-за проклятых кож, сигарет надо рисковать... Подло это.

Карл Эрнестович налил в стакан спирта, разбавил водой, подал Михасю:

— Взвинтил ты себя... Выпей! Бери! Бери! Это проходит. Все, брат, проходит.

Михась выпил. Спирт обжег горло, расслабляющая теплота разлилась по телу. Стало жалко себя. Разбуженная хмелем жалость распирала грудь.

— Наше поколение, — начал он, чувствуя, что скажет что-то для него важное, — наше поколение так жить не может. Оно не согласно. Вы понимаете это? Нет, вам этого не понять. Вы не такие, как мы. Мы жили мечтою и подвигом. А кто мы теперь? Мы как слепые. Но мы все понимаем. Думаете, легко, если тебе ломают душу? Вы не усмехайтесь. Кто будет лечить тех, кто видел, как умирают люди? Или, может, никому до нас дела нет? Хорошо. Что же будет с нами? Думаете, мы примиримся? Станем безразличными, бесчувственными? Нет, мы лучше погибнем...

Карл Эрнестович оборвал его:

— О друг мой Аркадий... не говори красиво...

Спокойный голос сапожника и эти известные из школьных учебников слова, как холодная вода, остудили пыл Михася. Он почувствовал, что в самом деле говорит слишком напыщенно и красиво, но не сказал и сотой доли того, что было у него на сердце. Да, впрочем, перед кем он выворачивал свою душу? Кто может понять человеческую боль? И кто может утишить ее? Никто...

Михась присел на скамейку, чувствуя невероятную усталость. Сил хватило только на то, чтобы сказать сапожнику:

— А в город я больше не пойду.

— Как хочешь, — безучастно ответил сапожник.

Он взял сигары, пошел в свой уголок и там стал крошить их, смешивать сигарный табак с мелким сигаретным.

Михась вышел во двор. Предвечерняя деревня, как и всегда, жила по-своему. Скрипели колодезные журавли, во дворе у Мартыненковых пилили дрова, и звон пилы долетал сюда.

А на той стороне деревни из Акулининой хаты выходили на улицу парни и девушки, и, вероятно, Лешка Лямза играл на гармони. Нежная мелодия старинного вальса "Березка" была похожа на похоронный марш. Она болезненно откликалась в душе Михася.

Он стоял, прислушивался к этой щемящей боли и почему-то радовался, что чувствует ее.

Перед сумерками на западе небо прояснилось и ярко разгорелось багряными сполохами. Только над головой и до самого горизонта к северо-западу висела темно-бурая туча.

Земля готовилась к зимнему сну. Легкие редкие снежинки уже медленно порхали над землей, подгоняемые остывающим воздухом. А на маленьких кристальных лужицах появлялись тоненькие голубоватые прожилки мороза. Твердела земля под ногами, жесткими становились слабые травинки, все еще тянувшиеся вверх в поисках солнца. И неутомимо дул холодный колючий ветер.

Михась чувствовал дыхание зимы, и на душе становилось тяжелей, хотя он всеми силами пытался превозмочь эту боль н тоску.

Он постоял еще несколько минут. Вспомнил, как цвел чабёр на опушке у Рассек, где лежали убитые карателями люди. "Живое будет вечно существовать. Фашистам его не уничтожить. Таков закон", — подумал он и вернулся в хату.

Ужинали при тусклом свете коптилки. Изредка перебрасывались ничего не значащими словами. Потом мать начала стелить постели.

— Может, пройдемся, Миша? — спросил сапожник. — Спать что-то неохота и работать не хочется.

Они вышли во двор. В черном небе впервые за всю осень ярко блестели звезды. В этом бесконечном мироздании Михась вдруг почувствовал себя маленьким, как песчинка, но человеком, сильным своим разумом, охватывающим необозримую вселенную.

— Пройдем-ка, Миша, к лесу, — предложил сапожник.

— А может, лучше по полю?..

— И полем пройдемся. Люблю тишину...

Они шли молча. Под ногами шелестела трава, прихваченная морозом. А откуда-то из деревни доносились голоса. В морозном воздухе они казались гулкими, звонкими.

За хутором Степуржинских, от которого остался только садик, Карл Эрнестович свернул направо, в глубокий овраг. Михась заметил это только тогда, когда они стали спускаться под откос.

— Там глухо и темно, — сказал он.

— Не бойся, пойдем.

Михасю было безразлично, куда идти. Они спустились в овраг, прошли вдоль ручья по узкой тропинке, поросшей кустами, потом стали подниматься по склону, хватаясь руками за холодные ветки. Михась догадался, что они пробираются к старому сараю, где Степуржинский изготовлял кирпич.

— Ну вот и пришли, — тихо проговорил сапожник.— Ты постой здесь, а я сейчас.

Карл Эрнестович исчез в темноте. Потом он вернулся, что-то держа в руке.

— Влезь, Миша, вот на эту елку, — попросил он.

Михась вскарабкался. Сапожник подал ему конец проволоки, попросил закинуть ее куда-нибудь на сук повыше. Когда Михась слез, сапожник уже сидел на куче битого кирпича и что-то вертел в руках. Вспыхнули зеленый и красный огоньки, как два разноцветных глаза, потом загорелся белый под козырьком, направлявшим свет вниз.

— Садись, Миша, послушаем Москву.

Михась, оторопев от удивления, присел на корточки. Все было удивительно и неожиданно, как во сне. Но в темноте уже потрескивали разряды. Михась приложил наушник и сразу услышал знакомый голос:

— Говорит Москва. Передаем последние известия.

Слова эти болью и радостью откликнулись в сердце. Москва! Все как до войны! Диктор чуть грустным, озабоченным голосом говорил о боях. А может, это показалось, что голос у диктора с грустинкой.

Слушали молча. Потом Карл Эрнестович взял из рук Михася наушник, перевел какие-то рычаги, долго настраивался, быстро вытащил из кармана блокнот и стал что-то записывать.

Михась сидел, очарованный его спокойными, уверенными движениями, зеленым и красным глазками, поблескивавшими во тьме, треском разрядов, таинственностью, необычностью всего, чему он стал свидетелем.

Карл Эрнестович что-то передавал, проворно работая радиоключом, напряженно вглядываясь в папиросную бумажку.

— Включите еще Москву, — попросил Михась.

Карл Эрнестович включил. Передавали песни, которые Михась впервые слышал, и они пробуждали в нем силу и уверенность.

— Хватит, брат, пора идти, — сказал Карл Эрнестович и забрал у Михася наушник.

25

Леонид Петрович Кацура, который привел к себе Тышкевича от Никольской, тоже был учителем. Тышкевич, однако, его не помнил. Вероятно, Кацура никогда не надоедал своими просьбами, как другие, что старались попасть на глаза начальству, драли на трибунах глотки и вечно что-то просили или на кого-то жаловались.

Болезнь удивительно быстро отступала — железный организм, порошки, пилюли, которые кто-то раздобывал у немцев, поставили Тышкевича на ноги.

Однажды, когда Тышкевич сидел на скамеечке, глядя на яркое пламя, игравшее в печи, кто-то вошел в сени. Тышкевич услышал тяжелые шаги и низкий басовитый голос:

— Добрый вечер. На дворе стужа, а тут у вас, как у бога за пазухой.

Кацура ввел человека в хату. Тышкевич удивленно смотрел на дородного богатыря, который, казалось, заполнил собою всю комнату. Леонид Петрович рядом с ним казался слабым подростком.

— Разрешите представиться, — загудел человек, по-военному плотно прижав ладони к бедрам. — Старшина сверхсрочной службы Малаховский.

Он попробовал руками, крепок ли стул, и сел. Стул под ним только поскрипывал.

Разговор не клеился. Сидели вокруг стола, изучая друг друга. Лампу не зажигали.

Вскоре появился еще один человек, худощавый, тонконогий. Он поздоровался, стоя у порога, подбежал к печке, шмыгая носом, стал отогревать окоченевшие и прозрачные от худобы руки.

— Крови не больше стакана осталось, потому и мерзну, — проговорил он.

Тышкевич удивился. Что все это значит? Зачем Кацура пригласил людей?

— Это наш Толя Блажевич, — поспешил представить Кацура.

Иван Анисимович присмотрелся к нему. Пламя освещало худое, бледное, с тонкими чертами лицо, большие глаза с длинными, как у девушки, ресницами. Профессиональным чутьем Тышкевич догадался, что этот парень очень нравился учительницам за свой покладистый, незлобивый характер. Подумалось: "А этот зачем пришел? Возможно, ученик Кацуры, а вернее — жены его Валентины Сергеевны".

Тышкевич снова пересел на скамеечку к печке, подбрасывал в огонь короткие поленья, наблюдал, как проворно охватывает их пламя.

Кацура тихо разговаривал с Малаховским о том, что было понятно только им. Валентина Сергеевна закрыла ставни. В комнате совсем стемнело, Зажгли лампу. В сенях снова послышались голоса.

Вскоре явились сразу двое. Волжский говорок перебивался напевной украинской речью.

Они вошли и остановились возле двери, удивленно поглядывая на Тышкевича. Тот тоже присматривался к ним. Кацура предложил им сесть, но почему-то фамилий не назвал.

Последним пришел Аркадий Дайка, насмешливый и хитроватый парень.

Людй сели вокруг стола, только Тышкевич остался у печи. Он понимал, что это сборище не случайное, и потому раздумывал, как ему держаться.

— Мы часто собираемся, — начал Кацура, и Тышкевич понял, что говорится это ради него. Он повернулся спиной к печи, внимательно слушая. — Вечера теперь долгие. Соберемся, побеседуем, в картишки, в шашки сыграем — все быстрее время проходит. Пока вы, Иван Анисимович, хворали, не хотели вас беспокоить, а теперь опять будем собираться, если не возражаете.

— Я тут гость, — ответил Тышкевич.

Шесть пар глаз внимательно следили за ним и, видимо, одобрили такой ответ.

— Говорим мы много, а от наших разговоров только языку польза, — подал голос Дайка.

— Потому твой никогда и не молчал, — сказал Блажевич, и все заулыбались.

— Поговорить полезно, это правда...

Люди переговаривались вяло, за малозначащими, произносимыми вразброд словами таились какие-то мысли, а может, и дела. Тышкевич почувствовал это и решил покончить с никому не нужной игрой в прятки.

— Думаю, товарищи, что вы не просто собираетесь. А если пришли, будем говорить в открытую, прямо.

Люди переглянулись. Только Малаховский, казалось, оценил такую искренность.

— Признаться, вы угадали, — сказал он. — Уж если вы начали, то я продолжу. Вы здесь самое большое начальство...

Тышкевич усмехнулся:

— Начальство теперь — коменданты, бургомистры, полицейские.

Наступило неловкое молчание. Только через несколько минут заговорил Кацура, спокойным, будто на уроке, голосом:

— Нам, Иван Анисимович, в прятки играть поздновато. Может, я в чем-нибудь ошибаюсь, но то, что вы от полиции убежали, — факт. Значит, свой человек, и потому я скажу, ничего не скрывая. Но сначала хотелось услышать ваше слово.

— Если о том, как меня схватили, пожалуйста. Шел к родне, какой-то полицай узнал меня. Вот и весь сказ. Как убегал — думаю, это неинтересно.

Он заметил на лицах разочарование и пожалел, что не сказал правды. Люди молчали, понурив головы.

— А я думал, вы не просто Тышкевич, а нечто большее. Ну, в таком случае простите...

В словах Кацуры чувствовалась горечь, обида, словно Тышкевич его подвел.

— Дорогой Леонид Петрович, смешной вы человек. Собрали людей, как бывало до войны, и что-то хотите услышать. А время теперь суровое. Такие сборища опасны, и в первую очередь для вас. Меня схватят — полбеды...

— А если нас — так и вовсе не беда, — басом поддержал его Малаховский. — Теперь смерть на каждом шагу подстерегает. Вы, может, за фронт шли?

— Хотелось бы, — откликнулся Тышкевич.

— Значит, вы один? — ребром поставил вопрос Кацура, пристально глядя на Тышкевича.

— Может, и не один был, — ответил Тышкевич.

— Нехорошо, — вмешался в разговор волжанин. — Ходить вокруг да около до утра можно. Я вас не знаю, а не побоялся, пришел, потому что верю: коммунист коммуниста поймет. Ты, Петрович, скажи товарищу, кто мы и чего от него хотим. Скрываться нелепо. Оно, конечно, опасно, но мы тут свои.

Наступила минута растерянности, когда каждый решался на тот последний шаг перед признанием. Первым заговорил Кацура:

— Люди, которых вы видите, Иван Анисимович, члены нашей подпольной организации. Их у нас много, есть и оружие, и радио есть. Надоело нам заниматься разговорами, ждать прихода наших и ничего не делать. Вот и думалось, что вы поможете с партизанами связаться. Когда вы были без сознания, часто о партизанах говорили. Потому я и собрал людей. Мне одному могли не поверить.

— Как там на фронте? — не удержался Тышкевич.

— Об этом потом. Под Москвой бои.

— Что вам можно сказать? Что я один — не солгал. Но и у меня есть друзья. Только, честно говоря, где они — не знаю. Думаю, вы сами партизаны. В полном смысле слова. И задачи знаете: надо бить немцев, рвать их коммуникации!..

С места весело вскочил Блажевич.

— А я что говорил? Слишком уж осторожны.

Кацура приказал Блажевичу сесть.

— Ты, Толя, послушай старших... Тут, Иван Анисимович, мы спорили. Блажевич и Варачкин, — Кацура показал на волжанина, — надумали эшелон взорвать. А я против. Немцы могут людей перестрелять, и организация наша пропадет. Вот тут и выбирай.

— Революция без крови не бывает,— проговорил Варачкин и умолк.

— В таком случае, товарищи, давайте по порядку,— сказал Тышкевич и перешел к столу.

Он сел на свободный стул у самого края стола и словно взял на себя председательство.

— Прошу вас, Леонид Петрович. Кажется, вы здесь за главнокомандующего.

.............................................................................................................................................................................................

Железная дорога охранялась плохо. Аркадий Дайка подвел подрывников к самому полотну. Варачкин, Блажевич и еще кто-то, неизвестный Тышкевичу, взобрались на насыпь. Было слышно, как они шуршат саперной лопатой о песок.

Снаряд лежал в кустах. Неподалеку залегли люди. Днем Тышкевич побывал в овине на дальнем хуторе, где Блажевич и Варачкин что-то мудрили у снаряда. Из всех объяснений Тышкевич понял только одно: парни сделали какое-то хитрое приспособление, которым снаряд будет взорван на железной дороге. И он обрадовался, словно увидел очень важное изобретение. Теперь он начинал волноваться: а вдруг снаряд не взорвется?

Варачкин и Блажевич вернулись за снарядом и осторожно поволокли его к насыпи. Снова зашуршал песок, потом все стихло, и Тышкевич увидел две сгорбленные тени, быстро шагавшие к ним.

— Чего вы там возились? — глухо спросил Малаховский.

— Ушко, холера ему в бок, не мог приладить, — спокойно ответил Блажевич.

— Шнура хватит?

— Хватит.

Они стали отползать к ручейку. Залегли в лозняке.

Волновались. Дождь то утихал, то снова шуршал в кустах. Было холодно, сыро. Втягивали головы в воротники, дули на озябшие руки, чтоб согреться. Хотелось курить.

Тышкевич вспоминал свою первую засаду на шоссе. Все как бы повторялось, и было страшно, что и эта пройдет неудачно.

За пригорком вспыхнула ракета, и стало видно, как быстро пробежали черные тени. Потом невдалеке послышались голоса. Бубнили двое. Тышкевич присмотрелся и увидел, что по насыпи идут люди. "Ну вот и все. Пропала наша работа", — подумал он.

Немцы разговаривали тихо. Слов нельзя было разобрать. Изредка в их руках поблескивал фонарик и тут же угасал, будто его тушил ветер.

Немцы миновали место, где лежал снаряд, ничего не заметив. За поворотом вспыхнула еще одна ракета, и Тышкевич услышал легкий гул. Откуда-то с востока шел поезд.

Он появился неожиданно.

— Приготовиться, — послышалась команда.

За паровозом шли освещенные вагоны. На стеклах отчетливо виднелись тени.

— Кажется, санитарный, — услышал чей-то голос Тышкевич.

Паровоз мчался на снаряд. Тышкевич почувствовал, как напряглось тело, как плотно прижалось к земле в ожидании взрыва. Гулко отдавался в ушах лязг колес, дрожала земля. "Раз, два, три, четыре, пять..." — Тышкевич мысленно отсчитывал секунды. Паровоз появился из-за крутого поворота. Теперь перед глазами Тышкевича мелькали освещенные окна. В одном из них виднелась высоко поднятая рука в белой гипсовой повязке.

Тышкевич сбился со счета и начал снова считать: "Раз, два, три, четыре..."

— Что там у тебя? — Злобный, настороженный бас Малаховского прозвучал удивительно некстати в мягком перестуке колес.

— Ничего.

Последний вагон, гулко прогрохотав на стыках, светил в темноте красным фонариком. Медленно утихал перестук колес. А Тышкевич все еще ждал взрыва.

— Раззява, твою кость... Что там у тебя?

— Санитарный шел, товарищ старшина, — почему-то удивленно ответил Блажевич.

— Ну и что?

— Там же раненые, Кузьма Васильевич.

— Раненые, ну и черт с ними.— Малаховский старался сдержать свой гневный, разъяренный бас.— Слизняк чертов...

— Да все равно я не на той колее поставил снаряд.

— Так зачем же болтаешь?

Тышкевич про себя отметил, что Блажевич солгал, но мысленно похвалил его. "Пускай немцы не думают, что мы против раненых воюем".

Они ожидали еще около часа.

Сквозь шорох дождя снова долетел далекий гул, потом глухое сопение паровоза и недалекий перестук колес.

— Хоть сейчас не проворонь, рыло, — сказал Малаховский, придвигаясь к Блажевичу,

— Будь спок, не пропущу.

Паровоз пыхтел где-то рядом, но его не было видно. Потом на полотне появилась черная тень. Спереди у паровоза едва-едва светилась белая лампочка, а наверху, над тендером, изредка проносились красные искорки.

— Тяни же! — приказал Малаховский.

Блажевич лежал не шевелясь. Потом порывисто вскочил, изо всей силы рванул на себя шнур. Тышкевича ослепило пламя. Он видел, как паровоз вздыбился, как подвернулись колеса и как он стал медленно падать набок. Все потонуло в грохоте и лязге железа. Сквозь неразбериху этих звуков прорвался дикий нечеловеческий крик. И сразу в небо взметнулся яркий розово-белый сноп огня. Он осветил поляну, насыпь, цистерны, падающие под откос, и людей в кустах. Стало светло как днем.

26

С крыши падали в лужу капли: чок, чок, чок. Изредка сквозь щели врывался в пристройку ветер, глухо шелестел сеном.

Саморос кутался в ватное одеяло. Лежать ему надоело. Днем, когда было тихо (дожди залили Конышевские болота, и немцы сюда не приезжали), Саморос учился ходить. Он все еще хромал, хотя нога уже не болела. Удивлялся, что его никто не навещает: забыли, вероятно, черти. Саморос не обижался — знал цену военному времени. И все же было нестерпимо одиноко.

Никита расспросил Степаниду о соседях. Кто? Откуда? Жена пространно рассказывала, как ездили в бывший колхоз за коровами, как крали картошку, сколько у кого детей. Больше ничего не знала.

Однажды Саморос послал ее в Коныши к тому человеку, у которого в начале оккупации жил Галай, Тот пришел и, кажется, не удивился, увидев Самороса.

— Счастливо отделался, Никита Левонович. Где это тебя так прихватило?

— Было где, — неохотно ответил Никита. — Ну, как вы там с немцами ладите?

— Любовь у нас с ними такая: меньше видим — радуемся.

— Часто приходится видеть?

— Теперь нет. Речка разлилась, ни проехать, ни пройти. А как сухо было, приезжали.

— Что люди говорят?

— Каждый свое гнет — не наслушаешься.

— А сам что думаешь?

Гость опускал глаза, выдерживал паузу. Саморос думал: "Мужик он такой — немного поутихло, над головой не каплет, ну и не рыпается".

— Я тебе так скажу, Никита Левонович: от разговоров языки распухли. Баба что-нибудь сболтнет, и понеслось по деревне. К вечеру та же баба услышит свою трепотню и уже сама верит, что правда. А немца, видать, языком не напугаешь...

— Это верно, ничего не скажешь, но, видать, и еще кое-что припрятано.

— Как тебе сказать? Наш брат запасливый.

— Ну, а у самого?

— Мне зачем?

— А вдруг понадобится?

— Тогда и будет.

— Я тебя, Трофим Васильевич, попрошу поговорить с людьми.

— А мы что? Наговорились, друг друга знаем.

— Все же собраться не мешает. Поговорите, да что-нибудь и решите.

Трофим, казалось, Никитино предложение не одобрил. Молчал. Саморос спросил:

— Ну и как? Много людей не надо, а лишь самых преданных.

— Слушаю я тебя и удивляюсь. — Трофим посмотрел куда-то в сторону. — Разве ты за свое председательство не наговорился? Ну, что это вы мужика, словно капризную девку, уговариваете и все торопите, чтоб поскорей замуж шла. Будто мужик сам ничего не понимает.

Саморос уже раскаивался, что начал разговор. Исподволь попробовал отступить.

— Не хочешь, тебя никто насильно не тянет, — начал он. — Я к тому сказал, что немец — враг, и все, кому дорога наша Родина, обязаны бороться за ее независимость. Мы советскую власть в кровавых боях с контрреволюцией отстояли, и мужик первым выиграл от этой победы.

— А я ничего против не имею. А только никто тебе не скажет, что делать...

— Оружие в руки брать надо. Леса большие...

Трофим круто обернулся к Саморосу:

— Воевать, воевать. Вот велешковичские повоевали и возвратились.

— Ну и что они? — спросил Саморос.

— А ничего. Пришли, и все.

— А немцы?

— Что немцы? Немцам те мешают, что в лесу остались, а кто пришел, тот не страшен. А ты говоришь — воевать. Зима, Никита Левонович, на носу. Как ты в том лесу усидишь?

"А где же Тышкевич? — думал Саморос. — Где он? Должен ведь был прийти".

Он уже слушал Трофима невнимательно. Сотни дум полонили душу Самороса, и ни одной светлой.

Трофим ушел. Степанида гремела посудой, семья собиралась обедать. Дети уже сидели за столом, нетерпеливо стуча ложками.

— Иди уж, — Степанида пододвинула табуретку к столу, подождала, пока Никита сядет, и повела атаку: — Ты вот что, Никита, съезди в волость. Так, мол, и так, скажи — вернулся, будет спокойнее.

— Живым я им не дамся, — упрямо твердил Саморос.

— Ну, значит, я сама схожу...

— И тебя не пущу. Меня пока не трогают, потому что не знают. Думаешь, Самороса помилуют?

— А что ты им сделал? — удивилась Степанида,

Саморос с сожалением взглянул на жену. Ему стало больно и обидно, хоть плачь. Весь свой век прожили под одной крышей, в одной постели спали, а не сблизились — чужие люди.

"Прусова такое бы не сказала: "Иди в волость". А Степанида гонит: сама пойду. Неужто не понимает, что немцы только того и ждут, чтоб пришел? Нет, не понимает... Даже если они меня и не посадят, все равно не стану регистрироваться. Ну хоть это до нее дойдет? Где там! Приноси ей деньги, вовремя домой возвращайся — большего она и знать не хочет. Подруга жизни, черт бы ее побрал..."

За последние месяцы Степанида раздобрела. Щеки стали румяные, тугие. Степанида, кажется, не ходит, а переваливается, как раскормленная утка, ругает довоенные порядки, хвалит новые. Что стало с бабой? Ну, сначала ревность ее грызла. Но дело не в одной ревности. Не из-за нее же Степанида теперь готова немцам прислуживать? Да и задумывается ли она, кому служит? Радуется, что хозяйство заимела.

Ну и глупая...

Саморос злится и на Степаниду и на себя. Коммунист, а жена черт знает кто — самый темный элемент. Других воспитывал, учил, а собственную жену проглядел. Впрочем, черт ее такую воспитает! Видать, с детства была такая.

Обиженный Саморос вспоминает только то, что обличает Степаниду. Хорошее теперь в голову не лезет. "Не пойдешь сам в волость, так я пойду". И пойдет. Саморос уверен, что пойдет. Степанида такая. Ходила же она в райисполком жаловаться на него. В самую чистку ходила. Приучили бабу: чуть что не так — беги, жалуйся. Тебе веры нет, а ей верят. Наловчилась, думает и у немцев так, как у нас было. А они тебя за загривок. Выговоров у них не дают. Сразу в гестапо. Но попробуй докажи глупой бабе.

Степанида исподлобья наблюдает за притихшим мужем. "Пускай теперь помолчит, не то что до войны. Теперь я хозяйка. Я тебя кормлю, — думает она. — И никуда ты не денешься. Хватит, натерпелась до войны. Таскался по сельсовету, по заседаниям, ничего не скажи, бывало. Жили, как нищие. С хлеба на квас перебивались. Получал какие-то жалкие копейки. Думалось, комиссар, в кожанке ходит, хоть поживу за ним барыней. Лавочник и тот жил получше... А вот, дурень, держится за прошлое. Чего держится? Добра разве сколько-нибудь припрятал? Фигу с маслом. Я за месяц приобрела столько, что хватит надолго. В лес его опять тянет. Знаю чего. Прусова там. Вот из-за кого он готов от детей отказаться. Нет, голубок, в лес тебе дороги нет. Не пущу, хоть ты тресни, а не пущу..."

— Я уже говорила о тебе с бургомистром. Говорит, пускай смело приходит. Выпишем ему паспорт, и живите на здоровьечко.

— Как говорила! Зачем?

— Не прятаться же тебе всю жизнь. В хате дров нет, а кто их мне привезет?

— Кто тебе разрешил про меня болтать? — У Самороса гневом зажглись глаза.

Этого гневного взгляда Степанида всегда боялась, она сразу изменила тон:

— Никитка, ну сам посуди, кто же о тебе позаботится? Ты думаешь, я так с бухты-барахты завела речь. Я не глупая. Говорю ему, бургомистру, значит, женщина одна, говорю, плачет все, мужа ее увели в лес. Хочет он домой вернуться, да боится, что вы арестуете...

Саморос медленно поднимался со скамьи, оттолкнул ногой стул, не сводя колючих глаз с жены, процедил сквозь зубы:

— А тебе кто сказал, что я хотел из лесу вернуться? Если ты еще раз в ту управу пойдешь, запомни: это тебе не в райком жалобы носить!

— А божечка, ну чего ты? Ну, не пойду я. Хотелось, как бы лучше, — испуганно лепетала Степанида, думая о своем: "Все равно по-моему выйдет..."

Ночью у нее заболел зуб. А утром она взяла бутылку первача, кусок масла и пошла в волостную больницу.

Саморос остался наедине со своими мыслями. Сидя у окна, он наблюдал, как хлещет дождь на вязкую черную грязь, как гоняет в карьерах воду порывистый ветер.

Его взгляд остановился на закутанной серой фигуре, пробиравшейся по болоту. Было в ней что-то знакомое. Присмотрелся — Прусова.

Обрадованный, выбежал во двор. Ждал, не замечая дождя, чувствуя, что Вера ему дороже Степаниды.

Прусова не спеша раздевалась. Дети удивленно наблюдали за ней, не понимая, откуда она появилась. Саморос повел ее в комнату, плотно закрыв за собой дверь.

— Ну как, встречалась с кем-нибудь?

Прусова закрыла лицо руками, сгорбилась, пригнулась к коленям.

— Не могу я, не могу...

Саморос обнял ее за плечи, как умел успокаивал. От жалости ныло сердце. Знал, если уж Вера заплакала, значит, пришлось не сладко...

Дверь несколько раз открывалась, и кто-то из детей заглядывал в комнату. Саморос отмахивался: подождите.

Он было снова замахал руками, чтоб не досаждали, но на пороге стояла Степанида. Он увидел ее багровые щеки, гневные глаза и понял, что сейчас должно что-то произойти. Степанида гулко грохнула дверью, позвала из кухни:

— Саморос, иди сюда.

— Ты, Вера, подожди, я сейчас, — зашептал Саморос. — Из больницы пришла, видать, не в настроении.

Выйдя в кухню, он услышал, как Олечка говорила матери: "...а тата ее обнимал, честное слово".

Степанида уперлась руками в мясистые бока, широко расставила толстые ноги под короткой юбкой. Закричала, чтоб услышала Прусова:

— Вот что, миленький, чтоб этой стервы в моей хате не было! Раз и навсегда говорю. Появится — сама немцам заявлю.

— Тише ты! Ошалела!., — Он схватил ее за руки и только теперь почувствовал, что она пьяная.

"А что? Она все может, она на все способна", — подумал он.

27

Макар Сидоренок лежал на животе, уткнув голову в подушку. Однажды, когда никого не было в хате, он подошел к шкафу с большим зеркалом во всю дверь, спустил брюки, поднял рубаху и долго всматривался в багрово-синие рубцы на теле — десять вздутых кровавых полос, как омерзительные змеи. Макар заскрежетал зубами не от боли, от стыда, вспоминая позорную экзекуцию.

Сек его металлической плетью Семен Агрызка. Бил не крепко, но все же рассек кожу, и теперь на тех местах появились черные, кровавые струпья. Такие же черные струпья, казалось, были и на сердце Макара. Оно ныло доселе неведомой болью. До слез обидно, что били его свои, с усмешкой и с нескрываемым любопытством следили за тем, как он, поднявшись на ноги, весь передергиваясь, дрожащими руками застегивал пуговицы. Назавтра Макар, проснувшись, почувствовал, что рубашка прилипла к телу. Он рванул ее, закричал от острой боли. Сразу же прибежал Агрызка, пьяный, с красными обезумевшими глазами.

— Выпей, брат, еще, — посоветовал он, а когда Макар отказался, сказал: —Вам, считай, повезло. Сташевский выручил. Передал бы немцам, гнили бы уж в земле ваши кости. А зад, он живучий, зарастет. Да и бил я тебя жалеючи. Забудьку, того, как бог черепаху, изувечили. Пойдем к нам, выпьем и обо всем забудешь, только злости прибавится. Вот Забудька пьет и только зубами скрежещет. "Теперь, говорит, коммунистов живьем буду резать".

Макар молчал, только попросил, чтоб домой отвезли. Сташевский долго не соглашался, показывал свою начальничью силу и отцовскую озабоченность здоровьем Макара. Наконец сдался.

Откуда-то привели молоденькую фельдшерицу. Она ахнула, увидев кроваво-синие рубцы на теле:

— Боже мой, кто его так? Немцы?

Сташевский, выкатив глаза, прошипел:

— Тсс, глупая, что ты говоришь? Бандиты его исполосовали. Если б мы не подоспели, насмерть засекли бы. И смотри, дорогая, молчи. Ни звука, что видела.

Макар стеснялся спускать брюки перед этой милой, перепуганной девушкой. И еще теперь, вспоминая, сгорал от стыда.

Ему приятно сейчас было вспоминать свои беззаботные детские годы. Вся дальнейшая жизнь, вконец исковерканная бесчисленными невзгодами, казалась дурным сном. Словно и не жил, а если жил, то неизвестно ради чего.

Тогда, добиваясь, чтоб его отвезли в Тишковку, Макар надеялся, что прибежит Ядвися, пожалеет. На большее он не рассчитывал, знал, что Ядвися никогда его не любила, а только жалела. Но случилось так, что на второй или на третий день Ядвися исчезла. Печальную весть принесла мать Макара, которая долго плакала, вытирая глаза подолом юбки. И Макар вдруг почувствовал, что остался на свете один. Он радовался тогда, вырвавшись из тюрьмы на волю, а эта воля оказалась хуже камеры-одиночки.

В сенях послышались голоса. Макар, повернув голову, увидел, как бочком протиснулась в хату худенькая постнолицая старушка. Стоя у порога, она перекрестилась на иконы и сказала веселым голосом:

— С нами Христос ныне, присно и во веки веков. Аминь...

За незнакомой старушкой стояла мать, скрестив руки на груди. Макар с любопытством наблюдал за старухой. В ее облике было нечто располагающее.

— Да это и есть твой сынок? — спросила она у матери. — Хороший человек, по глазам видно, что спокойный и душа у него ангельская. Глаза, моя милая, как вода в роднике. В них все отражается.

Мать затопила печку, напарила каких-то трав, и старушка долго обмывала его тело настоем, потом укутала Макара в мокрые полотенца. То ли от этого, то ли от чего другого, но он вскоре встал на ноги.

С того времени Макар начал ходить к баптистам. Искал у них забвения от несправедливостей и бед, одолевавших его в последние годы. Слушал проповеди каких-то незнакомых людей, которые появлялись на день-два и исчезали. Говорили проповедники красиво, и Макар думал, что слова их чистой воды правда. "Если бы все люди на земле, — думал он,— поверили в бога, полюбили ближних своих, как себя, не было бы на свете горя".

Однажды он возвращался с моленья. Медленно, словно нехотя, падал мелкий снег. На западе, сквозь негустую пелену тумана, просвечивало небо. Там, на самом горизонте, снег казался розовым и ярко горел в солнечных лучах. Макар впервые за этот год почувствовал спокойную красоту природы.

Дикий крик и хохот испугали его. Он торопливо сошел с дороги в снег, увидев перед собой задыхавшуюся конскую морду, расписной возок и каких-то пьяных, крикливых людей. Опомнившись, Макар сразу их узнал.

— Ура! Хлопцы, вот он!

Забудька соскочил с возка, обхватил Макара сильными, как клещи, руками.

— Крестничек мой, сукин сын, где тебя черти носят?

Макар пытался освободиться из тугих объятий и не мог.

С возка соскочил Агрызка и тоже полез обниматься.

— Мне домой надо, — смущенно залепетал Макар, все же немного обрадованный этой встречей.

Злиться теперь было грешно. Закон есть закон, а согласно ему надо прощать обиды даже врагам. Забудька тащил Макара в возок и что-то бормотал пьяным, непослушным языком. И Макар сдался.

Гостили они на хуторе. Хозяин — подвижной, жуликоватый старовер, с густой широкой бородой — угощал по-царски, поставив на стол сразу ведро самогонки. Макар попытался отказаться, угрюмо объяснил полицаям:

— Мне, браточки, вера теперь не разрешает за губу закладывать.

Забудька хохотал, посчитав отговорку Макара обыкновенной шуткой. Хозяин же, очевидно, принял слова Сидоренка за правду. Обняв Макара, он горячо убеждал:

— Вера ведь у нас одна, Христова. А Христос-то, бог наш, сам пил в Канне Галилейской. Опять же причастие — это вино и хлеб, ведь сказано в священном писании: вино — кровь моя, хлеб — тело моё...

Макар слушал хозяина и удивлялся: только поверни священное писание, и все оправдаешь. Подумал и начал опрокидывать в рот стакан за стаканом, не отставая от других, не чувствуя хмеля.

Очнулся он с тяжелой головой. Словно сквозь туман, вспомнил вчерашнюю гулянку, яростный спор с хозяином о религии, какую-то нагловатую девку, что все лезла целоваться, дикую стрельбу в лесу по Агрызковой шапке, бешеную скачку на лошадях, тусклый огонь фонаря и вопли человека, которого бил Забудька.

Он лежал на соломе в полицейской комнате. Рядом спали остальные. В углу стояли винтовки, а из-за двери слышался чей-то стон. Макар напился вонючей воды из ведра. Голова еще сильнее разболелась. Попытался разбудить Агрызку, но тот спал мертвым сном. Тогда Макар отворил дверь, заглянул в соседнюю комнатку, где когда-то провел свою первую ночь в полиции. Обросший, взлохмаченный человек вскочил на ноги, испуганно забился в угол.

— Кто будешь? — спросил Макар,

— Пленный я, окруженец.

Макар, отступив на шаг в коридор, приказал:

— Мотай отсюда и не оглядывайся.

Человек быстро пробежал мимо него, Макар только заметил черный кровоподтек под глазом и толстую рассеченную губу.

"Теперь и мне пора сматываться", — подумал он, вдруг твердо решив, что оставаться тут нельзя.

С неделю Макара прятала в подвале под хатой та старуха, что приходила к нему в Тишковку. Макар никому не говорил, почему он прячется. За эти дни он оброс густой рыжей бородой. Изредка ходил на моленья, отмаливал недавний пьяный грех.

Несколько раз его навещала мать, рассказывала, что приезжал Забудька, искал Макара, угрожал, что повесит, когда поймает.

Макар теперь жил как во сне. Сидя в погребе, читал Евангелие, искал в нем ответа на каждый свой шаг.

Однажды старая Домна позвала его в хату. Он вылез, удивившись, что сейчас день и неяркое солнце едва пробивается сквозь толстую наледь окон. На пороге сидела какая-то женщина, повязанная большим платком.

— Вот, сынок, что мы тут решили. Надо тебе подальше отсюда спрятаться. Сестра Устинья одинока, и ты, можно сказать, бобыль. Там тебе спокойней будет. Приглядитесь друг к другу, да и с богом живите.

Макар молчал, понимая, что здесь ему и в самом деле оставаться опасно. Но не хотелось и покидать родные места, неведомо куда идти с этой молчаливой, незнакомой женщиной.

— Чего же ты молчишь, как пень еловый? — спросила Домна.

— Я, тетка, женатый, — проговорил Макар.

Домна замахала руками.

— Эх, женатый... Где она у тебя, твоя жена? Да я тебя и не сватаю... Сами решайте. А только укрывать тебя я больше не могу.

"Я теперь словно лист в поле, — подумал Макар, — гонит ветер, а куда принесет, никто не знает. Придется идти".

Они пошли. Женщина впереди, Макар за нею. Обходили деревни, пробирались незнакомыми Сидоренку проселочными дорогами. Женщина молчала, и он радовался тому, что она не докучала своими разговорами: надоела человеческая болтовня, хотелось отдохнуть от нее в тишине, вдали от страшной, порой непонятной бестолочи. Люди так много говорят, будто хотят скрыть за словами свою беспомощность перед всемогущим роком, от которого никуда не деться.

Поздней ночью они подошли к небольшой деревушке. Молодая луна сеяла над хатами синевато-бледный свет, и шесть покосившихся хатенок, окруженных вербами, казались заброшенными, забытыми. На звонкие в морозной тишине шаги где-то несмело с ленивым хрипом откликнулась собака.

— Ну вот мы и дома, — проговорила Устинья впервые за весь день.

Они поднялись по узкой протоптанной под горой тропинке на самый верх оврага. Тут, на выступе, словно гнездо стрижа, лепилась хата в два окна под четырехскатной соломенной крышей. Слабый, едва заметный огонек пробивался сквозь замурованное морозом окно во двор, и казалось, что в нем отражается неяркий свет луны.

Дверь открыла круглолицая с распущенными волосами девушка;

— Дай перекусить чего, Одарка, — велела Устинья.

Она сбросила с головы платок, надетые одна на другую две кацавейки и вдруг предстала перед удивленным Макаром молодой и довольно привлекательной женщиной, обезображенной только красно-синим бородавчатым пятном на лице.

Одарка возилась у печи, время от времени поглядывая на Макара какими-то безумно-благодарными глазами.

— Теперь можешь идти, — сказала Устинья, когда девушка поставила ужин на стол, а как только Одарка вышла, добавила: — Напугали ее в детстве, вот и страдает, бедная... Ну, садись за стол.

Под печкой звонко верещал сверчок, нарушая неуютную ночную тишину хаты. Все здесь было для Макара необычно: и бедное убранство, и маленькие подслеповатые окна, и кровать, застланная пестрым лоскутным одеялом, и большая печь с выступами и множеством печурок, и написанные красной и черной краской евангельские изречения, и толстые скамьи у стен.

Устинья все норовила сидеть так, чтоб Макар не видел бородавчатого пятна на щеке. Он старался не смотреть ей в лицо. Много видел Макар за свой недолгий век разных уродств, но это вызывало отвращение неодолимое. Казалось, к щеке женщины прилипла большая мерзкая жаба.

После ужина, скинув пиджак, Макар полез на печь. Он грел окоченевшее тело и слушал, как мягко, почти неслышно расхаживает по хате Устинья.

Устинья погасила лампу. Было глухо и темно, хоть глаз выколи. Потом он услышал дыхание Устиньи. Она сидела рядом.

— Совсем замерзла, — услышал Макар ее голос. — Подвинься немного...

Он отодвинулся к самой трубе. Лежал, утомленный дорогой. Даже горячее женское тело не будило в нем никаких чувств.

— Так и будешь лежать? — насмешливо спросила она, разбудив задремавшего Макара.

Макар, вдруг вспомнив черную статную цыганку, испугался: "Не подвох ли какой?"

— Грех ведь...

Засмеявшись, она обняла Макара за шею.

— Сам знаешь: не согрешишь — не покаешься, не покаешься — не спасешься.

28

Восемь человек, одетые в ватники и поношенные шинели, суетятся у моста на старом екатерининском тракте. В стороне от дороги весело потрескивает костер. Синий дымок стелется над кустами. У костра, опустив голову, стоит запряженный в телегу конь. На возу двое дымят из трубок самосадом. На дороге у моста топает подкованными сапогами немец, но к костру не подходит.

С утра на шоссе пустынно. Куда ни взглянешь — гладкое белое полотно. Первый снег покрыл с ночи дорогу и ни одна машина еще не проложила по ней след.

Рабочие ремонтируют мост. В утренней тиши слышится шорох пил и звонкий перестук топоров. Но люди работают неохотно, и работа подвигается медленно.

После завтрака на шоссе появляются машины. Они идут цугом, груженные ящиками, тюками с сеном, бочками горючего. У самого моста машины останавливаются. Высокий худощавый немец, путая немецкие слова с русскими, приказывает положить в пролом еще не обтесанное бревно. Ругается, что люди работают лениво, подгоняет их криком. Рабочие на его крик не обращают внимания.

Машины, осторожно нащупывая колесами настил, перебираются на ту сторону. Затем рабочие снова вытаскивают бревно.

Сквозь пролом в мосту виднеется черная вода. Немец останавливается над проломом, долго смотрит на медленное течение реки, высовывает язык, дразнит свое неуклюжее отражение. Снова появляются машины и снова ремонтники тянут бревно, застилают пролом в мосту.

В минуты короткого отдыха рабочие курят самокрутки, насмешливо поглядывают на немца, топающего озябшими ногами. Тот достает из кармана помятую пачку сигарет и, не обращая внимания на издевательские усмешки, дует на негнущиеся пальцы.

Зажигалка не срабатывает, и кто-то из рабочих зовет немца:

— Пан, пан, иди прикури от самокрутки...

Немец все чиркает и чиркает колесиком зажигалки, из-под него густо летят искры, но фитиль не загорается. Потом немец прячет зажигалку, выплевывает так и не прикуренную сигарету.

— Работать! — кричит он.

Люди, озираясь, торопливо берутся за топоры. На пригорке появляются две легковые машины, ныряют вниз.

Немец становится на обочине дороги. Ремонтники, тюкая топорами, поглядывают на немца. Тот стоит выпятив грудь, руки крепко сжимают автомат.

Одна за другой машины взлетают на пригорок перед спуском в долину, мчат на мост, не сбавляя скорости.

Немец поднимает руку. Скрипят тормоза. Офицерская шапка высовывается из машины.

— Вас ист ги-ир? — спрашивает офицер.

Немец, вытянувшись в струнку, докладывает, что крестьяне ремонтируют мост по приказу обер-лейтенанта Кранцбюлера, и тут же орет на мужиков, чтобы скорее делали настал. Те торопятся. Надсмотрщик подгоняет их. Первое бревно ложится на балки без приключений. Немец снова бежит к машине доложить, что господа офицеры скоро поедут. А на мосту тем временем затор: бревно падает в воду, задирается вверх, как свечка. Надсмотрщик снова кричит, ругается. Нетерпеливый офицер вылезает из машины. За ним остальные. Они закуривают, наблюдая, как вытаскивают из воды бревно. К немцам подходит бородатый, коренастый человек.

— Господин, сигаретку, битте айн сигаретку.

Немцы присматриваются к нему, смеются.

— О, настоящий русский мужик, — говорит один.

— Это, господа, партизан, — хохочет другой немец. — Тип, который редко встречается. Погодите, я его сейчас сфотографирую, Дайте ему в руки топор.

Надсмотрщик приказывает взять топор. Человек охотно становится на край канавы, держа в руках колун, и старательно позирует. Мягко щелкает затвор, и сразу же звучит спокойный голос:

— Хендэ хох!

Офицер хватается за парабеллум, еще не понимая, в шутку или всерьез приказывают ему поднять руки. Автомат немца-надсмотрщика держит офицеров на мушке. Из-под моста и от телеги бегут люди с русскими полуавтоматами наперевес.

— Иванов, отбери оружие! — приказывает надсмотрщик бородатому.

Удивительно, но немцы не сопротивляются. Их обезоруживают, туго вяжут веревками, заталкивают в машины. Все происходит очень стремительно. Так же стремительно люди кладут настил. В машины садятся двое, остальные бегут к телеге.

Машины сначала мчатся по шоссе, потом сворачивают на дорогу. За лесом, в торфопоселке, останавливаются. Здесь — ни души. В двух уцелевших бараках — ни окон, ни дверей.

Офицеров затаскивают в барак, а машины гонят дальше, туда, к заброшенным разработкам и глубоким, как озера, старым карьерам. Одну за другой их топят в карьерах. Гулко плеснулась вода.

Немцам наконец развязывают руки. Они стоят бледные от страха, но самоуверенные и внешне спокойные. Только один из них трясется как в лихорадке. На кончике его побелевшего носа висит прозрачная капелька и тоже дрожит, готовая вот-вот сорваться.

— Кто вы и что вам надо? — спрашивает один из офицеров у того, кто играл роль надсмотрщика. — Вы немец? Я обещаю сохранить вам жизнь... Всем!

Бывший надсмотрщик смеется:

— Вы ошибаетесь, господин офицер, я русский. И партизан, как вы, вероятно, уже догадываетесь.

Чабановский говорил спокойно, наблюдая, какое впечатление произвело на немца признание.

— Ты бандит! — закричал офицер.— Вы свиные подонки. Я Дерлиндер. За нашу смерть вас будут резать, сжигать деревни.

Один из чинов взял Дерлиндера за плечо:

— Дерлиндер, вы же не в гестапо. Только вредите себе и нам. — Потом обратился к Чабановскому: — Я солдат, как, надеюсь, и вы. Поэтому прошу отправить меня в плен, как всякого офицера, попадающего в руки неприятеля. Война должна вестись по строгим правилам. Надеюсь, вам это известно?

Чабановский кипел от гнева, но сдерживал себя.

— Что он говорит? — не выдержал нудных непонятных переговоров Коршуков.

— Говорит, что мы воюем не по правилам. А вот тот, что по-волчьи скалит зубы, тот воюет по правилам. Видимо, какой-то чин из гестапо. Дерлиндер.

- Браточки, да это же тот самый, что сжег Рассеки. — Владек, двоюродный брат Ядвиси, щелкнул затвором.

Коршуков оттолкнул его.

— Только без шума! Их вот как, гадов, надо.

В руках у Коршукова широкий ружейный штык. Широко расставляя негнущиеся ноги, Станислав Титович сделал четыре шага и хрипло приказал:

— Скидай одежду, сволочь, фашистская гадина!

Дерлиндер не понимал, чего от него хотят. Он, следя за Коршуковым налитыми кровью глазами, отступал задом.

— Приказано снять одежду,— перевел ему Чабановский.

— Ни за что! — Дерлиндер старался держаться независимо.

Коршуков, ловко перекинув штык в левую руку, со всего размаха ударил гестаповца кулаком в лицо, потом, когда тот упал на пол, начал бить ногами:

— За себя!.. За Рассеки!.. За Галая!..

Его оттащили. Немцы испуганно смотрели на Коршукова.

В глазах осуждение, стыд. Только капитан был еще более или менее спокойным.

— Я прошу, если уж придется умереть, расстрелять меня, как солдата...

Чабановский зло прищурил глаза.

— Перед кем вы играете в порядочность, гауптман? Вы, которые сжигаете наши деревни и убиваете людей, считаете себя солдатами? Какие вы солдаты? Вы разбойники с большой дороги.

...Когда все было кончено, Чабановский вытер шапкой лицо.

— Воды бы теперь... Тошно... — И, помолчав, добавил: — Никогда не думал, что убивать так страшно. А они ведь каждый день убивают... С ума можно сойти.

Зима надежно скрыла следы расправы. Замело снегом дорогу, по которой коршуковцы везли немецких офицеров в торфопоселок. Мороз сковал карьеры, где под синеватым льдом нашли последнее пристанище Дерлиндер и его банда.

Зима спокойно улеглась и на Заболоцких хуторах. С неделю коршуковцы отлеживались по хатам. Никто из хуторян и не догадывался, кого они приютили. В тот год немало оседало в деревнях окруженцев: солдат и командиров, ополченцев из-под Вязьмы, молчаливых людей неизвестно каких должностей и званий, беженцев из города — всякого люда, что не хотел или не мог возвращаться домой.

Коршуков с Чабановским жили в старой холодной хате. Дни им казались бесконечно длинными с опостылевшими разговорами об одном и том же. Все это было похоже на тюрьму. Оба страдали от нестерпимой тоски. Коршукова тянуло к Ядвисе, но с того дня, как с ним поселился Чабановский, он старался сдерживать свои чувства. Ядвися злилась на Чабановского, но молча переживала свою боль. Только изредка она поглядывала на Коршукова или невзначай касалась руки любимого.

На хуторах как-то появился понурый круглолицый окруженец. Он поселился в крайней от болота хате, хотя собирался идти куда-то на Смоленщину. Днем окруженец возился во дворе: колол дрова, носил воду, чинил поваленный ветром забор. Вечером шел к кому-нибудь на посиделки. Говорил он все больше о плене, об издевательствах немцев над узниками лагерей. Посидев немного, возвращался домой. Коротконогая, такая же, как и окруженец, круглолицая Виктория, овдовевшая еще в финскую войну, хвасталась своим постояльцем:

— Не человек — золото. А какой работник! Аккуратист, и никогда слова плохого не скажет.

После ужина, когда Чабановский с Коршуковым вышли на улицу и любовались яркими во тьме звездами, прибежал Ленька Выганец, тот черноволосый сибиряк, что упросил когда-то Ядвисю забрать Чабановского из лагеря.

— Не нравится мне этот тип, — начал он, не поздоровавшись. — Не могу его видеть, и весь сказ. Начнет про плен, ну точно о чужих слов. Похоже, сам и не был там никогда.

— Думаешь, на след напали? — спросил Чабановский.

— Черт его знает...

Коршуков зябко повел плечами и предложил пойти в хату.

Когда вошли и сели в темноте рядом на сене, Коршуков проговорил:

— Я теперь во что хочешь поверю. Подлости человеческой нет пределов. Мне бы с ним потолковать с глазу на глаз.

— Это ни к чему, — отрезал Чабановский. — Не могли немцы о нас пронюхать. Случай.

- А мы за ним понаблюдаем, — пообещал Выганец.

Дней пять было спокойно. Потом опять пришел Ленька. Утром. Лег на сено, раскинул руки.

— Застукал я его, эту сволочь. Сегодня он под окном вашей хаты стоял. Все к чему-то прислушивался.

— А мы ведь до поздней ночи не спали, — сказал Коршуков.— Все решали, что дальше делать.

— Ну, а разве я не говорил вам? Теперь придется сматывать удочки.

— Без паники, — остановил его Чабановский. — Он еще дома? Кто следит?

— Василь с Андреем.

— Иди к старосте, уговори, чтоб задержал его. Пускай посадит куда-нибудь, а сам попросись сходить в полицию. Мы с Коршуковым будем ждать тебя за лесом. Ну живо!

Выганец выскочил из хаты, грохнув дверью.

Откинув подушку, Чабановский достал парабеллум, заглянул в ствол.

— Впервые эта штучка сослужит святую службу, — сказал он задумчиво.

— Полагаешь — лазутчик?

— Там будет видно. По всему чувствуется — не наш. Позови Владека.

Еще через полчаса Коршуков и Чабановский задворками выбрались в густой ельник.

Ленька нашел их на условленном месте. Оба, ожидая его, посинели от холода. Легкие немецкие шинели грели плохо.

— Ну как там? — нетерпеливо спросил Чабановский.

— Сидит как миленький. Испугался.

— Сейчас Владек подъедет. Мы его в Баравуху за конем послали. Немцам не положено пешком ходить.

Топтались на месте, чтоб согреться. Слушали звонкую морозную тишину. Низовой порывистый ветер гнал поземку, наметал курганчики снега у кустов и кочек.

Наконец подъехал Владек. Чему-то усмехнулся.

— Вылитые фрицы,— говорил он, оскаливая белые зубы и вылезая из саней.— Аж страшно на вас смотреть.

— Поедешь на торфопоселок,— приказал Чабановский.— Коня надо сегодня же отдать хозяину.

Ленька сел за кучера, натянул вожжи. Лениво махая хвостом, конь неохотно брел по заметенной дороге.

— Тебе, Станислав Титович, придется молчать. Мы с Ленькой говорить будем.

— Я с ним потом поговорю,— пообещал Коршуков.— Меня очень интересует, что этот человек в свое оправдание скажет. По-моему, ежели удалось тебе выбраться от немцев, тикай подальше, чтоб сам черт не нашел...

Пьяноватый с самого утра староста выбежал во двор без шапки. Злой северный ветер взлохматил редкие седоватые волосы, оголил белую лысину.

— Не сбежал задержанный? — спросил Ленька.— Видишь, сами господа офицеры заинтересовались. Где он?

— В бане сидит. — Староста, не сводя взгляда с Коршукова, сказал Леньке: — Ну просто диво, как этот сутулый немец на тишковского председателя похож. Как две капли воды.

"Узнал, холера",— удивился Коршуков.

Вчетвером они пошли через огород к бане.

Ленька, отбросив кол, крикнул в предбанник:

— Эй, выходи!

Окруженец вышел, прищурив глаза от яркого света. На его лице ни тревоги, ни страха. Он пошел впереди, слегка сутулясь, но по-военному твердо ставя шаг.

— На партизана он не похож,— сказал Чабановский Леньке по-немецки.

Тот ответил, сразу поняв хитрость Чабановского:

— Господин офицер, я ничего не знаю. Это ведь староста приказал мне пойти в полицию.

Окруженец не реагировал на их слова. Приблизившись к саням, он смотрел, как по одному подходят немцы, староста и Ленька. Взгляд у него был ко всему безучастный, как у осужденного на смерть.

"Ошибся Ленька,— подумал Чабановский.— Что делать, если выяснится его невиновность? Придется в группу зачислить".

Задержанного привязали к саням веревкой. Он то бежал трусцой, когда Ленька подгонял коня, то шел следом, тяжело дыша, и уже не безразлично, а с затаенной ненавистью, злобно смотрел на своих мучителей.

Коршуков молчал. Ему была противна вся эта возня. Ему казалось, что не надо поднимать шума, а поговорить с человеком с глазу на глаз. "Так и со мною могло произойти,— думал он.— Куда ни кинься — недоверие. А терпеть от него могут и невиноватые. Почему люди не верят друг другу? Впрочем, Сухаревскому я поверил... Нет, теперь надо держать ухо востро. Гадости, мрази на земле много".

Скрипя полозьями, сани легко скользили по едва заметному следу. Редкий, вырубленный лесок то отступал белоснежными прогалинами, то подступал к самой дороге холмиками заснеженных елок. Чабановский что-то сказал Леньке, тот натянул вожжи — конь остановился. Коршуков увидел, как окруженец споткнулся и широко раскрытыми глазами посмотрел на Леньку.

Сани стояли на развилке двух дорог. Одна, более широкая, вела в город, другая, узкая, занесенная снегом,— в торфопоселок. Где-то над головой стучал дятел и едва слышно бвенели синицы. Скупое солнце отражалось на белом снегу, глаза резала яркая белизна.

— Ну вот что, прекратим этот маскарад,— грубо прозвучал голос Чабановского.— Ты уже, видать, догадался, что мы такие же немцы, как ты окруженец.

"Зачем он так сразу",— возмутился Коршуков и с надеждой взглянул на задержанного. Ждал, что тот обрадуется. Но в глазах того отражался ужас, и только лицо оставалось таким же безразличным, как раньше.

Чабановский выскочил из саней, подбежал к привязанному к саням, схватил его за грудь:

— Говори, сволочь, успел донести?..

— Нет...

Коршуков смотрел на него обезумевшими глазами. Значит, правда. Значит, он шпик, предатель.

— Вы это о чем? Я ничего не знаю,— залепетал задержанный. У него вдруг пересохли губы, а лицо стало серым.

— Ты, друг, не финти,— пришел на выручку Чабановскому Выганец.— У тебя еще есть шанец на жизнь. Бери же его, пока просится в руки. Ясно?

Этот окруженец или черт его знает кто, снова стал безразличным и спокойным. Неохотно взглянув на Леньку, он поморщился.

— У меня шансов нет. Разве вы поверите? Черт с вами, расстреливайте. Лучше уж от своих погибнуть, чем от немцев.

— Да пойми же ты, дурная башка,— говорил Чабановский,— что ты нам совсем не страшен. Мы сегодня уходим из Заболотья. А люди почему должны за нас отвечать? Ты ведь понимаешь, люди о нас ничего не знали, как и о тебе. — Чабановский пристально следил за человеком, он, как и Коршуков, все еще сомневался. — Ну давай говорить прямо. Мы все, кого здесь видишь, убежали из лагеря. Думали дождаться своих. А теперь из-за тебя должны невесть куда идти.

— Я вам ничего не сделал.

— Скажи, донес на нас или нет?..

— Не доносил я.

— А когда должен донести?

— Да что вы, не шпион я. Неужели у вас глаза вылезли, своего от шпиона не отличите?

В допросе наступил тот критический момент, который часто встречается в юридической практике, когда у следователя нет веских доказательств. Следователь вдруг начинает верить человеку, находящемуся под следствием, а тот с радостью думает, что победил. И попадает в ловушку. Коршуков сам побывал в такой ловушке, сидя в гестапо. Но теперь Станислав Титович действовал скорее подсознательно, нежели расчетливо. Он слез с саней, не спеша подошел к задержанному, похлопал его по плечу:

— Молодчина! В семнадцатом стажировался?

Человек недоуменно посмотрел на него, на Чабановского, на Леньку. Растерянно похлопал глазами:

— Да кто же вы наконец, черт возьми?

— Значит, дурень, ежели не понимаешь. Тебя сколько ждать можно?

— Вот что, раз уж везете к немцам, так везите, — сказал он, с надеждой поглядывая на Коршукова.

— И повезем, — сказал Чабановский. — Садись в сани.

Ленька круто повернул коня на торфопоселок.

Часа через два Коршуков с Чабановским пробирались лесом на Заболотье. Остановились в редком кустарнике. Коршуков вытер рукавом вспотевший лоб, сдвинул на затылок шапку.

— Ах, черт, — с горечью проговорил он, — главного я так и не узнал. Ну о чем он думал, что у него было на душе, когда шел на эту подлость?

— Ничего у него на душе не было. Пусто. Таких всегда на любую подлость направить можно.

— А мне думается, что он чем-то был недоволен, ну и мстил.

— Глупости, Станислав Титович, глупости. Если б у нас одни лишь недовольные шли на службу к немцам — не беда. Много и таких, что при любой власти любят наверх взбираться. И лезут... по трупам. — Он вдруг резко изменил направление разговора. — Как ты посмотришь на то, чтобы Ядя пошла в Понизовье? Доходили ведь слухи, что там партизаны есть. Женщине, понимаешь, легче туда пробраться. А она у тебя боевая.

Станислав Титович хмурил брови. Ответил неохотно:

— Она пойдет, только ты с нею поговори.

— Ладно, Стась, поговорю.

Они молча пошли в деревню. Ветер, еще больше разгулявшийся к вечеру, старательно заметал их следы.

29

На Плессах по колено снегу. Сквозь голый березняк четко видна похорошевшая под снеговым покровом хатенка. Дверь — настежь. Тышкевич не мог вспомнить, закрыл ли он тогда дверь или нет. Если закрыл, значит, кто-то в хате побывал.

Осторожно, друг за другом шли поляной, покрытой прозрачными фиолетовыми тенями. Под ногами скрипел снег. На деревьях тенькали синицы. Где-то справа на суховерхой сосне стучал дятел.

В хатенке полно снега. На полу светилось желтое солнечное пятно, накрест перечеркнутое оконной рамой.

Тышкевич вошел в хатенку, заглянул за дверь — пусто. Значит, никого не было. А, судя по времени, должны были быть, во всяком случае обязаны были оставить условный знак.

— Заходите, хлопцы. Хоть тут не шикарно, а жить можно.

Высокий Малаховский, пригнувшись на пороге низкой двери, мрачно оглянулся:

— Тут я весь потолок ушанкой вытру.

— Пока снег убрать надо, — откликнулся Варачкин.

От прошлой ночевки осталось немного сухих дров. Пока Дайка растапливал низкую, без трубы, печку, вымели пол, позатыкали соломой щели. Дым выедал глаза, выгонял на двор. Он сочился сквозь щели, медленно струился вверх и таял.

— Придется пробираться на Лисьи Ямы, — сказал Тышкевич.

— Далеко ли они?

— К вечеру будем. Что-то не нравится мне это безлюдье.

— Троих оставим. Ежели кто придет, чтоб не блуждал напрасно.

Обедали во дворе. Ломали руками смерзшийся хлеб.

— Ну что ж, пора и в дорогу, — сказал Тышкевич.

Пятеро человек, стараясь не оглядываться, медленно пошли на Лисьи Ямы. Впереди устало шагал Тышкевич.

Теперь, среди затихшего сонного леса, почему-то снова вспоминалась диверсия на железной дороге. Дорого обошелся тот эшелон. Через два дня на деревушку налетел карательный отряд. Десять человек были схвачены как заложники, а хаты сожжены. И оттого, что среди заложников не было виновных, и оттого, что их все же расстреляют, у Тышкевича ныло сердце. Знал, что другого выхода не было, а душа все равно болела.

Ночью, превозмогая нечеловеческую усталость и сон, Тышкевич пошел к Саморосу.

Скрываясь от лунного света, Тышкевич шел вдоль кустов. Злился на луну, на хрусткий снежный скрип, но упрямо шагал вперед.

Он удивился, что ему сразу открыли. Степанида стояла в кожухе внакидку, освещенная лунным светом. Тышкевич поздоровался и для приличия назвал себя.

— Позовите Никиту.

Степанида задрожала и стала кутаться в кожух. Тышкевич почувствовал: что-то произошло.

— Где он?

— За-абра-а-ли его-о-о! — Она запричитала, и Тышкевич, боясь, что их могут услышать, вернулся в сени и закрыл за собою дверь, Затолкал женщину в хату, попросил:

— Тише вы, тише!

В сенях пахло навозом и коровьей шерстью. Выло темно, и Тышкевич, чиркнув спичку, нашел клямку и открыл дверь в кухню.

— Когда забрали?

— С неделю назад. Что ж я делать буду? Деточки мои милые!..

Степанида содрогалась от неудержимого плача и Тышкевич не знал, как ее успокоить.

— Кто его выдал? Мы этого так не оставим.

Она сразу успокоилась, будто захлебнулась слезами.

— Они ведь тут, у соседей, третью ночь стерегут,

— Кто?

— Полицаи. — И она опять заголосила и, как показалось Тышкевичу, стала рвать на себе одежду.

"Надо скорей уходить, — подумал Тышкевич. — Еще раз такой случай не представится".

— Прусова не заходила?

— Не-е-ет,— ответила Степанида после недолгого молчания.

"Велешковцы выдали, — подумал Тышкевич. — Они, сволочи. Ах, как нехорошо получается. А на Плёссах трое. Тепленьких могут взять..."

Он заторопился. Открыв дверь в сени, оглянулся. Тот же ровный блестяще-синий свет заливал снег. Тихо.

Осторожно снял карабин, дослал в патронник патрон. Хотел было шибануть из сеней, но услышал приглушенный шепот Степаниды:

— Хлеба возьмите. Может, голодные. — Она совала ему под мышку буханку хлеба.

— Спасибо... А вы не горюйте. Постараемся что-нибудь сделать.

Степанида заплакала, стараясь сдержать рыдания. Он, зажав под мышку хлеб, торопливо нырнул в тень хаты и побежал.

На Лисьих Ямах его ждали. По растерянному лицу Тышкевича люди, вероятно, догадались, что произошло, но не спрашивали, а только смотрели с тревогой.

— Товарищи, надо немедленно возвращаться на Плёссы. Сейчас же.

Никто не спросил: почему? А он, видимо, затруднился бы объяснить, откуда нагрянула опасность.

— Мы хоть отдохнули, а вы с дороги да в дорогу, — посочувствовал Малаховский.

— Я жилистый. Да и время не терпит.

Они опять пошли старым, днем проложенным следом. "Успеем ли только?" — думал Тышкевич, почему-то уверенный, что полицаи уже окружили хатенку.

30

С Большой земли прилетели два парашютиста. Дул сильный ветер, и парашютисты приземлились далеко друг от друга. Карл Эрнестович и Михась едва их нашли. В Ковали вернулись на рассвете. Выпили по стопке разбавленного спирта, сидели впотьмах. Карл Эрнестович шепотом рассказывал про обстановку на Поддвинье. Потом слушали парашютистов и радовались. Москва стоит, как стояла. И даже готовится к наступлению.

Парашютисты привезли приказ: Карлу Эрнестовичу предписывалось перебазироваться в город.

— Они там что, обстановки не знают? — возмутился Ланге.— С рацией в городе долго не усидишь, а на каждый сеанс выбираться из города — лишний риск. Отсюда мне все как на ладони видно.

— Там тоже чем-то думают,— сказал один из парашютистов.

— Чем думают — не знаю, но только не головами. В городе не очень-то разгонишься. В гестапо тоже не дураки сидят.

— Наше дело передать тебе приказ, а ты как хочешь. Город — важный узел, обстановка может измениться неожиданно. Ясно?

— Более чем ясно. А вы тоже в город?

— Туда.

— Квартиры готовы? — спросил второй.

— Об этом не беспокойтесь. Документы свои тоже выбросьте — попадетесь с ними. У меня на всякий случай подготовлены не липовые.

— Это очень хорошо.

Утром Михась отвез парашютистов в город. Немец-часовой долго вертел пропуск, потом отодвинул шлагбаум — березовую жердь. Михась, высадив парашютистов на бывшей Сенной площади, повернул обратно,

Карл Эрнестович почему-то медлил с переменой квартиры. Михась не расспрашивал: научился сдерживать юношеское любопытство. Видел только, что Карл Эрнестович нервничает. Всегда спокойный, рассудительный, он в последние дни лишился уверенности, осунулся, почернел.

Однажды Михась пошел в город. На окраине, где когда-то был стадион, горожане рыли окопы. В центре, на площади, стояли немецкие танки, покрашенные в белый цвет. Солдат, казалось, прибавилось.

Сапожная будка была на замке. Михась увидел это издалека, но на всякий случай прошел мимо. Что-то тревожило его. Надо было идти домой. Но возвращаться с пустыми руками Михась не хотел. Пришлось ждать.

В городе шли облавы. Неожиданно окружали кварталы, откуда-то, как саранча, налетали полицаи и жандармы, хватали всех, кто попадал под руку.

Первую облаву Михась пересидел в подвале сгоревшего дома. Забившись в темный вонючий угол, слышал, как наверху стреляют из винтовок, как кричат, плачут люди, как ругаются полицаи. Потом наступила могильная тишина. Михась немного подождал и, боязливо озираясь, вылез наверх. Улицу как вымело.

Возвращаться к сапожной будке не имело смысла, Разум подсказывал — возвращайся домой. Но было стыдно сказать Карлу Эрнестовичу, что задание не выполнено.

С этой стороны будку загораживала выщербленная стена. Сквозь пролом в ней Михась видел улицу, заметенную снегом, и красные кирпичные стены тюремного двора. У стены прохаживался какой-то тип. Перебежав безлюдную улицу и превозмогая страх, Михась пошел ему навстречу. Мелкое, незаметное лицо, надвинутая на глаза кепка. Из-под ее козырька пристально блеснули серые глаза.

Сразу же отпало желание идти к будке. Разминулись на узкой скользкой тропинке. Михасю хотелось оглянуться, но он сдерживал себя. Чувствуя за спиной чужой, настороженный взгляд, старался не сбиться с шага, не побежать. Все же не выдержал, свернул в переулок, оттуда сквозь руины снова вышел на главную улицу.

Сапожная мастерская тянула к себе, как приманка тянет лисицу в западню.

Безлюдные улицы снова оживали. Из подвалов и руин вылезали люди. Торопились: вот-вот могла начаться еще одна облава.

На людях Михась повеселел и еще раз решил испытать счастье. Извилистой тропинкой, проложенной через руины, Михась вышел в узкий переулок. Отсюда два квартала до сапожной будки.

Тишина переулка угнетала. Обостренный слух уловил сзади торопливые шаги, почти неслышные на мягком снегу. Знал, что в такие минуты нельзя озираться, все же не выдержал и оглянулся. За ним, шагах в пяти, шла переводчица гебитскомиссариата Людмила Герасименя.

Она догнала Михася и приглушенно, взволнованно сказала:

— Не ходите туда. Идите за мной.

Круто повернувшись, она пошла впереди. Новые довоенные калоши на высоком каблуке печатали на снегу два маленьких следа в рубчик.

"Куда она ведет? — думал Михась, ожидая, что где-то за углом его схватят.— Сигану в руины, пускай попробуют поймать".

Девушка, оглянувшись, спряталась под аркой разрушенного дома.

"Тут и схватят",— безучастно подумал Михась.

Она была одна. Взяла его за руку, потянула в глубину большой, загроможденной кирпичом комнаты. Сквозь узкий пролом в стене они выбрались на небольшой дворик, а оттуда в развалины Никольской церкви.

Под ногами трещало стекло, присыпанное снегом. Прямо над головой медленно раскачивалось ржавое, искореженное взрывом паникадило. Девушка остановилась.

— Слушайте, Ланкевич, внимательно. Вы должны сейчас же отправиться домой. Сапожник, к которому вы ходили, арестован. Передайте это тому, кто вас сюда послал. Скажите, что надо немедленно менять явки. Вы, Ланкевич, постарайтесь в город не ходить. Поняли? Передайте вот это. Если схватят, постарайтесь уничтожить. Ясно вам?

Михась задрожал. Сдерживая омерзительный лязг зубов, спросил:

— А как же мастерская? Сначала она была заперта, а потом открыта...

Девушка изменилась в лице.

— Вы разве там были? Чего же молчали? Сейчас же идите домой. За вами следили?

— Не знаю.

— Совсем плохо. Выходите через двор. И не оглядывайтесь, черт бы вас побрал.

Она подтолкнула его в плечи. Михась боязливо пошел, ожидая выстрела в спину.

...Карл Эрнестович, как показалось Михасю, выслушал неприятные вести с завидным спокойствием. Ни один мускул не дрогнул нй его лице. Не человек — кремень.

Стал спокойнее и Михась. Может, и в самом деле не так страшно, как показалось вчера. Но Ланге неожиданно сказал:

— Ситуация, Миша, незавидная, прямо говорю. Мне надо сегодня же перебраться на новую базу. А ты... тебе, Миша, спасибо, помог ты нам, очень помог.

Он развернул тонкую бумажку, которую передал ему Михась, долго присматривался к ней, изучал. Михась мучительно думал о своей дальнейшей судьбе. Было досадно, что каждый, кому он помог, покидает его в самые трудные минуты.

— А вот это очень интересно. Слушай, Миша, а ты не помнишь, говорил ли Тышкевич более подробно о предательстве Коршукова?

— Нет,— поспешил ответить Михась.— А почему вы спрашиваете?

— Тут, видишь, какая загадка. Месяц назад исчезла группа немецких офицеров во главе с руководителем спецотряда СС. В гестапо это происшествие связывают с именем Коршукова. Странно, это тот Коршуков или, может, кто-нибудь другой?

Он задумался. А Михась чувствовал себя очень неловко. В родной хате стало некуда приткнуться. Было такое ощущение, словно его покидает самый близкий и дорогой человек.

— У тебя, Миша, нет знакомых в Тишковке?

— Кажется, нет.

— А мать все же кого-нибудь знает?

— Возможно.

— Ты узнай, Миша. Хорошо?

— Спрошу...

Мать знала в Тишковке Парфила Бобровничего и Настю Туркову.

Под вечер Карл Эрнестович попрощался с Михасем. Мать, когда он уходил, заплакала. Вытирая уголком платка глаза, сказала:

— Заходите, Карл Эрнестович, когда станет на свете потише. Привыкли мы к вам, дай вам бог всего хорошего. Славный вы человек, спокойный...

Михась, затаив усмешку, подумал: "Знала бы ты, какой он спокойный, так, наверно, обрадовалась бы, что квартирант больше сюда не вернется".

31

На рассвете немцы выбили баталовцев из деревни.

Партизаны отступали сюда, на край деревни, ближе к редким, занесенным снегом кустарникам. За кустарниками начинался густой, нетронутый лес. Оттуда почти два месяца назад баталовцы шли в деревню.

Там теперь надо было прятаться от немецких пуль.

Сюда, на этот конец деревни, сбегались крестьяне. Гнали под огнем коров и овечек, тащили домашнюю утварь. Плакали сонные, перепуганные дети, кричали женщины.

Вероятно, снарядом подожгли крайнюю хату, и черный дым валил густыми клубами.

Баталов кое-как собрал человек двенадцать партизан.

— Тимохин, Дьячков, задержите немцев, пока люди отступят,— приказал он, не очень веря, однако, что немцев можно задержать. Просто было стыдно убегать из деревни.

Подбежал Шпартюк. Рядом с ним Галя. Санитарная сумка через плечо. В глазах страх, но Баталов видел, что боится она не за себя, не за родителей, а за одного Шпартюка.

— Где наши? — спросил Шпартюк у Баталова.

— Не видишь? Немцев сдерживают. Надо дать людям отойти,— ответил Баталов.

Шпартюк рассердился:

— Ты с ума сошел! Отступать надо. С такой оравой нас переловят,— он кивнул головой на крестьян, гнавших скот.

— Отступать будем вместе... Последними,— решительно произнес Баталов и закричал на крестьян: — Скорей, скорей на Белый Камень идите.

На ходу поправляя автомат, Шпартюк побежал по улице. За ним Галя. Туда же побежал и Баталов.

Редкие пули уже свистели в морозном воздухе высоко над головой. Баталов инстинктивно нагибался, почему-то вспоминая насмешливые слова генерала: "Пулям дурень кланяется. Та, что слышна, не страшна. Своей поклониться не успеешь".

К товарищам он уже подбежал выпрямившись, будто на тактических учениях, когда не надо остерегаться смерти. Упал рядом с Тимохиным.

— Вон они, товарищ командир,— не поднимая головы, сказал Тимохин.

Баталов увидел, как в конце широкой просеки на белом снегу шевелятся зеленые фигуры. За речкой на пригорке появилась батарея. От нее, подминая кусты, полз в речку черный неуклюжий танк. Вот он выбрался на этот берег, остановился. Из длинного орудийного ствола блеснул красный огонек, и гулкое эхо прокатилось по лесу. Баталов повернулся: большой рубленый дом вдруг осел, над ним закурился серовато-черный дым.

Танк медленно полз по полю, и тогда Баталов увидел, как со снега густо поднимаются солдаты.

Теперь пули летели роем, прижимая людей к земле.

— Отходи! — крикнул Баталов и первый вскочил, чтобы скорее укрыться за домами.

Отступали к старым заброшенным землянкам. Сзади горела деревня. Черный столб дыма, который медленно склонялся к югу, был хорошо виден в синем небе.

На вырубке Баталов впервые за время боя увидел Валенду. Тот сидел на пеньке. Одна нога в сапоге, другая — в валенке, подшитом телячьей шкуркой шерстью вверх. Он кутался в рыжий плащ, из-под которого виднелись острые коленки, обтянутые синими с начесом кальсонами. Немцы, вероятно, подняли Валенду с постели, и он успел захватить только то, что попало под руки.

Баталов не удержался, захохотал.

— Смеешься? Рад? — возмутился Валенда.— А о том не хочешь подумать, кто нас выдал? Свадьбы справляете, а враг не дремлет.

Баталов смутился. Возможно, и в самом деле были слишком беспечными. Спросил:

— Тебе что-нибудь известно?

— Думаешь, нет? Этот старикашка, что тогда советскую власть ругал,— вот кто выдал. Не позволили вы мне тогда контру эту пришить. Добренькими быть хотели...

— Ты факты давай.

— Будут и факты. По-твоему, он вчера не к немцам бегал? Ага, не знаешь... Вы пролетарскую нашу бдительность потеряли, а у кого нет бдительности — первый помощник врага. Ясно?

— Чего же ты молчал, если такой бдительный?

— Это мое дело,— уклонился от прямого ответа Валенда.

Немцы, вероятно боясь засады, из деревни не уходили.

Они обстреливали лес из минометов и орудий. Мины и снаряды падали где-то справа. Оттуда долетали до Баталова глухие взрывы.

Стрельба постепенно утихла. Под вечер усилился мороз, и люди снова потянулись в деревню. Из партизан никто не погиб, даже раненых не было. А жители деревни недосчитались пятерых.

Никто не знал, куда они пропали.

Во всей деревне от пожара уцелели две хаты и старая баня. Над пожарищем печально стояли обгорелые сосны, и легкий синеватый дымок все еще поднимался с черных пепелищ.

Баталов ожидал услышать в деревне плач, причитания, а возможно, и горькие слова обиды, потому что как ни говори, а защитить людей от немцев они не смогли. Он думал, что не следует больше оставаться в деревне, что будет стыдно смотреть в глаза людям, оказавшимся без пристанища. Но ни плача, ни упреков он не услышал. Люди молча размещались по хатам, помогали друг другу таскать из лесу вещи, размещали скот. Женщины топили печи, чтобы сварить что-нибудь на скорую руку, а дети рылись на пожарищах и тоже что-то тащили домой.

Баталов решил пройтись по немецким следам. Нашел место, где стояли минометы и батареи, но ни гильз, ни патронов не было видно. Это его удивило. Неужели немцы даже в бою подбирают гильзы? Что это: бережливость или нехватка металла? Стало обидно. Когда же наступит то время, что немцы не только гильзы, но и раненых будут бросать на поле боя?

Возвращаясь в деревню, Баталов увидел что-то чернеющее в кустах. Туда вел один человечий след. Значит, убит кто-то из крестьян.

Баталов сразу узнал человека. Это был тот старик, которого Валенда подозревал в предательстве. Он лежал набоку, и красный подтаявший под ним снег уже покрылся ледяной корочкой.

Карательная экспедиция отходила из Тычки, не выполнив задания: партизан не удалось захватить врасплох, окружить и уничтожить. Их часовой открыл огонь. Пришлось разворачивать артиллерию, вводить в бой танк. За это время из деревни успели убежать не только партизаны, но и все ее жители. Командир зондеркоманды, которой была придана общевойсковая часть и несколько полицаев, приказал арестовывать всех подряд, кто встретится на шоссе, и взять заложниками мужчин из прилегающих к Тычке деревень.

В эту облаву попала и Ядвися. С неделю она блуждала по лесным деревням, осторожно расспрашивая о партизанах. Но никто ничего не мог сказать. На восьмой день ей повезло. Молодая женщина, у которой Ядвися остановилась на ночлег, под большим секретом сказала, что партизаны стоят в Тычке, километрах в восьми отсюда.

Утром Ядвися пошла туда. Она слышала, как поднялась стрельба, видела пожар над лесом, но упрямо шла вперед. Ее задержали на лесном хуторе, куда она зашла спросить дорогу, погнали в деревню, видневшуюся на холме. Тут уже было много арестованных.

Ядвисе больше всех досаждал длинный, горбоносый полицай. Он почему-то с первого взгляда возненавидел ее, придирался к ней без всякой причины, вымещал на ней свою злость.

Их привели в какой-то немецкий гарнизон. На улице виднелись следы машин, танков. Обрюзгший, широколицый немец с большим жестяным орлом на груди долго смотрел на распуганных, измученных людей. В глазах ни любопытства, ни злобы — пустота. Он что-то сказал горбоносому полицаю, и тот велел:

— А ну бегом вон к тому амбару!

Люди, обессиленные дорогой, брели, едва передвигая ноги. Полицаи подгоняли их прикладами, того, кто падал, били сапогами. Хотели показать немцу свое усердие.

Заперли их, вероятно, в здании бывшего почтового отделения. На окне были решетки. Комната перегорожена невысокой стойкой, заляпанной чернилами и клеем. Сидели, ожидали, что будет дальше. Но о них словно забыли.

Где-то за стенкой слышались голоса. Кто-то запел. Видимо, там собрались полицаи. Они горланили и пили водку. Потом наступила тишина.

Ядвися подошла к двери — заперта. Женщины заволновались, зашумели: "Чего ты вскочила? Посидела бы. А то из-за тебя и нас застрелят".

Люди укладывались спать, хотя никто заснуть не надеялся. Где-то на улице во тьме слышались шаги. Потом загрохотали танки, заревели машины. Должно быть, каратели вернулись из похода.

Снова за стенкой зашумели, заговорили. Казалось, там спорят, а может, дерутся. Что-то грохнуло, и все затихло.

За дверью кто-то шарил по стене рукой. Загремел засов. В проеме открытой двери стоял долговязый худой полицай с фонарем в руке.

— Эй ты, красавица, пойдешь со мной,— сказал он, светя фонариком в угол, где сидела Ядвися.

— Иди, иди, чего же ты,— зашептала старуха, лежавшая рядом с Ядей,— не раздражай их, а то они еще больше разозлятся.

Ядя поднялась и, думая, что полицай пьяный, что ее будут бить, сжалась от страха.

В той комнате, что за стеной, все пропахло водкой и луком. На столе куски хлеба, сала, в миске квашеная капуста.

— Садись, краля, побеседуем,— сказал полицай,— меня Осипом зовут. Запомнишь? А тебя как?

— Ядвися, например. Только зачем это?

— А вот почему я спросил. Я тут всех знаю, а тебя нет. Да и выглядишь ты не как деревенская. Вот и захотел познакомиться. Поняла?

— Я и правда не здешняя. Пришла менять, а вы меня задержали. Вот и сижу тут, а дети дома ждут.

— Ну, ты не загибай. Это ты немцам можешь загибать. Они поверят. Я тебе не поверю.

— Как хочешь, но я правду говорю...

— А знаешь, что с вами будет?.. Нет? Ну вот видишь. Завтра всех вас тра-та-та — и крышка. Это точно.

— За что?

— Тебя первую расстреляют. Поняла? — Он подвинулся к ней, положил тяжелую руку на плечо.— Хочешь, спасу тебя. Ну как? Согласна?

— Ни в чем же я не виновата...

— Вот глупая. Заложники вы. Поняла? А заложников всегда расстреливают. Но я тебя спасу. Хочешь? Ну, чего молчишь?

— Как ты меня спасешь?

— Ты Осипа Братку не знаешь. Осип все может. Поняла? Есть хочешь? Ешь. Может, выпьешь? Ну, это как хочешь, я не принуждаю.

"Что ему надо?" — думала Ядвися, несмело беря хлеб и сало.

Братка налил себе самогона, выпил.

— Зря отказалась. Не пьют только дурни.

Он смотрел на нее как-то совсем по-иному, не так, как раньше.

Ядвися стала догадываться, чего ждет от нее этот полицай. И не могла понять, неужели он надеется, что она согласится на такое. "Лучше уж погибнуть..."

— Ну как, согласна?

— Если ты человек, отпусти, и нечего канителиться. Меня дети ждут.

— И ночи не побоишься? Смелая.

— Так ты же за гарнизон проводишь?..

— Провожу, обязательно. Ну как, согласна? Лампу гасить, или, может, при свете, а?

— Иди ты! Тоже мне...

— Значит, Осип тебе не подходит. Ах ты, стерва...

...Потом, когда ее волокли по снегу, избитую, окровавленную, она слышала, что тот же горбоносый полицай сказал другому:

— Чего испугался? Завтра их всех в расход пустят. Верно тебе говорю. Понял?

Но назавтра их не расстреляли. В крытой темной машине их долго везли по неровной, в выбоинах, дороге. Высадили на узком дворе, обнесенном кирпичной стеной.

Толстенький, в очках немец кричал на полицая, сопровождавшего заложников:

— Вы дурень. Да, да. Зачем мне они? Не могли там прикончить? Куда я их дену? Женщины. Зачем женщины?

Их все же не отправили назад. Дородный рябой надзиратель повел их по длинному коридору тюрьмы. Открыл дверь:

— Гие-ер! — сказал он.

Первый, кого увидела Ядвися на нарах, был Никита Саморос.

32

В начале декабря в субботу Отто Витинг устроил небольшой прием в честь фон Лейме-Тротше, инспектора восточного отдела Военно-экономического управления главного командования. Зигфрид фон Лейме-Тротше, высокий, белолицый, с черными волосами, старательно расчесанными на косой пробор, и маленькими усиками на короткой оттопыренной губе, принадлежал к той старинной аристократии, которая хоть и потеряла в последние годы ключевые позиции, но все же еще играла немаловажную роль в осуществлении планов Гитлера.

В свое время Зигфрид фон Лейме-Тротше был близок к Гельмуту Мольтке, правнуку великого Мольтке — соратника Бисмарка и учителя Вильгельма Первого. Говорили, что Зигфрид фон Лейме-Тротше о чем-то поспорил со своим младшим другом, и с того времени они не виделись.

Отто Витинг издавна чувствовал странную неловкость и вастенчивость при встречах с потомками именитых семейств, побаивался их и в душе ненавидел, ибо то, чего он, Отто Витинг, добивался упорством и трудом, им доставалось легко и просто, все же он гордился своим знакомством с Зигфридом фон Лейме-Тротше. Их познакомили, когда Отто Витинг ожидал своего назначения при штабе генерала Зимерингв. Знакомство состоялось у генерала на его роскошной квартире в каком-то маленьком отеле с узкими стрельчатыми окнами. Отто Витинг тогда восторженно следил, как свободно держит себя Зигфрид среди старших по званию. Он, Отто Витинг, чувствовал себя неловко, а новенький костюм связывал каждое его движение. Он потел и, чувствуя липкий пот на ладонях, злился: разве он мальчишка, разве его не заметили и не выдвинули на такую высокую должность? Почему он так несмел? Он происходит не из знаменитого рода, но разве теперь главное родовитость? Нет, теперь все решается трудом и преданностью фюреру. К концу вечера Отто Витинг превозмог неловкость и даже минут пять говорил с Зигфридом об охотничьих приключениях в Тироле.

Утром, когда Зигфрид прилетел на аэродром, а он, Отто Витинг, встретил его, ему подумалось, что надо организовать прием. Он размышлял об этом всю дорогу к управлению, заранее определяя, кого пригласить. Потом почему-то подумалось, что фон Лейме-Тротше не примет приглашения, и эта мысль его встревожила. Но господин инспектор охотно согласился посидеть "в узком кругу своих друзей по оружию и совместной борьбе".

Чтоб за столом гости чувствовали себя по-семейному, Отто Витинг решил пригласить переводчицу быть в этот вечер хозяйкой стола.

— Позовите ко мне фрейлейн Людмилу,— приказал он адъютанту, сомневаясь, однако, согласится ли она прислуживать за столом.

Людмила, как обычно, остановилась на пороге, покорно склонив голову набок.

— Слушаю, шеф...

Он начал издалека, напомнив ей, что всегда высоко ценил ее старание и очень просит — это просьба, не больше — помочь ему принять гостей.

Отто Витинг видел, как переводчица смутилась, покраснела и, поспешно согласившись, застенчиво сказала:

— Я не знаю... Мне не приходилось прислуживать...

Он оценил и ее смущение и скромность. Понял, что она покраснела от того доверия, которое он оказал ей.

С неделю назад Ютнер вызывал Людмилу в гестапо. Витинг об этом не знал. Уже потом об этом ему доложил адъютант, которому Людмила рассказала, как к ней отнесся Ютнер. Штурбанфюрер приказал ей быть переводчицей на допросе двух задержанных и, не дожидаясь ее согласия, вдруг поставил ее перед каким-то человеком, которого она не знала и который не знал ее. Она ожидала вопросов, но никто их не задавал. Человека вывели, а на его месте появился другой. Этому она задала всего один вопрос. Его тоже вывели, а ее отпустили домой.

Витинг тогда разговаривал с Ютнером, и тот сказал, что они действительно подозревали переводчицу в связях с советской разведкой и проводили эксперимент. Он понял, что этот эксперимент ничего не дал, иначе гестапо не выпустило бы переводчицу.

Теперь Витинг был доволен: фрейлейн Людмила оказалась незапятнанной, и доверие, оказанное ей Витингом, еще больше приблизит девушку к нему.

В заботах незаметно наступил вечер. Гости собрались точно в шесть. Пили, произносили тосты и речи, но ожидаемого веселья не было. Даже по-светски утонченный Зигфрид фон Лейме-Тротше говорил что-то банальное, хотя и со свойственным ему остроумием.

Когда ужин закончился и обрадованные гости разошлись, Витинг отпустил адъютанта и переводчицу. Они остались с Зигфридом вдвоем в большом неуютном кабинете. Оба сидели в огромных неудобных креслах за маленьким столиком. На нем — пачка сигар, маленькие ножницы и две пепельницы. Посредине стола горела свеча, прозрачный стеарин стекал на медный тонконогий подсвечник.

Закурили. Витинг мучительно думал о том, какую тему беседы предложить гостю. Не нашел ничего лучшего, чем охота в Тироле.

Зигфрид лениво сосал сигару. На тонком костлявом пальце с длинным ногтем сверкал перстенек с маленьким, как капелька росы, бриллиантом.

— О, это в самом деле чудесно, Отто. Разрешите мне так называть вас? Но придется ли нам снова будить горы Тироля охотничьим рогом?

Он улыбнулся, и верхняя губа еще больше приподнялась.

— Вам не очень подходит пессимизм, Зигфрид,— осмелился Витинг назвать фон Лейме-Тротше по имени.

— Война, господин комиссар.

— Война вечно не бывает.

— Вы правы. А вы не задумывались, Витинг, почему вдруг останавливается машина, идущая со скоростью сто километров, и что в таких случаях чувствуют пассажиры?

— Если машина неожиданно останавливается — это авария, катастрофа.

— Мы, Отто, остановились под Москвой...

Витинг вдруг почувствовал, что те однообразные и туманные сообщения с фронта, какие он вот уже который день читал, означают нечто большее, чем ему казалось.

— Это что-нибудь серьезное?

— Разумеется, дорогой Витинг, наш разговор останется в этой комнате. Я искренне уважаю вас как друга и как школьного товарища генерала Зимеринга.

"А какое отношение ко всему этому имеет Зимеринг? — подумал Витинг.— Ах, так они доверяют друг другу. Ну, понятно..."

— То, что мы остановились, может перерасти в нечто более серьезное,— продолжал фон Лейме-Тротше.

— Я надеюсь, что фюрер не допустит,— осторожно произнес Витинг.

Фон Лейме-Тротше отряхнул пепел в хрустальное блюдечко, в котором отражалось дрожащее пламя свечки.

— Дорогой Витинг, вы переоцениваете... Есть две силы, способные решить судьбу нации: армия и партия. К сожалению...— Он запнулся и, чтоб заполнить эту неприятную паузу, затянулся дымом.

Витинг молчал. Он почувствовал, что фон Лейме-Тротше чего-то недоговаривает и не потому, что не доверяет ему, Витингу.

— Я, как и вы, Витинг, бесконечно предан своей нации, родине и великой миссии, выпавшей на долю германского народа. Национал-социализм пробудил дух нации перед угрозой всемирного коммунизма и анархии. Однако, дорогой Отто, перед этой угрозой мы не имели права воевать на два фронта. И потом... потом аморальность... Вы понимаете, Отто, я хочу сказать, что для достижения одной и той же цели могут быть разные средства.

— Вы думаете, что мы слишком безжалостны?

— К сожалению, Отто... На Западе не пойдут нам навстречу, пока не будет гарантия, что трезвость и рассудительность стали основой нашей политики.

— Наше командование настроено оптимистично.

— О-о-о! Безусловно. Кто-нибудь все же окажется виноватым.

— Так бывает всегда...

— Мне приятно, Отто, что мы понимаем друг друга. Излишняя вера ослепляет, не правда ли?

— Трезвость — отличительная черта немцев.

— Пожалуй, не нынешних. Понятно, немцы в этом не виноваты.

— Несомненно,— согласился Витинг.

— Трезвость должна победить.

— Хочется надеяться.

Зигфрид фон Лейме-Тротше, посидев еще немного, стал собираться в отель, где ему еще с утра приготовили две комнаты. Адъютант Витинга пошел проводить господина инспектора до машины.

Отто Витинг прошелся по комнате. Что-то тревожило его. И вдруг его пронзила страшная догадка: его втягивают в заговор против самого фюрера.

Он сел в кресло, пораженный этим открытием. Боже, надо немедленно что-то предпринять. Позвонить Ютнеру? Но кто такой Ютнер? И чем это все кончится? Лучше бы не оставался этот фон Лейме-Тротше.

"Спокойно, Отто! Торопиться никогда не следует,— успокоил он себя.— Эти титулованные особы имеют острый нюх".

Он вышел в приемную: там, прижавшись к спинке дивана, спокойно спала Людмила. Витинг остановился, словно впервые увидел ее необыкновенную красоту. Девушка чему-то улыбалась во сне...

Ровно через сутки после приема Отто Витинг узнал, что 6 декабря 1941 года советские части под Москвой перешли в контрнаступление. Через десять дней они взяли Калинин. Немецкие части группы войск "Центр" быстро откатывались на запад. В прорыв устремились четвертая и двадцать вторая армии советских войск.

К концу декабря сто сорок девятая стрелковая дивизия через Пено, Андреополь вышла на белорусское Поддвинье. Тихие морозные ночи были разбужены недалеким гулом фронта.

33

После позднего завтрака все забрались на печь — в хате было холодно, у порога медленно таяла лужа. Михась вышел во двор. В снежной дымке светило солнце, низкое и холодное. Бешеный ветер крутил снег, над крышами дымились блестящие под солнцем столбики снежной пыли.

Мороз крепчал, было тяжело дышать и больно смотреть на яркую от солнца белизну поля, переливавшегося снежными волнами.

У Давгялихи, как всегда, полна хата девушек и парней. Посреди комнаты на табуретках сидели два странных человека. Михась не мог понять, кто они. Военнопленные? Но почему в немецкой форме?

Низкорослый рыжий человек, увидев Михася, вскочил с табуретки, замахал руками, выкрикивая что-то непонятное. Михась смотрел на него со страхом. Какой-то безумец! Порванная старая шинель, подпоясанная грязным полотенцем, вышитым красными петушками. На ногах соломенные чуни. Голова обмотана шерстяным платком. Но больше всего Михася поразило выражение лица. У человека испуганные, бегающие глаза, словно ищут они спасения. Пересохшие, бескровные губы, левая, почему-то почерневшая щека непрестанно дергается.

— Алее капут... Война капут. О майн гот! Их бин золь- дат... Ферштейн? Официрен загт: комен зи форветс... Их вилт ннхт штербен!..

Михась слушал немца растерянно. Чего он от него хочет?

Потом с табуретки поднялся второй немец, долговязый, худой, в женском пальто. Он схватил черной обмороженной рукой своего товарища, насильно посадил его на табуретку.

— Шпрехен зи дойч?

— Шлехт...— ответил Михась.

Немец, медленно произнося слова, помогая жестами и мимикой, стал рассказывать о себе.

— Что он говорит? Что? — наперебой спрашивали парни.

Михась переводил:

— Офицеры говорили, что русские разбиты. Москву защищают смертники, которых приковали цепями к пулеметам и орудиям. Офицеры лгали. Русские не разбиты. Они бомбили. У них новые орудия. О, это надо пережить! Земля становится черной. Мы отошли. Говорили, что это новые позиции. Утром на позиции налетела конница. Головы летели на снег. Мы с Петером убежали. Война проиграна. Гитлер с ума сошел, вздумав победить русских. Мы с Петером идем домой. С нас хватит.

— А боже мой, разве они дойдут? — недоумевала Давгялиха.— Замерзнут же, черти.

— Пускай замерзают, не надо было сюда переться,— ответил Лешка.

Немцы между тем ухватились за Михася, как за человека, хоть немного знающего немецкий язык, и пытались выяснить, как лучше пройти, чтобы миновать город. В городе их поймают и расстреляют. Михась пытался объяснить, но, видимо, его плохо понимали.

— Лешка, может, у тебя карта есть? — спросил он у Лямзы.

Тот притащил учебник географии. По маленькой карте Михась показывал немцам, как лучше обойти город. Долговязый солдат всматривался в карту и, кажется, понял, что хотел показать ему Михась.

Он схватил руку Михася, долго жал ее, потом похлопал по плечу.

— Данке, данке шон.— Что-то быстро стал говорить своему товарищу.

— Неужели пойдут? — спросила Давгялиха.

— А куда им деваться...

— Драпают...

— Дождались и мы, что они убегают.

— Пришить бы их тут...

— Нашел кого пришивать.

— Далеко не уйдут.

— Это как пить дать...

Давгялиха открыла ящик, достала буханку хлеба.

— На, бери... С голоду ведь подохнете,— сказала она, подавая хлеб долговязому.

Тот растерянно мигал белесыми ресницами. Потом упал на колени, старался схватить Давгялихину руку, но она испуганно спрятала ее за спиной. Немец что-то закричал на того, что сидел на табуретке, потом вскочил, полез к нему за пазуху. В его шероховатых пальцах вдруг блеснул тоненький золотой перстенек. Немец совал его Давгялихе, но она оттолкнула его руку. Он, видимо, понял, что перстенек женщина не возьмет. Тогда он припал к ее руке губами.

— Их верде эс нихт фергессен,— сказал он.

— Что он говорит? — спросили у Михася.

— Что он никогда этого не забудет...

— Ничего удивительного — такое запомнишь.

— Если жив останется.

— Далеко им идти...

Когда немцы наконец ушли, Давгялиха сказала:

— Буду я у него перстенек брать... Может, с убитого снял, вот и хочет отдать.

34

Наконец женщин отделили от мужчин. В другую камеру перевели и Ядвисю. Самороса тоже переселили из большой камеры в меньшую. Тут было более просторно, но сыро и холодно, да и лежать приходилось на полу.

Во двор их не выпускали. Тяжелая без ручек параша воняла, и от этой вони, от запаха грязных немытых тел, от сырости и голода кружилась голова. На третьи сутки, когда косоглазый, плюгавый надзиратель открыл дверь, приказав выносить парашу, Саморос прорвался вперед. Надзиратель отступил, погрозив корявым пальцем:

— Ну ты, бешеный!.. Мало тебя били?

Сзади Самороса держали, кажется, Савка-цыган и Степан Корнев, молодой парень из-под Усвятов. Никита вырвался, будто он мог что-то сделать надзирателю.

— Я требую прогулок. Слышишь ты, косой черт? Передай своим немцам, что мы требуем прогулок.

По коридору бежало еще несколько надзирателей. У одного из них в руках звенела связка ключей. Косой надзиратель медленно вытаскивал из кобуры пистолет.

Савка со Степаном тянули Самороса в глубь камеры, потом бросили его и сами отбежали.

— Тебе не хватает воздуха? — спросил надзиратель, угрожая пистолетом.— Взять его!..

Двое сильных, по-деревенски неповоротливых надзирателей, пьяноватых, а потому и отчаянных, подхватили Самороса под руки. Он не сопротивлялся: весь заряд его энергии был уже растрачен.

Пять суток отсидел Саморос в сыром тесном карцере. Когда его вытащили оттуда, он едва держался на ногах. Перед глазами плыли желтые круги и все покачивалось, словно на крутых волнах.

Камера показалась ему родным домом. Савка-цыган стоял над ним на коленях и что-то говорил. Никита словно оглох. Слова для него не имели никакого значения.

Он знал, что после карцера уже не поправится, но не раскаивался, что тогда погорячился. Теперь ему было все безразлично. И даже то, что сделала Степанида, его не волновало. Что можно ожидать от женщины, обезумевшей от ревности? Коршукову повезло... Ого, тот всегда был хитрецом. Такая женщина... Не побоялась пойти на такое задание. Степанида не пошла бы. А Вера?.. Где она? Вера славная! Вот кто была бы преданной женой. С такими ничего не страшно, даже смерть.

— Ну что, дорогой, смотришь,— наклонился над ним Савка.— Задыхаешься... Погоди, я сейчас открою окно. Камера проветрится.

Он залез на стол — две широких толстых доски,— вытащил из-за решеток тряпки. В камеру ворвался ветер. Под потолком закружились белые колючие снежинки.

Цыган кричал сверху, как с неба:

— Ой, завируха!.. Метет, света белого не видно. Ежели не потеплеет, замерзнем.

На него закричали:

— Затыкай окно! Надумал совать нос во двор — мороз откусит!

— Хлопцы! — завопил цыган. Повернувшись лицом к камере, он махал руками. Никто не понимал, что с ним произошло.

И вдруг сквозь разбитое окно в камеру ворвался гул винтовочных выстрелов. Кто-то обрадованно закричал:

— Браточки! Наши!

Этот крик вывел Самороса из забытья, Он протягивал руки к людям, просил:

— Помогите мне, помогите.

Тот же цыган и еще кто-то помогли Саморосу подняться за стол. Он ухватился руками за решетку, припал лицом к холодным прутьям.

На заречный луг высыпали из леса лыжники: Саморосу показалось, что он видит на шапках красные звездочки.

Лыжники разделились и, как два рукава реки, охватывали черный остров — тюрьму. И кто-то с криком уже стучал в двери кулаками.

35

В декабре бушевали метели с морозами. В лесу ни пройти ни проехать. Тут даже в дни затишья — метель: вековые косматые ели под порывами ветра осыпают на землю мелкие снежинки.

Хатенку по самую крышу надежно прикрыла толстая шапка снега. Люди сидели в ней, как в берлоге. Дымную печку топили ночами, пока она не раскалялась докрасна. По хате медленно плыло душное, влажное тепло, изморозь неохотно оттаивала по углам, на потолке и падала на пол крупными холодными каплями.

Днем редко выходили во двор. Тышкевич строго берег это последнее пристанище от чужих глаз.

Изредка, когда ветер мгновенно заметал человечьи следы, отряд ходил в далекие деревни. Возвращались нагруженные салом, хлебом. Петляли по лесу, чтоб сбить с толку немцев, если они вздумают нагонять отряд по следу. Каждый поход — маленькое оконце в большой мир человеческих страданий и радостей — заставлял судорожно сжиматься сердце. Однажды они пришли на одинокий затерянный в поле хутор, Бондаренко долго стучал в дверь озябшими кулаками. Никто не открывал. Тогда Малаховский двумя ударами приклада сорвал с крючков дверь; толпою ввалились в хату. Бледный луч фонарика в руках Варачкина скользнул по черным, закоптелым стенам, остановился на перепуганных детских лицах.

— Почему не открывали? Разве мы звери? — спокойно начал Тышкевич, смутившись при виде детей, прижимающихся к матери.

— Немцам бы она сразу открыла.— Прусова прошлась по хате, остановилась возле кровати.— Хлеб давай, нечего трястись.

— Где я вам возьму?.. Нет у меня хлеба.

— А мы сейчас проверим,— сказал Аркадий Дайка.— Посвети, Варачкин.

Хлеб лежал на полке, пять круглых буханок.

— Что вы это делаете, люди, сироток моих грабите! — Женщина рванулась к Аркадию Дайке.

И тогда под ноги Аркадию бросились дети. Тышкевич, почувствовав жалость к ним, закричал:

— Отдай, отдай, говорю, хлеб!

Аркадий, выпустив из рук мешок, удивленно спросил Тышкевича:

— А мы как? От голода умирать, что ли?

Прусова после недолгого молчания подошла к женщине, взяла из ее рук мешок, вытащила оттуда две буханки, положила на скамейку.

— А это нам останется, ясно? Немцы с тобой не делились бы...

Женщина, задыхаясь от злости и возмущения, визгливо запричитала:

— Сука, приблуда кобелиная, тебе на детей плевать, стреляй меня и их!..

Тышкевич, положив на скамейку остальные буханки, вытолкнул Прусову в сени.

Только в последней хате им дали хлеба, луку и несколько кусков соленой баранины. Старая, тучная женщина, складывая продукты в мешок, просила Малаховского, приняв его за старшего:

— Только, ради бога, не говорите, что я сама вам отдала. Со света сживут меня наши: сами скряги и других такими делают. А у меня свой где-то воюет, как же вам не посочувствовать.

В лагере Тышкевич решительно сказал:

— Хватит, хлопцы, по хатам ползать. А то и правда, как у Фурманова: "Белые грабят, красные тоже приходят... берут..."

— А как ты думаешь жить? — возмутилась Прусова.— Мужик всегда такой. Пускай лучше сгниет, чем кому-то отдать.

Прошло две недели. Тышкевич в эти ночи почти не спал. Мучительные мысли не оставляли его ни на минуту. Припоминая свою деятельность за последние пять месяцев, он понимал, что потрачено много сил и нервов и хоть сделано тоже порядочно — чего-то не хватало.

Однажды он вышел во двор подышать морозным воздухом. Ветер к ночи немного утих, и омертвевшие деревья в лесу под тяжестью снега низко склоняли свои ветки. В просветах между деревьями блестели яркие мигающие звезды, а Млечный Путь выстилался радужным поясом. Еще вспыхивали на северо-востоке редкие огненные сполохи. Они были похожи на зарницы в погожие августовские вечера.

Тышкевич вдруг услышал глухую, как рокот далекой грозы, канонаду. Он не поверил своим ушам. Снял шапку и тогда более отчетливо услышал знакомый орудийный говор.

— Стреляют!.. Наши стреляют...

Канонада слышалась и днем. Бои, вероятно, шли на Двине. Где-то горели деревни и стонала от взрывов земля.

По сведениям месячной давности, в Пышниках стоял немецкий гарнизон. Тышкевич решил обойти его справа, перейти по льду речку Косплянку, а уже потом повернуть на северо-восток.

Бондаренко было возразил: хотел идти напрямик, огибая Пышники слева. Справа начинались непроходимые смоленские леса с болотами и вечно не замерзающими полыньями.

— Запутаемся мы там, хлопцы, как пить дать заблудимся.

Малаховский пошутил:

— Мы, Платон Федорович, по азимуту пойдем, будь спокоен — не заблудимся. Слышишь, как фронт грохочет. А ночами зарево осветит. У нас теперь верный азимут, огненный.

Шли по снежной целине, по пояс проваливаясь в снег. Пройдя версты две, увидели хуторок. У порога хаты стоял старик. Подслеповатыми глазами он присматривался к партизанам, спрагивал:

— А кто же вы, к примеру, будете? Что-то не узнаю вас. Может, из других деревень полицаи?

Малаховский хохотал.

— Неужели похожи? Ты, дед, присмотрись получше.

Старик щурил глава, время от времени подтягиаая холщовые штаны. Из-за трубы за вошедшими следила женщина, лет на двадцать моложе хозяина.

— Кто знает, чьи вы? — продолжал старик.— Теперь всякий народ ходит по свету...

— Про партизан что-нибудь слыхал?

— Когда стояли немцы — слыхал. Но своими главами не видел.

— Ну вот, дед, и смотри. Нравятся?..

Ребята посмеивались над стариком. Тот не понимал, шутят они или говорят правду. Тышкевич оборвал этот слишком шумный разговор:

— А что, дедушка, давно немцев нет в Пышниках?

— Как тебе сказать, человече, третьего дня еще были. А сегодня пошла моя баба туда — дочка наша недавно родила, так помогать надо,— а немцев нет. Одни полицаи остались.

— Сколько их?

— Четверо.

— Винтовки у них или, может, пулеметы?

Старик усмехнулся:

— Какие там пулеметы — кочерги. Да и полицаи — одна видимость — хлопчики деревенские.

— Ты, дед, их не защищай. Раз винтовку взял, значит, сволочь. И такого гада мало стрелять, вешать надо. Пошли, нечего тут рассусоливать с ним,— как всегда загорелась Прусова.

Маршрут сразу изменился. Партизаны рвались в Пышники: им хотелось посчитаться с теми, кто еще недавно хозяйничал в деревнях.

Длинная, с двумя улицами деревня взбегала на пригорок и скрывалась за ним. Из-за пригорка, словно из ямы, торчали макушки старых лип.

У самой деревни Тышкевич приказал своим людям развернуться цепочкой. Снег под горою мелкий, идти было легко. Партизаны шли с винтовками наперевес.

Тышкевич видел скользкую, с наледью, дорогу, приземистые, заваленные сугробами хаты. И ни души. Деревня словно вымерла. Малаховский первым добрался до крайней хаты, нырнул за ворота. Было слышно, как во дворе бешено лаяла, рвалась с цепи собака.

По огородам нельзя было пройти — высокие сугробы снега скрывали под собой кусты смородины. Все собрались на улице, ожидали Малаховского. Тот вышел и решительно помахал рукой:

— Пошли. Они за горкой, в управе.

Партизаны присматривались к безлюдной улице, замечали на себе любопытные взгляды через кругленькие щелочки в разукрашенных морозом стеклах.

— Догадываются они или нет? — спросил Бондаренко.— Ты как, Малаховский, думаешь?

— Черт их знает. Спросил, где можно повидать полицию,— ответили и даже не удивились.

С пригорка открывалась вторая, более старая половина деревни, вокруг которой строились выселенные с хуторов. Хаты тут стояли в беспорядке. Небольшую площадь с севера замыкал старый, вероятно, еще барский дом с разрушенной верандой. От нее остались только четыре колонны.

"Там, вероятно, управа",— подумал Тышкевич и приказал на всякий случай остерегаться.

Вся атака выглядела детской игрой в белых и красных. Не верилось, что кто-то откроет огонь.

Спускались к площади, держась ближе к заборам. Только Бондаренко важно шагал посреди улицы.

На веранде над дверью висел литографический портрет Гитлера. Малаховский, ковырнув его дулом винтовки, сбросил на землю.

— Ага, попался, собака!

Дейка и Варачкин остались на улице, стерегли, чтобы кто-нибудь не сиганул через окно. Остальные пошли в хату.

Малаховский ткнул ногой дверь, пригнувшись, вошел в большую, как конюшня, комнату. Двое за столом играли в шашки. Над ними, нагнувшись, стояло еще человек пять. У порога — две бельгийские винтовки.

— В шашечки, значит, играем,— глухим, зловещим голосом начал Малаховский.— Встать! Порядка не знаете?

Парни испуганно жались под дулами четырех винтовок.

— Кто полицаи?

Парни трусливо переглянулись, но промолчала.

— Ага, оказывается, все. Ты тоже? — Малаховский ткнул винтовкой в веснушчатого, худощавого паренька.

— Что вы, дяденька, я так сюда зашел... Так что же вы, хлопцы, не признаетесь?

— А вы кто будете? — спросил коренастый, широкоплечий парень.

— Полиция, глаза повылезли? — возмутился Блажевич.— Сидите тут, а красные наступают. Почему порядка нет? Почему посты не выставили?

— Ну и выставляйте, если хотите,— отрезал парень.— Тоже мне начальник нашелся.

— А начальник где?

— В райцентр с бургомистром поехал.

— В таком случае собирайтесь, пойдем. Где еще двое?

— Дома, наверно.

Тех двоих вскоре привели под конвоем. Следом прибежали их матери. Теперь, очевидно, все догадались, что пришельцы — из леса. Высокая носатая женщина завывала и все порывалась к своему сынку, кричала сквозь слезы:

— Разве я тебе не говорила, так нет же, послушался этого пройдоху, этого злодея, этого Царенка.— И к партизанам: — Люди добрые, отпустите его, мальчонка еще, дитя глупое. Их же насильно тащили.

— Цыц ты,— огрызнулась Прусова.— Замолкни!

На улице собрался народ. Люди стояли молчаливые, настороженные. Тышкевич боялся долго оставаться в деревне: вдруг нагрянут немцы? Надо было отходить. Но что делать с полицаями?

Они топтались на месте растерянной кучкой. Один из них свертывал цигарку. Руки дрожали, из бумажки сыпался на снег крупно крошенный самосад.

"Неужели и те, что убили Фаню, вот так же тряслись бы?" — подумал Тышкевич.

Внешне безобидные, деревенские парни вызывали жалость и отвращение. Что их толкнуло в полицию? Жажда ириключений? Глупость? Принуждение?

— Что будем с ними делать? — спросил у Бондаренки.

Тот дожал плечами.

— Хрен их знает. У нас вот такой оголец евреев расстреливал. Знать бы хоть, чем они, эти сосунки, дышали...

Тышкевич подошел к толпе. Люди испуганно жались друг к другу.

— Обиды на полицию имеете?

Заговорили вразнобой:

— Кажется, не имеем.

— Свои хлопцы.

— А боже мой, мальчишки!

— Розог бы им...

Тышкевич, послушав разноголосые ответы, приказал часовым:

— Пустите их на все четыре... Придут наши, пускай судят. А вы смотрите, еще раз возьметесь за винтовки — плохо будет. На войне с такими не чикаются.

На краю деревни, опасливо озираясь, подошла к ним женщина, заплакала:

— Что ж, детки мои, вы их тут оставили? Сынков моих в неметчину отправили, а сами вот пируют.

Прусова грубо, по-мужски выругалась:

— Все либеральничаем...

Уже в лесу, словно оправдываясь перед ней, Тышкевич сказал, ни к кому не обращаясь:

— Если бы они хоть сопротивлялись... Не мог я, не мог... Это уж не война, а убийство,— и стал хватать пригоршнями снег.

На душе было горько: жалеешь одного, чтобы причинить боль другому.

В лесу их догнали три парня. Тышкевичу показалось, что он их видел в деревне, когда собралась толпа.

— Куда вы? — удивился Тышкевич.

— С вами,— ответил за всех самый бойкий.

— Нечего примазываться,— оборвала его Прусова.

Но Бондаренко заступился за парней:

— Пусть идут. В Красную Армию поступят.

Тышкевич согласился.

...Дорога вела через лес. Тут в чаще, укрытой от ветра, не мело. Только сыпалась с деревьев колючая снежная пыль, присыпая дорогу изморозью.

Где-то за рекою шел бой. Канонада то приближалась, то отдалялась. Тышкевич приказал идти по лесу. На дороге можно было встретить немцев. Опять увязали в снегу. Усталость и безразличие ко всему сковали людей. Хотелось прилечь прямо на снег и лежать, покуда не придут сюда наши.

В сумерках показалась лесная прогалина. Деревья расступились, и глазам открылось поле, пересеченное дорогой.

Вдоль нее торчали редкие кусты, занесенные снегом. Неподалеку виднелась деревенька. Присмотревшись, Тышкевич увидел людей, толпившихся у хат. Партизаны свалились в снег. Дорога через лес лишила их последних сил.

Вскоре из деревни потянулась толпа людей. Не дойдя до леса, они остановились. Тышкевич с Малаховским, прячась за елками, подошли к ним совсем близко.

Долговязый немецкий офицер тихо отдавал команду, и солдаты старательно подвязывали котелки, ранцы. Малаховский шепнул Ивану Анисимовичу:

— Боятся лесом идти. Ну и гонят их!..

План возник мгновенно. Как только солдаты вошли в лес, партизаны тронулись им наперерез. Отступало не больше двух рот. Шли, стараясь не производить шума.

— По одной обойме — и отступать,— приказал Тышкевич.

Люди залегли. В темноте едва угадывалась дорога. На ней сперва появился офицер, потом косяком хлынули солдаты. И тогда шум леса был заглушен торопливыми выстрелами.

Тышкевич видел, как немцы, не нарушая строя, побежали. Был слышен топот ног. И кто-то бил по партизанам из автоматов. Вероятно, двое, прикрывавшие отход.

Короткий бой придал сил. Было радостно, что немцы отступают, бегут, напуганные неожиданными выстрелами.

Тышкевичу казалось, что только теперь они начали по-настоящему воевать. И уже надо было идти к своим, кончать войну. Было жалко, что не хватило боеприпасов для полного разгрома этой части, видимо, потрепанной в боях.

36

Сквозь густую изморозь в окна хаты пробивался совсем слабый синий свет луны. Было удивительно, как Коршуков не натыкается на вещи, расхаживая по комнате на своих длинных, негнущихся ногах.

Дней пять Чабановский успокаивал Коршукова, придумывая разные обстоятельства, которые могли задержать Ядвисю. На шестой день он ничего не сказал. И тогда Коршунов закружился по хате.

Теперь они жили в Баравухе, занимая вдвоем чистую половину большой хаты с окнами на унылый луг. Хозяин, дядя Владека, изредка заходил к ним, рассказывал новости. Новости не радовали. А тут еще навалилось свое горе.

В глухой тишине грохотали каблуки: грук-грук-грук- грук-грук. Поворот. И снова: грук-грук...

— Станислав Титович, присядь же ты, сделай милость. Ну что ты все ходишь?

Чабановский страдал не меньше Коршукова... И все же не так остро и болезненно, как он. "Черт меня надоумил послать на связь Ядю" — с отчаянием думал Чабановский.— Теперь и сами как прикованные. Надо было пойти всей группой. Да и он сразу согласился. Почему?.."

Коршуков все вышагивал по комнате: вдоль, поперек, по диагонали. В лунном свете он казался высоким, неуклюжим и страшным, как привидение.

"Нехорошо получилось,— продолжал рассуждать Чабановский.— Семь мужчин, а в разведку женщину послали. Вот, черт побери, джентльмены. Лучше бы Леньку отрядил, этот из любой беды выкрутится. А может, зря волнуемся. Могла же она задержаться. Факт, могла. Все равно гадко... Бегает, как волк в клетке".

В другой половине хаты спорили хозяева. Гулкие шаги Коршукова мешали слушать, о чем препираются старики. Хотя это и неважно. А что важно? Война. Пусть ею черт подавится!"

— Я все понимаю, Станислав Титович,— заговорил он.— Виноват безусловно я, и ты себя не казни. Мне тогда взбрела в голову эта мысль. Думалось, женщине будет легче пройти через гарнизоны... Давай закурим, Станислав Титович...

— Не хочу. — Коршуков стал ходить еще быстрее.— Прощать человеку — это очень великодушно. Знаю. А самому себе разве простишь?

Он сел возле Чабановского. Руки зажал между коленями. Чабановский прикурил самокрутку, поднес Коршукову, насильно сунул в рот.

— Кури, чудак человек... Казнить себя тоже легко.

— Думаешь, я себя караю? Род людской — вот кого. До чего же подло устроен мир. Да ты не удивляйся. Думаешь, тот, кого мы тогда в лесочке шлепнули, с радостью на эту аферу бежал? Скрутили его в бараний рог и сунули, как рака в кипяток. Мы его шлепнули, а тот, кто его посылал, ищет нового.

— Погоди, погоди,— остановил его Чабановский,— ты ведь не стал сволочью, как тот, а тебя ведь вербовали.

— Вот, вот,— подхватил Коршуков,— почему мир так устроен, что человек не может собою распоряжаться? Почему я должен от кого-то зависеть?

— Ну и загнул! — возмутился Чабановский.— Мир теперь сам себя отстаивает в борьбе с фашизмом. А фашизм — это самая оголтелая диктатура монополистического капитала против рабочих.

— Политграмотой хочешь меня доконать. Давай, давай,— согласился Коршуков.— Только я тебе, Александр Никифорович, вот что скажу, по-свойски, по-мужскому. Непорядок это, когда более сильный заставляет слабого делать то, чего слабому не хочется. А по какому нраву заставляет? Ты когда-нибудь об этом думал?

— Я тебе сейчас объясню...

— Знаю, что ты скажешь. Отечество. Обязанность. Честь. Слов таких много. И каждый народ считает, что его отечество лучше, его честь выше. А того не понимает, что несколько политиканов весь мир баламутят. Дать бы им по шапке. Не мешайте нам жить.

— Умора с тобой, Коршуков. Совсем запутался,— от души засмеялся Чабановский.

— А может, не я, а весь мир в трех соснах запутался? Ну, ты мне скажи, разве хоть один народ хочет войны? Да на кой черт она ему.

— Ну, мы-то знаем, за что воюем.

— Да я не про данную ситуацию, а вообще. — Коршуков широко развел руки.

— Иди ты!.. Знаешь, Коршуков, послушаешь тебя, анархист ты махровый, вот кто. И говоришь так потому, что Ядвися пошла на связь и пока не вернулась. А сам ее за оружием в Хвальковичи посылал и за мной тоже.

— А по какому праву?

— Ну, знаешь, по праву советского человека, по тому праву, что кто-то должен объединять людей, поднимать их на борьбу за лучшую долю. Что ж, по-твоему, командир не имеет права бойца в разведку послать? В атаку не может поднять? Так, знаешь, мир, действительно, черт его побери, куда бы докатился.

— В коммунизм докатился бы,— спокойно сказал Коршуков.

— А это уж наивно. Утопия. Были такие философы — так же, как ты, мыслили.

— Значит, были? — сокрушенно спросил Коршуков.— А я-то считал, что первым до этого додумался. Ну и что они?

— Ничего. Лопнула их утопия. Все живое, Станислав Титович, в муках рождается — новое общество тоже. За коммунизм надо бороться, по-божьему велению он не появится. Понял?

— Понял. Только, брат, все равно мир не на ту колодку сделан. Тесно.

Чабановский решил обучать Коршукова элементарной политграмоте. Тот слушал внимательно, но только часто поражал своего учителя неожиданным и, казалось, наивным вопросом. Тогда разгорался спор, который мог продолжаться часами.

Они сидели у окна, поглядывая на луг и серенькие кусты над речкой. За рекой, километрах в семи, виднелась Длинная, раскинутая по шоссе деревня Глинище. Солнце ужезашло, и быстро вечерело. Только на западе все еще горела кромка неба.

Послышался далекий треск пулеметов, и не успели они опомниться, как в Глинище вспыхнул пожар. Они выбежали во двор, забыв о предосторожности. Хозяин уже стоял во дворе.

— Что это? — удивился Чабановский.

Хозяин, вогнав топор в еловый чурбан, рассудительно ответил:

— По всему видать, наши идут. Надо было бы скот в лес угнать. Ежели разгорится бой, то и тут не усидишь.

Его спокойный, уверенный голос сразу развеял сомнения. "Боже, как все обычно. А я все думал, как это произойдет",— мелькнуло в голове Чабановского.

— Станислав Титович, пошли в хату,— приказал он Коршукову.

На коротком совещании было решено идти на помощь армии, ведущей бой за Глинище. Пока собирались, бой затих.

Никто не знал, выбиты ли немцы из Глинища или нет. Но все же решили идти туда.

Из-за леса поднималась красная щербатая луна, окруженная морозным сиянием. Дул резкий, холодный ветер, и мороз, казалось, усиливался.

Над Глинищем изредка вспыхивали ракеты. Их яркий свет словно раздвигал тусклую небесную синеву.

Коршуков собрался идти в разведку. Чабановский не стал возражать — Коршукова не отговоришь. Остальные залегли в снег. Ждать пришлось долго. Казалось, Коршуков уже никогда не вернется. Идти ему навстречу было рискованно. Замерзшие руки уже едва держали оружие.

Наконец он пришел.

Опустился на заснеженную землю, схватил горсть снега, вытер лицо.

— Побили их,— хрипло сказал он,— говорят, человек тридцать. _

— Что они, с неба свалились?

— Говорят, лыжники прорвались, а из города подкрепление подкинули. Ну их и окружили... Немцев битых тоже много.

— Вот тебе и ответ на наш разговор,— напомнил Чабановский.— Что ж будем делать?

— Я так предполагаю, что лыжники — разведка, а главные силы где-то километрах в двадцати отсюда. А может, и ближе. Надо идти навстречу.

Гулял по полю ветер, гнал сухой колючий снег. И на вемлю равнодушно глядела старая щербатая луна.

37

Ударные армии, выйдя на белорусское Поддвинье, потеряли наступательную силу. На лесных заснеженных дорогах застряли тылы. Нарушились снабжение и связь. Лыжные батальоны, разведка, конница, пехотные подразделения глубоко вклинились во вражеский тыл, на многие километры оторвавшись от основных частей. А за их спиной еще держались немецкие гарнизоны, с которыми велись жестокие кровопролитные бои.

Между тем немецкое командование стремилось остановить наступление советских войск хотя бы на главных магистралях. Танковый корпус оседлал оба шоссе: на Смоленск и Сурож. Над советскими войсками, наступающими между этими дорогами, нависла угроза попасть в ловушку, и они медленно переходили к обороне.

В расположение одного из передовых лыжных батальонов и вывел Тышкевич свой отряд. Батальон размещался в Малых Луках — селе на берегу болотистой речки.

На опушке леса партизан задержал дозор. Неожиданно из-под елки поднялся человек в белом маскхалате и приказал:

— Один ко мне, остальным оставаться на месте. Да не дурить.

Тышкевич, превозмогая волнение, подошел. Красноармеец был невысокий, коренастый, курносый. Он стоял, широко расставив ноги, молодцевато держа автомат.

— Кто вы и откуда? — спросил он, стараясь придать строгость своему голосу.

Тышкевич смотрел на него и улыбался. Ему хотелось обнять этого курносого парня, который с такой серьезностью нееет службу.

— Секретарь Поддвинского райкома,— доложил он.

— Партизаны, значит. Придется подождать.— Он окликнул кого-то: — Лаврентьев, передай там, что партизаны в районе поста задержаны,— И уж совсем по-свойски спросил: — Ну, как он тут у вас — лютует?

— Лютует,— ответил Тышкевич.

— Одним словом, фашист,— уточнил часовой.— Ну, теперь уж недолго ему топтать нашу землю.

В деревню их пропустили только минут через сорок. Усатый старшина, разместив партизан в двух крайних хатах, попросил Тышкевича немного позже зайти к командиру батальона.

Три первых дня партизаны привыкали к тихой жизни. Мылись в бане, отогревались в теплых хатах, много ели, еще больше спали. Тышкевич держал связь с батальоном. Командир батальона подполковник Черемисов сообщил штабу о Тышкевиче и его отряде.

— А вы, дорогой Иван Анисимович, напрасно волнуетесь,— говорил он, поглаживая редкие рыжеватые волосы.— Отдыхайте, набирайтесь сил. Не будет других указаний, заберу вас с собой. Нашему батальону еще придется по тылам рыскать. Ну, а вы с этой тактикой хорошо познакомились. Так что за милую душу зачислю вас в свой батальон.

Но рыскать по немецким тылам батальону не довелось: пришел приказ отойти. Подполковник посоветовал Тышкевичу пока оставаться в Малых Луках, вероятно надеясь, что эту деревню займет какая-нибудь другая часть.

Два дня на северо-востоке Поддвинья шли бои: гремела артиллерия, стрекотали пулеметы. А потом в Малые Луки хлынула советская пехота. Вместе с ней сюда приехал и уполномоченный ЦК партии. Он зашел в хату, где жил Тышкевич, подал руку:

— Будем знакомы. Стрижак. Говорили, вас нет на свете. Валенда уверял, что вы все или погибли, или за линию фронта пошли...

— А Валенда где? — удивился Тышкевич.

— Он здесь. Верст пятнадцать отсюда. Ну, о нем потом. А теперь давай рассказывай о себе... Я, брат, всем интересуюсь.

Часа два подряд Тышкевич рассказывал о себе, Галае, о Саморосе и остальных, кто вышел из тыла к своим. Стрижак слушал, задумчиво теребя ежик седых волос, изредка о чем-нибудь спрашивал и продолжал внимательно слушать.

В тот же день Стрижак приказал Тышкевичу вести свою группу на объединение с отрядом Баталова. Сам обещал приехать позже. На все вопросы Тышкевича Стрижак отвечал, что пока он ничего не знает, ждет директив.

Баталовцы размещались в небольшой староверской деревне Минино. Когда Тышкевич вошел в хату, где, ему сказали, квартирует Валенда, первое, что он увидел, был черный бородатый лик святого, освещенный синеватой лампадой. Потом уже Тышкевич заметил Валенду, такого же, как и святой, бородатого и черного.

— Здорово, дезертир-перебежчик,— пошутил Тышкевич,

Валенда обиделся. Беседа долго не клеилась.

— Что делать надумал? — прервал неловкое молчание Тышкевич.

— Известно что... Опять в тыл пойдем.

Удивительно, но Тышкевич не подумал, что придется ему снова скрываться в лесах, ходить в засады, остерегаться немцев.

— Думаешь, пошлют? — спросил он.

— Стрижак прилетел сюда не зря.

— Оно и другим не помешало бы побыть на нашем месте...

— Найдешь таких добровольцев.— Валенда говорил ворчливо, выказывая Тышкевичу свое нежелание возвращаться во вражеский тыл. Потом и совсем неожиданно для Ивана Анисимовича спросил: — Тебя на какую должность назначают?..

— Вот уж чего не знаю, того не знаю,— усмехнулся Тышкевич. Было и в самом деле смешно, что здесь, в глубине смоленских лесов, перед отправкой во вражеский тыл кто-то думает о каких-то должностях.

— А ты не усмехайся... Я со Стрижаком говорил на эту тему. Тут могло так получиться, что не мы, кому было поручено организовать подполье, станем во главе отряда, а кто-то другой, тот, кто на готовенькое зарится.

— Ну и что? В тылу все одинаковы...

— Так уж и одинаковы. Чудак ты, Тышкевич. Я не хочу, чтоб моими руками каштаны из огня таскали. Я Стрижаку сразу сказал, чистосердечно. Обещал он меня начальником особого отдела поставить.

— А что, тебе и карты в руки. Кто же тогда командиром будет?..

— Давай соглашайся,— предложил Валенда, словно ему поручили формировать партизанский отряд.

— Я, пожалуй, не подхожу,— честно признался Тышкевич.

Вскоре приехал Стрижак. Занял он просторную хату в центре деревни, по одному вызывал партизан, долго с каждым разговаривал. Тышкевич терпеливо ожидал своей очереди. Почему-то было горько, что ведется какая-то закулисная игра в распределение портфелей. Не выдержал и сам, без вызова пошел к уполномоченному.

— Степан Сергеевич, я не понимаю, что тут в конце концов происходит,— с порога начал он.

Стрижак устало подняв серые глаза, попросил сесть.

— Тут, понимаешь, Валенда мутит,— сказал он.— Ему подавай чин, а Баталов возражает. Не любят они Валенду. Просятся действовать самостоятельно, а я не могу на такой шаг рискнуть.

— Ну, а мне что ты подготовил?

— Твоя миссия ясна — секретарь райкома и комиссар. Согласен?

— Мне все равно, если уж необходимо возвращаться.

— Необходимо. Война, товарищ Тышкевич, не на один год. Ты это пойми.

— Я понял.

— А вот Валенда не хочет. Ему чины...

— Пройдет,— сказал Тышкевич.

............................................................................................................................................................................................

Миновала неделя. Была морозная ночь. В небе мерцали яркие звезды. Сонная тишина висела над лесом.

В эту ночь отряд Баталова покинул староверскую деревню. Под ногами поскрипывал снег. Пронзительный ветер заметал осторожные следы людей.

Где-то за их спиной высоко в черном небе вспыхивая ракеты. Где-то далеко полыхало зарево взрывов. А впереди лежала черная глухая тьма. Ночь.

Авторизованный перевод с белорусского П. Кобзаревского.

Content

Осипенко Александр Харитонович Огненный азимут