Алексей Дубровин

ЗВОННИЦА

Повести и рассказы

ТЮРЯ

Повесть

К полуночи на землю опустилась волна колючей стужи и принялась с завидным упорством ковать неширокий речной перекат. Тот не сдавался, бил тонкую стеклянную корку, унося звенящие прозрачные осколки вниз по течению. В этих маленьких льдинках для речки Песьянки скрывалась близкая потеря свободы. Финал схватки предрешила затяжелевшая от холода вода. Устав бороться с падающими с небес морозными потоками да с наступающим со всех сторон колючим месивом, речной перекат стал походить к утру на дно перевернутого серого корыта. Свидетель чудного противостояния — полупрозрачный месяц — качнул в скуке золотистыми рогами и скрылся за облаком. Наблюдать внизу стало нечего.

По заведенной привычке ловить утренние часы Григорий поднялся по предрассветной поре, бросил взгляд на окно, подернутое изморозью. Через ее застывшую корку проглядывались потемки. Поцеловав нательный крестик, встал перед иконами. Шепотом начал проговаривать заученные с детства слова: «Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе», — перекрестившись, продолжил: «Слава в вышних Богу, и на земли мир, в человецех благоволение». Рядом встала Варя, поклонилась, перекрестившись, и зашептала вместе с мужем: «Господи, сподоби мя любити Тя от всея души моея и помышления и творити во всем волю Твою…»

Помолившись, Григорий прошел в кухонную часть избы, запалил заготовленную для растопки лучину. Стараясь не шуметь, осторожно закрыл заслонкой запылавшее в горниле пламя, снова взглянул в окно. Темно. Похоже, осень окончательно обратилась в зиму. Та холодными ветрами и снегопадами напоминала о себе всю вторую декаду ноября, чем подавала надежду на скорое избавление от надоевшей слякоти. В голове появились обычные мысли о хозяйстве: «Собака во дворе голодная… Надо бы каши ей в миску положить. Из сеней полное ведро воды принести, пусть отойдет». В избе с вечера оставалось ее немного, и послышалось, как Варя выливала остатки в чугунок. Хозяйке, как коровы не стало, хлопот убавилось, но куда же от них в деревне деться. В хлеву ждали овечки, куры вот-вот слетят с насеста в ожидании зерна… Помощники — дети Григория и Вари — еще сладко досыпали час-другой. Через минуту, плотно притворив за собой двери, обитые темно-зеленым дерматином, Григорий занес ведро воды в избу, осторожно поставил на приступок возле печи. «Быстро согреется, — шепнул жене. — Двор пойду попроведаю». Почесывая русую бородку, направился на улицу. В сенях попытался открыть наружную дверь. Та не подалась, примерзла через изморозь к косяку. Пришлось толкнуть плечом.

Восток уже плыл рассветом. Двор молчал. В собачьей конуре раздалось шевеление — Барсик услышал шаги хозяина, но и только. Даже носа не показал.

— Эй, соня-засоня!.. Скоро покормлю.

В ответ раздалось поскуливание: «Ий-ий…». Зябко на улице, по-зимнему студено, но снега за ночь не выпало. Григорий принялся обходить подворье, проверяя замки на дверях амбара, накинутые петли на калитках в огород. Голова в мыслях все возвращалась к заботам о переправе. Вот и крыши на светлеющем небе проявились. Не выйти ли со двора? Распахнув воротчики, сразу заметил побелевшие возле дома рослые березы, покрытые пушистым инеем рейки палисадника. Вышел на дорогу, что пролегала совсем рядом с домом, и с обочины устремил взгляд на русло реки в недалекой низине. Нет, не видно привычной полосы темнеющей воды. Неужели замерзла Песьянка?

— Пожалуй, переезд нам через реку налажен, — Григорий почесал бородку. — Как мысли мои Господь услышал!

На грядущее воскресенье задумал он поездку в город. Муки ржаной в амбаре по началу осени поставил два мешка, однако излишки мяса позволяли выменять говядину на мешок еще и пшеничной. Прикидывал: ржаной до лета хватило бы. Без частых пирогов и шанег, конечно, но хватило бы. Пожимал плечами, удивляясь собственному намерению: «Не зря ли затеял с мукой?» Тут же отвечал себе: «Запас не жмет. Что от хлеба останется, пущу на сухари, чтобы по весне и лету тюрей обходиться». Григорий очень любил жидкую похлебку на сухарях с мелко нарезанным щавелем или луком. Оставалось успокоить сердце и исполнить в воскресенье задуманное.

Над низиной закружила одинокая ворона. Покаркав, замахала крыльями в сторону леса.

— Ищи, голубушка, ключ незамерзающий. Песьянка тебе отныне не кормушка, — пробормотал вслед птице.

«Сходить на реку, как ободняет, и проверить лед», — мысли выстраивались в предстоящий субботний распорядок. По наступлении поздней осени руководители колхоза «Свет Ильича» добавили к воскресенью второй выходной — субботу. «Выходной — выходным, — подумал Григорий, — а в правление сходить придется. Непросящему не дают. Надо будет о лошади договориться, новости послушать».

— Что, Гриша, потерял? — поздоровалась по-деревенски вопросом проходившая мимо соседка Елизавета.

— Речки не вижу, — рассмеялся Григорий. — А ты, Лиза, куда с утра торопишься? В правлении еще нет никого.

— Мой-то всю ночь со спиной промаялся. Хочу узнать на конюшне: не едет ли кто в город? В больницу собралась везти хворобину, куда деться, — донеслось уже издали.

Соседка торопилась, и задерживать ее расспросами Григорий постеснялся. Покачал сочувственно головой: «Спина — дело серьезное. Сколько хребет по лету-осени тягот выносит, боже ты мой! Но сегодня я соседке не помощник. В город только завтра предстоит поехать».

Над головой в сторону Песьянки пролетела еще одна ворона. За ней прошелестела крыльями вторая, показалась третья, четвертая. «Надо бы мальчишек днем на реку позвать, — продолжал размышлять Григорий, разглядывая низину с застывшим перекатом, — пусть учатся лед чуять. Случись что со мной, придется кому-то из них переправу открывать». Издревле велось в деревне, что первым через замерзшую Песьянку ехал кто-то из семейства Дорошевых. Помнится, дед Григория обходы делал по молодому льду, отец продолжил, а сейчас он, Григорий, каждый год с приходом стужи проверял ледовый панцирь. По объездной дороге не с руки по стуже кататься…

Заботы в семье Дорошевых делились по возрасту, но пополудни на реку отправились гурьбой. Со взгорка спускались кто как мог. Варя осторожно переступала по тропке и вела за руку самую младшую, Аленку. Старший сын Данька умудрился найти где-то в огороде старый дырявый таз и, усевшись в него, лихо помчался в снежной пыли до самой луговой низины. Средний сын Володя от зависти хотел было съехать на ногах по примятому от тазика снегу, но почти сразу запнулся на кочке и закувыркался вниз, чем вызвал бурную радость у третьего мальчишки в семье — пятилетнего Егорки. Григорий поджал губы: «Что с них взять? Тоже метнулся бы под угор в том тазу, но снега маловато. Не приведи господи покалечиться. Придется вслед за Лизиным мужем в больницу вместо рынка собираться. Хворать некогда».

— Володька! Ох, дам я тебе! Спина заболит, про мое лекарство знаешь, — шутливо пригрозил Григорий сыну, потрясая в воздухе пучком сломленного сухого девясила.

Сам спустился со взгорка напрямик, опираясь на багор, и встретил подходившую жену с дочерью. Подал им руки: одной — правую, другой — левую:

— Ай, лапочки мои! Ни разу не упали.

По неглубокому еще снегу вышли через низину к реке.

В сверкавшем на солнце инее-хрустале одиноко тянулся вдоль береговой кромки желтый камыш. Течение Песьянки укрылось подо льдом, и людям почудилось, что загрустили без веселой стремнины родные края.

Безмолвствовал лес. Не слышно было ни близкого писка синиц, ни карканья ворон. Холод загнал живое в лесную глушь. Если бы не людские разговоры, не вскрикивания детей, то тишина в округе могла бы показаться гнетущей.

— Данила, не суетись. Возьми-ка багор, — крикнул Григорий старшему, когда тот, потоптавшись у берега, неосмотрительно собрался выскочить на лед. — Слушай, нет ли треска, да под ноги внимательно смотри. Помнить должен, что в местах выхода ключей ледок потоньше настыл. На самом перекате — та же история. Лишь трещины поползут, иди без промедления в сторону берега. Слышишь?

Тринадцатилетний Данил кивнул и вышел на застывшую реку. Походил, постучал багром о лед. Отойдя от берега, остановился, взглянул на отца:

— Застыла?

— А сам-то как считаешь?

— Думаю, застыла, — выдержав паузу, звонко ответил сын.

«Молодец. Осматривается, ногами лед чует. Младшим — урок», — Григорий одобрительно кивнул головой.

— Нет, дочка, мы с тобой туда не пойдем, — Варя удерживала за руку Аленку.

Та пыталась бежать вслед за братьями, которые уже втроем резвились на речном просторе. Казалось, привычное место разрослось по длине русла, раздвинулось до дальних речных отворотов, и можно было домчаться туда, куда по лету на лодке плыть да плыть.

Красный шар солнца жался к вершинам заречного леса.

Григорий принялся обходить края берегов, проверяя их своим весом на прочность. Постучал по зеленовато-серому настилу одной ногой, обутой в валенок, другой. Кивнул головой, соглашаясь с собственными мыслями: «Выдержит лед сани. За предстоящую ночь еще подморозит. Даню на всякий случай попрошу слезть и ногами до другого берега пройти. Выдержит лед. Слава тебе, Господи!» Взглянул на Варю в ожидании совета, но, увидев ее дрожавшие от холода плечи, прикрикнул расшалившимся детям:

— Данил, Володя, Егорка, рысью к дому!

Тут же поманил к себе дочь, взял ее на руки и поспешил к тропинке, чтобы подняться на взгорок. Следом в клубах пара от частого дыхания торопилась жена.

Аленка прижалась разрумяненной щекой к носу Григория. Заговорила на своем детском языке:

— Когда выласту, стану на леке главной. Понял?

— Понял! — Григорий улыбнулся и еще крепче прижал к себе дочь.

Через сутки появился зимник, протянувшийся следами от полозьев по прибрежному лугу и прямиком через реку, до слияния с главной в этих краях проселочной дорогой.

* * *

Затянулась пора стужи да пурги, но за февральскими заунывными метелями зазвучали веселые мартовские капели. Услышав их, из сугробов родились первые прозрачные ручейки. Разбегаясь по округе, понесли они вести о скором прилете грачей и о недалеком уже появлении на пригорках солнечной мать-мачехи.

Дорошевы пережили холода без печалей: провианта хватало, дрова, по осени заготовленные Григорием, спасали от холодов. Печь не успевала остыть до холодных кирпичей, как хозяин снова разжигал лучину для растопки. Если кто-то из семейщиков возвращался с улицы озябшим, то отогревался наваристыми мясными щами или овсяной кашей, натомившейся в чугунке до золотистой корочки.

Раз в месяц взрослые варили холодец, и семья дружно устраивалась за столом за работой — очищали косточки от мяса, рубили в корыте куски. Счастливая Аленка сидела рядом, глодала лытку, а Варя посмеивалась: «Зубки, дочка, не сточи». Дочь тут же играла очищенными костями, и они то и дело разлетались по полу, попадая всем под ноги. Ворчал даже Егорка: «Ух! Прокажнича!» — но игрушек в доме не водилось, поэтому привычно приспосабливалось под веселье все, что оказывалось в руках.

До прихода весны Григорий с товарищами привел в полную готовность к работе колхозные трактора. Мысли убегали к грядущим майским будням. О собственной усадьбе не задумывался, пока однажды не проснулся посреди ночи с какой-то потаенной заботой. «Хорошо бы землю на огороде под картошку вспахать. Траву и на лугах накосить можно», — ровно кто шепнул на ухо. «Зачем столько картошки? — спросил в ночной тьме неведомо кого. — И по продуктовому налогу отчитаться хватает, и на еду остается. Зачем тогда весь огород под нее отводить?» В тишине было слышно, как под полом скреблась мышь, как посвистывал ветер в поддувале печи. Жена посапывала рядом. Лежавшая между матерью и отцом Аленка что-то пробормотала во сне. Рука дотронулась до крестика на груди: «Господи, образумь! Диво дивное, сам с собой вдруг разговаривать начал». Григорий повернулся на бок: «С чего такая напасть одолела, когда еще усадьба-то под снегом?» А в голову словно втемяшилось: «Землю под картошку отвести бы».

Потом наступали другие ночи. И Григорий уже не задавался вопросом «зачем?». Он лежал и размышлял, как начнет разбирать жерди в разных сторонах огороженного участка, чтобы сподручнее было заезжать на «Фордзоне-Путиловце» с привешенным плугом.

Как-то утром поделился полночными раздумьями с Варей. Накладывая деревянной ложкой пшенную кашу по тарелкам, та удивленно качнула головой:

— Зачем, Гриша, столько картошки? Корову собираемся у Тютиковых купить, овечкам тоже трава нужна. Где накосишь на такую прорву? Измаешься с лугов таскать. Тут в огороде, под боком, два стога намечем. Красота! И думать о сене не придется.

Хотел ответить жене, но заметил, как Егорка бросил в Аленку куском хлеба.

— Так, друг мой! Будешь сегодня всю посуду перемывать. Наелся, поблагодари и закатывай рукава. Ах, еще не ел? Дело не меняется, тебе посудомойкой работать.

— Папка, не ругайся! Хлеба много. На полатях твои мешки с сухарями все место заняли, — засмеялся было в ответ Егорка, но притих, увидев грозный взгляд отца.

— Сухарики никогда не помешают. А хлебом кидаться — грех! Не маленький, разуметь должен, — строго проговорил Григорий. Про себя усмехнулся: «взрослому» Егорке шесть исполнится лишь по лету.

Злости в сердце на сына не держал. Если дети хлебный кусок ценить не научились, значит, взрослые о чем-то важном не сказали.

Хлеба на завтрак, обед и ужин по заведенному правилу родители нарезали достаточно; в центре стола всегда высилась горочка из кусков. Что оставалось после еды, сушилось. Так на печных полатях появился тот десяток мешков с сухарями, о которых напомнил Егорка. «Пригодится, — успокаивал жену хозяин, если она с недоумением кивала на запасы. — Весной и летом на похлебки станем пускать, все забот поменьше».

— Варя, и себе объяснить не могу, зачем под картошку огород отвести собираюсь, — вернулся Григорий к прерванному разговору — Не знаю, право слово. Может, в печурках сушить ее стану.

— Ты не рехнулся ли? Картошку-то кто сушит? Из нее тюри не сготовишь.

— Значит, первым буду, — рассмеялся Григорий. — Залью кипятком, посолю, новой кашей тебя по осени накормлю.

— Да мне пшенная привычнее, — усмехнулась супруга.

— Привереда! Случись голод, охминать любую картошку за обе щеки станете.

— Не мели ерунду. Какой голод? Не иначе мухоморной настойкой тебя Лизкин муж опоил. Все жалуется, что спина у него болит, а от болей, дескать, настойка из мухоморов помогает. Смотри…

Оба рассмеялись. Выпить в деревне бражки люди не чурались, но не отравой же лечиться.

* * *

Глубокие трещины избороздили речной покров на третье мая. Не прошло и суток, как льдины начали карабкаться друг на друга, и затрещало над рекой, забухало. Вкруг деревни зазвучало птичье многоголосье, что значило одно — истинное тепло. Мая пятого числа на Песьянке еще пошумело, но к вечеру все стихло, и спокойное течение понесло мимо деревни одинокие снежные шляпы, приплывавшие, очевидно, с самых верховьев. От этой звенящей поры до огородных забот по времени — один миг.

У Дорошевых между тем в загоне замычала корова.

Соседи Тютиковы уступили в цене за нехваткой кормов, и Григорий долго не раздумывал: «Молоко детишкам не помешает». Приносимое после дойки ведро с белой пеной поверху ставилось на лавку, и ребятня выстраивалась с кружками в очередь. Первой стояла Аленка:

— Молоська до клаев клузьки, мамаська, налей. У-у… сладкое!

В один из майских вечеров глава семейства вышел в огород и присел на землю. Через минуту хмыкнул: «Пора».

На следующий вечер перевернул на тракторе стальным лемехом все свои пятнадцать соток. Спрыгивая на землю, брал ее в пригоршню, мельчил меж пальцев: готова ли, родимая, принять семена? Субботний вечер перешел в ночь, но, как принято, пашню надлежало переборонить. С огорода выехал при свете фары. В груди гуляли волны радости: «Что, упрямец, взял свое!»

Наступившим утром Варя с ребятами обозначила на сотке земли гряды под посадку мелочи: моркови, лука, чеснока, репы, гороха. На оставшейся части пашни семья принялась высаживать картошку Взрослые резали ее, семенную, грузили в ведра и с помощью ребятни ровно прикапывали между борозд. Умаялись за день так, что Аленка уснула раньше обычного, прямо за столом во время ужина. Как ей было не устать после беготни по пашне с картофелинами в руках:

— Мамаська, я плавильно калтоску блосила?

Во время огородных забот босоногая Аленка успевала повертеться возле отца, братьев, а спрашивать о «калтоске» бежала к матери. Зеленоглазая рыжеволосая дочка разительно отличалась от сыновей. Те были русоволосы, почти без веснушек, а девчушка взяла себе в украшение все, чем могла одарить ее весенняя пора рождения: веснушки покрывали щечки, нос, лоб. Шестнадцатого мая справили дочери день рождения, отметив, что она мало изменилась за год к своим четырем.

В горячую майскую пору Григорий спал по четыре часа в сутки. После полевых работ на «Фордзоне-Путиловце» валился с ног. Ладно, Варя кормила чуть не с руки, хлебов пекла, чтобы муж в поле не впроголодь работал. Остатки от караваев, как и прежде, сушились. Когда Варя не успевала справиться с выпечкой, брала с полатей две-три пригоршни сухарей и готовила хлебную похлебку, разбавляя ее молодым щавелем. Наливала тюрю Григорию в бидон, привязывала крышку покрепче: «Ешь, не голодай! Сухарей в похлебку добавишь во время обеда». Наводила для детей новую порцию, звала: «Тюря! Пальчики оближешь!»

В начале июня посевная закончилась, а с ней закончились и суета, и бессонные ночи, и перебранки с бригадиром из-за несвоевременного подвоза солярки.

По заведенному давно правилу после посевной в бригадах начиналось политпросвещение колхозников. За тракторной бригадой закрепили Вероничку — молодую симпатичную девчушку, работавшую на почте. По утрам она приходила на тракторную станцию. Не столько приносила трактористам новые газеты, сколько исполняла почетную общественную нагрузку правления колхоза — вела политинформации. Рассказывала в основном о международной обстановке, в которой, с ее слов, «не хватало согласия между правительствами, из-за чего Германия топила английские корабли, Англия — немецкие. Правительства двух стран снова обменялись нотами».

— Руководители нашей партии и лично товарищ Сталин заверяют весь советский народ в полной готовности защитить наше государство от любого агрессора, — завершала выступление Вероничка.

Трактористы, их помощники, слесари-ремонтники дружно хлопали.

— Вероника, сколько лет этому Гитлеру? — спросил Иннокентий Бойцов на июньской политинформации. Был он небольшого роста и состоял в помощниках у Дорошева.

Девушка, наверно, знала все на свете. Ответила с ходу:

— В апреле исполнилось пятьдесят два. А зачем вам, товарищ Бойцов, знать, сколько лет предводителю немецких фашистов?

Начальник тракторной станции одобрительно кивнул.

Иннокентий встал, подбоченясь:

— Мне сорок два стукнуло неделю назад. Не шибко разница велика, верно? Думаю, встретил бы я этого супостата и об колено его — хрясь! Наступил бы в мире покой и порядок. Чешутся у меня кулаки на усатого прохвоста.

Стены станции содрогнулись от хохота колхозников. Начальник смеялся до посинения, пока не замахал руками перед сидевшим рядом Григорием:

— Григорий Михалыч, во-о-ды… Ну у тебя и по-о-мощ-ниче-е-ек…

Через две недели стало не до смеха. Двадцать второго июня по деревне пронеслась весть о нападении Германии на Советский Союз. В семьях, где сохранились иконы, начали расставлять их по божничкам. Из сундуков доставались молитвенники, люди листали страницы, отыскивая тексты со словами о защите от ворога. Женщины принялись лихорадочно вспоминать, что в таких случаях собирают в заплечный мешок рекруту.

* * *

В понедельник, двадцать третьего числа, Григорий повечеру отправился с тяпкой на огород. Один. Попросил Варю заняться стиркой: «Одежду готовь мне чистую. Никуда не деться. Призовут». Захотелось побыть в одиночестве, не привык прилюдно печали показывать.

Однако работа не клеилась. Григорий обнял руками огородную столбушку, погладил ее теплую шершавую поверхность. Задумался, ощущая в груди новое, незнакомое прежде чувство тоскливости: «Намеревался осенью обновить отдельные столбы. Что поделаешь…» Хозяйство он привык вести так, чтобы гниль не заводилась ни в одной жердочке, ни в одной доске. Самый строгий односельчанин не смог бы упрекнуть его, Григория, в лени, и вот — прозвучали днем слова председателя: «Собирайтесь, мужики».

«Гитлер, холера! — тоскливость вырвалась из груди ругательством. — Заявился со своей бандой. Сенокос на носу. Картошки мы густо насадили. Взошла дружно, урожай обещается отменный. Только кто его убирать станет? Справится ли Варенька в августе? Вся надежда на нее да на детей: Даня — помощник, Володя тоже. Егорка? Только-только шесть ему исполнилось, а Аленке и того меньше — всего четыре. Нет, туго Варе придется. Через день-другой принесут мне повестку, возраст-то по годам призывной. Проверить бы успеть, что из запасов в погребе на льду лежит? Много ли соли в туеске?»

Розовый цвет облачных тенет угасал, смещаясь к кромке неба. В вершинах недалекой березовой рощи успокоилось наконец воронье. Вечер заканчивался. За мучительными раздумьями не получилось окучить ни одного гнезда. Рука потеребила бородку, и в голове пронеслось: «Придется завтра наверстывать. А может быть, рано панику развел? Может, все обойдется. Говорила же Вероника, что наши руководители позаботились об укреплении страны. Глядишь, неделя минует, и войне конец. При другом раскладе призовут… разве что месяца на два-три». Рука погладила выпавший из-за ворота рубахи крестик на тесьме. «К октябрю беспременно вернусь», — почти успокоил себя Григорий.

Повестки колхозникам Дорошеву, Бойцову, Тютикову и другим вручили в правлении двадцать восьмого июня. К тому дню Григорий посчитал запасы: сколько чего хранилось по сусекам, а чего до осени, до его вероятного возвращения, Варе не хватит. Выходило, что мукой семья обеспечена до конца июля, мясом — недели на две-три, а вот сухарей осталось восемь мешков, и это порадовало — запас карман не тянет. Даня рыбки с реки иной раз принесет; грибы, ягоды по лету соберут, посушат… До октября-ноября семья голодать не будет. Беда, сена для скотины не заготовил…

Еще один вопрос не оставлял Григория. Как быть с дровами? Кто их рубить отправится, если сам на фронте задержится? Война за неделю не закончилась. Вдруг до зимы воевать? О том, что Григория могут убить или ранить, мысли в голову не приходило.

В правлении уходящим в Красную армию выплатили долги за трудодни: часть — деньгами, часть — рожью и ячменем. Через сутки рекруты прощались с родными у околицы деревни. Наверно, от этой же самой околицы уходили деревенские мужики воевать и в прошлом веке. Покосившиеся, почти черные от времени столбы несохранившихся въездных ворот повидали на своем веку всякое.

— Варенька, ты выдюжи, родная, до осени, — словно упрашивал Григорий жену. — Управишься до холодов, а там вернусь. Не может война долго продолжаться. Приеду, дров напилю-наготовлю. А пока ты с кое-какими запасами остаешься, — вздохнул и провел рукой по выбритому подбородку.

Она кивнула. В левом виске у нее затрепетал нерв, в голове пронеслось молнией: «О том, другом Гришенька позаботился. Искренне надеется на скорое возвращение. Пусть верит. Господи, верни мне его живым». Сердце женщины вещало: не отделаться от войны ее Грише до холодов, — но вслух произнесла успокаивающе:

— Да, конечно, к зиме поспеешь назад. Не думай даже, что дольше задержат. Все вернетесь к октябрю. Там и дровами займешься, и переправу по холоду откроешь.

Григорий благодарно кивнул. Лоб его чуть разгладился от морщин. Твердый голос жены не оставлял сомнений, она верила обещанию вернуться до зимы.

Варя рассматривала его лицо, запоминая зеленые глаза, густые ресницы, которыми он одарил всех детей. Бороду сбрил, из-за чего изменился. Может, зря сбрил. Глядишь, и с бородой бы служить разрешили. Куда повезут их? Накормят ли в дороге?

Рука ее поправила на шее мужа серую нить, к которой был привязан крестик. Оба замолчали. Григорий опять вздохнул, словно вспомнил что-то. Порывисто обнял Володю, потом — шестилетнего Егорку, пободал каждого своим лбом, чмокнул в щеки. Протянул руку, как взрослому, Данилу, не выдержав, прижал к себе. Затем поднял на руки дочь и ужаснулся от пронзившей только сейчас мысли, что может детей не увидеть больше. Война, говорят, не выбирает, кого оставить жить, кого нет. Неужели, уйдя от околицы, он не вернется сюда? Неужели найдет последнее пристанище где-нибудь на чужбине, даже не на родовом погосте? Холодок пробегал волнами у Григория внутри груди, а дети смотрели на него и ждали какого-то особенного успокоения. Что им сказать? Тем более когда все слова вылетели из головы.

— Егорка, узнаю, что хлебом бросаешься… Вернусь, будет тебе суровое наказание, — грозно сдвинул брови Григорий. — Даня, остаешься за меня. Не переусердствуй с ремнем только.

Ребята засмеялись. Варя через силу улыбнулась.

— Давайте, товарищи, на подводы садиться, — пронзительно закричал начальник тракторной станции, назначенный старшим колонны отъезжавших.

Никто головы на крик не повернул. Минута сродни целой жизни. Не кричи, дай проститься.

— В городе ждут нас, товарищи! По подводам рассаживайтесь, — начальник уже не кричал, просил негромко. — Товарищи, ждут нас.

От странной команды-просьбы все словно окаменели. Сразу прекратились разговоры, причитания, и в воздухе повисла гнетущая тишина. Через мгновение одиннадцать человек дружно развернулись и направились к трем подводам. Побросав в них дорожные заплечные мешки, торопливо зашагали от околицы по пыльной дороге в синие дали. Может быть, уходившие и впрямь спешили в город, а может, хотелось прервать прощальные вздохи. Долгие проводы, говорят, лишние слезы.

* * *

В девять часов вечера на правом фланге роты, в которой служил красноармеец Дорошев, раздались поначалу отдельные выстрелы. «Кому это на ночь глядя пострелять приспичило?» — подумал Григорий, с досадой выглядывая из окопа. Он еще не знал, да и откуда ему было знать, что боевое охранение заметило подозрительное движение противника по правому уклону возвышенности, утыканной столбами в колючке. Подсветить было нечем, осветительных ракет не давали уже с месяц. Пальнули бойцы из винтовок наугад, и пошло-поехало. Оказалось, в августовских сумерках немцы подобрались почти вплотную к окопам роты. Кривая нить обороны правого фланга — место уязвимое, поскольку располагалось оно ниже высоты, перед которой рота остановилась в боевом соприкосновении с противником. Григорий со своей нишей оказался на злосчастном фланге. Одним словом, гибельный участок.

— Тьфу! Какой дурак придумал здесь окопы рыть? — возмущался еще утром тридцатилетний командир роты Евстафьев. — Для немцев мы как на ладони. Тактика японская! Не товар же мы на прилавке! Нет, надо менять дислокацию.

Менять?! Не сапоги на базаре выбирали: левый — впору, правый — туго. Здесь другое. Наверно, в череде боев Евстафьев забыл, что сам же несколько дней назад приказал подчиненным: «Окопаться!» — а потом добавил: «Роте углубиться в землю. И ходы поглубже ройте, иначе не будет вам ни еды, ни санитара, а только одна вечная память». Что оставалось делать? Ворчали, но вгрызались в каменистый «прилавок». Бойцы побаивались высоченного роста комроты, горячего на руку. Не приведи боже разозлить его в пылу боя: разберется с виновником на месте по законам военного времени.

Под командованием своенравного Евстафьева бойцы отражали неожиданную вечернюю атаку «гостей» в темно-зеленых мундирах. Их явилось не счесть, как шершни налетели. Видимо, очень хотелось им в этот вечер заночевать в русских блиндажах, а не на продуваемой холодным ветром высоте.

Заняв позицию для стрельбы, Григорий повел огонь по замаячившим перед ним фигурам наступавших. Отдельные из них вдруг оказались совсем близко. «На, супостатина!» — буркнул Дорошев и срезал одного из набегавших. Вскоре услышал за спиной громкое пыхтенье. Подумал, что сосед по окопу, земляк Иннокентий Бойцов, в коротких обращениях между собой — Кенька, куда-то заторопился.

— Кень, куда ты? — бросил через плечо.

Земляк не ответил, и это молчание подтолкнуло Григория обернуться. Ах, вовремя! Фриц в угловатой каске, с завитушками усов на широком, как сковорода, лице, целился в него, Григория. Усатый держал, тяжело дыша, на уровне своих глаз немецкую длинностволку «Маузер» и отчего-то не жал на спусковой крючок. «Как он здесь очутился, холера? Пальнет мне прямо лоб!» — искрой пронеслось в мозгах вчерашнего тракториста, из-за чего он выстрелил сам, не целясь, навскидку. Не промахнулся. Не зря учили стрельбе под Горьким перед отправкой на фронт. Фашист дернулся, попятился назад и сполз по окопной стенке на землю, где замер со окрещенными на животе руками. «Фу-ты! Напугал», — подбородок Григория дрожал. Почему не выстрелил усатый немец, осталось загадкой. Может, и пытался, да осечка вышла.

Треск выстрелов, крики с привычными русскими выражениями, гортанные возгласы врагов разносились по всей линии обороны. Рядом мелькнула тень. Григорий насторожился, завертел головой. Никого. Присев на корточки, начал снаряжать магазин очередными пятью патронами. Поглядывал по сторонам, не подползает ли какой «таракан»? Нет, не видать. Только щелкнул затвором, как сверху кто-то бросил песком. Неужели опять оказался под вражьим прицелом? Вскочил. Повел стволом винтовки. Слева, по кромке бруствера, мелькнула чья-то нога в ботинке. Рядом показалась нога в сапоге. На краю окопа кряхтели, сплетясь телами, двое. Из-под них и летел песок. Кто с кем схватился? Поначалу Григорий даже растерялся. Попади в сумерках в своего, чем оправдываться после? Прислонив винтовку к стенке окопа, ухватился руками: правой — за чей-то воротник, левой — за подвернувшийся ремень одного из копошившихся. Дернул что было сил на себя: «Разберемся…» Вниз скатилась пара так и не расцепившихся тел.

У Дорошева даже рот раскрылся от удивления: на дне окопа продолжили барахтаться Иннокентий и немец с болтавшимся на шее воротничком. «Драный, — обозвал про себя Григорий немца. — Господи, да зачем же Кенька к нему вылез?» Но размышлять было некогда: фриц подмял земляка и замахнулся для удара. Григорий успел перехватить немца за рукав, раздался треск материи, и фриц ударил голой рукой по Кенькиному плечу. Земляк в долгу не остался, саданул снизу так, что противник охнул, сполз на окопное дно и попытался подняться. Не успел. Иннокентий, обхватив немца за колени, дернул того на себя. Неудачно. Драный снова оказался на Кеньке. Узко в окопе, помочь земляку не получалось. Поймав наконец ногу чужака, Григорий выдохнул: «Ах, холера!» — и потянул изо всех сил. Где там! Супостат, лягнув свободной ногой, чуть не заехал Дорошеву в самую скулу.

— Я тебя образумлю! — зарычал Григорий и снова кинулся к вражине. Умудрился зажать подмышкой ногу немца. Но тот снова вывернулся. В руках Григория осталась лишь земля с немецкого каблука. — Налим окаянный! — заскрежетал зубами вчерашний тракторист.

Но с подмогой земляку Кеньке следовало поспешить. Тот уже и сопротивляться перестал. В глаза Григорию бросилась прислоненная к стенке винтовка.

— Получи! — ударил в чужую шею прикладом так, что немец тотчас обмяк.

«Спасибо тебе…» — начал подбирать слова Григорий, но едва не лишился дара речи: вздумал жену в мыслях возблагодарить, да имя ее вылетело из памяти. Зато фамилия Евстафьева пришла на ум сразу. Не от того ли, что в уши ворвались отчаянные крики: «Не возьмешь, тактика японская! Прими-ка товарец! Голодным пришел? Ну так я тебя попотчую!» Верно, комроты с размаху огрел кого-то из непрошеных «гостей». Рядом озорно заматерился Иннокентий. «Ожил, значит…» — мелькнуло в сознании Григория.

Прильнув к брустверу, он заметил в трех метрах от себя темную фигуру. На фоне сумеречного неба огромной показалась чужая в странном изломе боков каска. Ладонь тут же мягко скользнула по затвору: чак! Патрон в патроннике: тинь! — винтовка качнулась в руках. Тинь! — другой выстрел. «Каска» пропала. Не прошло и нескольких секунд, левый глаз обожгло чем-то колючим. Правым глазом Григорий уловил столбики земли, поднявшиеся в полуметре от себя. Стреляли очередью. Мимо. Продробило снова. Земляной крошкой опять осыпало лицо. Бог с ним, с левым глазом, правый бы чего разглядел. Видимо, разглядел: тинь! — ответил боец выстрелом на вспышку в стороне неприятеля. Рядом под Кенькино «Накось, успокойся!» прострекотала звонким кузнечиком очередь. «Интересно, из чего стреляет? По звуку на немецкий автомат похоже».

Стрельба затихла поначалу в отдалении, там, где началась. Вскоре в тишину погрузилась вся линия обороны. Не разобрать в сгустившихся потемках, кто в окопах остался сидеть — свои, чужие, вперемешку. Удивительно, ни окрика вокруг, ни словечка. Все стихло. Одно огромное жгуче-черное небо раскинулось над окопами в звездных кольцах и линиях, будто застыли в нем трассирующие пули, перемигиваясь между собой.

На зубах, на небе Григорий почувствовал колючий песок. Вздохнул: «Господи! Неужели землю жевал от злости?» Принялся отплевываться: «Вроде бы и в грязи-то не валялся. А брызги те земляные откуда взялись? От них и глаз пострадал, и в рот, похоже, набилось. С разинутым ртом, наверно, стрелял, чтобы на уши меньше давило. Чтобы немцам этим в тартары провалиться! А может, ругался…»

Случалось с набожным солдатом и такое. Последнее время повторялось чаще. Осуждал себя Григорий, но в миг безумного противоборства на ум приходила такая брань, что сам позднее и стыдился, и удивлялся. А куда деться?! Ровно кипятком ошпарит, и голова — другая. Как в только что случившемся бою. Несколько минут назад мир сузился до отчаянного желания спасти земляка, даже если бы пришлось загрызть фашистского слизня собственными зубами. Снова вздохнул: «Дичаю. Пожалуй, станешь тут зверем беспамятным. Лопни, утроба! Эх…»

Глаз пылал, жгло до слез. Ладонь растирала зудящее веко. Водой бы промыть.

— Земляк, вода есть? — спросил глухо, не отрывая руки от лица.

— Ты не ослеп, Гриня? У тебя же на поясе фляга висит, — раздалось в ответ.

После минуты тишины Кенька продолжил:

— Выручил ты меня, должник твой! Слюной своей захлебываться я начал. С Таисьей разлюбезной распрощался: прощай, сказал ей, женушка! Не ты бы… Здоровый гад попался.

— Не просто, Кенька, здоровый, а слизкий какой-то, как налим. Я его за руку, он — круть-верть, освободился. За ногу его. Он опять — круть! Я от злости чуть зубами в него не впился. Не сразу про винтовку-то вспомнил в потемках; все руками оттаскивал налима драного, — Григорий пнул лежавшего под ногами немца.

Тот зашевелился и как-то по-человечески тяжело вздохнул.

— Слышишь, вроде живой, холера, — озабоченно пробормотал Григорий.

— Значит, Гриня, пленного взяли! — возбужденный голос Иннокентия не оставлял сомнений: исход дела его обрадовал. — С Евстафьева причитается!

Неподалеку зазвучала русская речь. Выходит, не отдали передовую. На второй месяц службы в окружении очутиться? Этого не хватало! Принялись связывать пленному руки бечевой, усадили его на землю. Мало же для счастья надо: промытый водой глаз перестал слезиться, во рту после полоскания больше не скрипел песок. Одним вопросом мучился Григорий: «Как же так получилось, что забыл, как Варю зовут? Кого почитают, того и величают, а тут! Что война вытворяет… Так, пожалуй, вовсе без памяти остаться можно. Это в тридцать-то пять?»

Вздохнул, затягиваясь самокруткой:

— Слышишь, Иннокентий? Такая история: запамятовал, пока стрелял, имя женушки. Что случилось? Вроде по голове меня никто не бил.

Из темноты хрипло прозвучало:

— Защищал ты, Гриня, без раздумий наших баб. Не время сопли жевать да вспоминать, как твою зовут, как — мою, — Иннокентий хмыкнул. — Если не защитить всех, то какая разница, как их зовут. Поменьше думай в драке. Хотя сам-то что навытворял… У моей винтовки ствол заклинило, и такая ярость мной овладела, что из окопа вылез. С голыми руками супостатам навстречу ринулся. Зачем вылез? В толк не возьму. Ну думать же надо! С другой стороны, если там, — земляк умолк, видимо, подбирал слова, — если там, на небесных скрижалях, начертано, что должен я Богу душу отдать за малых детей, за наших жен да матерей, за стариков, то и не стыдно смерть принять.

— Думаешь, все уже расписано? — спросил Григорий, удивляясь мудрым словам земляка. Про себя подумал: «Вот тебе и простой помощник тракториста!»

— Все не все? Откуда мне знать? Я о другом — о жизни и о погибели.

Рядом щелкнул металл.

— Ты посмотри, каким они оружием воюют, — пробормотал Иннокентий. — А где же наши-то автоматы, Гриня? На, подержи-ка немецкий. Разницу против винтовки чуешь? Сметливый я мужик, сразу в чужом оружии разобрался. Не за ним ли из окопа вылез? Правда, патронов в рожке с гулькин нос. Что делать? Достреляю, выброшу.

Григорий словно не слышал про автомат. Задумался, неужели и провал в памяти где-то записан?

— Понимаешь, у меня в жизни только жена да дети, а вспомнить имени не смог.

— Не печалься. Пройдет. Как немцы в гости поутру прибудут, так и обида того… вылетит из твоей головенки, — глубокомысленно рассудил Иннокентий. — Пишет Варя?

— Пишет.

— И как они там?

Дом превратился в воспоминаниях в «там». Где-то там, на краю земли, проходила другая жизнь. В далеких заоблачных краях смеялись и, наверно, справляли праздники. Здесь, на фронте, дни и ночи тянулись так, что радовались больше всего восходам и закатам: «Живой остался, радуйся!» Над «дырявой» памятью сослуживцы только посмеивались, как только что Кенька. «Что ответить Иннокентию, если за два месяца получил одно письмо?»

— Справляются, — проговорил Григорий.

Рука нащупала крестик под гимнастеркой: не оборвалась ли нить? Захотелось вдруг поделиться с другом мыслями:

— Перед войной, Кеня, я все полати сухарями завалил. Младший Егорка меня поругивал, бывало. Наверно, за счет похлебки из тех сухарей выживают. Продала корову Варя, не продала? Не знаю. Сена, думаю, не накосила. Картошка только-только под уборку поспела. Пусть справляется как-то. Помоги ей, Господи.

На этот раз в темноте вздохнул Иннокентий. Хотел что-то спросить ли, сказать ли. Не успел. Послышались близкие шаги. По окопу пробирался командир роты Евстафьев. Стало понятно по голосу.

— Товарищ командир, куда пленного деть? — обратился Иннокентий к Евстафьеву, как только тот поравнялся с бойцами.

— Какого еще пленного? — удивился комроты.

— Обычного. Мы с рядовым Дорошевым взяли в тяжелой, изнурительной схватке, — не без гордости объяснил ситуацию Иннокентий.

— Да кто сейчас вам скажет, куда деть? Тактики вы японские! Когда брали, о чем думали? Может, ты, Бойцов, немецкий знаешь? — озаботился перспективой допроса командир роты.

— Никак нет, — ответил Иннокентий.

Командир с полминуты молчал. Должно быть, пребывал в раздумье.

— Держите фрица пока при себе. Побежит — пристрелите его. Забот меньше, — вздохнув, произнес Евстафьев. — И что вы со своим командиром взвода про пленных не советуетесь? Где он?

— Не видели еще после боя, — пожал плечами Григорий. — Дальше где-то, коли живой остался.

В темноте полыхнул огонек самокрутки, высвечивая рыжие усы Евстафьева:

— Зачем брать товар, если он неходовой? — наверно, комроты пожимал в этот миг плечами, спрашивая, скорее, себя самого. Оценивал результаты схватки по своим особым меркам. До войны Евстафьев работал заведующим магазином и знал толк в прибылях и убытках. На роту был поставлен после того, как убили двух предшественников. Командир полка посчитал, что торгаш с семью классами образования с должностью справится. Так и получился военачальник с навыками продавца. — Ладно, приведите свою часть окопа в порядок. Трупы вражин — за бруствер, пусть там фрицев по светлому времени отпугивают нетоварным видом. Пошел я.

Вскоре в отдалении раздался крик командира роты:

— Вы что, с ума посходили? И тут пленным обзавелись! Я же русским языком объяснил: берем только продукцию спроса! Что значит какую? Спирт, печенье. На кой мне твой ганс сдался? Ну, меняй его на галеты. Стоять! Я же не в прямом смысле…

Григорий с Иннокентием расхохотались. Пленный помалкивал. Понимал, наверно, что его судьба зависела от настроения русских. Пока те смеялись, намерений расстрелять «ганса» у русских было меньше.

Иннокентий затянул вполголоса любимые слова песни: «Но от тайги до британских морей Красная армия всех сильней…»

— На, фриц, глотни, — Григорий поднес к лицу пленного фляжку. — Небось, шумит в голове от моего гостеприимства? Господи Иисусе, и кто вас сюда звал?..

* * *

Приближавшуюся зимнюю пору сорок первого — сорок второго годов люди ждали с тревогой, война забрала из хозяйств почти всех работников. Случались и прежде тяготы: неурожаи, на скотину нападали болезни, — но сообща справлялись, да и власти проявляли заботу. Но так сразу опустевшие избы, тишину на тракторной станции и в клетях конюшни, молчание наковальни в кузнице, отсутствие привычных переливов гармошки погожими осенними вечерами, — что-то подобное припоминали лишь пожилые сельчане, рассуждая о времени империалистической и гражданской войн. «В девятьсот четырнадцатом у нас сразу поубавилось в запасах мяса, муки, а в амбарах — фуража. И лошадей с подворий реквизировали. Думал, сроду такое не повторится», — вздыхал седой дед, сторож из колхоза «Свет Ильича».

Снега не было до начала ноябрьских праздников, потом словно расшалилась небесная мельница. Не остановить. Что ни день, то сверху сыпало, понизу вьюжило, устилая все вокруг толстым белым покрывалом. Нет бы столько к концу зимы выпало. Но случилось так, что декабрь только-только начался, а сугробов намело выше колена. Печи приходилось топить чаще.

Дров у людей к началу календарной зимы заметно поубавилось. У Дорошевых тоже. Помощь можно было искать только в правлении. Но и за помощь приходилось платить. У кого оставались деньги, платили деньгами, у кого зерно — зерном. У Вари с наступлением холодов в загоне мычала голодная корова. Сена заготовить не получилось, кормить скотину приходилось остатками прошлогодних запасов. Овечек пустила под нож по осени. Пришлось в начале зимы убирать и корову. Говядиной выполнила план по налогам, часть мяса оставила на еду, частью оплатила подвоз дров. «Господи, не в том ли самом и было предназначение буренки?» — страдала Варя.

Декабрь принес трескучие морозы, измаяв которыми, на новогоднюю ночь сжалился и подарил оттепель. Но через неделю благодать закончилась, и стужа растянулась до середины февраля. В марте завыли-завьюжили метели, словно первый весенний месяц поменялся местами с февралем. Деревню продолжило засыпать. Через день старший сын Данил забирался на крышу дома, не приставляя лестницы. Со двора залазил по поленнице на навес у сеней, оттуда поднимался с лопатой к печной трубе. Только чуть снег от нее огребал, как за сутки наметало снова.

Печь Варя протапливала раз в неделю, чаще — только в лютые стужи. Дрова жгла экономно, чтобы хватило до мая. Из-за ежедневных снегопадов опасалась, как бы не засыпало трубу: «Не приведи господи угореть всем в избе».

Жили ожиданием треугольников с фронта. Те приходили редко. Письма не отличались разнообразием: «Воюю. Не ранен. Иннокентий Бойцов угодил в госпиталь. Скучаю без него. Как, Варенька, справляешься с хозяйством? Помогают ли дети?»

Даже обида подступила однажды: «Ишь, „Иннокентий угодил в госпиталь“ и „скучает“ муж по земляку. А по семье, выходит, не скучает? О дровах ни одного вопроса не задал…»

Укорила в мыслях мужа, но совесть тут же взыграла: да что такое! Не в гости он уехал! Коли с кем-то на фронте в товарищеских отношениях, слава богу! Душа-то всегда ищет человеческого общения, участия, иначе и быть не может. «Вспомни-ка, — обратилась к себе Варя, — если бы не Гришина забота, как бы сейчас выживали? Война забрала его на поля сражений, и осталось из провианта лишь то, чем муж успел запастись впрок. Ели с детьми картошку от души до конца января. Мяска в варево добавляла. Лишь с февраля варить картошку поменьше начали с оглядкой на весну и лето. А тюря из сухарей как выручает! В других семьях давно голодали и большие, и малые. По деревне разговоры идут, удивляются люди Гришиной проницательности по запасам: „Как в воду Дорошев глядел!“».

Не зря в народе ходит молва: март — пустые щи. За обеденным столом дети все чаще посматривали на мать, как ей казалось, с укором. Как же так? Днем в супе мяса почти не видели, ужинают постненько, и тюри в тарелки не до краев налито! Варя лишь делала вид, что ест наравне со всеми, оставляя детям свою порцию похлебки. Качала головой в недоумении: «Откуда ты, Гриша, предвидел тяжкую годину? Случайно ли в том давнем разговоре упомянул про голод?»

До конца месяца оставалась неделя. Вечером Варя прибрала перемытую посуду, переложила с полки на полку почти пустой мешочек с сушеными грибами: «Как-то надо пережить апрель». Дети угомонились и легли спать. Не снимая фуфайки, села за стол и под свет огарка решила закончить начатое накануне письмо. Пробежала глазами начало: «Здравствуй, дорогой Гришенька! Повечеру перечитала вслух недельной давности твою весточку. Пусть детки знают, как их отец защищает страну. Пусть гордятся тобой и стараются походить на тебя. Мы живем потихоньку. С Аленкой дома сидит Егорка. Старшие ходят в школу, а после школы помогают мне на ферме. Оценки им за полугодие выставили хорошие. Слава богу, не стыдно за ребят. Я работаю все так же. Хотя и скотины много меньше стало, но ухаживать за ней приходится с утра до самого вечера. Кормов к ферме сейчас никто не подвозит. Осталась одна лошадка на весь колхоз, потому что других лошадей отправили куда-то. Что до пропитания, то могу сказать: если бы не тобой посаженная картошка и собранные в мешках сухари, то пришлось бы нам туго».

На этом месте вчера начала засыпать, сил никаких не осталось. Чем письмо закончить? Про еду надо дополнить, Грише приятно будет прочитать: «Сухарики выручают, однако едим их бережно. До лета должно хватить. В других-то семьях детишки от голода и в школу ходить уже не могут. Вот такие новости наши деревенские. Береги себя! Хоть бы в отпуск тебя отпустили. У Лизы муж приезжал. Сказал, что он числится геройским солдатом, уничтожил много немцев и заслужил побывку. Может, и ты как-то постараешься. Целую тебя сама и от всех детей целую! Варя».

Поставив точку, она перечитала письмо. Длинное получилось, а между тем про многое не рассказала, про те же болячки, что на семью набросились, не вспомнила. Успокоила себя: «Пусть на фронте меньше тревожится». Может, не надо было писать про Лизиного мужа? Получалось, что Гриша не геройски воюет. Варя вздохнула и замазала чернилами строчки про чужую побывку. Хватало в деревне забот, но что они значили по сравнению с фронтовыми? Разве не справилась с дровами? Вспомнились слова мужа: «Главное — выдержать тебе до холодов, а там вернусь. По осени дров напилю-наготовлю». Уходил в надежде вернуться до зимы. Вздохнула: «Март на дворе, а войне конца и края не видно. И все равно мирная жизнь не чета фронтовой. Услышь, Господи, мои молитвы, сохрани раба твоего Григория, спасителя нашего…»

Глаза слипались. В голове начали стучать молоточки, виски сдавило. Варя дунула на свечку, начала читать «Богородицу», но после первых же слов голова ее склонилась на стол. Так и уснула. Дети посапывали в кроватях, укутанные одеялами и наброшенными поверх старыми цигейками, фуфайками. Печь вторые сутки стояла непротопленной, изба выстыла.

* * *

Первая декада сентября сорок третьего года выдалась сухой и теплой, что не могло не порадовать тех, кому приходилось оставаться в землянках, отрытых в чистом поле. В такую благодать не хотелось думать ни о чем, кроме мирной жизни, отчего в окопах то и дело раздавалось: «Нет, братцы, и почему я на судьбу прежде сетовал, когда с утра литовочкой траву на лугах косил? Чего не хватало?» — «Не говори! Так и учишься ценить то, что теряешь…» — «Вернусь, токарный станок обниму, так скучаю!»

На бабье лето зачастил дождь; земля в окопах раскисла, не спасали даже настилы из досок. Под ногами хлюпала каша из черной жижи и опавшей листвы. Девятнадцатого числа дождь с утра прекратился, а пополудни в воздух взвились две зеленые ракеты. После того как они отшипели, началась атака на немецкую линию обороны.

Дыроватому полю в лужах с покосившимися столбушками не было конца и края, и Григорию каждый раз в такие моменты приходила одна и та же странная мысль: «Какие долгие бывают поля! Пока бежишь, время на них останавливается». Кучерявые столбы разрывов поднялись рядом. В дерганом полубеге-полуходьбе потерялась пилотка. Видимо, слетела в тот миг, когда Григорий пригнулся от разлетавшихся во все стороны осколков и комков земли. Жалко, вчера только постирал, но искать пропажу было не с руки — не отстать бы от верзилы, который перепрыгивал впереди через воронки. Опять ухнуло. «Успеть бы за верзилой». Фьюить! Через мгновение снова зловещее «фьюить»… Пули, казалось, посвистывали только возле Григория. Сглотнул слюну с привкусом железа: «Не к добру запнулся, когда из окопа вылазил. Плечо саднит, за виток колючей проволоки неудачно зацепился. Не к добру».

Со стороны немецкой линии обороны ударило несколько пулеметов, и двигаться пришлось, пригибаясь до самой грязи. Ноги скользили среди рытвин и воронок, глаза выискивали силуэты, что проявлялись в недалеком уже немецком окопе, палец нажимал на спусковой крючок, а в голове крутилась одна забота — «не отстать бы от верзилы». «Верзилой» двигался впереди всех Евстафьев, зазывно махавший рукой с пистолетом. Зло разобрало Григория: «Да где же этот торгаш так бегать наловчился?»

Рядом подпрыгивал над завитушками колючки Иннокентий. Поначалу земляк, как многие в шеренге наступавших, кричал «ура», но быстро смолк. Видно, пересохло в горле. Не очень-то накричишься на бегу. Мелькнуло не к месту удивление — странная у Кеньки фронтовая судьба: за два года боев трижды умудрился в госпитале поваляться.

Как случилось, что с приближением к линии немецких окопов они с Иннокентием остались вдвоем? Куда пропал Евстафьев? Испарился без следа. Даст бог, обнаружится живым. Пришлось на пару с земляком выписывать кренделя, пока не оказались близ чужой линии обороны. Вовремя. Дыхание перехватило так, что, случись и дальше молотить поле ногами, свалились бы. А бросишься в атаке наземь, считай, дезертир. Евстафьев, если живой, сам же и приговорит потом прилюдно. Глазом не моргнет, скажет: «Товар из вас неходовой».

— Но от тайги до британских морей… — прохрипел на радостях Григорий, увидев чужую проемину окопа.

Немецкий вояка успел на полтуловища выбраться на ее другую сторону. Удрать собрался?

— Красная армия… — подхватил земляк Кенька строчку из песни, стреляя на ходу.

Выстрел Иннокентия вернул немца обратно. Следом за ним, словно в преисподнюю, прыгнули вниз сами. Оказалось, глубже там было отрыто, чем в своем с хлюпавшим настилом. Удивительно, но удержались на ногах. Земляк снова выстрелил, Григорий, встав к другу спиной, тут же ткнул штыком в появившуюся рядом серую фигуру.

Пока разбирались с мелькавшими поблизости немцами, Григория грело чувство Кенькиной спины-защиты. Вдруг чувство спины пропало. Где? Григорий обернулся. Иннокентий возился с каким-то фрицем. «Вот человек… Стоит сойтись лицом к лицу с неприятелем, как обязательно надо поваляться. Боже ж ты мой!» — посетовал про себя Григорий.

Из глубины глотки Дорошева кто-то рыкнул:

— Мало штыка, дадим приклада!

И отработанным взмахом справа налево двинул наотмашь прикладом. Удар сковырнул фрица с груди Иннокентия.

— Кенька!.. — только и успел выдохнуть Григорий, как пришлось отбивать штыком наведенный на себя винтовочный ствол.

Оскалившийся немец отпрянул, винтовку из рук не выпустил и нажал на спусковой крючок. Прямо возле уха Дорошева раздалось оглушающее «бух-х!». «Мимо!» — не то произнес вслух, не то подумал про себя Григорий. Сжав зубы, выстрелил сам. Челюсти разжались: «Точно!»

Земляк поднялся на ноги и принялся озираться в поисках оружия.

— Да стреляй же ты! — едва не взмолился Григорий.

Блеснула сталью каска еще одного супостата. Сколько их здесь? Грудь холодил ледяной ком: тоскливо биться в чужом окопе, но не отступать же. Прикладом — швах! «Штыком коли!» Снова раздался звон отринутого чужого ствола, и напротив осталось лицо с выпученными в ярости глазами. Опять пришлось стрелять, едва не уткнув винтовку в тело вражины.

Что ты будешь делать? На друга навалился еще один немец. Мать честная, лупцевал он земляка в голову сверкающей длинной полоской! Махал, как молотилка. Выстрелом бы Кеню не зацепить. Стальной затылок приклада русской винтовки будто сам взметнулся и ударил немца по лысине.

— Живой, Кенька?

Земляк не отозвался. «Неужели?» — вопрос не успел родиться, как прервался криком собственной ярости: «А-а-а!.. Штыком коли…»

Шевелилась на окопном дне масса, похожая на перекрученный змеиный клубок. И каждая змея в нем оставляла за собой право закусать до смерти красноармейца Григория Дорошева, едва державшегося на ногах в центре схватки. Неужели вовсе один остался?

— Кенька!.. — пока кричал, успел садануть из винтовки в приблизившуюся фигуру в чужой форме. — Живой ты или нет? Кеня, жаба ты окаянная, не вздумай покидать меня! Мочи уже нет, — прохрипел Григорий.

В голове его мелькнуло страшное сомнение: может, зря они с Иннокентием в окоп запрыгнули? А ну как рота во главе с Евстафьевым залегла в поле, укрывшись в воронках, или, хуже того, отступила? Выходило по всему, бились Григорий с земляком одни против немецко-фашистских захватчиков. И никто к ним на выручку не торопился.

Еще один басурман выскочил из-за угла. Треск выстрела слился с выдохом: «Лови, холера…»

Обливаясь горячим потом, Григорий прошептал потрескавшимися до крови губами:

— Подмогни, Иннокентий… Умаялся я без тебя…

Друг лежал не отзываясь.

«И моя жизнь на волоске повисла», — поймал себя на мысли Григорий, ткнув штыком в ближнего фашиста. Тот, безусый еще, взвыл до звона в ушах. Белые пальцы его начали скрести стенки окопа, осыпая темные глиняные крошки. Широко открытым ртом немец хватал воздух, хрипел, пока, крутанувшись вокруг своей оси, не осел. Григорий успел заметить лицо, залитое слезами и измазанное красной глиной. Или кровью?..

«Прости меня, Господи!» — ком льда в груди начал плавиться, и показалось, что душа возрыдала. Череда ярости и безумных криков, обжигающего противостояния сменилась страданиями за Иннокентия, похоже, неживого, за убитого только что Григорием немецкого парня, пришедшего наводить порядки на русской земле, за себя — деревенского тракториста Гришку, погибающего в смертельной схватке на русской земле за эту самую землю, залитую по колено кровью. Но деться из окопа было некуда, и руки продолжили выполнять тяжкий труд — бить-колоть.

Палец нажал на спусковой крючок. Щелк. Выстрела не прозвучало. Патроны в магазине закончились, а перезаряжать винтовку уже некогда. Махать прикладом стало тесно, не развернуться. Осталось орудовать штыком. В груди полыхало, но дело свое солдат Дорошев знал. «И ты, в очках, получи!» Ноги поднимались вверх, как по лестнице, наступая на падавшие рядом тела. Где-то там, в основании страшной горы, лежал друг Иннокентий. Отвоевался. Только-только из госпиталя вернулся, залечив рану, и вот — отправился на смотрины к Господу Богу.

Рядом что-то лопнуло, и от окопной стены отвалился под ноги большой ком земли. В ушах Григория зазвенело так, что все другие звуки пропали. «Живьем засыплет», — мелькнуло в его голове. Всякие чувства превратились в пепел, оставив в груди ощущение сосущей пустоты. С метнувшимся по кромке сознания отчаянием: «Да когда все закончится? У всего же есть предел!» — исчезла последняя надежда на помощь: давно бы помогли, было бы кому. Одновременно из головы вылетели рассуждения — убьют ли самого через минуту или останется он жить и когда-то сможет рассказать, как геройски погиб Иннокентий Федорович Бойцов.

Новый перешаг на сваленное уколом штыка чужое тело позволил подняться выше. Показалось поле в сизых кольцах дыма, через которые мелькнул в небе синеющий диск солнца. Но солдатское счастье на этом закончилось. Беззвучно дрогнул в чужих руках направленный в грудь Григория немецкий «вальтер», и тупая сила бросила солдата на край окопа. Боец согнулся, будто сломленный пополам, замер на мгновение и покатился вниз с груды тел, застыв на окопном дне с вывернутой за спину левой рукой. Свет сменился темнотой.

* * *

— Так, фрица в ту сторону, к его подельникам тащите, а нашего — сюда. Осторожно! Не дожил до победы, но каков богатырь! Намолотил. Эх… Документ в кармане у него имеется? — сержант из похоронной команды вздыхал и одновременно давал распоряжения. Стоял он в метре от захваченного немецкого окопа.

Солдат из рядовых наклонился, открыл клапан кармана гимнастерки русского пехотинца:

— Есть! «Дорошев Григорий Михайлович, красноармеец».

Сержант кивнул головой:

— Ясно. Несите его к братской могиле. Документы передайте комроты. Вон тот, долговязый, топчется.

— Сделаем, товарищ сержант.

Два бойца не торопясь потащили носилки с погибшим.

Не очень далеко нести, что торопиться. Остановились на полпути, закурили. Через пару минут двинулись к конечной цели. Возле глубокой воронки уже лежал десяток тел. Неподалеку бегала серая овчарка. По команде санитара, стоявшего рядом с воронкой, она подбегала к очередному доставленному солдату, обнюхивала и отходила в сторону. Для санитара тем самым подавался знак — «мертвый».

В двух метрах от санитара стоял сутулясь Евстафьев. Он зачитывал осипшим голосом фамилии, после чего складывал в полевую сумку красноармейские книжки погибших:

— Светлов, Переверзенцев, Родин, Плотников…

Бойцы остановились возле комроты. Положили носилки на землю.

— Товарищ командир, документ возьмите. Велено передать. Из кармана вытащили у этого, что на носилках, — доложил санитар, протягивая смятое удостоверение.

— Дорошев…

Спина командира роты ссутулилась еще больше. Он слепо пошарил рукой в сумке, отыскивая место под книжку. Хрипло пробормотал:

— Судьба у тебя, Григорий, видно, такая. Все ты Бога поминал да перед атаками крестился. Что ж, брат, поделать. Не помог тебе твой Господь.

Овчарка подбежала к лежавшему на носилках красноармейцу Дорошеву, обнюхала его и, гавкнув, уселась рядом. Командир роты не поверил своим глазам. Санитар хлопнул рукой по сумке с красным крестом, подзывая, но собака не вскочила, осталась сидеть и сторожить солдата, подавая сигнал — «живой».

— Мать моя! — шепнул Евстафьев, закашлялся и через кашель прохрипел: — Санитар-р! Что пялишься, тактик ты японский! Быстро раненого в медсанбат!

На тех же носилках, на которых Дорошева притащили из забитого телами окопа, понесли его к палатке, размещенной в полукилометре от передовой. Бойцы из похоронной команды и санитар бежали по полю, поглядывая на «воскресшего». Их словно подгоняла серая овчарка, лаявшая на ходу. За минувшие с первой атаки двадцать часов пехотинец не преставился, но следовало поспешить. Кто знает, сколько терпения ему было отпущено…

* * *

Над широким, в нежной зелени полем висел жаворонок. Звенел, рассыпаясь песней, о ярких солнечных лучах, о парящих теплом просторах, видимых далеко вокруг. Но и с дороги, что бежала меж косогоров, ласкающие глаз красоты бросались в глаза. Среди молодой листвы ив, берез и рябин тянулись дымами роскошные кусты черемухи, обдавая терпким ароматом всех проходивших мимо путников. Пыльная дорога возле одного из белых облаков разделялась надвое — та, что пошире, вела прямо, другая, что в невысоких еще травах, поворачивала к реке.

Идущий этими краями человек, одетый в солдатское, подошел к развилке, вдохнул чарующие запахи и зашагал к берегу. Подойдя к кромке воды, остановился. Здесь воздух пропитался нагретой землей, речной тиной и сырым деревом. Потоки на перекате играли, шаловливо разбрасывая отражения солнечных бликов. Рядом запорхали две стрекозы, резко смещаясь то в сторону воды, то — берега. За спиной защелкал невидимый глазу соловей. Второй подхватил трели в ближнем лесу.

Путник поправил ремень, коснулся рукой пилотки. Взгляд скользнул по одному берегу, другому, остановился на перекате. Глубины в нем не прибавилось. Тихо сказал, словно обращаясь к кому-то:

— Такая, брат, история… Прибыл. До деревни, если напрямик, рукой подать.

Человек стоял на берегу не столько в сомнениях, идти ли в обход, по мосту, или перебираться через речку, сколько рассматривал то пространство, которое видел последние четыре года лишь во сне.

Шинель вскатку осталась на плече. Солдат снял сапоги, сунул их за лямки старого заплечного мешка, пригляделся к полупрозрачным струям и тихо произнес: «Вперед!» Шагнул в холодное течение, осторожно нащупывая дно. Босые ноги почувствовали скользкий галечник, камни покрупнее. Глубина на середине переката дошла до пояса. Водяные струи мягко толкали, словно звали за собой отправиться вниз по течению. Слизкая коряга шевельнулась под правой ступней, и едва не пришлось окунуться в реку с головой. Снова потянулось каменистое дно, и вот, наконец, песочное мелководье, а за ним и берег — твердь родной земли. Осталось перейти прибрежный луг.

Взгляд затуманился от привычных картин с домами на взгорке. Солдат положил сапоги и скатку на траву, рука скользнула по тесьме на грудь и достала из-за воротничка гимнастерки почти невесомый металлический крестик. Вслух вырвалось:

— Рай вижу, Господи. Спасибо тебе!

* * *

На травянистой зелени возле дома сидела Аленка. Рыжие косички смешно торчали у нее в разные стороны, веснушки на лице живо двигались вместе с улыбкой.

Бормотала тихонько:

— Какой же ты ленивый, муравей. Я тебе такую красавицу показываю, а ты убегаешь. Смотри, лентяй, какую мне мама на день рождения куклу сшила из лоскутков. Ахни от счастья и ступай себе дальше. Пока не ахнешь, будешь сидеть возле меня.

Рядом на траву легла чья-то тень. Аленка подняла голову. Незнакомый дядя возвышался над ней и каким-то странным взглядом рассматривал не то ее, не то куклу. Страх охватил: а как отберет! Нет, за мамин подарок Аленка вступится, никому не отдаст.

— Ты на куклу не засматривайся, — строго произнесла она. — Мне ее мама вчера на день рождения подарила. Если хочешь играть, попроси мою маму, пусть она тебе сошьет другую. Эта — моя!

Григорий, покусывая до боли губы, едва сдерживал себя от порыва схватить дочь в охапку, прижать к себе, зацеловать ее веснушчатые щеки. Нельзя. Напугается дочка. Надо бы гостинец достать, пусть полакомится. Он сел на траву рядом с Аленкой, принялся развязывать заплечный мешок. Вздохнул, не веря собственному счастью: «Дома…»

Пермь 2014 г.

ДИКТОР

Повесть

1

Человек лежал среди неширокого поля. Над лицом качались ромашки; острые травины темного цвета протыкали своими концами белые облака, застывшие на небе. Над ухом стрекотал кто-то невидимый. У человека не хватало сил сообразить, кто бы это мог стрекотать в травяном раздолье. Звон в ушах усиливался, переходил в шум, потом медленно смолкал, и снова кто-то невидимый пел возле головы. Волны шумов чередовались с успокоительной тишиной. Человек не имел представления, сколько времени находился то в звенящем, то в полном тишины мире. Он оказался вырванным из той жизни, где немало знал о реальности, о людях, связанных между собой многочисленными нитями забот, хлопот и переживаний.

…В той, прошлой жизни он не был болтлив, а связь с людьми у него установилась особого рода. С детских лет его, имевшего уникальный звонкий голос, просили зачитывать приготовленные кем-то речи, обращения, поздравления, и он годами выступал перед народом в залах, на улицах с трибун. Голос в юношескую пору сменился, но, став сочным, глубоким, приобрел еще и парадную выразительность. Стоило только наметиться какому-нибудь торжеству, как все вспоминали Дмитрия Балуева: «Так, ведущий у нас есть, а кого поставим в пару?» Организаторы даже не сомневались: Балуев отменно проведет праздничный вечер в школе, в райкоме комсомола, на встрече с ветеранами Гражданской войны.

Старый диктор с местного радио, услышав как-то тембр Димкиного голоса, сказал:

— Не губите талант, отдайте парня мне. Я раскрою ему кое-какие секреты.

Никто не посмел возразить заслуженному мастеру вещания. Он начал учить Димку премудростям и тонкостям непростого дела. Ставил дикцию, учил выделять интонацией главное, преодолевать желание сглатывать слюну, чихать и кашлять во время эфира. Ученик тянул нараспев звуки, меняя их тональность, учился произносить одни и те же строки скороговоркой, а потом пел их, пытаясь почувствовать, насколько слаженно речевой аппарат справляется с дыханием. Димка, памятуя о том, что каждый голос имеет свою окраску, вникал в тембр собственной речи, сравнивал его с чужим, оценивая, чей звучнее. Он любил голос наставника и хотел было ему подражать, но учитель запретил юноше делать это.

— Не гонись ни за кем, — сказал он. — Запомни, каждый диктор должен иметь свой голос, свою изюминку. К твоему голосу быстро привыкнут, и слушатель будет ждать именно твоего выступления. Совершенствуй дикцию, лелей, береги только тебе данные способности.

Димка безоговорочно доверился наставнику. В рубке местной радиостанции наставник отпаивал его, прибежавшего с холодных улиц, горячим чаем, затем усаживал перед зеркалом и заставлял шевелить челюстями, гримасничать губами. Потом зеркало заменял выключенный микрофон. Это было забавно, интересно, но повторять одну и ту же фразу — «Товарищи! Новости о событиях в стране и в нашем крае читает Дмитрий Балуев» — по сотне раз не хотелось. Вроде бы и так все получалось с первого произношения. Однако ментор при каждом повторе находил ошибки, и приходилось их исправлять.

Работа у микрофона с вестями самого разного толка оставалась за старым диктором. Наступал момент, когда он садился к микрофону, начиная готовиться к выходу в прямой эфир. Для Димки это значило час отдыха, но «образец для подражания» не забывал об ученике и даже в ходе передачи многозначительно посматривал на него, давая знать, что происходит нечто особенное. Смысл взглядов не всегда улавливался, но Димка уверенно кивал головой: «Понял».

Прошел год. После выпуска из девятого класса Димка получил в школьном радиокружке свидетельство об окончании курсов радистов. На занятиях в Доме пионеров больше приходилось выстукивать точки и тире, а не пользоваться голосом, но Димке нравились напевные звучания «морзянки». Среди молодежи он стал популярен, да и взрослые соседи по дому не раз обращались к нему во дворе: «Ну-ка, Дмитрий, покричи моего оболтуса на ужин». И Димка зычно трубил на всю округу: «Василий, иди домой. Мать ужинать зовет».

На местном радио по вторникам и четвергам ему разрешили вести программу для молодежи. Внешний мальчишечий облик сменился на юношескую привлекательность, и девчонки в школе вертелись возле «знаменитости». В постоянных мыслях об очередной радиопередаче отвечать одноклассницам взаимностью не получалось. Зачем время попусту тратить? На школьных вечерах Димка терялся, стоял в одиночестве в сторонке и думал: «Когда же эти танцульки закончатся?»

Девчонки сами приглашали его потанцевать, шутливо выговаривая: «Дима, твой голос как труба, то звучит отовсюду и тебя, кажется, не остановить, а сейчас от тебя слова не дождешься. Словно воды в рот набрал. Фу, какой ты, оказывается, скучный».

Скучный так скучный. Знакомыми улицами Димка уходил домой.

Лишь на радиостанции он чувствовал себя в своей тарелке. Охотно вчитывался в письма, приходившие от людей, разных по возрасту и по профессии. Перед ним раскрывались непростые человеческие судьбы. Вникая в рассказы о труде и быте, о трагедиях и праздниках, глубже познавал жизнь во всех ее проявлениях. Димке нравилась такая работа. Он верил в свое счастливое завтра, где, конечно, придется попотеть, но это не смущало, а, наоборот, задорило. Хотелось привнести в наступающую взрослую жизнь что-то новое, необычное, сообразно своим способностям. Димка очень хотел стать хорошим диктором и по совету наставника берег нос, горло, зубы. Много читал вслух. Особенно увлекся мифами Древней Греции, ораторским искусством и вечерами смешил родителей. Забравшись на стул, он размахивал руками, зычно доказывая теоремы. Потом соскакивал со стула, вставал у стены на руки вниз головой, рассказывая правила по русскому языку.

Школьный выпускной вечер поручили вести, конечно, ему, Дмитрию Балуеву. Перед началом вечера он успел сходить на радиостанцию: поговорил с наставником, почитал новостные ленты о боевых действиях между Англией и Германией, бытовые рассказы, пришедшие в редакцию с письмами.

В разговоре о будущих планах наставник пообещал весь июнь отработать, освободив выпускника от нагрузок.

— А вот в июле, голубчик, — сказал он, — вы подмените меня.

— Всегда готов! — закричал от радости Димка.

— Знаю, знаю. Не труби зря! Но тем не менее не забывайте, милый друг, ежедневно делать разминку голоса и не переедайте мороженого.

— Совсем не ем, — обронил Димка. — Ну, я побежал.

Наставник задержал его за руку:

— Постой, я знаю, у тебя в июне будет день рождения. Восемнадцать лет — красивый возраст. Не побрезгуй, возьми на память дореволюционную книгу по ораторскому искусству.

Наставник шутливо хлопнул подопечного по спине:

— А теперь беги! Счастливого праздника!

Выпускной с речами, танцами, гулянием по городу закончился в четыре утра. Димка подругу себе так и не выбрал. Девчонки, которых он знал много лет, казались простыми и веселыми балаболками, говорить с ними было не о чем. Расставание со школой он переживал много раз, проговаривая сценарий торжества, поэтому уход из школьных стен воспринял спокойно и даже с радостью. Теперь можно вздохнуть с облегчением: скоро, очень скоро он сядет перед микрофоном, а пока — отдыхать, ноги совсем умаялись. Димка пришел домой и с осознанием выполненного долга улегся спать.

Проснулся от тревожно говорившего репродуктора. Вместо привычного родного голоса старого диктора в утренних вестях почему-то выступал Левитан: «Сегодня, в четыре часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города — Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие, причем убито и ранено более двухсот человек…»

Димка растерянно сел на краю кровати, с напряжением вжал пальцы ног в потрескавшиеся половицы, словно хотел продавить их, ощутить боль и убедиться: услышанное — не сон. Беду и драматизм начавшейся войны, гремевшей пока где-то далеко, он оценил по интонации московского диктора, интонации грозной, поднимающей горячую волну в груди. С новостью менялась повседневность, планы, мечты. Да, теперь многое будет иначе…

Обсуждать известие было не с кем, родители уехали на воскресенье в деревню. Димка оделся и побежал по малолюдным улицам к диктору. Перед наставником стоял недопитый стакан чая, в глазах металось отчаяние. Кивнув на стол, дал понять: ученик вправе посмотреть информационные сообщения. Взяв первое, лежавшее наверху, юноша прочитал заявление Молотова о нападении Германии. В горле запершило, голос осип. Димка хмыкнул, но голосовые связки не подчинились. Вздохнул с облегчением: хорошо, что не было назначено эфирное время.

Рядом с наставником Димка просидел час, после чего вышел на улицу. Понурив голову, побрел к знакомым ребятам. Что они думают, что скажут?

Через месяц Дмитрий Балуев прощался с наставником у военкомата. За спиной болтался папкин застиранный вещмешок. Рядом стояли родители, кучкой толпились бывшие одноклассники и одноклассницы, недалеко кого-то провожали заводские ребята. Матери плакали, девчонки испуганно смотрели на уезжавших друзей. Разговоры про «береги себя» и «пиши» витали в толпе, но других напутствий, как водится, в последнюю минуту никто не искал. Молчание было красноречивее всяких слов. Именно в тягостном молчании начиналось общение глазами и сердцем, когда пробуждалась связь иного рода — духовная. Глаза провожающих в прощальной тоске словно ткали вокруг новобранцев невидимые защитные коконы, от соприкосновения с которыми должно было рассеяться надвигающееся издалека зло.

Невысокого роста военком вышел на крыльцо и зычно закричал:

— По машинам!

Димка бросил прощальный взгляд на мать, потом на отца, что-то сжалось в груди от родительских объятий. Пристально посмотрел на него сгорбленный наставник:

— Возвращайся, Дмитрий! Я буду ждать тебя и никого не возьму на твое место.

Вчерашний ученик в ответ неловко обнял наставника и полез в кузов полуторки.

Машины загрузили всех призванных на поле брани, не забыв ни одного. Пыля по сухой июльской дороге, они повезли ребят на войну. Никто ни в машине, ни у военкомата не пел, не кричал; рыдания и всхлипывания заглушил рокот моторов. Когда гул стих, а белесая пыль медленно осела, люди увидели лишь уходившую к горизонту пустую дорогу.

2

Пехота буксовала: не могла бросить старую деревню, потому что приказ «стоять в каждом советском селе и городе насмерть» никто не отменил. Однако невозможно было и удержать приземистые избенки. Только немцы заходили в один дом, вытесняя красноармейцев, как те бросались в контратаку и выбивали фрицев из соседней избы. Отступившие фашисты занимали следующий дом, тесня русских. Как по замкнутому кругу двигались по деревеньке разрозненные вооруженные отряды. О еде, питье и отдыхе никто не вспоминал. Что к одной, что к другой воюющей стороне, забытой во всполохах огня военной круговерти, не подвозили боеприпасы, продовольствие. Не было санитаров. Да что там санитаров, никто бы точно не сказал, куда, довелись наступать-отступать, следовало идти, откуда ждать помощи.

«Наверно, все закончится контратакой тех, кто первый получит подмогу», — думал про себя красноармеец Балуев. Он жадно грыз несозревшее яблоко: голод не тетка. Местных жителей в деревне не было, надеяться на сердобольных старушек с каравашками черного хлеба не приходилось.

Шел второй год войны. Сказки не случилось. Никто врага не прогнал с родных просторов ни за месяц, ни за год. Немцы катились на боевых машинах длинными вереницами, летели черной саранчой, давя прежнюю звонкую жизнь своими чавкающими гусеницами, жужжащими колесами и писком губных гармошек. Русские, матерясь, отступали, оборонялись, что получалось нередко бестолково, но с присущей характеру яростью. Наступали редко — не с чем было наступать.

Балуев менял мосинскую винтовку одну за другой. У винтовок нередко клинило ствол. Он подбирал теплое еще оружие у погибшего соседа и снова вел стрельбу, пока не кончались патроны или ствол не клинило в очередной раз. «Что же? — думал Дмитрий. — С Гитлером воевала Англия, Франция, а Европа так быстро пала? Наши встречались с Риббентропом, писали пакты, проводили инспектирования по заводам. Говорят, чаи гоняли, на поезда под белы руки друг друга провожали, эшелонами русский хлеб и горючее в ту Германию до самой войны завозили. А мы сейчас лежим в грязи и думаем, где патронов найти да что на зуб положить. Прокладываем себе дорогу голыми руками мы, непобедимые и легендарные. Выходит, красивая внешность дипломатии и яйца выеденного не стоила. Пустой оказалась, как и военная наука с показными скачками кавалеристов на военных парадах в столице. Во имя чего тогда в прежние годы народ не знал отдыха? О чем думали в штабах генералы? Щенками елозим по родным деревням, скуля от бессилия, а немцы верстовые столбы меряют сотнями в день».

Смешанные чувства не покидали; хотелось врезать по немцу от души, а врезать-то было нечем. Оставалось надеяться на русское авось. Может, пронесет, и атака фрицев не случится раньше, чем подойдут новые части Красной армии.

В отделении, где числился Дмитрий, осталось четверо бойцов, но вовсе не имелось боеприпасов. Без них приходилось прятаться по домам или ползать по улицам в поисках патронов. Двоих он послал сейчас на эти поиски, а сам с красноармейцем Тропининым ждал их на «передовой», в старом крестьянском доме.

Пока сидели в избе на полу, разговорились. Володю Тропинина призвали с Урала. Обычно молчаливый, он вдруг спросил Балуева:

— Ты, Дим, до службы кем был?

— Школу закончил да в дикторы собирался.

— Ух ты! А чем там занимался бы? — заинтересовался Тропинин.

— Приходили, Володя, письма на радио от людей, сводки информационные из разных ведомств, — ответил Дмитрий. — Мне довелось программы для молодежи вести. Часто антирелигиозные, чтобы ребята к комсомолу тянулись. У нас ведь на людях стало модно говорить про атеизм, а на деле в церквях венчались даже комсомольцы. Про это тоже рассказывал в эфире.

Тропинин, помолчав, спросил:

— Венчались и венчались. Что с того? Кому помешало?

— Ты, Володька, часом не верующий? — равнодушно спросил Балуев.

— Димка, ты знаешь, как рождаются легенды, суеверия? — вопросом на вопрос ответил Тропинин.

— Какие тут могут быть суеверия? — удивленно откликнулся Дмитрий. — Я в комсомол вступил и в Бога не верю. В суеверия, значит, тоже.

— Так я тебя о том и спрашиваю. Ты знаешь, как они рождаются?

— Наверно, когда начали люди дереву поклоняться, грозе, ветру, то появились и суеверия.

— Слушай, Димка, что случилось со мной перед войной. Мы жили в большом уральском селе Краснополье, где все друг друга знают. Но знать до конца о человеке все, как ты понимаешь, нельзя. Моя мать с юности дружила с соседкой Анной Поликарповной, мы ее звали просто тетей Нюрой. Знали, что она выросла в большой семье, а повзрослев, сама вместе с мужем стала главой рода. Со временем кто-то из родни уехал в другой город, кто-то из родственников умер. Девки-дочери вышли замуж и разлетелись со своими молодыми мужьями по свету. Тетя Нюра овдовела и доживала век вовсе одна. Так она и вела хозяйство, покинутая родней и забытая односельчанами. Мать захаживала к ней, любили они поговорить, вспомнить юность. Знали о днях рождения друг друга, но в тридцать пятом году, когда мне было двенадцать лет, случилась матери надобность уезжать в мае из села в городскую больницу. Она сходила перед отъездом к подруге, а дома нам сказала: «Эх, без меня восемнадцатого числа Анну никто с днем рождения не поздравит. Забыла молодежь старых совсем».

Вздохнула мать, да делать нечего. Начала собирать вещи в больницу. Сказала и сказала, а мне, Димка, запало в память. Я не знал, чем могу помочь, но план кое-какой у меня созрел.

Ранним утром восемнадцатого числа, когда еще только начало светать, я вылез в окно на улицу. Зная, где растут самые душистые в селе черемухи, наломал большой букет и с замиранием сердца подошел к избе тети Нюры. У пожилых сон чуткий. Я все боялся, что меня увидят или услышат. Замер под окном в сомнении: то ли делаю, ладно ли получится? Решил, коли начал, надо до конца довести задуманное. Как обезьяна, вскарабкался по высокой стене к форточке, перегнулся, свис телом в комнату и красиво изнутри уложил белые цветы по всему подоконнику. Отпыхиваясь, вылез. Вернулся домой, забрался в свое окно и уснул как ни в чем не бывало, пока мать не разбудила в семь утра, когда зашла попрощаться перед дорогой.

Прошел день. К вечеру по селу поползли слухи, будто к тете Нюре по ночам летает через печную трубу душа ее покойного мужа. Мало того, летает, а принесла она букет любимой черемухи и разложила по подоконнику. Бабы, побывавшие у тети Нюры, увидели тот букет, поахали, ведь дом и правда был заперт изнутри на щеколду. Следов никаких никто не заметил. Подарили бабы ей сатин на фартук, вечером сели возле самовара и без устали обсуждали таинственный подарок. Некоторые уверяли, будто видели, когда просыпались, как струился в трубу дома именинницы беловатый дымок посреди ночи. Знаешь, тетя Нюра так растрогалась вниманием земным и небесным, что лицо ее помолодело, просветлело.

Несколько дней подряд все наше село будоражил тот букет. В общем, обросла история такими выдумками, что я и сам поверил: черемуху в окно положил кто-то свыше. Мама в больнице, узнав про деревенское чудо, в восторге повторяла:

— Надо же, муж-то у Нюры как ее любит! Цветы даже после своей смерти не забывает дарить. При жизни своей в ее день рождения он обязательно вставал рано утром и уходил к черемухам. Наломает букет, поставит перед ней, спящей, а сам спать ложился. Потом скромничал: мол, он тут ни при чем. Выходит, на том свете про любовь помнят.

Понимаешь, Димка, хоть я в комсомоле давно, но вспоминать об этом случае мне не стыдно. Породил своим подарком легенду в селе. Может, и впрямь чудеса бывают, да не всякому их увидеть дано.

Крики из соседнего огорода заставили обоих встрепенуться. Балуев, отшвырнув огрызок яблока, выглянул в окно. В ту же секунду по стенам застучало, словно кинули россыпью гороха. Среди высоких зарослей огорода к дому приближались немцы, поливая дом из «шмайсеров». Гортанные крики становились все громче.

Отстреливаться было нечем. Балуев с Тропининым с зажатыми в руках винтовками, пригнувшись, кинулись из избы на улицу. По плечу Димке саданула какая-то доска, прилетевшая от взорвавшейся в избе гранаты. Они бросились в противоположный от дома огород, откуда в ближнее поле, заросшее травами, выбежал один Балуев. Володя Тропинин еще у изгороди судорожно клекнул горлом и упал замертво. Да только и самого Балуева догнал взрыв брошенной вслед ручной гранаты. Сильно толкнуло в спину, обожгло шею, обдало звоном голову. Падая, он ткнулся головой в борозду. Перевернувшись на спину, замер среди густой зелени…

3

Балуев пролежал в густых травах день, а может, и больше, поскольку понятие времени для него исчезло. Никто не подходил, участливо не спрашивал, чем помочь. Не было рядом матери, которая всегда, когда он болел, несла ему горячее молоко. Не склонилась над ним седая голова наставника с просьбой встать, чтобы не простудить, лежа на земле, драгоценные голосовые связки. Он был один и рассматривал через ромашки низкий горизонт. Рядом, возле уха, по-прежнему назойливо что-то стрекотало. Стягивала волосы спекшаяся кровь. Руки и ноги онемели без движения.

Одолевали довоенные воспоминания, мелькали обрывками картин, и было непонятно, где заканчивалось живое сознание, а где давала о себе знать контузия. Он рассматривал голубое небо над головой, видел себя при этом в мирной жизни, сидящим в радиорубке. Димка молча шевелил губами, словно пытался читать текст с листа у микрофона. Волновался, что не укладывался в отведенное ему на новости время, и искал глазами наставника, который знал, что в таких случаях делать. Потом ему показалось, будто он уснул у микрофона во время прямого эфира, а кто-то мягко постучал пальцами по его щеке. На самом деле кузнечику понравилось прыгать по лицу человека. Стрекотание кузнечика вдруг показалось автоматной очередью. Или она была? Сон, явь, настоящее, прошлое смешались в одно месиво, но раздражаться не хватало сил.

Вечером пала роса. Донеслось щебетание птиц, и это придало воли. Едва поднявшись, запинаясь о кочки, он пошел прочь от деревни, в домах которой мог быть враг. Слух начал обостряться: щелканье позднего соловья нарастало, словно кем-то добавлялась и добавлялась громкость. Поле оборвалось наезженной колеей, спускавшейся в ложбину, где струился в сырой прохладе родниковый ручей. Возле воды Балуев остановился, встал на четвереньки, потом лег на песок и заполз в ручей, как учил их ползать перед боями взводный. Погрузился лицом в студеное течение, дал умыть себя, взять часть боли, сидевшей в голове. Полегчало. Выполз, раскинулся на берегу, обсыхая и приходя в себя.

Летняя ночь короче воробьиного носа. Лишь рассвет развесил на ивах белесое покрывало, как Димка побрел дальше. Боль ушла, но оставила ватную слабость. Продираясь через прибрежные чащи, он прилагал немало усилий, чтобы не застрять в ветвях кривых стволов.

Утро сменилось дневной жарой. Обессиленный, полуоглохший Балуев вышел из зарослей на проселочную дорогу. Солнце жгуче слепило его глаза. Он совсем не заметил стоявшую на обочине серую машину с немцами. За ним внимательно наблюдали десятки пар глаз, а он шел, покачиваясь, прямо к немецкой самоходке. Это и спасло. Немцы остановили русского, завели его руки за спину, стянули веревкой, закинули в кузов, словно высохшее бревно на растопку. Дмитрий ужаснулся про себя: он не подозревал, что враг может вот так запросто стоять среди русского леса, наслаждаться щебетанием птиц, ухмыляться при виде жалкого в своем грязном рванье противника.

4

Концлагерь среди каменоломен, казалось, провонял от низких серых туч до каменной глубины штолен помоями, смрадом и дымом. Одежду заболевших тифом пленных сжигали рядом с бараками.

Работы в лагере велись обычные: горный кряж дробился сверху, снизу, со склонов. Заключенные катили тачки с камнями, ссыпали в рукотворные горы, откуда грузили в подходившие машины. Оставалось в довесок еще таскать в могилы погибших товарищей. Над всем пространством столбов ограждения, сторожевых вышек, приземистых бараков висел темный дым кострищ. Немцы любили чистоту и сжигать отходное, закапывать отжившее заставляли подневольных рабов с утра до вечера. Прожектора бегали щупальцами кругов, слепили ночью, вечером и ранним утром, когда люди стояли в колоннах. Лающая речь из громкоговорителя призывала к порядку, рассказывала о победах «доблестных немецких войск», о разгроме частей Красной армии то на Кавказе, то чуть ли не на Урале.

Военнопленный Дмитрий Балуев отощал так, что еле ходил в строю. Ни стыда из-за плена, ни самокопания в душе из-за случившегося у него не было. Стыд мог появиться, если бы он поднял руки в бою да побежал сдаваться. Здесь он оказался не по своей воле, а живым до сих пор оставался вследствие какой-то для немцев надобности. Или немцы здесь были ни при чем?

Молодость брала свое, Дмитрий быстро окреп. Он прошел самую критическую точку своего существования в лагере: не умер, не был казнен, не сломился духовно. Ему захотелось бежать из лагеря на волю, но он не представлял, как можно реализовать задуманное. Двойная охрана по периметру являлась, кажется, непреодолимой преградой, однако мысль о свободе не покидала. Особенно тяжело приходилось по ночам. Темнота побуждала к рывку за «колючку». Куда? Балуев знал, где восток, но не ведал, в каких землях немецкого пространства находился их лагерь. Общения с внешним миром не было вовсе. Новые пленные поясняли, что везли их закрытыми товарными вагонами несколько суток, в ночной темноте подвели к лагерным воротам, словно скот, пронумеровали на входе клеймом. У Дмитрия на руке тоже стоял номер «973».

С недавнего времени через динамики над концлагерем раздавалась чужая речь, не переводимая на русский язык. За попытку к бегству был расстрелян диктор-переводчик из второго барака. Кем его заменить, фашисты не знали и задались целью найти среди военнопленных того, кто владел бы немецким и умел обращаться с микрофоном. Один из заключенных, слышавший вскользь об увлечении Балуева радиовещанием, указал на него. Так «кригсгэфангэнэр Палуеф», военнопленный Балуев с номером 973, по приказу начальника лагеря стал диктором.

Первые месяцы за каждым его шагом следили. Затем дали послабление, и Балуев мог передвигаться по лагерю без конвоя. Улучшился быт: больше получал похлебки, меньше долбил каменные скалы. В Балуеве, не поддавшемся на подачки, креп дух борца. Путь смирения и покорного ожидания печальной участи был не его выбором. Боясь выдать в себе жажду свободы, прятал глаза от начальника лагеря, инспектировавшего радиобудку.

— Кригсгэфангэнэр Палуеф, — назидательно тыкал начальник в деревянные плахи помещения, — каждый день здесь должен быть чистота. Будет грязь — будет строгое наказание. Снова арбайт на шахте. Ферштеен?

Балуев послушно кивал, но думы его витали вокруг резисторов с лампами, спрятанных под плахами на полу. Из случайного хлама деталей, оставшихся здесь после закрытия крупного пункта по радионаведению немецких самолетов, он давно собирал передатчик в надежде, что запеленговать его из-за слабости сигнала немцам будет трудно. Передатчик почти получился. Оставалось испытать изобретение вечером.

Не дожидаясь выхода начальника из радиобудки, узник бросился вытирать мокрой тряпкой следы от сапог офицера.

— Гут, кригсгэфангэнэр Палуеф, — немец покинул будку, смеясь над исполнительностью глупого пленного под номером 973.

Испытания передатчика состоялись, но результата они не принесли: на позывные никто не ответил. Дмитрий не знал, на какой волне можно было связаться с волей, но не отчаялся, главное — начать. Он старался выразительно читать ежедневно в микрофон немецкие приказы, чем заслужил похвалу начальника: «Хорошо, кригсгэфангэнэр Палуеф. Тверже произносите согласные звуки. Дикция должна соответствовать содержанию наших инструкций!»

Через месяц Балуев принялся «связывать» между собой в единую организацию тонкие ниточки внутрилагерных контактов из числа знакомых пленных. По наводке заключенного, бывшего немецкого радиоинженера, попавшего в плен месяц назад в горах Испании, Балуев провел удачный сеанс радиосвязи с немецким подпольем. Однако опасность оставалась столь велика, что весь сеанс уложился в десять секунд, в течение которых он передал: «Говорит Герман. Катарина танцует польку». Позывные немецкого радиоинженера и пароль сыграли свою роль — Балуеву ответили.

По совету извне он установил доверительные отношения с лагерным доктором, французом по национальности, пытавшимся организовать связь с немецким сопротивлением. Устойчивого взаимодействия без единого центра и связи не получилось, но объединенные общими устремлениями при поддержке воли они создавали ядро конспиративной организации. Ячейки лагерного сопротивления образовали негласное сообщество, охватившее все девятнадцать бараков. Появились кое-какие тяжелые инструменты, которыми при желании легко можно было снести голову охраннику. Но Балуеву извне дали понять, что прорыв групп военнопленных из заключения должен учитывать будущие шаги немецких антифашистов. Одних заключенных поведут через Швейцарию на запад, других — на восток через Польшу. Поэтому рекомендовали подбирать группы по «направлению предстоящей переправки» и чередовать их.

Побегов за последние месяцы случилось несколько. Бежали не только русские, но и те из поляков, французов, украинцев, англичан, испанцев, кто тоже любил свободу и полностью доверился Балуеву.

Фашисты списывали побеги на просчеты в организации патрулирования, оплошность часовых на вышках, искали внедренных с воли сообщников. Несколько раз в лагерь приезжали люди из «Абвера». Предполагая возможность подкупа охраны американцами или англичанами, непосредственно перед Новым годом полностью заменили штат охранников. Побеги, однако, продолжались. В январе 1943 года Балуев и француз сумели организовать уход на волю шестнадцати заключенных из числа бывших высокопоставленных французских офицеров. В марте в ходе операции свободу обрели двенадцать поляков и русских.

Несвобода месяц за месяцем тащилась заезженной клячей. Минуло лето. Дмитрий учитывал в противостоянии с немецкими аналитиками и сыскарями мельчайшие детали. При организации побегов права на ошибку он себе не давал. Условными фразами оговаривал с внешней средой время новой операции. Подполье в лагере назначало время прорыва, старших, инструктировало по тактике нейтрализации охраны, делилось данными о явках в горных деревнях. После очередного ЧП лагерь замирал: следовало одно построение за другим, проводились допросы, истязания, но никто не выдал ни Балуева, ни француза. В периоды проведения немецкой охранкой допросов, пыток Балуев искал возможность поддержать дух людей. Самодельная аппаратура была слабенькая, но позволяла узнавать новости с фронтов. Он делился на явках сведениями с товарищами. Лица пленных светлели: «Не все потеряно!»

Осторожный француз подсказал:

— При выступлении по лагерному радио в сочетании определенных букв можно прятать целые сообщения с фронтов. Тебе не придется лишний раз проводить опасные встречи.

Пленный диктор наловчился составлять из немецких инструкций такие тексты, что глаза людей при трансляции документов на русском языке начинали сверкать. Радуясь очередному успеху Красной армии, Балуев неповторимым тембром своего зычного голоса в конце выступления призывал заключенных: «Соблюдайте верность Германии, радуйтесь тыловому расположению лагеря и старайтесь справляться с нормой выработки согласно 6 и 11 пунктам инструкции 02/43 для военнопленных. Дальнейшее шлифование трудовых навыков в полной мере зависит от вас. Кивать на ленивого соседа из любой части Европы вам невыгодно. Каждый сам должен заботиться о спасении своей жизни».

После такой концовки радиообращения только страх смерти удерживал многих военнопленных от радостных криков, ведь Балуев передал, что «Советы 6 ноября 1943 года вошли в Киев».

Но проделанного неугомонному диктору казалось мало, и он пошел на откровенный риск. Читая в микрофон очередную инструкцию, заговорил вдруг голосом Левитана. Повседневное радио обращение обрело совершенно иной смысл, и люди, услышав необыкновенно дорогой московский тембр, распрямили плечи. Переглядываясь друг с другом, они заулыбались.

Немцы взбесились. Левитана ненавидел сам Гитлер, мечтавший вздернуть диктора на виселице. За его поимку главный фашист назначил вознаграждение в двести пятьдесят тысяч марок. Услышав в дикции явную схожесть с Левитаном, начальник лагеря побледнел и бегом устремился в будку к Балуеву. Ворвавшись, увидел «кригсгэфангэнэра Палуефа»… с перевязанным горлом.

— Руссиш швайн! — закричал с порога начальник. — Что это значит?!

— Я болен, господин комендант, простудил горло, — хрипло пояснил Балуев. — Пришлось напрячь голосовые связки.

Начальник тут же приказал помощнику:

— Будку закрыть! Горло проверить у доктора! Если болезни нет, расстрелять!

Балуева скрутили и повели к доктору на обследование. Француз сразу понял, что к чему, и помощнику начальника подтвердил:

— Горло серьезно простужено. В помещении стоит холод. Неудивительно, что номер 973 нуждается в лечении. Прошу оставить его в лазарете, и, пожалуйста, попросите выдавать номеру 973 хотя бы в течение нескольких дней дополнительный паек.

Помощник, с удивлением взглянув на пленного врача, перевел взгляд на пленного диктора. Лица тех оставались серьезны. Помощник повел Балуева в комендатуру.

— Разрешите, господин комендант, — постучал в дверь начальника помощник, — кригсгэфангэнэр Палуеф действительно болен. Доктор попросил поместить его в лазарет. Позвольте оставить в бараке, а с завтрашнего дня отправить на каменоломни? Там Палуеф быстро поправится!

Начальник внимательно посмотрел на худое лицо русского пленного.

— Я запрещаю до излечения горла радиовещание, — резко, но уже спокойнее проговорил он.

Помощнику приказал:

— Номер 973 поместить в лазарет на два дня!

Два дня Балуев строился для проверки в коридоре лазарета, а потом два дня ходил на общие построения и возвращался в барак. От работ его освободили. Товарищи по несчастью смотрели на него другими глазами. Раньше нет-нет да кто-то из них бросал в спину:

— Немецкий прихвостень! Получишь ты у нас…

Из-за угроз подполье вынуждено было негласно присматривать, как бы кто из заключенных не покалечил Балуева. После «левитановской» радиопередачи, как ее прозвали в лагере, номер 973 сами военнопленные объявили неприкасаемым.

А немцам не хватало радиовещания по лагерю. На пятый день к пленному диктору подошел старший по бараку:

— Зовут тебя, Балуев, в комендатуру. Поторопись.

Перед дверью кабинета начальника лагеря дорогу преградил охранник.

— Номер 973 прибыл по приказанию коменданта, — по-немецки бросил Балуев.

Через полчаса его пропустили в кабинет. Начальник лагеря сидел за столом, всматриваясь в бумаги.

— Кригсгэфангэнэр Палуеф, — обратился он к пленному, — ты продолжишь работать. Одно условие: по первому замечанию — расстрел! Не шахта, Палуеф, ферштеен? Расстрел!

Номер 973 ничего не ответил, но, выходя из комендатуры, обронил:

— Спела б рыбка песенку, когда б голос был.

Подозрение с Балуева сняли. «Поправившись», он вернулся к микрофону. Работы хватало: передавал объявления, распоряжения комендатуры, зачитывал немецкие приказы о режиме работы, о наказаниях за невыполнение установленных объемов выработки, а между делом ухищрялся выходить на связь с внешним подпольем, оговаривая дату очередного побега группы пленных. В сутки Балуеву нужен был час на сон, чтобы прийти в себя от вечного напряжения.

5

Сам Дмитрий Балуев бежал из лагеря по настоянию антифашистов, поддерживавших с ним радиосвязь. Они предупредили его о скрытой машине с пеленгом, что оставляла следы на снегу в километре от лагеря и штолен. Видимо, ниточка расследования побегов повела в сторону лагеря…

Вчерашнего руководителя лагерного подполья и еще шестерых его братьев-славян приютили в подвале немецкого дома в горной деревне, где до них отсиживались ранее бежавшие заключенные. Потом бывших пленников увели с немецким проводником в ночь, и они оказались у польских партизан, а через неделю — у своих.

Побывавшего в плену Балуева увезли в другой, теперь уже советский лагерь. Там, к своему изумлению, он узнал о расстреле нескольких товарищей, бежавших ранее из плена с его помощью при содействии немецких друзей. Причиной расстрела назвали их признания о лагерной «подпольной организации», показавшейся верхам подозрительной. Один из сидельцев, миновавший высшую меру наказания, ночью предупредил:

— По статье 193 Уголовного кодекса РСФСР за самовольную сдачу в плен тебя, Балуев, должны расстрелять, а имущество твоих родителей — конфисковать. Думай, что будешь говорить. Цеди, Дмитрий, каждое слово. А про побеги из лагеря… В особое время в стране не верят «россказням». Правду оставь при себе, а то тебя обязательно примут за диверсанта. По законам военного времени сразу отправят в расход. Никто здесь не верит в лагерное подполье, в добрых немцев, в сеть конспиративных квартир и подвалов. Прикуси язык — целей будешь.

«Чушь какая-то! — горевал Дмитрий. — Столько усилий, труда приложить и для чего? Чтобы тебя же признали шпионом?!»

Но он прислушался к совету товарища. Ни словом не обмолвился о своей борьбе в лагере, рассказывая при допросах одно: увидел, как побежали люди, присоединился к ним, и в числе немногих удалось уйти от погони. Взывать к справедливости было бесполезно, зато простодушное поведение и откровенное вранье спасли ему жизнь.

Балуева отправили на фронт, где он привык громко кричать «ура». Больше он не заботился, топая в сырых керзачах, о своем уникальном горле. В части никто не знал, что рядовой пехотинец был готовым профессиональным диктором, поэтому его не просили зачитывать приказы, приветственные поздравления командиров. Со временем он свыкся с обыденностью бытия и с какой-то жесткой непредсказуемостью решений, исходящих свыше. Жив, и на том спасибо!

6

Гвардии рядового Дмитрия Балуева демобилизовали в конце войны по ранению. Вернувшись в родной город и увидевшись с родителями, засобирался вечером к наставнику.

— Не ходи, Дима, — попросила мать, — умер диктор. В блокаду умер от голода.

Через неделю Дмитрий вышел на работу. Начал преподавать немецкий язык в местной школе. Других предложений фронтовику не поступило. Никто не вспомнил о его голосе, да и радиовещания в городе не стало. Друзья-товарищи воевали, а после войны не все из них вернулись домой. Те же, кто пришел с фронта, ни разу не заговорили о великолепном тембре Балуева, не до того…

В ночной тишине мирных будней бывший солдат мысленно благодарил тех, кто помог ему спастись, вспоминал зарубежных далеких товарищей, выживших на этом свете не без его участия. В душе он гордился содеянным, но не считал совершенное подвигом. На его глазах немало истинных героев погибло в боях, но никто никогда не узнал о мужественных поступках, за которые в иных обстоятельствах оказали бы высшие почести. Впрочем, что им, солдатам, до наград и почестей? Многие, очень многие мужья, женихи, братья, сыновья, жены, дочери, матери и сестры не вернулись с войны. Некоторые из вдов проживали свой век, до конца веруя, что их любимых насильно удерживают оккупационные американские и английские власти. Выросшие дети пропавших без вести отцов тоже хранили в сердце надежду и с этой верой, надеждой и невысказанными словами любви потихоньку старились.

На людях Дмитрий Сергеевич редко вспоминал войну и вообще не упоминал о плене. Говорить о пленении солдат в стране стало немодно, считалось это постыдным фактом в биографии. Ревностно слушал по радио речь дикторов. Она, по мнению ветерана Балуева, была красива, но далека от совершенства, от того уровня, эталоном которого оставалась дикция старого наставника и Левитана. А еще он с нескрываемой болью смотрел по телевизору фильмы о войне, отражавшие ее чересчур лакировочно. Как рассказать поколениям, не пережившим военного лихолетья, что за счастье было выпить болотную жижу, пропущенную через пилотку, выхватить из рук упавшего солдата винтовку, чтобы успеть выстрелить первым?

Незадолго до смерти Дмитрий Сергеевич Балуев, перебирая редкие фронтовые снимки, внезапно открылся супруге и поведал ей, как, будучи военнопленным, стал диктором в концлагере, как создал подпольную организацию, о существовании которой он промолчал в разговоре с сотрудником СМЕРШа в январе 1944 года.

— Дмитрий, — воскликнула супруга, — теперь не те времена. Расскажи о себе. Какой это будет урок молодым! Бог наградил тебя голосом, благодаря чему ты спасал товарищей. Каждому что-то дается, да не каждый способен воспользоваться необыкновенным даром во благо людей. Напиши воспоминания, а я тебе помогу. И про Тропинина Володю напиши. Такой славный парень!

— Нет, дорогая, — нежно обняв супругу за плечи, промолвил Дмитрий Сергеевич. — Дела давно минувших дней в нашем государстве теперь вспоминают только по заказу власти. А она как не верила в существование организации, так и не поверит. Тем более мы сохраняли строгую конспирацию. Слова к делу не пришьешь.

— А вдруг найдутся свидетели! — не унималась супруга. — Тебя могут представить к званию «Героя»!

— Понимаешь, у нас издавна так ведется: без бумажки ты — букашка, — грустно покачал головой Дмитрий Сергеевич. — Кто из нас в то страшное время думал о сборе письменных доказательств своего участия в движении сопротивления? Нет, ничего я не хочу. Рассказал тебе, облегчил душу, а то вроде бы даже стыдился прошлого пленения. Меня не станет, сама решишь, поделиться ли с кем моим рассказом. Мне уже будет все равно. А сейчас пусть услышанное тобой останется между нами.

Но воспоминания не покидали ветерана. В мечтах он надеялся, что раздастся телефонный звонок или постучат в двери, и свидетель далекого лихолетья принесет бывшему руководителю лагерного подполья горячий привет от спасенных им. Вот тогда… На высокое звание Дмитрий Сергеевич не притязал, а восстановить справедливость хотелось. Он верил, что в Союзе, в европейских странах, в Германии наверняка жил кто-то из очевидцев тех далеких событий, жил, вспоминая лагерного диктора под номером 973 на руке и на робе. Каждый день этот диктор рисковал жизнью, вселяя в заключенных надежду на скорое освобождение. Не потому ли в народе говорят: надежда умирает последней.

Да, душа жаждала справедливости. Но никто из товарищей по несчастью не искал Дмитрия Сергеевича, и он никого не разыскивал из тех, кто остался жив благодаря лагерному подполью. Все, видно, поросло быльем. Супруга, зная любимого как кристально честного человека, ни на минуту не сомневалась в услышанном. Переживая, что ничего изменить не может, хранила, как и обещала, молчание. И даже когда муж ушел из жизни, она долгие годы никому не рассказывала о его фронтовой судьбе. Однажды за чашкой чая со знакомым журналистом она вдруг рассказала ему все, что знала о молодом Димке, о бывшем военнопленном дикторе. Рассказала и неуверенно спросила:

— Может, ничего и не надо вспоминать?

— Мы и так многое забыли… — прозвучало в ответ.

Отдавая дань памяти русскому солдату Дмитрию Сергеевичу Балуеву, журналист изложил услышанное короткой повестью.

Пермь — Очёр 2008 г.

РАССТРЕЛ

Повесть

Азъ есмъ съ вами и никтоже на вы[1].

Глава 1

Раскинулась по пермской речке Данилихе одноименная старинная деревня. Бревенчатые избы с пашнями огородов растянулись вдоль берегов на версту, образуя два конца, верхний и нижний. В половодье нижний конец, несмотря на обустроенный когда-то защитный ров, подтапливало желтой студеной водой, и местные жители по каждому маю, сетуя на судьбу, черпали из погребов изб и амбаров ржавыми ведрами коричневую жижу. К пятнадцатому году к селению вплотную подвинулись городские дома. Оказавшись в данилихинских краях, чужой человек не сразу разбирался, где заканчивалась деревня, а где начинался губернский город Пермь.

Дом Громовых, пятая по счету пятистенка на верхнем конце деревни, построен был на высоком пригорке. Потомственный речник Филимон Громов полсотни лет назад знал о весеннем коварстве смирной летом речки и венцы дома аккуратно уложил на пустой возвышенности. В прошлом году самого деда Филимона схоронили, а дом стоял, и никакие разливы ему были нипочем. Разве что приходилось домочадцам крышу изредка перекрывать.

Хозяйство у Громовых издавна велось по-семейному дружно, без ругани и споров, хотя глава семьи Владимир Филимонович в прежние годы частенько дома не жил. То в навигации месяцами пропадал, то в затоне сутками мастеровал. До самой пенсии служил он рулевым на пароходе Любимова, но, выйдя на пенсию, остался верен Каме. Недели не бывало, чтобы не сходил на реку и пристань. Об этой привычке отца в семье знали. Когда наступал погожий денек, хозяин протирал суконкой старые сапоги, а дети привычно спрашивали:

— На реку, папаня, собираешься?

— Да, надо попроведать Камушку. Как она там без меня?

Детей в семье Владимира Филимоновича выросло трое. Старший сын, русоволосый крепыш Лешка, пошел по отцовским стопам и с девятьсот двенадцатого года работал младшим помощником механика на пароходе судовладельца Мешкова. Второй сын Мишка давно познал тяготы профессии речника, но только с прошлого лета его допустили к святая святых — паровому котлу на маленьком буксире. Парень сразу развернулся в плечах, по-молодецки засверкал взгляд его васильковых глаз. Весной пятнадцатого года Мишке исполнилось восемнадцать. Благодаря отцу парень с детства познал Каму, полюбил ее всей душой, и будущая жизнь во всей ее красе представлялась ему только среди шипящих паровых пароходных котлов. Взбегая по трапу на буксир, Мишка представлял себя старшим механиком самого большого парохода, чем мечтал утереть нос старшему брату.

Шестнадцатилетняя Полинка, младшая сестра братьев Громовых, после смерти матери вела домашнее хозяйство. Тоненькая, как осинка, с крутым изломом черных бровей, веселая, говорливая, она вдруг после дня рождения Мишки загрустила.

— Али влюбилась в кого? Ходишь смурная, — смеялись над ней братья.

Синеглазая Полинка отворачивалась, сглатывая слезы. Отчего без них она не могла смотреть на Мишку, объяснений не находила. Во всякие там чувства братья не верили, а она чего-то ожидала, раз ныло в груди. Не отвечая братьям, по-матерински вздохнув, Полинка принималась за хозяйство. Что сказать? Сама не понимала, о чем вещало сердце.

Предчувствия Полинку не обманули. В начале августа Мишка вернулся с работы хмурый. Наливая в кружку воды, неловко столкнул ее со стола. Не успел наклониться к половицам, чтоб подобрать, как торкнулся лбом о стул. Потирая голову, обвел горницу печальным взглядом.

— Что на тебя нашло? — удивился отец.

— Ить, батя, забирают на войну, — сиплым голосом ответил сын. — В конторе бумагу показали. Седьмого числа надобно явиться для отправки в войска.

Полинка ахнула. Отец огорченно вздохнул: «Вот ведь, еще намедни порадовался: сыновья при мне. Сглазил, растуды твою!»

Наборы рекрутов в Данилихе уже проходили. Лешку с пароходства не отпустили, оставалась надежда, что и Мишку оставят, не призовут. Но судьба, видно, распорядилась по-своему.

Через два дня Лешка и Полинка пошли проводить Мишку до Сибирской заставы. Обняв сына на пороге, отец остался дома, поскольку от нервности или от погоды пуще прежнего разболелись ноги. Бабушка Ирина перед выходом из избы вихрастого рекрута убрала заслонку печи, заставила его заглянуть в жерло, что-то за спиной шепнула. Затем положила в узелок деревянную ложку «с наговором», засунула каравай ржаного хлеба, пяток вареных яиц да с десяток головок лука. В воротниках перекрестила:

— Отправляйся, Мишенька, с Богом и помни: своя рубашка близко к телу, а смерть еще ближе. Под пули-то зазря не лезь.

У заставы призванных на службу царю и отечеству построили, пересчитали и повели на площадь к театру, где обозначено было общее построение мобилизованных, пригнанных со всей губернии. Полянка даже не ревела, а круглыми от испуга синими глазами вглядывалась в лицо брата, шагавшего по Сибирской улице в разношерстной толпе парней и мужиков. На Театральной площади Громовы потеряли его из виду среди сотен людей. Простояли больше часа среди провожающих, но, так и не отыскав родного лица, в тягостном молчании отправились в деревню.

«Как же с работой-то? — тоскливо думал в тот момент про себя рекрут. — Только-только начал соображать в устройстве судового двигателя, разобрался в работе гребных валов, и вот — накось!» Он сидел на земле у большой клумбы, тоскливо рассматривая театральную крышу, над которой кружились потревоженные голуби.

Ближе к вечеру новобранцев построили на площади и погнали гудящей толпой на Заимку к железнодорожному вокзалу. Паровоз с теплушками поджидал, шумно сифонил из-под колес белым дымом. Когда большой красный шар солнца коснулся расплывчатым нижним краем далекой полоски закамских лесов, паровоз заревел, опутал состав с новобранцами чадящим серо-черным шлейфом и потянул теплушки к реке.

Пока переезжали Каму по длинному, вздыхающему железом мосту, Мишка разглядывал алую дорожку бликов на реке, сверкавшую красками закатного неба. Рядом с ним через узкую полоску в дверях теплушки парни и мужики грустно рассматривали проплывающие мимо берега, прощаясь с Пермью и рекой. Думали все об одном и том же: «Когда вернемся?» О смерти на далекой и непонятной войне мысли не допускали. Дома ждали семьи, родители, кого-то — жены, а кого-то — невесты. Об окопах, фронтах ничего толком не знали. Новобранцы лишь догадывались, что там чай с медом не подают: Пермь с недавних пор наводнили инвалиды, изувеченные на полях сражений в невесть где расположенной Галиции.

Под колесные стуки прошла первая ночь в пути. Кроме станций да полустанков дорога ничем не запомнилась. Паровозы на перегонах то и дело меняли; короткие, скрипящие дощатыми боками темно-зеленые вагоны цепляли к черным громадинам. Протащив пол сотни верст, перецепляли заново. Вдоль состава быстро проходили обходчики, заглядывали под теплушки, стучали молоточками по колесам, иногда делились самосадом с заросшими щетиной новобранцами. На какой-то станции рекруты поинтересовались у железнодорожника с вымазанным маслом лицом:

— Браток, куды нас притащили?

— Куды, куды? В Вятке вы! — ответил чумазый обходчик. — Их благородие, начальник станции, лично общаются с начальником эшелона. Счастливо вам, мужички, отвоевать и возвернуться!

— Вернутся, куды денутся, — рассудительно басил унтер-офицер Быков, провоевавший до этого целый год.

Кормили в дороге лохматых рекрутов картофельной баландой, притом все остались единодушны — мясо бы в ней не помешало. Спали на набитых соломой старых тюфяках. Правда, заставляли дежурить у постоянно дребезжавших дверей. Мишка, поеживаясь от ночной прохлады, отдежурил, пока ехали, четыре раза. Не понравилось ему это занятие своей скукотой. Сиди ночными часами на ящике или стой, опираясь на нары, следи за порядком, а ребята похрапывают. Быков со своим криво пришитым правым погоном покурит рядом, убавит огонь в керосинке и отправляется туда же — на боковую. Однажды оттянул он ему, Мишке, ухо. Забывшись под стук колес, Громов прикорнул. Обидно стало: накось, вроде как мальчишку проучил, а ведь ехали на саму войну.

Тащились долгие пятнадцать суток. Наконец-то ранним промозглым утром их, без пяти минут защитников отечества, с нехитрыми пожитками выгрузили из обжитых теплушек и построили вдоль состава. Офицерье с громким матом забегало вдоль кривых шеренг, тыча новобранцам кулаками под ребра. Зароптавшие шеренги подровняли, проверили по списку и под команду «нале-ву!» повернули. Послышалось, как зашлепали где-то впереди лапти, сапоги и ботинки, а потом очередь дошла до середины растянутой колонны, где стоял Громов. Спины товарищей вдруг качнулись вперед, подались в движении, заставив тронуться остальных. Повели внезапно замолчавшую толпу по раскисшим августовским дорогам под накрапывавшим холодным дождем. Куда повели, никто не ведал. Разве что Быков знал, только отмалчивался.

На перевалочном пункте, расположенном в пяти верстах от станции прибытия, пополнению дали часовой отдых. Затем всех прогнали через подстрижку, помывку, одели в добротное новое обмундирование, заставив расписаться в его получении. Кто не умел, ставил, куда Быков тыкал пальцем, на бумаге крестик или просил знакомого черкнуть завиток от своего имени. Мишка Громов грамоту знал. Доучился до четвертого класса и намеревался продолжить учебу, чтобы стать своим среди паровых котлов и шестерней. Да как-то не с руки все было: то деревенское хозяйство мешало, то работа на реке, а теперь вот война. Он послюнявил химический карандаш, размашисто черканул «Громавъ» и передал карандаш следующему.

Больше двух месяцев новоиспеченных солдат натаскивали ходить в ногу, петь в колонне, колоть игольчатым штыком набитый травой тюфяк и копать окопы. Стрельнули по разу в кривые, оставшиеся от срубленных лип долговязые пни, торчавшие на краю большого оврага. Больше патронов не дали, и новобранцы при прицеливании чокали затворами винтовок, а по команде «пли!» жали курки.

Мишка получил за это время одно письмо от сестры. Полинка писала, что по деревне ходил пьяненький староста, предупреждал молодых рекрутов о сроках следующей отправки в армию. «Значица опять будет осенью реветь народ, — итожила сестра. — Только хорошо хоть Лешку нашего не трогают, а то после твово отъезда папаня страдает кабы не забрали и ево. Ноги у папани ходят по погоде. Как ты сам живешь? С твово письма я не шибко поняла в которой ты стороне находишься и далеко ли от тебя до войны. Ты уж шибко на нее не рвись береги себя и про молитвы не забывай. Поди не забыл что тебе на прощание бабушка Ирина шепнула? Ждем кажин день Миша вестей от тебя. На этом крепко целуем и обнимаем».

Сразу вспомнилось, как с Мишкиным призывом отправились на войну девять человек из деревенских, призванных из тех же соседних Гарюшек. При формировании рот ни одного знакомого рекрута вместе с ним не оказалось.

Громов знал весь путь, по которому пройдут ребята, случись им попасть в эти края. Пригнали бы кого с Данилихи, все веселее бы стало на душе.

Он начал жить ожиданием земляков, намереваясь блеснуть перед ними военной выправкой. Хотелось выспросить заодно все подробности о своей семье.

* * *

— Фридрих, просыпайся. Опять с Мартой гулял до утра?

Мать трясла сына за плечо, а сама искренне любовалась его лицом, светлыми кудряшками на голове и родинкой на левом веке.

Единственное чадо в семье Штоф подрастало, и пора было приучать парня к раннему подъему Сегодня с утра сыну надлежало выгнать на выпас домашнее стадо, потом помочь отцу в лесу и после обеда собираться в город за новыми горшками. Град, прошедший несколько дней назад, побил их с десяток, и фрау Штоф страдала, что под молоко и сметану не хватало емкостей.

— Мама, читал я, — Фридрих сонливо потянулся, — никакой Марты вчера вечером не видел.

Сын, не открывая глаз, показал рукой на стол, где лежала стопка книг. Мать, заметив заваленную книгами столешницу, осталась при своем:

— Все равно, вставай и принимайся за работу. День на дворе.

Солнце, словно в поддержку упреков матери, ослепило лучом лицо Фридриха. Он снова потянулся. «Почему, чуть что, мама вспоминает про Марту? — мелькнуло в голове. — Странные эти родители. Марта Линд, конечно, славная девушка, с ней приятно общаться. Только дружба ограничивается рукопожатиями, впрочем, один раз все-таки поцеловал ее в щеку на дне рождения. Но то был всего лишь дружеский поцелуй».

Солнце продолжало слепить. «Придется, однако, встать, а то опять начнется разговор о Марте», — Фридрих после пробуждения потихоньку приходил в себя. Мысли о девушке из соседней деревни ускользали, на замену им приходили другие.

Вчера он зачитался допоздна, принялся делать выписки из книг в свой дневник, но чтение увлекло его настолько, что на заметки не захотелось отвлекаться. Пока Фридрих прибирал кровать, пока плескался водой из отражавшего солнечные лучи рукомойника, вернулись вечерние размышления о том, что Австрия главенствовала в Германском союзе всего двадцать лет, а своей кладбищенской тишиной подготовила коренные перемены в Германском союзе. Австриец Меттерних и предположить не мог, что через несколько лет Пруссия займет место Австрии, а в самой Пруссии улицы Берлина покроются баррикадами. Противостояние приведет к войне внутри самого союза, в результате чего появится знаменитая фраза Бисмарка «Не речами, не постановлениями, а железом и кровью!».

«Верно ли, — размышлял Фридрих, отправляясь к матери на кухню, — что великие беды порождают великих людей, а с ними и великие идеи?»

Времени на раздумья уже не осталось. Быстро позавтракав, Фридрих заторопился на ферму. Привыкнув к труду с детства, он знал, как надлежит обращаться с коровами, чтобы те послушались окриков и вышли из стойл. После выгона небольшого стада на ближний луг юноша обычно занимался чисткой загонов, не усматривая в домашней работе ничего предосудительного.

На этот раз предстояло поспешить в лес, где отец с наемным работником уже рубили деревья и пилили их на бревна для будущих стоек на старенькой ферме. Звонкое пение птиц радовало, но сенокосная пора нравилась Фридриху больше других летних забот. С подрастанием трав всем семейством отправлялись они на пологие холмы. Даже мать Фридриха с удовольствием брала в руки литовку и за взмахами рассказывала, как умело трудился ее отец. От него в наследство Штофам досталась эта ферма, где стадо в пятнадцать голов содержалось в чистоте и опрятности. К вечеру возвращались домой, занимаясь после ужина своими делами.

Обычно Фридрих набрасывался на книги. Он не питал особой любви к истории, пока отец не подсунул ему Конституцию Германской империи 1871 года. С нее началось его знакомство с политическим устройством страны. Об этом мало рассказывали в школе, а юноша, проживая на земле великого Бисмарка, считал необходимым знать больше о причинах побед и поражений не только канцлера, но и великого германского государства.

Фридрих направился в рощу на стук топоров. Он стал настоящим умельцем в обращении с пилой и торопился присоединиться к разделке деревьев на бревна. Потом предстояло часть их перевезти на ферму для просушки, а вот после обеда придется собираться в магазин за новыми горшками. «Заодно с Мартой по пути увижусь», — с радостью подумал он, подходя к опушке.

Фрау Штоф резала спаржу, когда привычный утренний распорядок нарушил местный почтальон. У дома забренчал его велосипедный звонок. Мать Фридриха вышла на крыльцо.

— Фрау Штоф, привез вам бумагу на сына.

— Что за бумага, Петер?

— Фридриха забирают в армию. Распишитесь вот здесь.

— О мой бог!

От новости подкосились ноги, и женщина в отчаянии опустилась на лестницу. «Этого не может быть! Или зря советовалась с бургомистром? Сыну только недавно исполнилось восемнадцать. Фридриха хотели взять через полгода на службу в местную жандармерию». Война, по всем представлениям фрау Штоф, не должна была коснуться их семьи.

Почтальон терпеливо переминался у лестницы, пока женщина дрожащей рукой выводила подпись. Голова отказывалась понимать происходящее: «Фридрих и война? Этого не может быть!» То, что пришедшая бумага меняла весь уклад жизни семьи, фрау Штоф сразу осознала с трагической обреченностью. «Как быть? — качала она головой. — Законы не предполагают отсрочек от призыва, кроме медицинских. Но Фридрих здоров. Служба в жандармерии здесь и воинская где-то там… Кто ласково разбудит сына утром? Мой бог…»

В груди фрау Штоф гулко стучало сердце, надрывно гудело, словно колокол в минуту опасности. Впервые в жизни она с негодованием подумала о кайзере, его министрах, о той политике, что вынуждала страдать миллионы немецких женщин.

Почтальон, прибрав квитанцию в сумку, покатил дальше, а фрау Штоф сидела и сидела на крыльце, не в силах встать, вернуться на кухню, чтобы закончить приготовление обеда. Солнце поднялось над холмами довольно высоко, когда из горестного раздумья ее вывели веселые голоса возвращающихся из леса мужчин. С бумагой в руке она медленно пошла им навстречу, словно не хотела заносить ее в дом, надеясь прямо там, на дороге, найти сообща решение, при котором Фридриху не надо будет через неделю являться с вещами на сборный пункт.

* * *

Во второй половине октября рощи еще шелестели жухлой листвой, а полк, где служил Мишка Громов, бросили на передовую. Рыть окопы и землянки не пришлось — их вырыл кто-то давно; укрепили лишь края, углубили кое-где дно, после чего занялись обустройством быта.

Мишка войны по-настоящему не видел, но слышал время от времени отголоски ее раскатов. Старослужащие рассказывали про военную жизнь разные истории: в основном про бои, ранения, героев-однополчан и штыковые атаки «ерманцев». Про своих погибших старались не вспоминать, дабы не накликать беду на свою роту. Но то, что люди гибли, понятно было и так. Иногда солдаты на передовой перебранивались с немчурой, сидевшей где-то рядом, за полем. Их смешила речь противника, резкая и быстрая. Из однополчан Громова болтовней выделялся Степка Котов, призванный из архангельской деревни. Зубоскалил до последнего, пока хватало сил, а потом кричал в сторону давно замолчавшего немца:

— Налаялся? Жди теперь в гости.

В Мишкиной роте ежедневно драили штыки и чистили винтовки, вспоминая далекие островки родных деревень, заводских поселков и речных заводей. За разговорами быстрее летело время, только куда его бег приведет назавтра, никто не ведал. Может, «Георгия» дадут, а может, вон в той воронке зароют, креста не поставив.

Громову досталась винтовка рядового, похороненного недалеко отсюда, на соседнем поле. На вышарканном желтом прикладе ладонь чувствовала зарубки и какие-то насечки, но что они значили, Мишке никто не пояснил. Каждый из солдат трепетно относился к оружию и заботился о том, чтобы оно не подвело в трудную минуту, а что уж там за закорючки выцарапаны были на прикладе, мало кого интересовало, кроме, пожалуй, нового владельца.

Будни протекали скучно и монотонно. Только по субботам, в банный день, солдатня оживлялась. До помывки со смехом стригли друг друга наголо, старались убрать с головы все до последнего волоска. Глядя на полуостриженного Мишку, друзья гоготали:

— Василко! Отпусти Громова этакой вот страхилатиной, пущай ерманца попугает! Без боя сдастся…

Тут же рядом в огромном, пахнущем щелочью чане кипятили белье и занимались стиркой. Суббот этих ждали как больших праздников.

В первом же бою, когда приказали оттеснить немцев от маленькой рощи на пригорке, где те установили пост наблюдения, Мишка расстрелял все патроны. Боялся, вдруг обвинят в трусости, а в деревне она считалась смертным грехом. Громов бежал в боевом порядке чуть ли не впереди цепи, едва замедляя шаг во время выстрела. Немцы отступили за рощицу. В их окопе обнаружили на костре черный котелок с горячим еще супом. А гильз не нашли. То ли никто не стрелял по набегавшим цепям, то ли что-то другое было в головах немчуры. Во всяком случае, Мишке короткий бой понравился: смотри-ка, никто его не ранил, не убил, и он храбрость проявил.

Быков после боя Громова похвалил, а Степка Котов кинул завистливый взгляд: «Эх, так старался первым в чужой окоп прыгнуть, да пермяк стал в чести».

Дальнейший ход событий резко изменил картину. Атаки и контратаки продолжались непрерывно. Русское командование решило измотать немцев позиционной активностью, из-за чего не давало отдыха ни своим, ни чужим. Громов опять бежал по полям, взрыхленным от снарядов, прыгал через ржавую колючку, запинаясь о колья. Снова он с товарищами стрелял и догадывался, что стрелял метко: в отбитых у германцев окопах лежали в чужой форме молодые ребята. Кто-то из них иногда шевелился, тогда раненого в азарте боя добивали на месте. Пинали ногами странные полукруглые горшки — немецкие шлемы, но на головы не надевали. Брезговали. Хватало своих вшей.

В конце зимы Мишка превратился в опытного солдата. Был он на хорошем счету, считался смельчаком. Быков как-то в коротком разговоре намекнул, что при возникшей вакансии, подстрелят если в роте какого-нибудь младшего командира, то Громова он будет рекомендовать на должность. Мишка себе цену знал и был уверен: справится не хуже других. В каждом бою он бился отчаянно дерзко, без боязни быть раненым или убитым. В деревне коли начинали дело, так доводили до конца. Война оставалась той же работой, только на ней приходилось вламывать, ежесекундно рискуя остаться не то что без жалованья, но и без самой головы.

В какой-то момент до его сознания дошло, что его дерзость и отвага служат молодым дурным примером для подражания. Смекалки-то все равно новобранцам пока не хватало, гибнуть от безрассудства им не стоило. Он взялся самостоятельно учить новеньких искусству выживания в штыковых атаках, в стрельбе на бегу. При переходе русских войск в оборону молодые, едва окопавшись, бросались отсыпаться.

Громов будил соседа.

— Слышь, браток, так дело не пойдет, — настойчиво тормошил он новобранца. — Рой лисью нору.

— Да пшел ты! Командир выискался, — огрызался сонный солдат.

— Не поленись, углуби нору!

— Хороший ты парень, Громов, только ты мне не указ. Дай выспаться. Вот… — слова прерывались глубоким сном.

Но когда немецкая артиллерия перепахивала окопы русских, а в них оставались целехонькими те, кто по Мишкиному наущению рыл глубокие подбрустверные ниши, то к его словам стали прислушиваться не только вновь прибывшие молодые солдаты. Бывалые, на которых после боя тоже нападала смертельная усталость, пересиливали себя, вгрызались в землю: «Громов-то худого не подскажет».

— Братцы, вы поймите, — убеждал Мишка соседей по роте, — вырыть хороший окоп трудно, только глубокие десять окопных метров лучше, чем метр могилы!

— Слышь, Громов, — прерывал его Степка Котов, — маненько угомонись. Ерманцы так по нашей передовой седни палили, что все лисьи норы завалило.

— Завалило, верно, Степан, говоришь. Держи лопатку рядом. Люди откопали себя, накось, да жить продолжили, — резонно замечал Мишка, — а кто поленился, того уже в ближней воронке схоронили. Да, и не стойте вы, ребята, толпой возле уборных. Туда аккурат немцы, пристрелявшись, первые снаряды кладут.

— Дело Громов говорит, — поддерживал его унтер-офицер Быков. — Намедни жахнул снаряд около уборной второй роты, и пятнадцать человек как корова языком слизнула. Больше не поднялись.

В ночных перерывах и при отводе части в тыл для короткого отдыха Громов начинал задумываться о смысле войны, о своем в ней участии. Многого не понимал, отдельных выводов, посещавших его стриженую голову, даже побаивался. Нечто похожее на усталость от солдатской работы овладевало им, забиралось прямо под сердце. Сильнее в такие минуты скучал он по дому, о котором напоминали то клин журавлей в небе, то письма Полинки. Ничего хорошего она не писала, но Мишка так ими дорожил, что даже нюхал бумагу, пытаясь ощутить запах родных стен. Он снова и снова брал в руки ложку с наговором, что положила на проводах бабушка Ирина. Гадал, чего она там нашептала, не про его ли возвращение? В пору размышлений хотелось бросить грязные окопы, оказаться на Каме, зайти по колено в воду, а то и, бросившись в нее, плыть, покуда хватило бы сил. Он закрывал глаза и видел себя среди бесконечных речных просторов. Чайки с криками падали на искрящуюся воду, колыхались на волнах с белыми барашками. В видениях ладони, кажется, ощущали шершавый металл пароходных поручней под облупившейся старой краской. То, на что раньше Мишка не обращал особого внимания, здесь превращалось в далекую и недоступную сказку.

Как только Громов открывал глаза, взгляд его встречал край окопа, а за ним — чужое кочковатое поле, утыканное кольями с перемотанной проволокой. В такие минуты еще сильнее саднило в груди. Не верилось, что судьба может осчастливить и показать резное крылечко его избы, лица родных. Неужели о доме будут напоминать только ложка да письма? Может, блеск камской воды и вовсе никогда не существовал, а Мишка просто выдумал его для чего-то в окопной грязи. Не для того ли, чтобы выжить в грязном месиве среди распластанных окровавленных шинелей на краю сырых окопов и воронок?

Должно быть, тоска по родине передавалась снам. Прошлой ночью приснилось, будто плывет он по Каме под конец мая на пароходе в белой праздничной рубахе, а кто-то неосязаемый, невидимый, но знакомый голосом, напоминает:

— Про рубашку свою помнишь, стираешь ее, а про смерть, что ближе, ты не забыл?

При словах невидимки зеленые цветущие черемухи на берегу оголились, словно кто-то топором обтесал их от комля до верхушек. Осталось вокруг черное прибрежье под низко висящими пунцовыми тучами. Оловянные нити дождя ударили из них и забарабанили по голове, по телу, вымарав кровью белую рубаху. Страх смерти от таинственного знака среди унылого пейзажа так сжал сердце, что Мишка проснулся.

В липком холодном поту он лежал на тюфяке, осознавая каждой своей клеточкой, что война есть самый настоящий бурлящий котел, в котором сгорают люди, не успев надышаться любовной страстью и самой жизнью. Доля страданий, без меры раскинувшись по здешним полям, берегам рек и озер, множилась день ото дня, и не виделось у этой доли ни конца ни края. Страшно не хотелось помирать вдали от родины.

«Господи, как ненавистно мне находиться на этой адовой молотилке каждый день и каждую ночь, — молился про себя Громов, целуя нательный крестик. — Прости мя, Господи, прегрешения мои, прости и помилуй. Дай мне счастья увидеть родные стены с частоколом огородов да межу на нашем поле близ деревни. Отец Небесный, смилуйся, покажи мне родных, яви Каму-реку хоть во льду, хоть в летней волне».

Не нужны были никакие агитки против войны, попадавшие изредка в окопы. Рядовой Громов и без них невзлюбил свою сегодняшнюю работу так, как раб может ненавидеть и проклинать свое рабство, — яростно и однозначно.

Глава 2

В марте шестнадцатого года часть, где служил Громов, почти вплотную подвинули к озеру Нарочь. Сослуживцы над названием посмеивались. Тот же Степка Котов шутил в землянке:

— Дать бы немцу у Нарочь да прогнать ерманца прочь!

Шутки начальству нравились. Ранним утром десятого числа командир полка, проходя по траншеям мимо серых шеренг, объявил:

— Головы выше, орлы! Не ударим лицом в грязь! Не посрамим чести русского оружия! Первые ворвавшиеся в немецкие траншеи будут представлены к «Георгию». Приварочные деньги сегодня же вечером раздадут командиры рот.

Быков, покручивая редкий рыжий ус, после построения выразил вслух то, что оставалось для солдат важнее пустых призывов и обещаний.

— Сказывали, — нагнулся унтер-офицер к уху Мишки, — выбьем немцев за мелколесьем из окопов, и отправят полк на отдых. Хорошо бы домой отпустили, Громов, хоть бы на денек. Соскучился я по своей казачке Гале. Тут бы и деньги сгодились.

Мишка покосился на Быкова: накось, достали бедного бесконечные сражения за царя и непонятные русским интересы.

Хоть и был отдых милее, а войска готовились к наступлению. Верной его приметой стала проверка боекомплекта с раздачей по подразделениям деревянных ящиков с патронами.

Быков, вернувшись от начальства, построил в траншее вверенных ему солдат.

— Братцы, слушай мою команду! Приготовиться к атаке. Проверить винтовки. Вылезем с окопа, и первой цепью побегут рядовые, стоящие от Апухтина до Громова. Второй цепью за ними наступают рядовые от Каляева до Исаева. Третьей цепью пойдет молодое пополнение, те, кто стоят от Зайцева до Насибулина. В движении не отставать, смотреть вперед и равняться на соседей.

Тактика наступления оставалась старой — атаки волнами. Они приносили множество смертей.

В роте, где служил Громов, не осталось и половины из тех, с кем начиналась служба. Две недели назад пригнали молодняк с Урала, но в нем не оказалось ни одного человека из Данилихи. Мишка из-за такой несправедливости страшно расстроился. Призывы к геройству перед грядущим наступлением воспринимал как болтовню, потому что обостренным солдатским чутьем понимал: где-то в затвор вражеской винтовки загоняют смертельную пулю для него.

Эх, с земляком бы встретиться, поговорить, в глаза его посмотреть, родину в них увидеть…

* * *

Девятый месяц служил рядовой Фридрих Штоф в 7-й пехотной роте 34-го полка. Он превратился в обстрелянного солдата. На письма матери отвечал лаконично: «Живой, здоровый, кормят достаточно сытно». Иногда расписывал чужие речки, рощи и встречавшиеся на пути старинные замки и деревни. О войне писал совсем мало, не хотел тревожить материнское сердце. О том, что приходится несладко, сквозило между строк в письмах Марте. Ей он посылал более обстоятельные рассказы о происходящем. Надеялся, что Марта поймет и ее проникновенный ответ принесет долгожданные слова о чувствах к нему, Фридриху.

Так и происходило. Ровным красивым почерком Марта писала: «Милый Фридрих! Всей семьей посылаем тебе наши наилучшие пожелания. Волнуемся за тебя и надеемся, Бог сохранит твою жизнь на этой войне. Мама меня постоянно спрашивает, нет ли твоей фотографии. Она привыкла видеть до твоего призыва тебя с красивыми кудрявыми волосами, а теперь жалеет, что их стригут каждый месяц. Фридрих, конечно, я тоже волнуюсь за тебя. Вчера зашла к твоим родителям; они по-прежнему надеются, что тебя можно вернуть в жандармерию для службы в Германии, а не на фронте. Не задерживайся, пожалуйста, с письмами, и при случае скажи Штефану, что его мать недавно сильно болела. От него же с января не было вестей. Видимо, толстячок обленился. Любящая тебя Марта».

Добрая, искренняя переписка с девушкой оставалась в военной обстановке для Фридриха важной поддержкой его боевого духа. Получив вчера письмо от Марты, он сразу сел за ответ, где рассказал о красивом озере Нарочь. Неделю назад их часть расположилась на его живописных берегах; после наступления лета Фридрих надеялся ежедневно купаться в водах озера. Не забыл сообщить и радостную весть о Штефане, земляке Марты. Передавая от него привет, написал: «В ближайшее время полковая врачебная комиссия рассмотрит вопрос об отправке Штефана домой, в Германию».

Фридрих действительно радовался задруга. Врачи наконец-то признали во время февральского освидетельствования, что Штефана взяли в действующую армию в нарушение какого-то медицинского приказа, поскольку парень был сильно близорук и не подлежал призыву. В полевых условиях зрение его сильно упало; кроме как носильщиком тяжелого ручного пулемета MG08, использовать очкарика было нельзя. Во время боя он направлял ленту в пулемет, вокруг ничего не видел. Какой из него солдат? Господи! Как он еще воевал эти месяцы?

«Комиссия соберется через две недели, — заканчивал письмо Фридрих. — После этого, дорогая Марта, наш увалень Штефан обнимет свою маму. Можешь ей об этом рассказать. Возможно, комиссия займет месяц, зато летом толстяк поест любимой спаржи».

Отправляя письмо, Фридрих надеялся, что весть разнесется по всей деревне и очкарика встретят как героя. То-то порадуется его мать, получив приятную новость.

С утра десятого марта развеялись облака, проглянуло солнце. Весна с ее ярким светом навевала веселое настроение. Совсем не думалось ни о войне, ни о русских. Просто хотелось, чтобы побыстрее закончилась грязь, бесконечные атаки и контратаки. Никакого геройства в повседневной стрельбе Фридрих не находил; наоборот, одна и та же мысль все чаще навещала рядового Штофа: «Не великие беды порождают великих людей, а мнящие себя великими порождают великие беды».

Ефрейтор, пробегая по днищу окопа, запнулся о вытянутые ноги Фридриха:

— Черт побери, Штоф, что ты расселся?! Быстро иди получать патроны! Все, кроме тебя, уже получают. У русских на передовой началось какое-то оживление.

Фридрих в свою очередь чертыхнулся и, пригнувшись, бросился за патронами с пустым цинком. Оружейник бросил в зазвеневший металлом небольшой ящик одну пригоршню боеприпасов, как выскочивший из блиндажа офицер закричал:

— Внимание! Все получат полный комплект на месте, а пока расходитесь по местам! Все по местам!

Рядовой Штоф заторопился в свой окоп, пристроил рядом с собой цинк с патронами, зарядил винтовку и прислонил ее к стене. Замер в ожидании. До его носа донесся запах каши: подходило время завтрака.

— Фридрих!

Голос Штефана, сидевшего в десяти метрах от Фридриха в пулеметном гнезде, заставил встрепенуться.

— Кажется, сегодня будет гречневая каша.

Сглотнув слюну, Штоф бросил взгляд в сторону полевой кухни, потом в сторону противника и с досадой крикнул в ответ:

— Поесть не придется, Штефан! Русские пошли в атаку.

Цепью неприятель приближался к немецкой передовой. Навалившись на стенку окопа, Фридрих прильнул к винтовке, начал выискивать цель. Найдя ее, нажал на спусковой курок. Винтовка в выстреле дернулась, ударив в плечо. Бежавший на немецкие окопы русский упал. Фридрих продолжал стрелять, пока не закончились патроны. В воздухе привычно пахло порохом и каленым железом. Рядом огрызался пулемет, скользящую ленту в который подправлял Штефан. Он постоянно тыкал пальцем в сползавшие на нос очки и выравнивал на голове каску, то и дело слезавшую то на один, то на другой бок.

Фридрих пригнулся и побежал по дну траншеи к блиндажу, где всегда хранились ящики с боеприпасами. Добежав, схватил из большого железного цинка пригоршню патронов, потом вторую. Набил карманы шинели и бросился назад, на ходу заряжая винтовку. Досылая патрон в патронник, он увидел чужого солдата, прыгнувшего в немецкую траншею прямо на Фридриха.

Этим русским солдатом был Мишка Громов. В прыжке он не мог выделить немца, пригнувшегося с винтовкой внизу О своей прыти тут же пожалел. Обрывком мысли связал зловещий сон с чужим солдатом, целившимся в него, успел обреченно крикнуть: «Господи!..» Но у немца случилась осечка, и он задергал в ярости затвором. Мишка бухнулся в траншею, слава богу, устояв на ногах. Сразу бросился на врага. Удар штыком наметил в лицо чуть ниже высокого лба, прямо между серо-зеленых глаз. Противник увернулся, а винтовка, воткнувшись в деревянный бруствер, застряла в нем от сильного удара.

Сцепившись, будто два дворовых пса, солдаты завозились в окопной жиже. Ими овладел животный страх, взгляды запылали и, казалось, осыпались искрами. Руки хватали сырые воротники шинелей, ноги скользили, глухо чавкая каблуками. Оба пыхтели, норовя нанести сильный удар, который бы поверг соперника без памяти на землю. Возились до той поры, пока не обессилели. С бело-синюшными лицами, хватая разинутыми ртами воздух, как по команде, оба откинулись к стенкам траншеи, откуда им за шиворот посыпался снег с комками глины. То ли холод остудил их пыл, то ли нечеловеческая усталость напала, не отпуская обоих, иное ли что завладело противниками, только сидели они молча, рассматривая друг друга. Все искры из их глаз просыпались, а с ними затух и жар одержимости. Похоже, в этот момент оба одинаково ощутили потребность жить. Случись происходящее в другой обстановке, можно было бы подумать, что меж врагами пролетела-таки одна искра — Божья, призвавшая остановить схватку.

Ужас, как все опостылело! Громову стало все равно, что будет с ним через минуту. Даже винтовка, торчавшая над ним на воткнутом в дерево штыке, больше его не интересовала. На несколько мгновений он вообще исчез из немецкой траншеи с упавшей на ее дно странной тишиной. В глазах поплыл золотистый туман, и Мишка явственно увидел Каму, берег с качающимися от ветра верхушками деревьев в нежной зелени распускающейся листвы. Увидел себя со стороны греющимся у костра, в огне которого трещал прибрежный сухой валежник. Узнал, как это ни удивительно, немца, с которым барахтался в окопе. Немец протягивал к огню озябшие худые руки. Картинка мелькнула, как наваждение, и исчезла.

Первым зашевелился немец, давая понять, что хочет сдаться. Он, уловив в траншеях и на поле русскую речь, осознал: бой немцами проигран, остается признать поражение, поднять руки. Опираясь на стенку окопа, рядовой Штоф встал. Мишка вытащил из глиняной жижи фуражку, поднялся, выдернул из брустверного бревна винтовку и вслед за немцем полез наружу. Пошатываясь и отряхивая налипшую на шинели сырую глину, оба направились к ближней группе русских.

Сгорбившийся Фридрих молча шлепал сырыми ботинками в обратную от своей передовой сторону. Удивляло, что в руках не было оружия, винтовка осталась лежать на дне покинутой траншеи. Он не жалел о сдаче в плен, так не хотелось огорчать своей смертью маму, отца и Марту. Но жизнь в этот миг выворачивалась колючей изнанкой, царапавшей до болезненных колик живот. Как много бы он отдал, чтобы опять очутиться на семейной ферме, пройти по дорожкам среди цветников, разведенных многолетним неустанным трудом семьи Штоф. А пока он брел среди убитых им же русских и надеялся только на помощь Бога…

* * *

Захваченных в плен немцев в лагеря не отправляли. Некому было охранять пленных, негде да и незачем. Пленные про это не знали. Ведая о Гаагской конвенции 1907 года, они рассчитывали на отправку в лагеря. Русские генералы плевали на всякие там конвенции. Они и своих-то солдат не жалели, считая их за «пушечное мясо», о чужих не заботились тем более. Пленных немцев после боя собирали партиями, отводили к ближнему оврагу, где за десять минут пускали в расход.

Вот и в этот раз взятых в плен восьмерых германцев уводить было некуда. Намечалась новая атака, поэтому с расстрелом решили не мешкать. Громова назначили старшим в расстрельную команду. В шеренге безоружных пленников, плетущихся к оврагу, он увидел «своего» немца. Узнал по серо-зеленым глазам, недавно полыхавшим жаром в той яростной схватке на дне окопа. Странное дело, убивать немца Мишке вовсе не хотелось, ведь немец уже доверил ему свою судьбу, а вот надо будет подавать роковую команду. Мишке показалось, что он кожей чувствовал, как хочет этот бледный парень жить. Не о том ли мечтал и сам Громов в последних ночных раздумьях? Внутри всколыхнулось горячее желание подарить немцу жизнь.

«Господи, что делать-то? — такой душевной борьбы в себе Мишка прежде не испытывал. — Надо стрелять, да не могу! Как спасти вражину?»

Пока шли к оврагу, Мишка вспотел от навязчивой мысли: «Что ж делать-то?» Пленных немцев поставили на самый край обрыва. Русские построились в шеренгу напротив, принялись щелкать затворами. Рядовой Громов пользовался уважением, по старшинству мог подойти к приговоренным, проверить связанные руки, дать затянуться махрой, если бы кто из пленников попросил. Громов прикурил самокрутку и пошел к обреченным, решив спасти «своего» самым незатейливым путем.

Фридрих стоял крайним с завязанными позади руками, почти не дрожал. Дрожь прошла сама собой вместе со страхом. В душе царило смятение — бесконечно обидно было за друга Штефана. Тот переминался рядом с ноги на ногу, жалкий, трясущийся, без очков. Бедняга, он, наверно, не различал в эти минуты ни неба, ни леса, ни строя с оружием, стоявшего напротив. Шевелили плечами, пытаясь согреться, приятели из их роты. Еще накануне вечером они сидели в землянке и разыгрывали Штефана. Война не выбила из них охоту к играм и озорству. Увалень Штефан оставался объектом насмешек товарищей. Он то засыпал на дежурстве, а на окрики фельдфебеля: «Опять спишь, собака!» — бодро рапортовал: «Никак нет, господин генерал, прислушиваюсь!» То очкарика теряли на построении, и все подразделение мерзло из-за него под снегом, пока улыбающийся толстяк не появлялся с кудахтавшей курицей в руках. Все ему прощали, дружно радовались его предстоящей отправке домой.

Фридрих никогда не задумывался о чувствах людей в последний миг существования. Теперь он познавал их. Минуты тянулись. Тяжело вздохнул: сейчас русский, что брал его в плен, закончит подготовку к расстрелу, прогремит залп. Никогда больше не увидеть маму, отца, Марту. Странно, слово «никогда», оказывается, имело совершенно конкретное обличие в виде молодого синеглазого солдата в заляпанной грязью фуражке, длинной шинели, с самодельной папиросой во рту. Зачем он направился в их сторону? Штоф следил за русским, обходившим строй немцев, проверяя, очевидно, крепость узлов на веревках. Вот он, пыхнув папиросой, подошел к Фридриху, дотронулся до запястья, и руки за спиной почувствовали свободу. Русский ослабил узел. Зачем? Сделал снисхождение? Но за что? Фридрих заметил едва уловимый кивок русского, после чего тот повернулся и зашагал в сторону своей шеренги.

Старший команды, вернувшись к цепочке стрелков, показал лично каждому, по кому из немцев тот должен выстрелить. Сам он будет бить по тому крайнему справа.

Штоф, увидев чужие наведенные винтовки, тоскливо замер. В груди похолодело. Командовал все тот же русский, взявший его в плен. Да, это он прицелился в него, Фридриха, и уже раскрыл в крике рот.

— Пли!

Под громкие хлопки затрещавших винтовок Фридрих повалился назад. В голове мелькнули воспоминания, как уверенно он падал спиной назад на мягкий снег, когда играл с отцом возле дома. Здесь не удалось раскинуть руки, представляя себя птицей, но сегодня и не было того, что осталось в далеком прошлом.

Треск от выстрелов вспугнул стаю ворон. Они закричали, кружась над голым лесом. Крикам их расстрелянный Штоф изумился. Если он слышал птиц, значит, был только ранен, а не убит. В бок его уткнулась голова неподвижного Штефана. Фридрих смотрел на черную стаю, кружившую над ними, потом его мокрые от снега руки выскользнули из слабой петли веревки, и он с трудом поднялся. В голове мелькнуло, что живым и невредимым в этом овраге сейчас оставался только он, а расстрельщиков сразу увел этот странный русский, спасший почему-то его от смерти. Но следовало торопиться: придет похоронная команда, и его могут задержать снова.

Фридрих шагнул, проваливаясь в снег, и побрел в противоположную от русских сторону. Потом снега стало поменьше. Ноги, запинаясь, зашуршали в снежной крошке среди кустарников. Колючие ветки били по лицу, но Штоф не ощущал ни боли, ни морозного воздуха, ни радости, ни страха. Чувства притупились. Только благостным спокойствием отзывалась в голове мысль, что матери не придется оплакивать его после похоронки, которой не будет. Уходя от страшного оврага, понимал: счастливое избавление от смерти заставит его пересмотреть отношение к пребыванию на бойне ради иллюзорных планов Вильгельма Второго. Хватит, настрелялся!

* * *

Вечером ребята со смехом вспоминали дневные атаки. Особенно вошел в раж Степка Котов, изображая, как ловко кинул он утром в гнездо с немецким пулеметом смятый шар глины. Германцы подумали на гранату, бросились на землю, закрыв головы руками. Степан, подбежав к пулемету, пнул ботинком толстого солдата, который в замазанных грязью очках ничего не видел. Должно быть, тот был вторым номером у пулеметчика. Толстяк вскочил и, подняв руки, что-то залопотал.

Степка, рассказывая, жестикулировал, повторял движения того неизвестного немца в очках. Было похоже, но Громов не смеялся. В груди налилось тяжестью сердце. Наплевать было на показушное кривляние Степки и на саднившую слева скулу, куда угодил кулаком германец в траншее. Не хотелось слышать о страхе какого-то немца-толстяка, взятого в плен и сегодня, видимо, расстрелянного в числе тех восьмерых. Мишка сам командовал расстрелом, сам стрелял, но при этом не должен был попасть в «своего», потому что пальнул мимо. Кажется, совесть могла бы успокоиться, но Громов страдал от кипящей вокруг злобы, уносившей и уносившей молодые жизни. Не радовало временное назначение вместо Быкова. В утренней атаке унтер-офицер погиб. Сразу вспомнились его успокоительные обещания обходчику в Вятке: «Вернутся, куды денутся». Самому Быкову уже не придется обняться с женой-казачкой… Господи! Да где же край невиданного горя? Во имя чего реками проливается человеческая кровь?

По мнению начальства, доброту и жалость должна была заменять абсолютная вера в замыслы генералов драться, не жалея жизни, за царя и отечество. Абсолютная вера почему-то увязывалась у Мишки с абсолютным злом, заполнившим людей. Его тяготили Степкины кривляния.

Громов встал, выходя из землянки, пнул по ноге Котова.

— Хватит болтать, — бросил резко и громко, — встанешь на караул в три утра, коли не устал.

Утром часть подняли и погнали на немца дальше. Обещанного отдыха у озера не случилось. В атаках Мишка опять бежал в первой цепи наступающих и снова брал в плен германцев. Но из расстрельной команды вышел — не выносило сердце пускать в расход беззащитных людей. Многие унтер-офицеры и солдаты его понимали, не только Громов сохранил на войне живую человеческую душу. Но командир полка, заподозрив в пермяке смутьяна, в унтер-офицеры производить его отказался.

Больше года еще воевал Мишка, мыкаясь по окопам, рвам, землянкам, теряя друзей-однополчан. Наконец в стране наступили перемены, позволившие однажды целому полку воткнуть штыки в землю. Бессмысленная война закончилась и для Громова, поскольку его рота одной из первых вылезла из окопов. Солдаты, матерясь, погрозили кулаком взъерепенившемуся было фельдфебелю и под раскаты майского грома двинулись в сторону железнодорожных путей, пролегавших в версте от передовой.

Впервые за военные годы Громов увидел сотни, а может, и тысячи счастливых человеческих лиц. Люди, двигаясь, обходили глубокие воронки на поле былого сражения. С неба то и дело доносились майские раскаты грома, но под их грозным гулом никто не бросался на землю. Солдаты, смеясь, подставляли под теплые дождевые струи свои заросшие щетиной щеки, а Мишка не мог поверить, что вместе со всеми уходил в мирную жизнь.

Глава 3

Вернувшись в Пермь, Михаил прямо с вокзала отправился в деревню. На пороге данилихинского дома повисла на шее Полинка. Отец обнял сына и долго не отпускал, вытирая трясущимися руками слезы.

— Думал, не дождусь, Миша, — бормотал он. — В деревню за год шесть скорбных вестей пришло.

— Жив, батя, не переживай! — ответил сын, едва сдерживая ком в горле.

— Бабушку Ирину мы похоронили в апреле, — огорошил вестью отец. — Кажин день за тебя молилась.

Мишка повесил голову. Бабушку он любил с детства и ложку ее с наговором на службе сохранил, привез домой в заплечном мешке. Не она ли спасала от беды?

Радость встречи с родными быстро взяла свое:

— Собрались, батя, под одной крышей! Жить станет веселее. Леша-то где?

— В затоне с утра, пароход готовит в навигацию, — защебетала сестра. — Да ты пройди, сыми шинелку-то. Я сейчас щи подогрею.

Она бросилась на кухоньку, где ловко подхватила чугунок и сунула в печь. Михаил удивлялся: «Полина расцвела, превратилась в настоящую красавицу. Поди, жених есть? А изба вроде пониже стала потолком. Дом осел, что ли?»

Отец не сводил с сына глаз: возмужал, окреп. Что-то неуловимо изменилось в потемневших синих глазах. Перед Владимиром Филимоновичем стоял его Миша, в то же время это был совсем другой человек.

Пока брат Леша не вернулся с работы, вчерашний солдат поспешил к Каме. Как ждал он этой встречи! Михаил снял ботинки, зашел в холодную воду: «Здравствуй, родная! Неужели встретились!» Он ненасытно вдыхал речной запах, любовался волнами, ласково бежавшими в белой пене к его ногам. Несравнимое ни с чем счастье — вернуться живым с войны!

Старший брат вечером поведал:

— В Перми командует советская власть. Как тебе сказать? Не разобрался я пока, что от нее ждать. По мне главное — работа.

— И мне, Леша, не терпится на пароход подняться да в навигацию пойти, — рассказал о давней мечте Мишка.

— Пароходство ищет специалистов, поэтому иди завтра же туда без раздумий, — посоветовал брат. — Конечно, спросят про войну, да тебе-то стыдиться нечего.

На другой день кавалер двух «Георгиев» Михаил Громов отправился в дом бывшего судовладельца Мешкова, где разместилось управление Камского водного транспорта. Увидев наградные кресты, в конторе посетителя встретили с подозрением.

— Партейный? — спросил чубатый матросик, чуть старше самого Михаила.

— Нет.

— К их благородиям как относишься?

— Если они люди, так по-людски, а кто солдата обижает, так того не грех и на штык поднять.

Взгляд матросика потеплел.

— Фамилия?

— Громов.

— Громов? Знакомая фамилия. Не твой ли брат у нас трудится?

Услышав положительный ответ, написал записку на имя кадровика: «Оформить матросом в пароходство. Проверку прошел».

Жизнь продолжилась в заботах на реке и в работе по дому. Отец сильно сдал. Михаил с братом сами перестелили протекавшую крышу, заменили в амбаре два гнилых венца.

Полинка в конце восемнадцатого года вышла замуж и уехала с мужем в Оханск. К тому времени Михаил Громов стал механиком на пароходе, но к лету девятнадцатого года плавающих судов в Перми почти не осталось. Речной флот спалили колчаковцы, отступая из города. Многое приходилось восстанавливать из куцых остатков.

Вживаясь в новую жизнь, Мишка постепенно превращался в Михаила Владимировича. Подыскал себе невесту — пермячку Нину Пименову, славную кареглазую певунью. В сентябре девятнадцатого года, сыграв скромную свадьбу, молодые остались проживать в отцовском доме, поскольку Леша к зиме уехал в Сарапул, куда его перевели на должность главного механика в местное пароходство.

Днем Нина вела домашнее хозяйство, ухаживала за лежавшим стариком, а укладываясь спать, с тревогой ожидала наступающей ночи. Муж, заснув, начинал метаться в постели, кричать, иногда материться. С потной головы струйками стекали ручейки. Нина вытирала мужу лоб полотенцем, нежно целовала в висок и гладила страдальца как ребенка.

Михаила не отпускала война. Он, увертываясь от разрывов, снова и снова бежал по чужому полю, прицеливался, стрелял. Щелкал затвором, снова палил по мелькавшим впереди каскам, пока, оступившись, не падал в воронку. В ней лежали немецкие и русские парни с остекленевшими глазами. Растянувшиеся в криках рты, казалось, ругались при виде живого человека. Громов выбирался из воронки, бросался от нее, но падал в другую, где на него опять смотрели застывшие глаза.

Шли годы. Чем дальше уходила война, тем сильнее мучился Михаил от осознания принесенных его винтовкой смертей. Молился, просил прощения перед иконой, не перекладывая свою вину на чужие плечи. Никому, даже Нине, ни о чем не говорил, носил в себе свои солдатские победы и промахи, печали и радости. Не раз в сновидениях видел он взгляд того немца, которого приговорил к жизни незатейливой хитростью. Просыпаясь, гадал, остался ли противник жить. Очень хотелось, чтоб остался. Может, на своей неметчине темной ночью он тоже вспоминал войну, расстрел и его, русского солдата Мишку Громова.

В мирные двадцатые и тридцатые годы семье Громовых досталось хлебнуть лиха. Пережили голод, тиф, потери близких. Отец, Владимир Филимонович, умер в двадцать первом году, чуть не дожив до семидесяти лет. Его смерть принесла Михаилу боль, но была она совсем иной, нежели та, что испытывалась на фронте. Слава богу, грусть не задержалась в доме, сменившись радостными заботами о родившемся первенце. В память об отце его назвали Владимиром.

Испытывало немало трудностей и пароходство, преодолевать которые помогал он, Громов, опытный механик, давший речникам много добрых советов. Кроме любви к паровым котлам, шестеренкам и пароходным трапам он жил тем, что чутко прислушивался к прошлому жизненному опыту. Слышал нередко нечто вроде подсказок, идущих извне. Возможно, необычайно развитая чуткость Громовых ко всему сущему оставалась в семье неутраченным даром, что дается при рождении каждому человеку, но зачастую теряется в погоне за корыстью. А без этого дара тускло светят звезды, студится сердце. Тягой к корысти род Громовых не страдал, вот и плодился, мужал, крепчал среди многоликого мира. Семья Михаила и Нины пополнилась после первого сына еще троими парнями. Хорошими ребятами, сердечными, так похожими характером на отца, а лицом на мать.

* * *

Апрельское тепло разливалось по зазеленевшим полям и лесам Германии. Вдоль галечных дорожек подворья Штоф распустились фиалки и нарциссы. Фрау Штоф в прежние годы брала совок с лопаткой, окапывала цветники, убирая старые высохшие листья. Этой весной из головы не шла тревога: от Фридриха уже два месяца не было писем. От тягостных раздумий не хотелось ковыряться в земле, совсем ничего не хотелось. Страх за сына, забрав жизненные силы, поселился в сердце. Заверения Марты, девушки Фридриха, о том, что дела у него идут благополучно, только добавляли беспокойства. Слова не соответствовали выражению девичьего лица. Марта забегала раз в неделю, якобы повидаться, но фрау Штоф понимала: писем невестка тоже давно не получала. Отсюда шли ничего не значившие расспросы, после чего Марта уходила, грустно прощаясь со Штофами. Наверно, за поворотом она плакала.

Вчера герр Штоф заходил по дороге из города к матери Штефана, сослуживца Фридриха. От Штефана никаких вестей тоже не приходило, но у его родных оставалась надежда, что близорукого солдата комиссовали, он находится в долгом пути, но вот-вот зазвонит на двери его дома небольшой железный колокольчик, возвестив о возвращении сына.

С утра подслеповатыми глазами фрау Штоф смотрела через стекло на двор. Солнечные лучи ласкали лицо, непривычно слепили после пасмурных весенних недель. В радужном ореоле света проявились контуры человеческой фигуры. Кто-то входил во двор. Усталое сердце матери вздрогнуло. Она еще не увидела лица человека, но уже поняла: сын! Фрау Штоф, приподнявшись, протянула в окно задрожавшие руки.

Войдя во двор, Фридрих увидел в окне мать, неподвижно сидевшую перед стеклом. Взгляд ее был устремлен куда-то вдаль. Должно быть, она не сразу заметила его. Но вдруг лицо ее вздрогнуло, и Фридрих увидел устремленные к нему руки. Боже, как он ждал этого мгновения!

По приезде на станцию Фридрих по дороге зашел к матери Штефана. Как ни больно было, рассказал ей всю правду о сыне — только он, вчерашний солдат, мог это сделать. Мать Штефана, услышав скорбное известие, страшно закричала, потом упала. К ней поспешили родственники, а Штоф с поникшей головой продолжил путь домой. И вот на пороге дома его обнимала седая сгорбившаяся мама. Почти год, проведенный сыном на фронте, показался матери вечностью.

Вечером собрались соседи, пришла Марта. Фридрих не знал, как рассказать им о том ужасе войны, что испытал он и продолжали испытывать его товарищи, оставшиеся в окопах. Впрочем, ни родители, ни Марта, ни соседи ни о чем не расспрашивали. Все понимали, солдат вернулся из кошмара. Просидев час, молча разошлись по домам.

— Я тебя очень ждала, Фридрих, — держа его за руку, сказала при прощании Марта. — Завтра приходи к нам. Мама с отцом будут рады видеть тебя.

Девушка скромно потупилась, потом встала на цыпочки и нежно поцеловала Фридриха в колючую щеку. Этот поцелуй Марты вырвал вчерашнего солдата из состояния оцепенения, не покидавшего его последние два месяца. Расстрел у края оврага не погубил тело, но будто умертвил душу.

Каждый день после того оврага Штоф проживал, не ощущая красок жизни. Сослуживцы жалели рядового. После невероятного избавления от смерти Фридрих резко изменился. Бывший весельчак погрузился в себя, замкнулся, часто сидел где-нибудь в стороне от всех, уставившись в одну точку. Начальство сочло необходимым проверить его психику, и врачи подтвердили душевное расстройство солдата. В середине апреля Штофа комиссовали, отправив домой с предписанием «К воинской службе не годен».

Поцелуй девушки расплавил ледяной ком, застрявший глубоко в груди. Фридриху вспомнились синие глаза русского солдата, спасавшего его, Штофа, за что и сам русский, может быть, поплатился жизнью. Доброта спасителя, любовь родителей, поцелуй Марты слились в животворящее прикосновение к сердцу. Так началось возвращение к жизни.

Родители внимательно наблюдали за сыном со стороны. Нет, в его поступках, мышлении не было и намека на помешательство. Фридрих оживал постепенно, день за днем. Но порой совершал поступки, которым родители не находили объяснений. Под майские грозовые раскаты сын вдруг поднимался на ближний у фермы холм, замирал там под ливнем, разглядывая округу. О чем он думал в тот момент? Мать догадывалась: сын не может забыть Штефана, сослуживцев, навсегда оставшихся на чужой земле. Не усугубят ли подъемы на холм здоровье, не вызовут ли новое нервное потрясение?

Герр Штоф успокаивал жену и, поглаживая по плечам, тихо говорил:

— Фридрих должен пережить последствия военного ужаса. Только так возможно полное освобождение от прошлого. Постепенно к нему придут новые эмоции, с ними появится интерес к жизни.

Действительно, вскоре сын привез на велосипеде из города стопку книг. Он пристрастился к чтению и читал, видимо, до утра, потому что мать слышала шелест страниц до первых рассветных лучей. Отец давал сыну отдохнуть, а потом звал его на работу. Вдвоем они снова шли в лес, бурно обсуждая последние новости.

Время лечило искалеченную войной психику. К осени, посоветовавшись с родителями, Фридрих отправился в дом Марты Линд делать ей предложение. Девушка с возвращением солдата прожужжала о нем все уши матери и отцу, и те в нетерпении поджидали, когда же свершится то радостное событие, что закономерно приходит в дома с молодыми барышнями. В октябре шестнадцатого года семьи породнились.

Молодые заняли вторую половину дома Штоф. Каждое утро к фрау Штоф на помощь спешила улыбающаяся Марта.

— Мама, Фридрих задумал учиться в университете, — как-то утром сообщила она. — Попросил меня помочь с изучением программы для поступающих.

Фрау Штоф с любовью обняла невестку: значительная роль в возвращении сына к жизни принадлежала именно ей, Марте.

Фридрих понимал, что знаний для поступления в университет у него недостаточно, поэтому наряду с изучением учебников по общим дисциплинам начал брать частные уроки. В библиотеке ему случайно попался под руки самоучитель французского языка. Дома, на столе, лежали книги Виктора Гюго, и молодой Штоф задумался: почему бы не прочесть гениального француза в подлиннике? Дух вольнодумства писателя настолько захватил Фридриха, что он опять начал философствовать, спорить, смеяться над удачно подобранными шутками. Фрау Штоф, радуясь, качала головой: из-за книг не высыпалась Марта, а она, похоже, забеременела. Днем на ферме предстояло выполнить много работы, но что мать могла сделать с сыном, так много испытавшим на войне.

Фрау Штоф объясняла мужу:

— Вероятно, чтобы забыть прошлое, Фридрих читает не немецких и русских классиков, а французских сочинителей.

— Что ж? Пусть читает, — разводил руками супруг. — Лучше хороших книг и полезной работы для восстановления сил еще ничего на свете не придумано.

Вечерами Фридрих рассказывал родителям и жене о прочитанном. Оказывается, на острове Джерсее французы воздвигли Гюго памятник. Ежегодно самая красивая девушка острова возлагала к подножию памятника ветви омелы, приносящей умершим долгую память.

За семейным покоем стали забываться фронт, кайзер, идеи Бисмарка, но не забывались оставшиеся навсегда в чужих землях друзья. В августе у молодой четы Штоф родился мальчик, которого назвали Штефаном.

Через год Фридрих поступил в университет. Он выучился и стал архитектором. Уехав с Мартой в Гамбург, спроектировал несколько домов, заметно украсивших город. В семье родилось еще двое детей. Фридрих не мог нарадоваться жизни, тиская по вечерам малышей и катаясь с ними по полу просторной детской комнаты. Он даже забыл, что последнее медицинское освидетельствование признало его годным к воинской службе. Нет! Больше никаких войн! Семья превыше всего.

Тридцатые годы с поджогами рейхстага, постоянно марширующими колоннами юнцов, погромами домов инакомыслящих архитектор Штоф воспринимал как временное явление, ворвавшееся в скучный и однообразный мир немцев. Ничего вечного не бывает. Пожалуй, бессмертна только литература. В добавление к произведениям Гюго были прочитаны труды Флобера, Дюма, Стендаля. Книги Бальзака Фридриху не понравились чванливостью и излишней утонченностью. Странно, своим содержанием они напоминали идеи Бисмарка. За красивой формой изложения скрывались многозначительные выводы. К чему иные приводят, Фридрих не забыл.

Время от времени он вспоминал русского солдата, шептал в ночной тишине молитву за него, а днем, окруженный счастливыми домочадцами, смотрел на них как на тот великий подарок, что получил от русского в марте далекого шестнадцатого года. Интересно, остался ли в живых русский и вспоминал ли его, Фридриха?

Глава 4

Новая война с Германией свалилась как снег на голову. В 1941 году Михаила Громова, продолжавшего служить старшим механиком на пароходе, опять забирали в действующую армию. И снова забирали в августе, только в конце месяца. Строем зашагали по улице новобранцы, в заплечных мешках у которых лежали насушенные дома сухари. Шли в сторону Пермского железнодорожного вокзала.

На привокзальной площади Нина растерянными глазами смотрела в грустное лицо мужа.

— Миленький, да куда тебя-то на старости лет? Ми-и-ша, — слова ее рвал глухой надрывный всхлип.

— Ну-ну, будет тебе. Вернусь, куда денусь, — успокаивал Громов жену. — Месяца через два-три соберемся за домашним столом. И Володька приедет, и Тимошка. Ты жди, ребят младших береги.

Пытаясь уйти от грустных размышлений, добавил:

— Очки свои я на комоде оставил, прибери их подальше.

Жена кивнула, но шею мужа не отпустила. Стоявшие рядом сыновья вцепились в папкины руки. Михаил, будто повязанный нитями прощальных вздохов, переминался, ответно вздыхал. Со ступеней вокзала какой-то военный прокричал о построении, и вся площадь пришла в движение. С трудом разжав руки жены, Громов шершавыми губами коснулся ее щеки, поцеловал сыновей, как-то резко махнув рукой, отправился в общий строй.

Простившись с родными, он с грустью окунулся в воспоминания многолетней давности. Вот так же тогда, в пятнадцатом году, шелестело листвой зеленое прикамское лето. Похоже стучали колеса по старому мосту над широкой рекой. Наверно, тот же самый паровоз чадил сейчас над Камой, везя уральцев на фронт.

«Как много в жизни повторов! — думал пермский речник, свесив ноги с деревянных полатей, настеленных в теплушке. — Даст Бог, вернусь живым…»

Ехали на войну по времени на этот раз меньше. Прошло всего четыре дня, а их уже высаживали где-то у Смоленска. Чтобы одеть в солдатское, понадобилось полдня, а чтобы дать необходимые навыки воевать, предполагался месяц.

Красноармеец Громов снова побежал со штыком наперевес на набитый сеном тюфяк; колол по команде острием, бил прикладом. Война вовсю грохотала, но ее лемеха еще не переворачивали здешние плодородные земли. Через неделю Громову с его товарищами выдали по пригоршне промасленных патронов, бросив в пилотки.

— Прибрать! — приказал молодой веселый командир взвода. — Больше патронов не будет. Станем учиться стрелять, не заряжая винтовки. А патроны могут пригодиться в любой момент.

Обещанных касок не выдали. Что еще хуже, не дали табаку. В землянке за разговорами с товарищами пермяк узнал: многих позабирали прямо с колхозных полей, от станков заводских цехов. Прощались с родней за считаные часы. Повилась перед ними совсем другая дорога, а прежняя жизнь казалась сном, повторяющимся в воспоминаниях дорогими лицами, желтыми хлебами и стираным бельем, сохнувшим у родных бань. Сосед Мелентий, земляк, призванный из Очёрского района, высказал обиду: его, тракториста, пообещали отправить учиться на танкиста, очутился же в пехоте. Но больше Мелентий переживал по поводу того, что не было из дома писем. Во время отъезда от районного военкомата бабы побежали за машиной, а его жена отстала. Не случилось ли с нею чего? Другой сосед — Василий, совсем молоденький парнишка, призванный из Иркутска, — тревожился:

— Не смогу я стрелять в живого человека, хоть тот и немец.

— Зато у фрица рука не дрогнет, — рассудительно отвечал Мелентий.

После общих фраз замолкали. Каждого тяготило гнетущее чувство неизвестности, неопределенности. Солдаты, скучая по дому, маялись от недосказанных при прощании слов, доставали пустые кисеты. Табак в них закончился на первой неделе службы, но люди мяли их, нюхали саму ткань, пахнувшую махоркой. Все ждали отправки на передовую, а та приближалась сама ночными всполохами, налетами «лаптежников» и прибывающими ранеными.

Война дымилась рядом, но никто даже не подозревал, до какой степени рядом.

Не успела вновь сформированная солдатская колонна двинуться на запад, как случилось наступление немцев. Фашистское командование своих берегло, поэтому немецкая артиллерия перелопатила все стрельбище учебного полигона, враз ставшее передовой линией советских войск. Чуть погодя в небе закружил «разведчик». После него стихло. Взводные быстро провели перекличку. Вроде бы никого пока не зацепило.

Мелентий, сидевший в окопе рядом с Громовым, вдруг прижал палец к губам и настороженно вытянул шею:

— Ну-ка, тихо. Будто трактора по весне пашут, слышишь?

Ничего Михаил не слышал. Со слухом у него, имевшего дело с пароходным шумом, вообще случались проблемы. После артподготовки немцев стало совсем худо, в ушах стоял нескончаемый гул. Но вскоре под ногами почувствовалось подрагивание земли, а за желтой рощицей что-то и впрямь заурчало, заскрежетало. Красноармейцы увидели выползающие на поле танки, мелькавших за ними фашистов. Лязгающие железом серые коробки принялись колотить прямой наводкой, и от разрывов густая пыль с копотью поднялась завесой, заволокла окопы, набиваясь обороняющимся в глаза и уши. Стрельба из серых танков с крестами велась столь плотная, что редкие выстрелы русских трехлинеек были почти не слышны.

Громов достреливал последние патроны, когда взрыв снаряда накрыл весь окоп, где находились он, Мелентий и Василий. Ударной волной старого механика подбросило вверх, а потом ударило о землю с такой силой, что он потерял сознание.

* * *

Очнулся Михаил среди остатков былого укрепления. Угарный дым щекотал нос. Сизого цвета волны стелились по дну развороченного окопа. На краю его стояли немцы, внимательно рассматривая тех, кто лежал у них под ногами. Дулом автомата один из фашистов дал знак встать. Несмотря на слабость и боль в затылке, пришлось подчиниться. Сухая очередь по лежавшим рядом товарищам говорила сама за себя. Сжимая в кулаках землю, Громов встал на четвереньки, потом поднялся на ноги. Увидел неподвижного Мелентия. Спиной прислонился к стене окопа мертвый Василий. «Эх, — мелькнула мысль, — стрелять боялся».

Солдат в чужой форме наверху энергично замотал оружием, предлагая вылезать из окопа:

— Шнель, шнель!

Громова он ткнул стволом автомата в спину, показывая, куда идти.

Плетясь в колонне сотен невольников, пермяк с режущей тоской думал о том, что в той, первой войне, у него такого позора не случилось. А на этой и повоевать как следует не пришлось.

Лагерь для военнопленных, куда их привели, располагался на огороженном поле, по краям которого стояли невысокие вышки. По периметру изгороди бегали сторожевые собаки.

Места не хватало. Немцы взялись за сортировку пленных, расстреливая у ближнего оврага коммунистов и самых слабых из невольников. Пока трещали выстрелы, из проезжавших мимо грузовиков веселая немчура приветственно махала руками зондеркоманде. Машины с крестами текли и текли по дорогам, что проходили недалеко от лагеря на юг и восток. Порой казалось, что лагерь омывала пыльная река, от которой хотелось держаться подальше.

Ужас плена в понимании вчерашних красноармейцев, их командиров смешался с полной потерей ими ориентации на местности: никто из пленных не знал, где проходил фронт, на какую глубину отступили свои.

Раненый Михаил слабел день ото дня. На ногах его заставляла держаться воля и жажда жизни; кажется, сцепились на новой войне не танки и самолеты, а намертво схлестнулись характеры. Кто тверже, тот и на ногах. Немцы, чувствуя во взглядах, в интонации пленных твердость духа, расстреливали русских солдат, готовых с голыми руками бросаться на конвоиров. Телами расстрелянных доверху закладывали рвы, воронки: чем меньше упрямцев, тем спокойнее. Во все времена война несла общую закономерность истребления, но то, что творилось летом и осенью 1941 года, не поддавалось никакому объяснению.

Голод, рана и возраст делали свое дело: пленный речник начал постоянно валиться с ног. Воля к жизни не исчезла, но его слабость заметили внимательные охранники. Однажды на вечерней проверке один из них ткнул Громова в грудь указательным пальцем:

— Остаться на месте!

После окончания проверки немцы повели два десятка отсортированных пленников через лагерные ворота к ближнему оврагу.

Глава 5

Немецкая педантичность четко отделяла живое от умирающего. Идти-то до оврага десять минут, а в эти мгновения Михаил вспомнил дом, жену, которая пекла ему картофельные пироги перед каждой навигацией. Почему-то вспомнились искры, летевшие с дымом из трубы парохода, праздничный гудок, оглашавший речные просторы. Эх, никто не даст на прощание протяжного гудка старшему механику! Страха перед смертью не испытывал, но не было желания принимать ее, посылаемую злым роком. Стыдно, что опытного солдата повели на расстрел, словно покорного бычка на скотобойню. Уж лучше бы тогда вместе с Мелентием и Василием остался в окопе.

Пленных построили на краю оврага перед расстрельщиками, на шеях которых болтались блестящие бляхи. Немецкий офицер сделал два шага в сторону для отдачи команды, но тут на проходившей рядом дороге появилась машина коменданта лагеря. Офицер зондеркоманды махнул рукой подчиненным, требуя ожидать его указания, а сам поспешил к начальнику с докладом:

— Господин обер-лейтенант! Второй взвод охраны проводит зачистку среди военнопленных. Отобрано двадцать человек. Разрешите продолжать?

Комендант, открыв двери машины, вышел, потянулся. Очевидно, желая размять ноги, он неспешно направился в сторону стоявших цепей охраны. Ему жалко было своих начищенных до блеска сапог, но последнее время ноги часто затекали, приходилось заставлять себя двигаться. Проклятая осенняя слякоть! Остановившись у цепи своих солдат, комендант метнул на строй пленников презрительный взгляд: «Грязные, неполноценные оборванцы! Стадо жалких свиней, а туда же — воевать!»

Обер-лейтенант неожиданно насторожился: «Что это?! Глазам не верю! Не может быть!» Он пристально всматривался в солдата с забинтованной головой, поддерживаемого товарищами. Лицо немца явно выражало растерянность, однако начальник лагеря быстро справился с эмоциями.

Указав старшему из расстрельной команды на Громова, резко бросил:

— Этот явно живучий, может еще поработать. Уведите обратно!

Приказ был тут же исполнен. Пленного пермяка вывели из строя, под охраной автоматчика повели в лагерь.

Через пелену тумана в глазах Громов увидел невесть откуда появившегося офицера в длинном кожаном плаще, но мысль, что он может знать этого фашиста с сединой на висках, даже не пришла в голову. Силы Михаила окончательно оставили. В ворота лагеря он входил, едва не падая на каждом шагу.

Через неделю Громова опять включили в список приговоренных к расстрелу. И снова его, сверяя фамилии, вывели из строя смертников. Он не знал, чем и объяснить отмену казни. Может, проверяли испытанием близкой смерти? Чего ради? Хотят заставить сотрудничать? Все одно согласия не получат. Кто-то спасал его, но кто? Откуда здесь взяться благодетелю, если каток войны не знает пощады. Однако невидимые знаки милости продолжились: Михаила несколько раз перевязали, перестали посылать на самые тяжелые работы.

Он потихоньку приходил в себя, организм боролся и постепенно побеждал. Прошедшие два месяца поставили пленного пермского речника на ноги. Пока лагерь перемещали на запад, изматывала не столько работа, сколько сырая, скользкая дорога. Громов перенес ее тяготы, окреп, а окрепнув, еще больше озадачился прежними вопросами.

* * *

Как-то на одном из построений Громов заметил на себе внимательный взгляд коменданта лагеря. Что-то доселе знакомое запестрело в памяти смутными обрывками прежних лет. Время будто открутилось назад, и Михаил опять увидел себя прыгающим в немецкий окоп возле озера Нарочь. Увидел прицелившегося в него молодого немца. Зрением нынешним, вглядевшись в окопного врага, он узнал в нем коменданта лагеря. Глаза начальника остались теми же серо-зелеными, с маленькой родинкой над левым веком. Все остальное у немца сегодня было другим: пухлое лицо, седина, форма, походка.

«Вот судьба! — ахнул про себя пермяк. — То свиная рожа, то сизокрылая голубка».

В свою догадку, что встретился с тем, «своим» немцем, кого отпустил живым после расстрела, поверить не мог. Вместе с удивлением пробуждалось в нем после долгих месяцев смертельного холода нечто неуловимое, похожее на надежду.

Об удивительной встрече никому не рассказывал. Себя не спасешь, а лишнюю беду, наоборот, накличешь. Хотелось выжить. Любой нормальный человек, пройдя по кругу жизни и смерти, выбирает жизнь. В ней остались родные. Мечтал, что обнимет Нину, четверых своих сыновей. Двое из них воевали, и Михаил верил, что воевали удачливее, чем довелось ему.

Днем Громов работал вместе со всеми: готовил в большом поле аэродром для тяжелых бомбардировщиков. Вечером, лежа в бараке на нарах, под лай собак, гортанные крики охранников и скрип плохо прибитых досок на крыше размышлял о своей судьбе. До боли сжимал он голову руками, вспоминая пермские берега, кафедральный собор в окружении цветущих яблонь, прямые улицы, сбегающие с возвышенности в город. «Свой» немец, переместившись в лагерь из далекого прошлого, бросил нить надежды, но щупальца смерти в концлагере оставались рядом, повисали над головой во время дневных работ, обжигали на общих построениях. Пока только обжигали. Видно, так угодно было небесам. Оказалось, в те далекие времена, невзирая на угрозу расстрела своими же, Мишка Громов сохранил жизнь не только немцу, но и себе. Царские офицеры лепили из него куклу, а он в страданиях выбрал другую долю, где ни трудности, ни навязываемое зло не убили в нем человеческого сочувствия к чужому горю. У немца тоже, наверно, были родители, ожидавшие сына с войны. Не спали по ночам в сердечных муках о кровиночке. А что власти? Правители никогда не спрашивали молодых безусых ребят, отправляя их на поле брани: готовы ли парни складывать стриженые головы за чужие короны? Только вот ценность жизни одинаково понимается в любой земле. Неужели молодой Мишка тогда, в шестнадцатом, почувствовал это сердцем и спас целый род? Да не только свой! Сейчас, на второй войне, он и немец поменялись ролями. Спасет ли немец, никто предсказать не возьмется. Немногие остаются в живых на таких поворотах судьбы. Но так хотелось верить в свою счастливую звезду.

Пленный пермский механик понимал, что боится звезда яркого света, громкого голоса и завистливых взглядов. Товарищи несколько раз спрашивали, как ему удалось остаться в живых? Он находил правдоподобные ответы, но о немце по-прежнему молчал. Что-то вокруг менялось. В последнее время расстрелы прекратились, нередки стали случаи возвращения в бараки больных, ранее отобранных, как думали многие, для «списания». В лагере начали поговаривать о крупных поражениях немцев на фронте, связывали с ними послабление режима и проявляемую заботу о больных. Но Михаил догадывался: не фронт здесь играл решающую роль. Ах, если бы он только мог поговорить с комендантом, расспросить его о семье, о профессии, о годах молодости! Скольких бы расстрелов еще удалось избежать! Но русского военнопленного до лагерного начальника никто не допустит.

На построении Громов внимательно вглядывался в лицо немца: «Вспомни свой страх, вспомни себя, свое желание жить. Успокойся в своем мщении, не губи свою душу!»

* * *

Взгляды ли седого заключенного под номером 5231 или сама встреча с ним на новой войне, а вероятно, то и другое сказалось на характере поведения обер-лейтенанта Штофа. Комендант неожиданно для самого себя начал принимать к подчиненным строгие меры за излишнюю жестокость к пленным. Вчера он отстранил от службы охранника, отправив его под конвоем для разбирательства в штаб. Солдат без повода натравил собаку на колонну военнопленных, и овчарка искусала пятерых русских до рваных ран. Сегодня с утра отменил расстрел семерых заключенных, признанных лагерным фельдшером непригодными для использования на работах.

— Если вы, ефрейтор, и дальше так будете выполнять свои обязанности, — отчитывал комендант вытянувшегося в струнку эскулапа, — то в лагере скоро некому будет работать! Вы этого добиваетесь?

— Никак нет, господин комендант! — закричал испуганный фельдшер.

— Знаете, сколько пленных поступило за последний месяц? — поправив пенсне, обер-лейтенант пристально взглянул на подчиненного. — Раньше в лагерь, где мне выпала честь служить комендантом, привозили по две тысячи пленных за неделю. Сейчас доставили двадцать шесть пленных за месяц! Вы меня слышите?

— Так точно, господин комендант! — громко ответил ефрейтор.

— Выполняйте свою работу качественно, насколько позволяют медикаменты. Ставьте, черт побери, заключенных на ноги! И прекратите списывать в расход всех подряд. Лично будете докладывать о числе заболевших в лагере и о количестве вылеченных вами.

— Слушаюсь, господин комендант!

— Если пленные будут умирать от истощения, — внезапно закричал Штоф, — вы ответите за неисполнение приказа 65 дробь 12 по ведению военнопленными работ на линии оборонительного рубежа!

— Будет исполнено, — залепетал ефрейтор, — виноват, господин комендант!

Он понимал разницу между лагерной службой и восточным фронтом.

— Можете идти!

— Хайль! — фельдшер вскинул руку и чуть не бегом бросился из кабинета начальника.

Комендант, оставшись один, устроился в кресле и задумался. Он неожиданно признался себе: забыл, когда последний раз брал в руки книгу. Живая мысль последние годы редко посещала его голову. Взглянув на себя со стороны, поразился, как закостенело мышление! Когда он превратился в машину? Только увидев русского, вспомнил о нем, а прежнее раскрепощенное сознание помогало часто вспоминать милосердие чужого солдата. Когда же, когда исчезла способность самостоятельно думать? В голове вдруг появились вопросы, от которых он давно отмахнулся.

…С начала тридцатых годов жизнь в Германии начала резко меняться. Штоф, перспективный архитектор, поздно надел нарукавную повязку со свастикой и совсем не намерен был воевать. Даже поклялся Марте: семья, а не гитлеровская Германия превыше всего! Клятва затиралась ежедневно транслируемыми потоками обращений Гитлера и Геббельса, криками восторга маршировавших по улицам немцев. Прежнее вольнодумство подверглось неимоверному давлению пропаганды, и он даже не заметил, как безоговорочно поверил, что эксперимент с идеями Бисмарка на этот раз закончится благополучно. Поверив, согласился, что появились серьезные основания к распространению в мире нового немецкого порядка. Пустив в свои мозги змею, принял за аксиому девиз «Чистота расы требует твердости, а твердость — исполнения военных инструкций». Именно этого хотел всемогущий рейхсканцлер.

За яркими политическими изменениями в стране все реже и реже вспоминались глаза русского спасителя, но, вспомнив их, Штоф опять мысленно благодарил его за спасение. Он по-прежнему обожал Марту, двух сыновей, дочь, связывая семейное благополучие с поступком русского солдата. Но однажды попытался подумать о русском парне, а в ушах зазвучал голос Геббельса, требовавший не допустить слабохарактерности при создании в каждом немце сверхчеловека. Больше глаза русского солдата не вспоминались.

В новой войне хотелось отделаться условной принадлежностью к армии в качестве высокопрофессионального архитектора при реконструкции городов для великой Германии. Штоф надеялся, что построит новые красивые населенные пункты от Польши до Сибири, когда пространство будет очищено от лачуг и их обитателей. Возраст, опыт прежней войны, знание французского языка сыграли с Фридрихом злую шутку: его поставили в 1940 году на должность коменданта лагеря во Франции, а потом, в сорок первом, перевели в Россию. Здесь, милосердный боже, встретился русский! За минуту до расстрела! Штоф просто обязан был помиловать своего спасителя.

На построениях комендант искал глазами среди пленных «своего» русского. Искал, находил, и тогда в сознании пробуждалось что-то забытое. Пленный русский, неутешительные вести с фронта побуждали к размышлениям с вкраплениями прежнего вольнодумства. Появились сомнения в верности избранного Германией пути. Нечто подобное она уже проходила. Прошлое для Фридриха однажды едва не закончилось катастрофой. Дома ждала Марта, ждали дети. Что скажет он им, вернувшись домой при благоприятном раскладе? Против кого он сейчас воевал? Разве не звучал уже вывод в его голове о том, что великие идиоты порождают великие беды?

Душа просыпалась от спячки. В мысли приходил порядок, и обер-лейтенант Штоф чувствовал, как постепенно превращается в думающего архитектора, которым так гордились его родители и жена.

Сегодня утром он видел обращенный к нему взгляд русского. Наверно, тот молился о его заблудшей душе. Внезапно захотелось узнать, кто этот русский, как его зовут, где он родился, кем работал до войны. Комендант приказал помощнику принести ему карточку заключенного под номером 5231. А потом долго вглядывался в фотографию «Громова Михаила Владимировича, 1897 года рождения, уроженца деревни Данилихи Пермской губернии, ныне части города Молотова, попавшего в плен 27 сентября 1941 года…»

Штоф откинулся на спинку стула.

— Громоф, — сказал он вслух, — так вот ты кто … Ми-ха-ил Гро-моф, пароходный механик. Значит, в первую войну меня спасал Ми-ха-ил Громоф из Пермской губернии.

Комендант прикрыл глаза, снова вспоминая тот овраг, русского солдата с папиросой во рту, развязавшего на руках веревку и выстрелившего мимо. Какой, однако, этот русский великодушный и мужественный человек! Он чтил военные традиции — нельзя убивать беззащитного, а чтит ли их сегодня сам Штоф?

Пожалуй, Германия сильно ошиблась, пойдя войной на Россию. «Мой бог! — показалось, что вскричала сама душа. — В кого мы себя превратили? Сплошные убийства! Бессмысленная, глупая затея — мировое господство!..»

Начальник лагеря вскочил и нервно зашагал из угла в угол кабинета комендатуры, показавшейся ему страшной темницей.

Глава 6

Колесница войны советско-германского фронта медленно поворачивала в сторону запада. Она грохотала, приближаясь к лагерю. Обер-лейтенант Штоф получил из штаба приказ уничтожить лагерь под номером 397 и все расположенные в нем рабочие батальоны пленных в ночь с 17 на 18 июля 1943 года. Штоф ожидал такого приказа, поэтому ничуть ему не удивился. Он подготовился к его исполнению…

Комендант с вечера семнадцатого числа срочно отправил на железнодорожную станцию в сопровождении зондеркоманды все машины, груженные документами и лагерным барахлом. Сам под охраной трех мотоциклистов тем же вечером выехал на легковой машине в штаб части за инструкциями и дополнительной помощью, необходимой для проведения крупной операции по уничтожению лагеря. К ночи, однако, ни комендант, ни машины с зондеркомандой в лагерь не вернулись. Среди малочисленной охраны началась паника. На рассвете при близких орудийных раскатах наступающих советских войск охранники бросились к оставшимся мотоциклам. Еще до восхода солнца в округе не осталось ни одного вражеского солдата. Возле ограждений скулили брошенные овчарки.

В затаенных взглядах заключенных читалось смятение. Они не верили в столь легкое освобождение, осторожно собирались в группы возле бараков. И только Громов догадывался, благодаря кому пленные остались живы. «Слава богу, услышал ты меня, комендант. Спасибо!» — рвались из его сердца слова искренней благодарности немцу.

Не прошло и получаса, как бурными потоками военнопленные хлынули к воротам и смели их в мгновение. Там, за воротами концлагеря, люди бросились обнимать подошедших войсковых разведчиков отдельной разведроты 61-го пехотного полка. Повсюду неслось многократное «ура!», люди ликовали. Неохотно отпустили разведку догонять уходящего противника. Подоспевший взвод пехотинцев добавил радости: командир взвода долго не мог организовать прием и сопровождение бывших заключенных на фильтрационные пункты.

Михаил Громов тоже прошел необходимую в таких случаях спецпроверку. Капитан из СМЕРШа поинтересовался только одним: как боец попал в плен, кто был свидетелем. Ответы старого солдата подтвердили другие. К счастью, никто не рассказал капитану о странных случаях избавления пермяка от, казалось бы, неминуемой смерти.

Громова записали в действующую армию, выдали форму, оружие. Оправдывая доверие командования, он воевал до победы. Войну закончил в Праге. На груди его опять красовались два знака доблести, на этот раз — две советских медали.

* * *

Летом 1945 года Михаил Громов вернулся в Пермь, где был с радостью принят на старую должность в Камское речное пароходство. Пришли с фронта старшие сыновья Владимир и Тимофей. Судьба одарила Михаила и его супругу вихрастыми внуками, синеглазыми внучками. Никто в большой семье не знал, что довелось пережить главе семейства в концлагере и на фронте. Он же помнил все зигзаги жизненных дорог. Никак не изглаживались из памяти вой лагерных сирен, лай овчарок, расстрельные залпы у оврагов, бляхи на груди охранников. Вспоминая прошлое, вздыхал: память отсняла кадры человеческой трагедии, а отсняв, разложила по своим несгораемым ячейкам. В часы бессонницы, одолевавшей Михаила особенно после выхода на пенсию, ячейки открывались, заставляя заново переживать события прошлого.

Думая о прошедших годах, он спрашивал себя, достойно ли прожил жизнь, много ли принес счастья, горя, бед другим. Приходил к выводу, что доброго он совершил больше, чем злого. В воспоминаниях чаще всего виделась яростная схватка с немцем на дне грязного окопа, когда два солдата словно по чьей-то команде прекратили ее, осознав жизнь великим даром, посланным не для убийства себе подобных. Оба несли свой жизненный крест. Несли по-разному, но в тяжелой ноше у них появилось много общего, объединившего их в стремлении сполна воспользоваться небесным подарком.

С годами Михаил стал ощущать, будто чувствует на себе участливый взгляд «своего» немца, слышит его голос. В такие мгновения утихали сердечные боли. Вздохнув, жалел, что некого расспросить о жизни ставшего близким врага. Громову казалось, что тот томится в неизвестности о судьбе русского. А однажды Михаил вдруг ощутил сердечное одиночество, хотя Нина находилась постоянно рядом. Необычное состояние удивило, привело в смятение: привык к своим семидесяти шести годам ничему не удивляться, а тут…

Вскоре на квартиру Громовых позвонили из пароходства.

— Нина Ивановна, — раздалось в трубке, — сотрудники нашего пароходства только что вернулись из туристической поездки в Германию. Представляете, в Гамбурге, узнав о приезде пермяков, их пригласила в гости немецкая семья. К великому удивлению, на встрече немцы рассказали, что знают Михаила Владимировича Громова из Перми. Для него передали письмо. Может быть, вы сможете подъехать и забрать его? Если не получается, то завтра после обеда наша машина доставит вам письмо на квартиру.

— Что вы! Не волнуйтесь, сейчас скажу Мише и через час подъеду.

Нина Ивановна подошла к мужу, но тот спал. Одевшись, она отправилась на троллейбусную остановку. Из головы не выходил один вопрос: «Кому в Германии мог понадобиться Миша?»

Взяв в пароходстве странное письмо, Нина Ивановна поспешила домой. Проснувшийся муж потерял ее и вопросительно взглянул.

— В пароходство, Миш, ездила, — протягивая ему письмо, объяснила супруга. — Тебе письмо из Германии привезли ваши ребята.

— От кого?

— От какой-то Марты Штоф из Гамбурга.

— Прочти, пожалуйста.

Муж, казалось, не удивился ответу. Нина Ивановна дрожащими руками вскрыла конверт. Она неплохо знала немецкий язык и громко, чтобы было слышно, начала читать:

«Господин Громов, прошу вас не удивляться моему письму. Пишет вам Марта Штоф из Гамбурга. Я жена Фридриха, спасенного вами в далекие годы войны. Месяц назад я овдовела. Исполняя последнюю волю Фридриха, благодарю вас от его имени за предоставленную возможность прожить счастливую жизнь. Он построил много красивых и удобных домов. Все послевоенные десятилетия искренне раскаивался за свое военное прошлое…»

— Обожди, Нина, — попросил Михаил, — дай прийти в себя.

Нина Ивановна взглянула на побледневшего мужа. Встав, она поспешила за лекарством, однако ее остановил взмах руки:

— Читай, читай. Ничего не надо. Отпустило.

Нина Ивановна никак не могла взять в толк, кто такая Марта, кто этот Фридрих, что побудило немку благодарить «за счастливую жизнь»?

— Читай дальше, — нетерпеливо повторил Громов.

Нина Ивановна послушно продолжила:

«Дорогой господин Громов! Настоящим счастьем для Фридриха была встреча с вами. На одной войне вы спасли его тело, на другой — душу. Долгие годы Фридрих надеялся обнять вас лично, но этому уже не суждено сбыться. До смерти он вспоминал вас и говорил, что вы очень мужественный человек. От всей нашей семьи, господин Громов, мы говорим вам спасибо! Благослови вас Господь!»

Нина Ивановна замолчала. Отдала письмо мужу. Миша положил листок бумаги на грудь.

— При случае я тебе все расскажу, — тихо проговорил он и прикрыл глаза.

— Может, примешь лекарство, Миш? — дотронулась до руки мужа Нина Ивановна.

— Ничего, Нина, все хорошо. Не переживай. Я подремлю.

Он остался один на один с письмом и с мыслями о прошлом.

Закрыв глаза, думал о Фридрихе. В сознании рождались ответные слова, так и не высказанные за долгую жизнь: «Друг мой Фридрих! Я сам обязан тебе не единожды своим спасением и тем счастьем, что отпустила мне судьба. До последнего часа думал увидеться, пожать твою руку. Думал расспросить о семье, ожидавшей тебя с фронта живым и здоровым. Мне почудилось тогда, в шестнадцатом году, что спасать приходится не только тебя, но и твоих родителей. Боролся я у того оврага и за свою молодую, но уже озлобленную войной душу, мне…»

Михаил открыл глаза. За окном вечерело. У дверей в полутьме кто-то стоял. Вот незнакомец сделал шаг в комнату и направился к кровати. Лицо молодого парня было знакомо: все те же серо-зеленые глаза и родинка на левом веке.

— Фридрих! — вскричал Громов.

Гость улыбнулся и протянул ему навстречу обе руки. Михаил приподнялся в постели и, держа в одной руке письмо, протянул другую навстречу Рукопожатие горячей волной счастья отозвалось в сердце.

Фридрих в красивом темно-коричневом костюме замер у постели.

— Михаил, приляг, — попросил он, — я посижу рядом.

Фридрих сел на стоящий рядом с кроватью стул и взглянул в глаза русского друга:

— Ты выглядишь молодцом. Как ты живешь, Михаил, чем занимаешься?

— Письмо вот тебе сочиняю. От Марты получил известие о твоей кончине, видимо, поторопилась она с письмом, а может, запоздала. Давно нам пришла пора с тобой свидеться. Все хотел тебе сказать: в жизни сделано немало, в конце пути не стыдно смотреть в глаза людям. Ах, как хотелось мне обнять тебя, Фридрих! И вот мечта моя исполнилась. Мне слышался стук твоего сердца, и мое сердце билось в ответ. Хорошо, что семьи наши не оделись в скорбные одежды, оплакивая нас, молодых, в начале наших жизненных дорог. Скольких мы сделали счастливыми! Моя Нина и твоя Марта гордятся нами…

Стены комнаты, в которой стояла кровать, начали плавно раздвигаться. Два человека вышли из дома и двинулись в путь по широкому полю, уходящему куда-то за зеленый холм. Вокруг них раскинулось море безбрежного света, и идущим стало видно, как на этот холм поднимаются тысячи молодых солдат.

Мысли о Нине, оставшейся далеко, перебил гром, раскатившийся с неба.

— Фридрих, ты любишь майский гром? — улыбаясь, спросил спутника помолодевший Михаил.

— Конечно! В майскую грозу я всегда спешу на возвышенность близ фермы, — ответил Фридрих. — Оттуда особенно хорошо видно, как бушует над землей весна и жизнь.

Небо озарилось ярким всполохом, снова загрохотало.

В это самое мгновение лицо Громова осветила улыбка, грудь его встрепенулась и стихла с последним угасающим вздохом.

Пермь — Очёр 2009 г.

МОЛИТВА

Повесть

Предисловие

Мысли написать небольшое повествование о связи земного и небесного появились в моей голове вскоре после того, как услышал в небольшой уральской деревне рассказ о двух воистину святых людях, живших много лет назад.

Говорят, что время стирает все, кроме гениальных творений человечества, но разве всесильно оно при почитании главного подвига — человеколюбия? О чем услышал? В браке у крестьянина и крестьянки родилось одиннадцать детей. За широко распространенной в начале двадцатого века детской смертностью из одиннадцати их чад выжил и встал на ноги только один мальчишка. Вырос на радость отцу и матери.

Надо полагать, родители уже и о женитьбе сына задумывались, и о внуках, да началась империалистическая война. Сына отправили воевать с «германцем», а через некоторое время семье пришла скорбная весть о гибели солдата. «Зачем дальше жить?» — спрашивали перед иконой с ликом Творца отчаявшиеся от горя родители. Они молились денно и нощно, но горе не покидало их. Однажды в полночной мгле затрепетало пламя свечи. «Ваша забота еще понадобится детям», — было сказано молящимся. Муж переглядывался с немолодой женой: откуда им, детям, было взяться? Не минуло и пяти лет, как исполнилось предсказание, прозвучавшее с небес.

В годы великого голода, последовавшего сразу после Гражданской войны, жители той деревни вымирали целыми родами. Случилось так, что в одной из многодетных семей не стало родителей, а дети мал мала меньше выжили и оказались одни в пустом доме при конюшнях и загонах, где не осталось никакой скотины. Из всей оравы только старший мог к тому времени заработать себе на кусок хлеба. Остальные были обречены на голодную погибель.

Мать с отцом павшего солдата, оставшись на старости в одиночестве, взялись поднимать пятерых младших сирот и выходили их, уберегли от смерти. Звали приемных родителей Петром и Пелагеей. Ту историю поведал землякам младший брат Петра Лаврентий, сам хлебнувший немало горя, спасавший чужих людей в более поздние времена и сам чудом выживший. Как считал, молили сердцем за него перед Богородицей. А молитва сердцем — это молитва с любовью. И за старшего сына его — фронтовика — усердно молились с любовью. Так не порвались нити рода Бородиных на кровавых полях войны. «Да бывает ли так?» — спросит кто-то. Бывает…

Глава 1

Разорванное одиночество

Во дворе залаяла собака. В ворота постучали.

— Кого леший на ночь глядя принес? — заворчал Лаврентий. Он только что расправил кровать, затушил свечку и собрался почивать. Выглянул в окно: в темноте улицы маячил силуэт.

— Кто, куда? — приоткрыв створку, строго бросил Лаврентий в загустевшие потемки.

— Открывай, Лаврентий Петрович. Из сельсовета я, Митька, посыльным до тебя.

— Дык ты бы еще в полночь заявился, — продолжил ворчать хозяин, надевая штаны.

Вышел в ограду, вытащил засов из ворот и распахнул дверь. И правда, знакомый паренек стоял у входа, держал в руках бумажку.

— Возьмите записочку от председателя, — протараторил посыльный. Сунул в руку Лаврентию бумажку, и как не бывало Митьки.

Лаврентий вернулся в дом. Запалил свечу, принялся искать очки.

— Куды запропастились, окаянные?

Едва нашел рядом с образами на полке.

— Дык что там опять? — он поднес бумажку к самым глазам: «Ув. Лаврентий Петрович, примай утром на подселение с Ленинграда беженку с дочкой. Ночуют пока в сельсовете, чтобы тебя на эту ночь не притеснять. Поживут в твоем доме. Не к тебе одному люди завтрема подселятся. Т. И. Бурков».

— Вот, раскудри, дает Тимофей! — вырвалось от души. — Весь дом из одной избы состоит, и куда мне тех беженцев расположить? Баба с дочкой — с ума сойти!

Всю ночь Лаврентий переворачивался с боку на бок. Не спалось, дневные и вечерние заботы мешали голове успокоиться: «Легко сказать — „примай на подселение“. Где беженки спать станут, чем их кормить? Сам на картошке живу. Скотина давно сдана государству, коли все для фронта, все для победы. И нестарый еще — всего-то пятьдесят пять, а силы убывают с каждым днем. Голодно в деревне. Осень только началась, а в сусеках подворий пусто — ветер гуляет. Да, пожалуй, и ноги тут протянешь. В лес сушняка напилить давеча побоялся выйти, не хватит силенок до дома напиленное дотащить».

Звенящее безмолвие, словно невидимая паутина, повисло по стенам, раскинулось по округе вокруг дома, протянулось от самой земли до мерцавших в черной глубине неба звезд. Временами ухо чуяло шуршание сухого тополиного листа, сыпавшегося в порывах ветра на крышу. Изредка постанывала во дворе спящая собака. Другой вопрос подкрался: с чего налоги по фуражу сдавать? В огороде по августу вытянулись редкие стебли овса, и руки из-под серпа набрали с пяток жидких охапок. «Господи Иисусе, истинный Христос! Спаси и помилуй», — со вздохом вырывались слова, знакомые с детства. Нет, не с руки было принимать на подселение чужих. Как пить дать не приживутся они в доме и побегут через неделю-другую к Тимофею проситься на другой постой. Лаврентий поскреб в темноте бороду: «Аккурат через неделю и запросятся, не позднее».

Рассвело. Только вернулся Лаврентий от соседа Геннадия, как залаяла собака. У ворот дома, тяжело фыркая, остановилась лошадь. Лаврентий выглянул в окно. С телеги на поблескивающую росой траву спрыгивала девочка лет десяти-двенадцати, и следом слезала, похоже, ее мать, женщина лет сорока.

Хозяин тяжело вздохнул: прибыли! — и направился на улицу.

— Здравствуйте. Принимайте гостей, — прозвучал грустный женский голос. — Вас, как я знаю, уже оповестили.

Лаврентий кивнул. Гостьи сняли с телеги по небольшому баулу и встали, не зная, что делать дальше. На сырой пожухлой траве отпечатались темные следы от подошв обуви и прямые полоски от тележных колес.

«О чем же разговор начать?» — охватило Лаврентия легкое волнение. Пригладив небольшую русую бородку с редкими нитями седины, представился беженке и ее дочери:

— Будем знакомы, Лаврентий Петрович Бородин. Для вас, женщина, можно Лаврентием меня звать, а для тебя, стрекоза, — дядей Лаврентием.

— Надежда Алексеевна Бринькова, — сказала в ответ гостья. — А это Лиза, моя дочь.

Девочка кивнула головой в бантиках и оглянулась на уходившую лошадь, словно прощалась с ней. «Странно, — подумал про себя Лаврентий, — что мать, что дочь с одинаковыми морщинками на лбу, щеках и похожи, будто одна другой сестрой приходится. Видно, тяжело им дались последние месяцы».

— Пойдемте в избу. Там и поговорим, — с хрипотцой в голосе пригласил приезжих в дом Лаврентий.

На цепи во дворе дернулась собака.

— Тихо, тихо, Шарик. Свои люди теперь станут. Привыкай, — негромко сказал хозяин, и пес присмирел.

— Шарик, — девочка, идя к избе, задорно помахала псине.

Распахнув дверь, Лаврентий повел рукой:

— Проходите.

— Спасибо. Вы, оказывается, обходительный мужчина, — повеселев голосом, молвила женщина, — а то меня Тимофей Иванович предупредил, что у вас нрав крутоват.

— Больше слушайте этого Тимофея Ивановича, — в огорчении Лаврентий повел бровью. — На вешалки и гвозди макинтоши ваши развешивайте. На столешницу в углу сумки ставьте. Позавтракаем.

На серый дощатый стол он поставил котелок с вареной картошкой, снял с кухонной полки тарелки и положил на стол две помятые временем ложки.

— Ой, что это? — глаза Лизы округлились от удивления. — Оладушки?

— Да, они, вот только по вкусу ли придутся? — замялся хозяин. — И мука тут ржаная, и сухие толченые почки сосновые со свекольной ботвой.

Лаврентий потчевал беженок картошкой и оладьями, но главное — подал на стол маленькую чашку сметаны, которую выменял с утра пораньше у соседа Геннадия на склянку самогона. Пока гостьи ели, рассмотрел повнимательнее женщину. На первый взгляд, Надежде и можно было дать около сорока лет, но, похоже, по годам она оставалась явно моложе. Тридцать семь, не иначе. Волосы густые, темно-коричневые, вились у нее до плеч. Носик маленький, аккурат как у супружницы Насти, безвременно почившей. В задумчивости Лаврентий даже притронулся к своему носу, чтобы сравнить, насколько его нос больше.

До него донесся голос Надежды Алексеевны:

— Муж Дмитрий пропал без вести в самом начале войны. Нас в начале августа, как и многих других, отправили из Ленинграда в тыл. Полпути под обстрелами ехали. У вагона крыша насквозь дырявая стала. Думала, если самолеты налетят, а выскочить не успеем, прикрою Лизу телом. Дочь выживет, и то слава богу. До смерти надоели бомбежки эти.

Пришла очередь и Лаврентию сказать о себе несколько слов.

— Живу один. Работаю в местной школе по хозяйственной части, — рассказывал он о себе. — Двери, окна, стекла, полы — все под руками и ногами ребят ломается. Одно не успеваешь сделать, как другое в пух и прах разнесли. Только проломленный порог починил, у туалета дверь с петель сняли и спрятали сорванцы. Провел я инспекцию и узнал, что парни решили отомстить девочкам за то, что те их на спевку в хор к ноябрьским не приняли. Смех и грех, раскудри.

И Лаврентий, и его постоялицы улыбнулись.

— Что же… С понедельника тоже буду ходить в школу учительствовать, — сказала Надежда Алексеевна.

— Мама у нас школьников географии учит, — тонюсеньким голосом пропищала девочка.

— Подобралась, значит, школьная бригада, — подытожил Лаврентий. — Вот ваш угол будет. Раскладывайте вещи на маленькую столешницу. Спать станете на кровати. Я — на печи. Все фуфайки в избе наши, поэтому, если шибко студено по ночам или под утро станет, берите их и поверх одеяла бросайте. Воду кипячу в чугунке на огороде по надобности, вон чугунок, на шестке стоит. Печь в избе топлю пока по разу в неделю. Зимой почаще придется.

— Ничего, Лаврентий Петрович, оглядимся, — сказала гостья и принялась развязывать баулы.

Постоялицы вытерпели первую неделю жизни в доме Лаврентия, потом вторую, третью. Несмотря на то что одиночество хозяина постепенно растворялось в каждодневных общих хлопотах, он все также поджидал, когда Надежда оповестит о своем желании уйти с постоя. Особо мечтать о том, что «вот-вот останусь один и заживу поспокойнее», было некогда. Рябину рано обдало холодами, оставалось готовить и дом, и школу к приближающимся морозам.

Зима не заставила себя ждать. До сильной стужи, перемогая хвори, Лаврентий успел напилить леса на дрова. Как-никак приходилось теперь думать о постоялицах. Они привыкли к его заботе, открытости, хозяйственности. И Надежда Алексеевна, и ее дочь стали чаще смеяться, лица их разгладились от морщинок прежних забот. Пятиклассница Лиза вечерами то и дело принималась объяснять полуграмотному Лаврентию правила умножения, деления, рассказывала про материки и океаны. Мать смеялась:

— Ты нашего Лаврентия в институт готовишь?

— Он молодой еще, выучится и сам будет ребят учить, — бойко отвечала дочь. — Познакомьтесь, ребята, это учитель труда Лаврентий Петрович.

— Стрекоза, бери выше — учителем астрономии стану, — улыбнулся Лаврентий. — Забыла, сколь яркие я тебе Стожары на ночном небе показывал? О лепота! В Ленинграде небо светлое. Там таких звезд сроду не увидать, а здесь мы с тобой до единой звездочки в черноте посчитаем.

Лиза внимательно посмотрела на хозяина дома, перевела взгляд на мать:

— Мама, дядя Лаврентий целую историю мне рассказал про Волосыни.

— Про Волосыни слышала, а вот здешние предания про них не знаю. Любопытно, — Надежда Алексеевна отложила тетрадь.

Дочь таинственным голосом начала пересказ:

— Много лет тому назад, когда на Земле люди еще ходили в звериных шкурах, один охотник оставил в пещере сторожить огонь свою возлюбленную, а сам отправился на поиски злого льва, часто нападавшего на людей. Пока охотник искал льва за рекой, тот глубокой ночью подкрался к пещере и бросился на возлюбленную охотника. Девушка успела схватить факел с огнем, испугала им льва и выбежала из пещеры. Она почти добралась до реки, когда позади послышался грозный рык. То разъяренный лев догонял беглянку. Молодой охотник на другом берегу увидел погоню и громко крикнул девушке, чтобы она бросалась в стремительные потоки воды. Беглянка не умела плавать, и ей грозила смертельная опасность, но уже не на берегу, а в реке. Лев приближался, и девушка прыгнула в ледяную воду. Молодой охотник развязал свои длинные волосы и так ловко раскинул их по реке, что возлюбленная сумела вцепиться в них и была спасена. По преданию, волосы спасителя стали ярким созвездием Стожары, которое оберегает людей от многих бед. Интересно, мама?

— Добрая история, Лиза, — кивнула дочери мать. — Люди создают легенды и сами становятся их частью. Созвездие Стожары раньше называли «Сонм поэтов» в честь семи стихотворцев при Птолемее, которые сияют на небе подобно светилам. В Древней Руси, показывая на созвездие, говорили «Волосыни». Свет от них теплый идет, недаром еще и Стожарами их прозвали. Лаврентий много помнит из того, что услышал в народе, так что с мыслями о его учительстве ты, Лиза, пожалуй, не фантазируешь. Все может исполниться, скорей бы война закончилась.

Постоялицы с нетерпением ждали возвращения домой, в Ленинград. А Лаврентия с недавних пор начали посещать совсем иные думы, чем по осени. Господи Иисусе, истинный Христос! Как же это он раньше жил без этой писклявой «стрекозы», без этого мягкого взгляда Надежды? И что от него, Лаврентия, останется, когда они снимутся с учета в сельсовете и уедут в свой Ленинград? Странно, но на сердце Бородина одновременно с заботами легла тихая радость от близкого присутствия Надежды. С десяток лет минуло, как остался вдовцом. И не захочешь, да привыкнешь за такой срок к одиночеству. Оба сына выросли и давно уехали из деревни. Писали, что воюют, что помнят, но Лаврентий, любя их всем сердцем, даже не представлял, как они, возмужав, теперь выглядели. Последний раз бывали в гостях более четырех лет назад. Лаврентий привык к уделу одинокого бобыля и не обижался на судьбу. Признаться, и не думал уже о другой доле. Тем паче в войну, когда о семейном уюте говорить вслух боялись. Главное — все для фронта, все для победы! Семейное тепло — тоже. И Лаврентий доставил в сельсовет для посылки на фронт табак и валенки. Два домотканых половика тоже унес по началу зимы. Родина в лице председателя Тимофея Ивановича благодарила и обещала, что «все вещи беспременно дойдут до воюющих». Обрести личное счастье Лаврентий и не мечтал. И вот — Надежда с дочерью рядом, ровно теплые Стожары, одарили светом, и, кажется, надвигавшаяся, как осеннее ненастье, старость вдруг отступила. Неужели пожить удастся еще, да с душевной радостью?

После мыслей таких Лаврентию любая работа казалась в удовольствие. Он вроде бы и на лицо помолодел. Сердце его ожило, и в нем зазвучали звуки сродни весенней капели. Глядишь, до зеленых трав сообща дотянут, до свежей крапивы. Там полегче станет. Дом бы вот грядущим летом подлатать, а при случае и расширить. Нижние венцы не помешало бы переложить.

От слов — к делу. В конце декабря Лаврентий засобирался в сельсовет к председателю. Коли жизнь продолжается, пусть по весне Лаврентию леса выпишет да в расчет сыновей воюющих примет. Эх, развернись, плечо, размахнись, рука!

Сглазил себя Лаврентий и будущее свое сглазил. Под самый Новый год в подвал школы — хозяйственную кладовку — спустился старшеклассник Макар Шерстобитов.

— К директору поднимитесь, дядя Лаврентий, — шмыгнув сопливым носом, сказал долговязый Макар, тут же развернулся и исчез в темноте лестницы.

«Вроде бы час назад видались. Зачем понадобился?» — удивился Лаврентий. Отложив в сторону черенок под новую лопату, поплевал на пальцы, затушил свечу.

Директор внимательно посмотрел на завхоза, прошел к окну, подышал на заиндевевшее стекло.

— Присаживайся, Лаврентий Петрович. Видишь, дело у меня к тебе печальное. Извещение с фронта хочу тебе отдать. Ты с духом соберись.

Фигура директора куда-то сдвинулась вбок. Лаврентий сжался, внутри дрогнуло: на кого? На старшего, Ивана, или на младшего, Петра? Ноги отнялись, задрожали руки, пока тянулся за бумажкой. Глаза застлало туманом — на Петра: «Бородин Петр Лаврентьевич пал смертью храбрых в боях за свободу и независимость социалистической Родины..» Петька… Всего двадцать три, и жениться-то не успел…

— Лаврентий Петрович, не знаю, что тебе и сказать. Не знаю. Слова не заменят нам детей. Мужайся, Лаврентий Петрович, — вздохнул директор. — Иди домой сегодня. Помяни.

Если бы не Надежда… Она совсем недавно получила такую же похоронку на мужа. Держалась. Удержится ли он? Сердце его надрывно билось и не хотело мириться с новостью, а в голову сразу полезли переживания за старшего сына. Вестей от него не получал два месяца.

Вечером робко попросил:

— Надежда, напиши за меня письмо снохе, расспроси про Ивана. Расскажи о нашей жизни вкратце, о Петре горькую весть сообщи. Да главное, пусть Софья отпишет мне, не ранен ли Иван, часто ли письма домой посылает. Если ей там тоскливо с детьми в одиночестве, пусть ближе к нам переберется. Помогу, чем смогу. С душой, Надежда, напиши.

Вскоре пришел ответ от жены сына, и Лаврентий узнал о том, что Иван воюет, все у него благополучно, даже ранен не был. Софья писала: «На переселение к вам не соберусь, сил не хватит детей с места на место тащить. Уж как-нибудь здесь, в Нытвино, останемся выживать. Егорка, старшенький, мне стал хорошей подмогой. Зиму бы пережить». В конце стояла приписка: «Видно, за Петра я перед Богом и Николаем Чудотворцем мало просила. Каюсь, больше за Ивана молюсь. Простите меня».

Письмо не сняло тоску по младшему. Глаза Лаврентия запали, черные круги говорили о занедужившем сердце. Идти в сельсовет и договариваться по поводу леса уже не думал. В школьных заботах чуть забывался, но стоило вернуться домой, начинал горевать. Ослабел.

Надежда Алексеевна в заботах о Лаврентии взяла на себя часть домашних хлопот. Умудрилась по оттепели привезти с Лизой на санках с лесной опушки сухостоя и изрубить его в ограде на короткие поленья. Зима через пару дней затрещала лютыми морозами, и сухие ветки пришлись к месту — горением поддерживали тепло печи. Но не сберегло Лаврентия то тепло.

В конце января он простудился. Огребал школьные дорожки, да последствия ночного снегопада оказались столь великими, что не вспотеть было невозможно. Расстегнул тулуп, тут мокрое тело и пробрало. Затемпературил и слег как подкошенный. Лекарства от пневмонии в деревне не нашлось, а в районную больницу Лаврентия не приняли. «Не возите, мест нет. Одни тяжелые лежат», — услышала в телефонной трубке Надежда Алексеевна.

— Господи, да и наш тяжелый! — крикнула она.

Ответа не последовало.

Получившая блестящее образование в Казанском университете Надежда почти никогда не молилась, а тут встала вечером на колени перед иконой Святой Богоматери и в горячем порыве выдохнула то, что переняла по молодости от питерской бабушки:

— Дево Владычице Богородице, паче естества и слова рождшая Единородное Божие Слово, Творца и Владыку всея видимая и невидимая твари… Тебе прошу и Тебе молю, сострадательнейшую Матерь человеколюбиваго Владыки: буди милостива к нам, смиренным и недостойным рабам Твоим, призри благосердием на пленение и смирение наше, уврачуй сокрушения души и телес раба Лаврентия.

— Мама, ты же мне всегда говорила, что Бога нет, а сама молишься, — прошептала в темноте с печи дочь.

— Я не знаю, Лиза, чем помочь Лаврентию. Что же мне, руки опустить?

— Ты даже за папу не молишься, а за дядю Лаврентия просишь, — с обидой в голосе продолжала шептать Лизавета. — Он нам чужой. Уедем скоро в Ленинград и станем ждать папу.

— Уедем, уедем, успокойся и спи, — тихо сказала Надежда Алексеевна.

Хорошо, что темно в доме — по щекам покатились слезы. Еще полтора месяца назад в школу зашел председатель колхоза Тимофей Иванович, вздохнул и положил в учительской на стол похоронку. Ждать Надежде стало больше некого. Дочери рассказать о горе не решилась: для нее отец пропал без вести, значит, теплилась в сердце девочки вера в его возвращение. Подрастет Елизавета, проще будет горе принять. Поймет, что и без вести пропавшие иногда равносильны погибшим. Вечером они помянули с Лаврентием душу усопшего на поле брани Дмитрия Бринькова. Вскоре и Лаврентию пришлось испить горькую чашу, а теперь сам он на грани оказался. Везде война, и даже там, где пушки не ухали, приходилось бороться за жизнь. И за жизнь приютившего их доброго бобыля тоже.

В четыре руки постоялицы ухаживали за хозяином дома, но тот угасал на глазах. Похудел. Тянул жадными глотками кипяченую воду и постоянно кашлял.

— Лаврентий, да как тебя от смерти отвернуть? — воскликнула однажды Надежда Алексеевна, когда дочь находилась в школе.

Женщина сидела с тарелкой каши возле больного и страдала. Страдала тяжело, так, как можно страдать, когда на твоих глазах уходит близкий человек, а помочь ему не в силах. Лаврентий грустно смотрел на нее немигающими голубыми глазами и молчал.

— Ты ли, наш спаситель, не понимаешь, что еда — единственное твое лекарство. Чем помочь? Нечем больше. Не-ечем! Больница тебя отказалась принять, я по деревне трижды прошла, ни одной курицы ни у кого нет. Хотела тебя бульоном отпоить. Что же мне одной в твоем пустом доме делать? Поешь ты хотя бы чуточку, Господи Иисусе! Молитву мою о твоем выздоровлении разве не слышишь? «Ты еси воистину Богородица, рождшая по плоти Истиннаго Бога, яко вся Тебе возможна суть, власть имаши вся сия совершити на небеси и на земли, и на всяко прошение даровати, елика коемуждо полезна суть: болящим здравие…»

— На-накорми Ли-изавету кашей, — едва проговорил Лаврентий, прерывая молитву.

— Да поешь ты сам! Хватит твоей Лизавете, — в сердцах бросила Надежда Алексеевна. — Богородице, как растолковать упрямцу этому, что никого у нас с дочерью уже не осталось, кроме него.

Встречаются в жизни слова, что, сродни каплям живительного дождя в засушливую пору, несут одним своим появлением оберег от смерти. Тусклый взгляд больного хозяина подернулся даже не слезами, а блестящей влажной пленкой, и тотчас едва видимый живой огонек затеплился в глазах Лаврентия. Он оперся локтем о край кровати, взял у Надежды Алексеевны ложку и начал дрожащей рукой тихонько хлебать овсяную размазню. У Надежды Алексеевны от удивления открылся рот. Она осторожно поставила тарелку на кровать, поближе к хворому.

— Неужели?! Давай, родимый, ешь, ешь. А я пойду тебе пихтового отвару в кружку налью, — произнесла она с нескрываемой радостью.

— Постой, — проскрипел голос с кровати. — Залезь-ка, Надежда, в подпол. Возьми там с полки бутылку с самогоном, аккурат с правой руки. Налей полкружки горячего отвара, а полкружки — самогона. Верное средство от хвори, раскудри.

— А почему молчал? — едва не запричитала женщина. — У него, видите ли, в запасе знахарский рецепт есть. Под полом бутылка пылится, а он, умник, лежит и на ладан дышит! Жаль, по-вашему, поместному, словечек сказать не могу, а то пообщалась бы я с тобой.

Лаврентий хитро прищурился:

— Дык боялся, за пьяницу меня примешь. Фасон держать хотел. Больно ты мне приглянулась там еще, у подводы, по осени.

— Скажи спасибо, дочь вон из школы бежит, а то получил бы ты у меня дык-фасон.

Они смотрели друг на друга, понимая, что больше ничего их не разделяет, что у Лаврентия получится выкарабкаться. По-иному нельзя, семью не бросишь.

Глава 2

Палочка

Звуки гимна из радиоприемника и ясная мысль, отбросившая сновидения в глухие потемки подсознания, привычно совпали во времени — шесть утра. Голова начала связывать воедино разорванные часами сна обрывки нитей-планов, нитей-размышлений. Пора подниматься. Надо бы внука будить, пусть поможет, корову в стадо выведет.

Заскрипели пружины старой кровати, Иван Лаврентьевич сел и осмотрелся. Жена, наверно, уже с половиной утренних забот справилась. Вчера поздним вечером она долго не ложилась, молилась при свече, и он, так и не дождавшись супруги, уснул.

— Святко, — потряс за плечо внука, спавшего на полатях. — Давай просыпайся, корову надо в стадо вести.

Семилетний Святослав по-детски сладко посапывал. С ребятами накануне шнырял по лесам, потом по лугам убегался, вот и не открывались глазоньки. Самому Ивану Лаврентьевичу приближалась пора бриться, мыться и отправляться на базу.

— Дедуля, еще минутку, — пропищал с полатей детский голосок.

— Вставай, вставай. Слышишь, Билька в загоне ревет, на волю просится. Скоро домой поедешь к родителям, там и отоспишься. Вставай, дорогуша.

Внук с закрытыми глазами пополз по полатям по направлению к ступеням. Иван Лаврентьевич подхватил его, еще спящего, на лестнице и поставил на ноги на пол. Внук закачался, и наконец сонные глазки Святка из щелочек начали превращаться в голубые блюдца с осмысленным взглядом. Все, можно наливать воду из кастрюли в умывальник и начинать приводить себя в порядок. Внук побежал во двор.

В семь утра, напившись чаю с баранками, Иван Лаврентьевич обнял жену, хлопнул по руке внука, забравшегося на полати после утренних работ по хозяйству и валявшегося уже из удовольствия. Святко хихикнул и махнул деду ладошкой.

— Иди, Иван, с Богом, — шепнула вслед мужу хозяйка и перекрестила его в спину.

Каждый день на протяжении двадцати пяти лет она неизменно повторяла одни и те же слова и свято верила, что ее молитва уберегла супруга на войне, пощадит и сейчас в пору заведования непростым хозяйством. Ничего не поделать, Иван в Бога не верил и готов был молиться на единственную для себя «икону» — портрет Никиты Хрущева, что висел в доме и на складе у Ивана.

До базы Иван Лаврентьевич ходил пешком и последние восемь лет ни разу не изменил своей привычке. Тем самым фронтовик поддерживал форму. Статный сорокавосьмилетний Бородин с большими черными усами бросался в глаза многим в Нытвино. Знал, что женщины судачили за спиной о «счастливой доле Софьи». Оно понятно, у многих мужья так и не вернулись с войны. Судачили и судачили. Ему не до этого.

Торговая база — дело хлопотное, ответственное. Но на судьбу из-за этого не жаловался. А что жаловаться? Выжил на фронте, едва ли не десяток лет после войны ездил по краю снабженцем, получил со временем ответственную должность и продолжил вместе со всем советским народом каждодневно возводить храм социализма. Над рабочим столом Ивана Лаврентьевича висел портрет Хрущева, и время от времени завбазой останавливал себя в суете дня, чтобы взглянуть в глаза Никиты Сергеевича с вопросом: «Ладно ли мой труд вливается в труд моей страны?» Глаза первого секретаря ЦК КПСС молчали. Ну и что с того? Иван Лаврентьевич и сам знал: никто не может обвинить бывшего фронтовика в разгильдяйстве! Нет, за каждую пару валенок, за каждый килограмм муки он болел сердцем. Навидался, настрадался, и вот наконец-то жизнь после войны наладилась с его, Бородина, участием. Число наименований товаров для населения с каждым годом возрастало, как возрастали и объемы продукции. Как было не радоваться и стабильности, и успехам советской торговли!

Огорчало одно: работник базы Емельян Кушаков, и дня не проходило, чтобы не выпил. И не пьяница вроде, а все равно заметно по глазам: может с утра «принять», а с утра не «принял», так в обед или вечером наверстает. Но Иван Лаврентьевич жалел Емельяна. Как-никак по торговому делу тот здорово кумекал, жена к тому же у него дома хворая лежала. Что-то, однако, щемило в сердце при виде Емельяна, как вроде пакости какой от его вечно блестящих глаз ждать приходилось. Не появлялись же подобные мысли при общении с главным бухгалтером базы Антонидой, и сердце ни в одном месте не трепетало.

Главбух базы — Антонида Самойловна Деева, сорокапятилетняя женщина, во вдовстве поднявшая двух дочерей, — дело свое знала, учеты вела — комар носа не подточит.

Придя на склад, Иван Лаврентьевич первым делом направился в каморку главного бухгалтера.

— Что у нас с мукой, Антонида Самойловна? Вчера звонили из трех магазинов, просили по центнеру отпустить.

— Мука-то есть, да если им надо, пусть поторопятся. Как раз хотела вам с утра доложить: инвентаризацию нам запланировали с двадцатого августа.

Иван Лаврентьевич почесал затылок, хмыкнул. Неожиданно. Планы вышестоящего начальства провести на базе полную инвентаризацию, что на простонародном языке означало ревизию, обязывали к большой подготовительной работе. А осталась до двадцатого всего неделя.

— Давай, Антонида Самойловна, готовься. У нас с тобой сроду недостачи не бывало, — спокойно отреагировал завбазой. — Попроси Емельяна, чтобы ни-ни в ревизию. Ни капли в рот!

— За него ручаться не могу, но скажу ему пару ласковых, коли просите, — кивнула женщина.

Иван Лаврентьевич расправил усы согнутым указательным пальцем правой руки, поворчал для порядка и принялся за работу. Неделя пролетит, не заметишь! Вечером он вернулся домой затемно, когда внук уже пригнал из стада корову, а хозяйка ее и напоила, и выдоила да и свинью успела накормить. Поужинав, отправился на боковую. Святко похрапывал на полатях.

— Чем расстроен? — спросила супруга.

— Мои заботы пусть останутся при мне, — ворочаясь и зевая, ответил Иван Лаврентьевич.

Жена зажгла свечу, и в темноте зашелестели слова молитвы «Отче наш».

Доревизионная неделя пролетела незаметно. В понедельник двадцатого числа на базу прибыли проверяющие из района. Молча расселись на приготовленные для них заранее рабочие места, и старший ревизор принялся отдавать указания:

— Для начала несите все накладные ведомости на продовольственные наименования. К вечеру готовьте накладные на оприходованные за год хозтовары. Завтра с утра пораньше приходите, канцтовары шерстить станем.

Ревизоры просидели на базе четыре длинных дня. Антонида Самойловна вымоталась, да и сам Иван Лаврентьевич подустал. Один Емельян ходил и поблескивал глазами. «Вот, погоди, получишь ты у меня после ревизии!» — в душе завбазой даже закипело. Не до Емельяна стало, когда принесли итоговую ревизионную ведомость. Недостача! На тысячу рублей!

— Товарищи дорогие, не может быть! Считайте еще раз, — едва не возопил Иван Лаврентьевич. Усы его встопорщились в крайнем недоумении.

— Насчитались, Лаврентьевич, глаза уже не смотрят. Не сходится у тебя на тысячу, — сердобольно проговорил старший из ревизоров, давно знакомый по проверкам и по встречам в райкоме партии.

Сердце упало в груди. Позорище, пятно на биографии фронтовика… Пугала и цифра — целая тысяча! Корова стоила две.

— Посмотри внимательно, может, где описка вкралась, — снова обратился Иван Лаврентьевич к старшему группы проверяющих.

— У нас описок не бывает, — подал из-за стола голос молоденький специалист.

Старший оглянулся на того, цыкнул:

— Тебя не спросили!

И тут же добавил:

— Так и быть, из уважения к тебе, Иван, поговорю с начальством. Глядишь, пару дней дополнительных разрешат посмотреть. Но и ты зря время не теряй, готовь деньги — недостачу возмещать придется, иначе…

Заведующий базой вздохнул и направился к Емельяну, сидевшему на соседнем складе.

— Ты мне, по всему видать, наугощался на тысячу! — прямо с порога заявил Иван Лаврентьевич.

Емельян подскочил. Лицо его побагровело. «Знает кошка, чье масло съела», — мелькнуло в голове завбазой.

— Пил? Да и не пил, выпивал. Сам знаешь, Иван Лаврентьевич, тяжело мне. Но деньги наличные продавцам сразу вносил, когда товар для магазинов отпускал. Ни копейки не своровал! — ответил Емельян дрожащим голосом. — Ни копейки. Клянусь.

Начальник Емельяна поморщился: «Не пойман — не вор. Не докажешь теперь, вносил не вносил. Надо где-то чертову тысячу искать, препираться недосуг».

Вечером Иван Лаврентьевич убрал в своем хозяйстве свинью. Мясо вечером же, пока не стемнело, начали продавать по соседям. Напродавали на пятьсот рублей. Из домашней заначки прибавили двести. Не хватало еще три сотни, и где их было взять, ни Иван Лаврентьевич, ни супруга его не ведали. Егору в Дальнегорск телеграмму слать? Откуда у него деньги, если в новую квартиру мебель недавно купили. Пашка и Санька на Дальнем Востоке осели, далеко. Волокитить с просьбами некогда. Не пройдет и недели, в двери постучится участковый с повесткой на допрос.

В дом вернулась Софья:

— Иван, соседи в долг дали еще пятьдесят рублей.

Сели на лавку возле стола. Иван Лаврентьевич, рассматривая гладкие доски старого стола, негромко произнес:

— Ума я, Софьюшка, не приложу, как ту тыщу пропустил. Столько лет в торговле тружусь, ни одной крысы на моих складах не пробежало. После фронта у меня особое чутье на грызунов, что в природе, что на двуногих. Емельян вот скоро в крысу превратится, пока на грани ерзает, а может, — вздохнул Иван Лаврентьевич, — уже превратился.

В дверь постучали. Антонида Самойловна принесла свою сотню — заначку на черный день:

— Извините, больше нет.

Завбазой отрешенно махнул рукой:

— Кто бы знал… Делать нечего, утром корову уберу.

Хозяйка ахнула:

— Ты, Иван, в своем уме? Как же без коровы-то нам?

Ответа не последовало.

Главбух сердобольно вздохнула еще раз и тихо произнесла:

— Пойду я. Сидят они на базе. Сказали, до утра считать станут. Чайник для них поставлю.

Иван Лаврентьевич снова отрешенно взмахнул рукой: иди куда хошь, делай что хошь. Усы у него обвисли, как две сосульки. Супруга, взглянув на его лицо, закусила нижнюю губу: «Мается, и успокаивать резона нет. Не примет».

Она надела галоши и вышла во двор проводить главбуха. У ворот уже хватилась:

— Подожди, Антонида, сахару положу пару кусков к чаю-то им.

Ночь Иван Лаврентьевич не спал. Темнота давила, но света не зажигал. Внук посапывал на полатях, незачем его огнем тревожить. Что делать? Чем себе поможешь? Только одно — корову убирать. Не купить ли на оставшиеся деньги к осени поросенка? Вот беда! Зачем под нож скотину с вечера пустил? На нервах все. Покурить бы, да после победы расстался с вредной привычкой. Софью жалко, тоже не спит. Всю ночь в молитвах у иконы стоит, отвешивает поклон за поклоном. Да разве поможешь молитвой? На столе тысяча рублей от поклонов не появится. А появись она, так и он бы, Иван Бородин, в Бога веровать начал. Партия не одобрит? Что оглядываться, если партийные ревизоры невинного партийца за ушко взяли да на солнышко тащат? Смотрите, расхитителя выявили! Нашли врага народа, прости господи! Вот и сам к Богу с воплем обратился.

Жена поминала в потемках Николая Угодника:

— О всесвятый Николае, угодниче преизрядный Господень, теплый наш заступниче и везде в скорбех скорый помощниче! Помози грешному Ивану унылому в настоящем сем житии, умоли Господа Бога даровати Ивану оставление всех его грехов, елико согрешивших от недомыслия, во всем житии его, делом, словом, помышлением и всеми чувствы. И во исходе души его помози ему окаянному, умоли Господа Бога, всея твари Содетеля, избавите Ивана от мытарств и мучений. Да всегда прославляю Отца и Сына и Святого Духа и твое милостивное предстательство, ныне и присно и во веки веков. Аминь!

В четыре часа утра в окно постучали.

За стеклом при упавшем свете свечи замаячило белое пятно — лицо Антониды Самойловны. Она показала пальцем на створку рам. Не успели створки распахнуться, как главбух взволнованно проговорила:

— Не режьте корову, Иван Лаврентьевич! Нашли они описку в подсчетах. Палочку не поставили в одной ведомости.

— Какую палочку? — вместо мужа спросила супруга, высунувшаяся по пояс из окна.

— В одной ведомости тысяча сто одиннадцать четырьмя палочками открыжено, а в итоговой тремя — сто одиннадцать. Вот и выпала тысяча.

— Господи, уберег! — только и нашлась что сказать Софья. Тут же перекрестилась.

Он опять смолчал. Про себя подумал: «Раз нашли, значит, повезло корове, уцелела», — и сразу засобирался на базу За спиной всхлипнула жена.

Ревизоры извинились перед Иваном Лаврентьевичем по его появлении. Старший похлопал по плечу:

— И на старуху, как говорится… Не серчай, Иван.

В пять утра проверяющих на базе уже не было, уехали на своем газике. Походив по опустевшему складу, завбазой остановился под портретом Никиты Сергеевича:

— Что-то на меня сомнения, товарищ Хрущев, напали. Как же вы за ревизорами не досмотрели? Все о кукурузе печетесь, а вы бы о людях подумали. Придется мне ваш портрет на икону Николая Чудотворца поменять. На него стану молиться. Больше толку.

Завершив обход вверенного ему хозяйства, Иван Лаврентьевич присел на табуретку возле входа на склад. Просидел на улице до восхода. О многом передумал, но вывод напрашивался один: Емельяну не место на базе. Ошибаться может каждый, и даже ревизор, но человек на работе «под мухой» — прямой путь к настоящей недостаче. И беде потворствует первым он, заведующий.

На дороге показалась мужская фигура. Емельян прибыл вовремя. Иван Лаврентьевич вздохнул:

— Подойди-ка, Емельян.

— Доброго утречка, Иван Лаврентьевич, — подчиненный протянул руку. — Что вы тут сидите?

— По итогам ревизии думку думаю. Знаешь, что первым в голову пришло? Увольняю я тебя. Сегодня же. Без отработки, — коротко бросил завбазой.

— Не виноват я, Иван Лаврентьевич! — обомлел Емельян.

— Ничего я объяснять не стану. Не дите малое. На фронте коли не доверяли, так и в поле по нужде вместе не садились и в атаку рядом не ходили. Прощай.

Через час Емельян сдал дела, получил подписанное заявление и ушел в контору за расчетом.

После его ухода Иван Лаврентьевич тяжело вздохнул, посмотрел на портрет первого, подставил стул. Через мгновение нарисованный маслом Никита Сергеевич поплыл в руках завбазой в темный угол склада, где пылились в рамках секретари и члены высших партийных органов разных десятилетий. Иван Бородин обвел глазами опустевшую стену: надо бы картиной Верещагина выцветший прямоугольник прикрыть, пока руки до иконы не добрались.

Глава 3

Мир не такой, каким кажется

Светало. По утренней росе Святослав вышел из таежного поселка Кочино. Предстояло одолеть лесом три километра, а затем топать по узкоколейке почти восемь верст. Торопился в областной Дальнегорск. Свадьба у сестры Ольги намечена на сегодня, а дорога из тайги до города могла занять и сутки, и двое. «Не успеешь, Свят», — ребята в стройотряде долго вчера уговаривали друга не ездить. С одной стороны, переживали за него: неблизкий путь по тайге, — с другой стороны, не хотелось терять рабочие руки на шесть дней.

За полтора часа отмахав по узкоколейке те восемь верст, Святослав решил сделать привал возле делянки, где высились ровные штабеля бревен. Отсюда вела наезженная дорога в Гайаново. Всего-то пройти осталось два километра, и окажется он на автостанции.

Присев на лавке возле площадки, Святослав развязал рюкзак, достал завернутый в серую бумагу хлеб и вареные яйца: дорога дорогой, а завтрак по расписанию. Вокруг пахло напиленным лесом и соляркой. Надрывно гудел тракторный погрузчик с зеленой крышей, тяжело вздрагивала опускаемая на длинные железнодорожные платформы древесина. Святославу даже показалось, что повисавшие на тросе в воздухе бревна не поскрипывали, а постанывали. Знать, не хотели расставаться с местом, где поднимались стволами до роста пятиэтажного дома, матерели, сбрасывая с сосновых и еловых крон десятки тысяч семян. Сейчас раскромсанная по одной длине, оголенная от сучков древесина отличалась только цветом: желто-рыжие бревна — сосна, с темно-коричневым отливом — елка.

Погрузчик визгливо развернулся на месте и попер к невысокой груде древесины. Святослав повел глазом: «Нет, жизнь хорошая штука. Надо бы набросать заметку в студенческую газету про эту древнюю узкоколейку, про погрузчик с зеленой крышей, про…»

— Куда, студент, путь держишь? — пожилой дядька лет сорока пяти — пятидесяти, закуривая беломорину, присел рядом на лавку.

— На автоштанчию в Гайаново, а там дальше, до Дальнегоршка поеду. Швадьба у шештры, — с набитым ртом ответил Святослав. Не удивился точному определению своей личности — на штормовке синела-алела стройотрядовская эмблема.

— Так ты с Гайаново только до Кудымарово доедешь, и придется тебе другой автобус ждать, — доброжелательно заметил сосед по лавке. — Успевай до пяти вечера с Кудымарово выбраться, а иначе на ночь там застрянешь.

— Шпашибо, жнаю, — жующий рот плохо выговаривал звуки.

Дядька пыхнул папиросиной, отчего-то помотал головой, глядя на трактор-погрузчик, поднялся и пошел. Студент полез в рюкзак за фляжкой. «Эх, хорошо бы прямо до Кудымарово по железке уехать. Никаких тебе промежуточных станций. А если…» — коварная мыслишка пробежала по краю обычно здравого рассудка Святослава. Кто же его повезет на мотовозике-то бесплатно, а денег в кармане в обрез? Разве что на платформу с лесом тайком забраться. Поймают, всыпать, конечно, могут, но чем черт не шутит. Для начала неплохо бы узнать, куда мотовозик попилит и когда.

— Дяденька, — Святослав бросился вдогонку за недавним соседом по лавке.

Тот оглянулся.

— Дяденька, а не идет ли мотовоз-паровоз прямиком в Кудымарово?

— Через полчаса туда и отправляется. А тебе что, студент? — бросил через плечо дядя.

— Ничего, — стушевался Святослав. Вроде бы тайком собрался ехать. Эх, самого бы машиниста увидеть и открыто попроситься.

— Кажись, ты передумал в Гайаново топать?

Студент смущенно почесал нос:

— Не разберусь в вашей тайге, куда лучше шлепать, но лучше бы, конечно, на чем-нибудь ехать. Я ж городской, да и ноги-то не казенные. В Кочино дом ставим, а тут телеграмма: «Приезжай свадьбу». Можно сказать, на авось и поперся. Не тетя с улицы, а сестра родная позвала на прощание со своей молодостью.

Дядя остановился. Искренность парня ему пришлась по душе. Усмехнулся:

— Дуй за рюкзаком и прыгай в кабину моего «Свирепого». Там жди.

Святослав чуть не подпрыгнул от удачи, буквально свалившейся на него в лице дядьки-машиниста. Просиди он с фляжкой в руках лишние две минуты, и неизвестно, удалось ли бы ему прокатиться по узкоколейке. А от этого зависело многое, если не все, в благополучном исходе путешествия.

В кабине мотовоза, пропахшей соляркой, Святослав просидел на табуретке в одиночестве минут десять, не больше. Послышались близкие шаги, затем в проеме дверей показались жилистые руки, почерневшие со временем от масла и впитавшейся в кожу соляры, качнулась черная форменная фуражка, и, наконец, вынырнуло знакомое уже лицо машиниста собственной персоной.

— Здесь ты? — полуутвердительно спросил-сказал он и кому-то махнул рукой.

Оказавшись в кабине, машинист снова раскурил папироску, еще раз выглянул из окна и принялся быстро крутить какое-то колесико на стене. Потом повернул пару рычагов и, нажав на наружный клаксон, как у старого автомобиля, предупредил прерывистым звонким ревом весь окружающий мир об отправлении мотовоза. Кабина затряслась, стены завибрировали, пол под ногами Святослава заныл железным воем, и делянка рывками подалась назад. Вскоре дребезжание утихло, груженый лесом состав почти плавно заскользил по давно пригвожденным к шпалам рельсам. Появилась возможность поговорить, что и оставалось, поскольку ни радио, ни магнитофона юноша в кабине не заметил.

— Как мне вас называть? — первым делом захотелось узнать имя доброго машиниста.

— Александр Петрович. Можешь — дядей Сашей.

— Сколько лет, дядь Саш, на дороге? — поинтересовался Святослав.

— Ты-то себя назови.

— Святослав Бородин я. Студент журфака дальнегорского универа.

— Имя хорошее тебе родители подобрали. В этом году, Святослав, ровно сорок пять лет исполнилось, как я паровозами, мотовозами заправляю.

— Сорок пять? — изумился Святослав. — У меня отцу чуточку поменьше. Вы что же, с пяти лет ездите?

— С пятнадцати, — рассмеялся машинист, выпустив в окно облако папиросного дыма.

— А почему вы свою машину как-то странно назвали — «Сердитым»?

Машинист улыбнулся:

— «Свирепым». Просто так назвал. Любим мы друг друга. Считай, спас я друга серии «муз-три»[2] от переплавки, подшаманил на свои деньги. Хотел себе сначала запорожец купить, да не получилось. Вот и стал «Свирепый» моей машиной. Катаемся теперь по лесам, жизни нарадоваться оба не можем. Не дома же сидеть.

Машинист посмотрел в окно.

— С погодой повезло, — громко сказал он.

Проехали почти час, перебрасываясь редкими фразами. Оба засмотрелись на проплывавшую по обеим сторонам лесную чащу. Таежное море раскинулось, насколько глаз хватало, от одного горизонта до другого. На крутом повороте мотовоз сбросил скорость. Но за изгибом пути машинист притормозил еще сильнее, хотя полоска рельсов блестела по прямой.

— Зачем? — удивился Святослав.

— Ссыльным бы успеть на платформы заскочить, — ответил машинист.

Юноша поперхнулся слюной:

— К… какие здесь могут быть ссыльные?

— С поселения. После лагерей в этих краях люди сроки досиживают. Не у всех здоровья хватает на лагерных участках в тайге мантулить. На поселении полегче.

— А зачем вы их возите?

— Так у них же в округе по поселкам и зонам друзья-приятели разбросаны. Хочется встретиться, покалякать, стопку пропустить. Оттого, что они зэки, они не перестали быть людьми. Нередко более умными, талантливыми, чем вы, городские. Знаю одного. Спьяну за женой по деревне с поленом бегал, а сам оперным певцом в молодые годы в театре зажигал. Голос — чистый Сергей Лемешев. Да, брат, жизнь не так проста, как кажется.

Святослав хлопал глазами: «Ну, дела! Знаком с машинистом всего ничего, а рот от удивления не закрывается. Побоялся тайком ехать, а тут, оказывается, только так и ездят».

— Вы с ним дружили? — поинтересовался он у машиниста.

— Почему дружил? Дружу. Освободился он, живет возле Дальнегорска в деревне Оверитино. Заедешь, передавай привет. Кстати, сын у него сейчас, наверно, с товарищами на моем составе катится.

— А сын-то за кем с поленом бегал?

— За девчонку свою встрял, ну и перегнул малость. Участковому шибко досадил. Бабник тот участковый распоследний, лез ко всем девкам. Вот и долез. Сын моего «певца» мешок стражу порядка на голову напялил по зиме и пару ведер воды сверху вылил. Пока участковый барахтался в сугробе, мешок до корки ледяной схватился. Едва коньки страж не отбросил. Сына у моего дружка осудили, сейчас на поселении срок доматывает. Ездит время от времени по тайге, друзей проведывает. Хороший парень.

— Да-а… — задумчиво протянул Святослав. Про себя подумал: «Сюжет для заметки под названием „Мир не такой, каким кажется“».

В кабине воцарилось молчание. Мотовоз постукивал колесами среди таежного царства. «Сильные здесь живут и работают люди. Слабакам тайга не по зубам», — в голове Святослава начали рождаться первые строки будущей работы.

— Смелый ты, студент, — пустив кольцо дыма, заметил машинист. — В одиночку по тайге не ходят.

— Дед Иван меня безрассудным называет, — рассмеялся Святослав. — Сколько, говорит, за тебя у Бога просить надо, чтобы ты во все дыры не лез. То пришлось мне пожар в Дальнегорске тушить, и я чуть вместе с горящим полом не провалился. По зиме однажды на озере под лед на коньках улетел. Выбрался едва. И хоть бы разок после чихнул. Что за меня молиться? Двадцать раз на турнике подтянуться легко смогу. Без мышц молитва не поможет.

— Сила и отвага, студент, тоже не все в жизни значат. Что-то там, — машинист показал пальцем на небо, — по своим законам происходит. Вот ответь мне, способен человек с простреленной насквозь головой живым остаться?

— Вряд ли, — в сомнении пожал плечами Святослав.

— «Вряд ли», — машинист с иронией повторил интонации студента. — Отец у меня был глубоко верующим человеком, царствие ему небесное. Фронтовик. Рассказывал мне, что молился перед каждым боем, крест целовал нательный. Над ним только ленивый в роте не потешался, атеистами молодежь к началу войны стала. Пуля, кажись, дура, не выбирает, в кого лететь. И верно, прилетела отцу в лоб. Упал он. Товарищи мельком посмотрели: «Убит Петька». Дальше в атаку побежали. После боя похоронщики взяли отца за ноги и потащили в общую могилу. Пока лежал он на краю ямы, мизинчик на руке его давай сжиматься. Солдата на носилки положили и в полевой госпиталь с ним бросились. Чудо не чудо? По мне — так чудо. Выжил отец. На лбу его на всю жизнь отметина звездочкой осталась. На медицинском спецучете Минобороны отец в послевоенные годы числился. Раз в год к нему машина из военкомата приходила: «Куда, Петр Федорович, желаете отдохнуть съездить? В Геленджик, в Сочи?» Такая вот сила молитвы бывает! С того света человека возвращает. А ты: «Что за меня молиться? Двадцать раз на турнике подтянуться могу». Скажи спасибо деду за заботу о тебе, на праздник чекушку ему купи, уважь.

Свадьба у сестры Ольги пела и плясала, когда к вечеру небритый Святослав появился среди гулявших. Шум радости заглушил слова поздравления. Расцеловав всех виновников торжества и родных по очереди, юноша присел рядом с дедом, обнял его за плечи.

— Спасибо, деда, — тихо сказал Святослав. — За заботу спасибо! Повезло с дорогой. Наверно, ты меня не забывал: только я из леса вышел, мотовоз подвернулся. С мотовоза слез, до вокзала добрался — автобус под парами на Дальнегорск стоит.

— Знаю я про то, Святко.

— Откуда, дедуля? — глаза парня превратились в голубые пятаки.

— Сердцем чуял, как ты по тайге пробираешься. Знаешь, сердце способно рассмотреть многое из невидимого глазами.

— Слушай, деда, только никому про мою просьбу не говори: молитве хотя бы одной научишь меня? Не знаю даже, как креститься.

Иван Лаврентьевич покосился на внука и кивнул:

— Дошло, Святко, что-то? Почему бы в таком случае не научить. Научу. Иди потанцуй. Евдокия с тебя глаз не сводит. Хороша краля!

Глава 4

Ярка

За окном накрапывал дождь. Осеннее утро еще не разгорелось над Москвой рассветными красками, и на улице висела промозглая темная сырость. Первым квартиру Бородиных покидал самый молодой член семьи — Ярослав, или Ярка, как его прозвали родители. Перед тем как перешагнуть порог, он еще раз взглянул на себя в зеркало в прихожей: не торчат ли волосы? Заметил в отражении, как мать водила за его спиной рукой. Давно знал: крестит на дорогу. Пусть крестит, если нравится. Подошел отец. Пока рука младшего Бородина тянулась к ручке входной двери, у него мелькнула мысль: «Сейчас хлопнет по правому плечу». Точно! Плечо почувствовало легкий удар. И зачем отец повторял одну и ту же глупость каждое утро? Докторская диссертация за плечами. Нет, нахлопывает и нахлопывает!

В тамбуре стукнула входная дверь, щелкнул замок. Сын ушел. Вскоре вслед за ним на работу отправилась супруга Бородина-старшего Евдокия Филипповна. Сам Святослав Егорович, преподаватель Литературного института имени Горького, собирался выйти из дома около одиннадцати часов, поэтому утром жене и в ванной, и на кухне горел зеленый свет.

— Зонт Ярка не забыл? — провожая супругу, спросил Святослав Егорович.

— Взял. Не теряй меня, после работы забегу в парикмахерскую, — подставляя щеку для поцелуя, напомнила хозяйка.

— Мастистого тебе цирюльника, — рассмеялся супруг. — И прими к сведению, волосы синего цвета в сорок семь лет не очень смотрятся. Лучше — оранжевого, лицо посвежее будет.

— Ну тебя! — отмахнулась Евдокия Филипповна.

Следующим утром все повторилось. Только дождь за окном перестал стучать. Видимо, низкие сентябрьские облака выплеснули свое холодное крошево за три дня. Взмахи руки матери в воздухе, шлепок отца по правому плечу Ярки. Опять недоумение на лице сына: зачем они все это повторяют? Но особого интереса к утреннему церемониалу родителей у Ярослава не возникало, поэтому молодой человек сразу забывал о нем, стоило оказаться в лифте.

Расставание у дверей квартиры по утрам повторялось с небольшими изменениями, когда отец уходил пораньше. И тогда мать стояла у дверей одна и крестила сына в спину.

В один из вечеров за совместным ужином Ярослав не выдержал:

— Объясните мне, дорогие, зачем вы колошматите меня по плечу и одновременно крестите? Что за таинство такое творите? Может, я чего-то в свои двадцать четыре не понимаю?

— Если спрашиваешь, значит, не понимаешь, — ответил отец, поливая мясо в тарелке острым соусом.

Матушка усмехнулась и промолчала.

— Дома всего одна икона у книг поставлена. Ни одного поста вы не соблюдаете, молитвы перед сном не читаете, в церковь на исповедь не ходите, — горячился от напускного родительского спокойствия Ярослав. — Вы сами-то уверены, что верующие?

— Нет, не уверены, — так же, как и отец, мирно и тихо ответила мать. — А что ты, Ярка, взъелся?

— Мама, я давно не дитя, в жизни не меньше вас разбираюсь. Нет никакого смысла в ваших похлопываниях и нашептываниях. Зачем весь этот маскарад перед моим выходом за дверь? — почти с обидой в голосе произнес сын.

— Это не маскарад, а наша защита тебе и наше благословение на день и на вечер, — сказал отец. Помолчал, вытер губы салфеткой: — Не сочти, дорогуша, за назидание. Не я этот разговор завел, но, коли ты спросил, послушай, что скажу. Все, Ярослав, не предусмотреть. Икон во всех комнатах и на кухне у нас нет, верно ты сказал, но заметь, на верхней полочке на кухне всегда лежит кусочек свежего хлеба. Мы на него молимся о твоем благополучии. «Отче наш» я от деда еще в молодости перенял. Сам попросил. Матушка твоя ту молитву в зрелые годы усвоила. Как умеем, так и говорим с Богом, что тут плохого? А вот в том, что ты в жизни не меньше нашего разбираешься, лукавишь. Бросил ты в копилку двадцать четыре монетки, я — пятьдесят. Кто богаче? Шла бы война, ты мог стать седым, и в твоей копилке одна монета считалась бы за три. Слава богу, нет ныне войны, а то через наш род старуха с косой люто пронеслась. Одно начало прошлого века чего стоит. Жизнь совсем не такая, какой ты ее видишь из окон квартиры или офиса. В церковь редко ходим, твоя правда, сын. Атеистами нас вырастили, а посещение церкви, пост и исповедь — ценности поважнее будут, чем просто дань моде. Совсем другой это образ мыслей, иной характер поведения. Не доросли мы, значит. Придет время, и на исповедь зачастим. Так, нет, Евдокия Филипповна?

Супруга кивнула. Разговор закончился ничем. Утром мать снова крестила Ярку в спину, а отец успел хлопнуть его по правому плечу. Ярослав поморщился, но промолчал.

Уже в лифте Бородина-младшего начали одолевать раздумья о рабочем дне. С утра его ждали в банке по грядущему подписанию договора о кредите фирме, где он трудился. Потом надлежало подготовить проект соглашения о партнерстве с недавним конкурентом по бизнесу. Вечером по просьбе шефа надо проконсультировать какого-то Владимира Яковлевича, недавно вернувшегося из мест не столь отдаленных.

Замелькали друг за другом банк, офис, листы договоров, оперативка, клиенты с предложениями о сотрудничестве, выезд на базы с осмотром продукции, снова офис. Закатное солнце, как на картине Куинджи, подкрасило багровыми красками края наползавших с севера темно-сизых облаков. Светились красной позолотой в алых лучах шпили и купола соборов, сверкали звезды кремлевских башен. Виды завораживали.

Ярослав Бородин смотрел в окно рабочего кабинета и тер веко. Усталость брала свое. Но предстояло исполнить еще одно поручение начальника — съездить в кафе на разговор с Владимиром Яковлевичем. Что тот за птица, если для поездки шеф выделил Бородину свой персональный черный «ленд крузер»?

— Пусть Вовка посмотрит, на чем мои работники ездят, — потирая руки от удовольствия, рассмеялся начальник перед тем, как отпустить Ярослава. — Да-с… Много про нас не болтай. Говори по делу, слушай, о чем он спрашивать будет, а вопросы у Вовки примитивные: как работу на рынке сбыта начать, с какими ценами на продукцию в него влезать, демпинговать или нет, где главбуха найти, чтобы воровал поменьше и так далее. За час управишься. Встреча твоя имеет для меня ба-альшое значение. Если все получится, Вовка нас от всякой шушеры опекать станет, «крыша» у фирмы появится железная. Так что надеюсь на тебя, Бородин. Помни, Владимир Яковлевич любит пунктуальность и ждет тебя ровно в девятнадцать ноль-ноль в кафе на Черняховского. Опоздаешь на три минуты — разговор у тебя с ним не получится. Да-с… Не приведи, что называется, тебе задержаться. Знаешь, где кафешка?

— Знаю. Если бы не московские пробки… Времени в обрез, — коротко ответил Ярослав, желая прервать наставления руководства. В голове проскользнула мысль: «А что же ты сам к любящему пунктуальность Владимиру Яковлевичу не едешь?»

— Гоните, — шеф повел рукой, как отмахнулся. — Степаныч дорогу знает. За сорок минут доедете.

Пока Бородин-младший на машине главы фирмы катил на место встречи, Бородины старшие успели поужинать и расположились в кабинете Святослава Егоровича. Он готовился к завтрашней лекции, а Евдокия Филипповна читала небольшой сборник стихов в синей обложке, подаренный сестрой мужа минувшим летом.

— Послушай, Святослав, строки необыкновенно добрые читаю, словно мои мысли:

Проходит жизнь, неумолимо время,

И лишь с годами к истине придешь.

Вот наберется сил младое племя,

И не удержишь, не убережешь…

Ах, только б не забыли оглянуться

На холмики заросшие могил,

К родительскому дому обернуться

И вспомнить тех, кто жизнь им подарил.

Да объяснить бы нашим юным детям

Все то, чего рассудком не понять, —

Мир потому так часто добр и светел,

Что вслед шептала им молитву мать…

— Ахмадулина? — супруг положил листы с конспектами лекции на клавиатуру компьютера и пристально посмотрел на Евдокию Филипповну.

— Нет. Представь себе, уральская поэтесса. Землячка наша с пермской стороны — Наталья Каликина. Сборник стихов мне Ольга летом подарила, когда в Дальнегорск гостить ездили.

Супруги замолчали. Оба знали, о чем думал каждый. Сын предупредил, что задержится на работе, и в мысленной молитве они снова и снова простирали над ним свои руки, чтобы ни одна напасть не коснулась головы их Ярки: «Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет царствие Твое…»

Водитель шефа Марк Степанович дорогу знал, но Ярослав как в воду глядел: пробка на Тверской, пробка на Ленинградском проспекте, и даже на Планетной улице пришлось встать из-за аварии впереди. Ярослав посмотрел на часы: до назначенной встречи оставалось пять минут. Доехать до кафе и надо-то несчастные триста-четыреста метров, а нет, не получалось. Столкновение на пересечении Черняховского и Планетной парализовало общее движение, и машины тянулись со скоростью гулявшей рядом молодой мамаши с коляской.

«Помни, Владимир Яковлевич любит пунктуальность», — слова начальника заставили нервничать. Ярослав бросился звонить шефу на сотовый, дабы подстраховать себя на случай опоздания. Номера телефона ожидавшего его в кафе Владимира Яковлевича он не знал. Мобильный начальника ответил приятным женским голосом: «Аппарат абонента выключен или находится…»

— Гони, Степаныч, по пешеходному! — рявкнул Ярослав.

«Ленд крузер» круто вывернул на тротуар, проехал перед носом испуганной мамаши с коляской. Ярослав только и успел бросить ей в окно: «Извините!»

Стрелки на часах показали ровно девятнадцать ноль-ноль. Оставшиеся двести метров машину гнать было небезопасно — по тротуару сплошь шагали люди. Сигналя, Степаныч все-таки сумел развить скорость между пешеходами до тридцати километров в час. Финита! Не будет Владимир Яковлевич опекать фирму, где трудился Ярослав, поскольку тот банально опоздал. Девятнадцать ноль четыре.

Не доехав пятидесяти метров до кафе, Ярослав и Степаныч увидели впереди желто-оранжевую вспышку света, а затем услышали громкий хлопок. Будто баллон у автомобиля лопнул. Ярослав выскочил из машины прямо напротив того, что осталось от помещения кафе. В пустых проемах окон полуразвалившихся стен отсвечивали слабые всполохи пламени. Крыши у здания не было, да и пола, наверно, тоже.

Степаныч дернул за рукав остолбеневшего и онемевшего Ярослава:

— Быстро в машину! Сейчас начнется продолжение балета, в котором нам бы не участвовать.

Вдали засиренил один спецтранспорт, за ним другой. «Ленд крузер» выехал с Черняховского обратно на Планетную и направился в сторону Ленинградского проспекта.

— М-да, господин Бородин. Ведай я какие-нибудь молитвы, помолился бы за твое спасение, — протянул Степаныч. — Ты понимаешь, что на наших глазах «убрали» в кафе человека, к которому ты ехал? Знаю я сию пеструю братию. Друг за другом, как волки, охотятся. Хотел тебе шепнуть об осторожности, да некогда пока было. Прикати мы вовремя, Бородин, поминки бы тебе шеф хорошие заказал и оплатил бы их за счет заведения. Не жалко! Сам-то он живой, не поехал. Ну и трусливы эти начальнички! Только чуть красный свет замаячил, хвост поджал: «Давай, Бородин, съезди, научи дядю бизнесу». Эх… За тебя, видно, кто-то хорошо у Бога попросил.

— Наверно, родители, — после небольшой паузы ответил Ярослав. Вздохнул: — Ничего я в этой жизни не понимаю.

Степаныч молчал. Не играла и магнитола. Тишину нарушал лишь едва слышимый шорох колес. Машина возвращалась в центр города.

Пермь 2013 г.

ДНЕВНИК ШПИОНА

Повесть

За окном льет так, что возникает чувство, будто дом превратился в Ноев ковчег, плывущий среди пенных водяных валов. Дождь шумит не переставая. На чердаке что-то глухо потрескивает. Нет, за дом переживать не стоит. Неуемная сырость жилищу не страшна. Тоску разве что нагоняет на меня, его обитателя. Не более.

Чистый голос Анны Герман успокаивает и тревожит одновременно: «Гори, гори, моя звезда»… Под бередящие душу аккорды в голову лезут раздумья о потерянном мире, где жизнь можно было слепить своими руками и остаться в ней рядом с любимым человеком. К этому времени подросли бы дети. «Твоих лучей небесной силою вся жизнь моя озарена…» — слова песни подталкивают к поиску ответов, почему не сбылась мечта, почему линия жизни завела в тупик.

«Эй, остановись! — тень-„стража“ из подсознания сечет тонкую нить, связывающую с минувшим. — Не тешь себя иллюзиями. У таких, как ты, никогда не было свободы выбора. Нет ее и у тебя. Не забывайся…»

Мысль реагирует на окрик, замирает, и тут же в лабиринте мозга разливается липкая тьма, а вовне пропадают всякие звуки. Тишина оглушает. Однако с границы невидимых миров через несколько мгновений доносятся слова песни. Сначала едва слышимые. Их мощь постепенно нарастает: «Звезда любви, звезда волшебная, звезда моих минувших дней…» Психика научилась небезуспешно бороться со скрипучим лязганьем бдительной «стражи» и в противоборстве умудряется быстро вернуть позиции. Теперь молчит тень. Но она никуда не исчезла. Бродит здесь, рядом, чтобы не допустить пугающих ее вопросов: «Что произошло много лет назад? Понимают ли на материке по ту сторону океана, что при определенных обстоятельствах меняется все, включая убеждения?»

К слову сказать, внутреннее противостояние в моем сознании началось не сегодня. Когда? Не задумывался. Может, после одной из лирических встреч в этих уральских дебрях? Или с тех пор как голос певицы пробился в глубину моего сознания, где разбудил что-то очень личное? Наверно, после этого в нейронных вспышках почти затертой памяти впервые родились странные вопросы. И сразу посыпались советы: «Прекрати глупые размышления. Ты остаешься солдатом своей страны, и, кроме долга перед ней, ничего нет». Нечто разбуженное в глубине отмахивалось от советов «стражи», пока однажды в адрес тени не прозвучало: «Заткнулась бы». Но тень не обиделась. Ее функция — удерживать весь разум в равновесии — исполнялась без оглядки на эмоции, и она продолжила заботиться обо мне больше, чем мать заботится о ребенке: «Расстанься с никчемными грезами. Переключись, послушай Фрэнка Синатру». Тень-«стража» умела перевоплощаться в лекаря-психолога, понимающего, на чем сыграть! «Лекарь» знал обо мне все. Его терапия — тоже ветка в программе, содержащая в том числе радикальные методы лечения.

Может, пойти на упреждение и уничтожить надоевшую «стражу» одним взмахом? Не знаю… Пожимая плечами, я веду себя искренне: за тенью растянулась история длиною в жизнь. Мою жизнь. Программа с мантрами о долге и инстинкт самосохранения не позволяют уничтожить самого себя. В результате в голове вспыхивают и гаснут какие-то спонтанные размышления-споры: «Как быть? Безоблачный путь не случился. Фатальная ли это ошибка или роковая случайность?» — «Не выдумывай, ты солдат своей страны…» — «Доверился чужим рукам…» — «Помни о долге…» — «На острие охотничьего клинка осталась лишь бесконечная усталость ожидания». — «Ты исполняешь миссию»…

Пасмурно. И не разобрать, где больше: на душе или в окружающем мире? Небеса разверзлись на грани тьмы и рассвета, и вот уже полдень, а серые холодные нити продолжают заливать лес, тропы и, кажется, весь белый свет. Сумрачные клубы тумана раскинулись у самого крыльца жилища, отчего дополняют ощущение безбрежного океана. Один солнечный луч, хороший порыв ветра, и проявились бы контуры ближних елей. Но нет ни луча, ни ветра. Туман и плеск снаружи. Растет раздражение от советов о долге, а с ним наваливается апатия. Как ни странно, эти чувства мне на руку: «стража» вязнет в равнодушии.

Возле уха замурлыкала кошка. «Прости, Пеша. О тебе забыл. Прости. Не ждешь ничего, ничего не требуешь. Даже о корме своем не напоминаешь».

Отчего тень зациклилась на долге? Ах, да! Он — основа задачи, с которой началась моя вторая жизнь и на которой замкнулась. Длинный путь сложился из нескольких этапов. На одном из них я стер из памяти прежнего себя, изменив биографию. На этапе пребывания в оболочке двойника поработал над душой. Иссушил ли, отрекся ли от ее устоев, не столь важно. Зачем она? Сущность в своей трансформации достигла совершенства, когда полностью переродилась под отточенный для служения холодный клинок. Отсюда и звучит призыв: «Иных мыслей, кроме долга, быть не должно». И вот голос Анны Герман начал возвращать мою запрограммированную биомассу к человеческому облику с живыми чувствами. Но выныривает из какой-то щели тень-«стража» и продолжает нести околесицу о великой миссии. Мозг реагирует. Однако я не дам сознанию полностью погрузиться во тьму!

Пальцы мои сжимаются в кулаки — тень хитрит, скромно умалчивая о цене миссии. Переплатив тысячи раз, понимаю: мне по-прежнему дано довольствоваться только одним — «должен!», «должен!». В результате получается, что я до сих пор остаюсь в должниках. Упрек едва не произношу вслух: «Слышишь, страж, для выполнения ответственного задания я отрекся от своей жизни, от родителей. Они, наверно, забыли обо мне. Если и помнят, то не знают и тысячной доли истины. Поглаживают фотографию в рамке, молясь за „погибшего“ где-нибудь в Ираке Тома. Это для них он погиб, но среди мертвых его не опознал пока ни один апостол. Так кто кому должен?»

* * *

Без общения с живой природой мне часто становится не по себе. Вчера ходил на лесное озеро, долго смотрел на воду в разноцветных листьях, но плавающий красно-желтый ковер не растрогал. Обычные листья, отработанная часть моей картотеки. Если бы рядом звучали песни Герман, взгляд на тот покров определенно вызвал бы эмоции. Там, где голос Анны не слышен, властвует тень моего другого «я», сущности довольно эгоистичной и скучной. Сегодня, семнадцатого сентября, не получилось выбраться в лес, коль дороги и тропы ушли под воду. Но времени даром не теряю. Думаю. Ищу путь к свободе. Не так легко мне это дается.

Взгляд остановился на зеленой поверхности столешницы. Она пособница великих дел, их участник. И суетливо-мелочных тоже. Чего только не перевидала на своем веку! О чем она могла бы поведать?

Живет на белом свете ученый по имени Андрей. Плоды его многолетних трудов лежат в ста шестидесяти пеналах, хранящихся в стенном шкафу, в столе, в двух тумбочках. Андрей — это я. У него, то есть у меня, накоплена богатейшая картотека ботанических наблюдений за соцветиями, травами и прочими растениями уральского заповедника «Предгорье». Вот часть накоплений. Мои руки перебирают записи из картотеки. Да, прилично здесь набралось, на первый взгляд, незначащих материалов. Удивительно, как тяжел пенал с данными о липовом цвете. В карточках записаны сведения о двух тысячах лип заповедника. В стремлении выявить разницу между их соцветиями, листвой я облазил сотни деревьев снизу до верхушек. Однажды с верхнего яруса дерева разглядел в бинокль русский ракетный комплекс неизвестной модели. Лесная завеса скрыла технику, но я успел заметить длинные серые карандаши, в большом количестве расположенные на пусковых фермах.

Но зачем я вытащил на стол пенал о липовом цвете, если запланировал сегодня поработать по луговым цветам? Вот он, пенал под номером двадцать дробь пятьдесят три. В нем прижались друг к другу карточки о луговых цветах Предгорья, распускающихся в июле-августе. Это поверхностная картинка. Только я знаю, что за записями о зверобое и горошке мышином скрываются сведения о характеристиках воды и грунта на закрытой территории соседнего ракетного полигона.

Пеналы, пеналы, пеналы… В них хранится множество карточек. Мои труды тянут на звание доктора наук, но мне не до званий. Карточки с недавних пор начали меня утомлять. Иногда задаюсь вопросом, кто в доме хозяин: я или они? Записи завладели моим мозгом, само существование которого зависит от них. Иногда слышу, как из пеналов несется: «Мы важнее, нас нельзя уничтожить». Сумасшествие, но действительно нельзя. Многое становится очевидным через сравнение исследований, полученных на протяжении длинного периода времени в разное время года, суток, новолуний. Для этого и затеяна игра разведцентром. Прогресс! При воспоминании о нем уже не бьется учащенно сердце, но — чу!.. — тень опять навострила уши: не произнесу ли чего лишнего, не проговорюсь ли?

Не виси над душой, тень, уйди прочь! Ты хочешь правды? Пожалуй, готов чистосердечно признаться, что проклинаю тот день, когда отправился на третий этаж к господину «V». В каком же году мы с ним встретились?

* * *

Кажется, к моменту встречи с «V» стаж моей службы в ЦРУ насчитывал около четырех с половиной лет. Значит, встретились мы в 1994-м. Грешу отчасти, не он изменил мою судьбу. Одна фраза, произнесенная двумя годами ранее, привела меня к дверям кабинета «V» под номером 340.

Если не влезать в дебри воспоминаний, то коротко: неудачно проведенная мной вербовка закончилась разбором полетов на комиссии, где та фраза и прозвучала.

Тень, я чувствую твои колючие сигналы. Не продолжать? Да с чего бы! Сегодня мне некуда спешить, поэтому позволю себе освежить в памяти некоторые детали той жизни. Осознаю, воспоминания чреваты появлением новых болезненных ощущений, ибо придется окунуться в тоннель, связывающий день сегодняшний и день вчерашний.

Тоннель… Хорошее определение судьбы у загнанной сущности. Прошлое, настоящее и будущее давно огорожены флажками, расставленными, как при охоте на волка. Болевые импульсы в висках при попытке выйти за флажки — минимум наказания. При серьезной угрозе «страж-лекарь» хлопнет железными ставнями, отключив память сотрудника ЦРУ Тома Уайта, он же — научный работник Пермского государственного университета Андрей Горошин. Останется биомасса с чистым мозгом годовалого ребенка. Нежелательно потерять над собой контроль. «Нет, легче посох и сума», — так, кажется, сказано в стихотворении Пушкина. Но вспоминать так вспоминать. И в противовес ржавой тени с колючим щелканьем кнута рядом со мной сегодня звучит чистый голос Анны. Она — моя верная защита.

* * *

В «русском» отделе Центрального разведывательного управления я звезд с неба не хватал, но в свои двадцать восемь был молод и амбициозен. Курировал троих переданных мне на связь агентов, находившихся в России. В апреле 1992 года вернулся из Риги, где у меня сорвалась первая самостоятельная вербовка. Надбавка к зарплате из-за неудачи обошла меня стороной с мотивировкой «за отсутствием результата при проведении вербовочной операции». Расстроился ли я? Конечно! Эмоциональность оставалась чертой моего характера. Начальство провело разбор полетов, указало на ошибки, подчеркнув: «Работайте, Уайт. У вас все впереди!»

Из-за резанувшего слух «все впереди» я окунулся в работу с головой. На ловца и зверь бежит. В августе девяносто второго года получил от своего человека данные о коммерческом предложении от некоего «М», проживающего в российском городе Перми. Делец предлагал американской компании «Бьюти корпорейшн» приобрести красную ртуть[3]. Я решил, что фраза «Все впереди» может вполне перейти в оценку «Мы вами довольны, Уайт». И без уточнений понятно, что я загорелся перспективой разработки «М» и превратился на время в представителя компании-покупателя.

Плотное изучение «М» нарисовало портрет обычного торгаша с клеймом на лбу «куплю-продам». Комплекс проверочных мероприятий по человеку закончился выводом о его пригодности к секретным поручениям.

От предвкушения своей первой победы, помнится, я потер руки и поклялся себе: «В середине весны девяносто третьего года, когда русский приедет в Испанию, переведу его в штат своих агентов». В конце февраля девяносто третьего я еще раз все взвесил: «М» часто ездил по России. Он продавал все подряд сам или выступал посредником в сделках. Не чурался авантюрных комбинаций. Коммуникабелен, мобилен, меркантилен. То, что надо! Потянет на агента-связника, работающего под легендой.

Почти не сомневался: вряд ли у «М» появятся перспективы роста в оперативном плане. Но мне по горло был нужен агент любой категории. Фраза «У вас все впереди» не давала мне покоя. Но как я заблуждался по поводу перспектив «торгаша»! Он переплюнул потом многих.

Его вербовку я провел по намеченному плану в майской Барселоне в девяносто третьем году, где «М» отдыхал, даже не подозревая, на какой крючок попал, когда попытался сбыть американской фирме несколько тонн «редкой красной ртути». Через посредника была назначена встреча.

— Привет! Меня зовут Фрэнк, — представился я по-русски, подсаживаясь за столик к «М». — Как дела? Все ли нравится здесь?

— Дима. М-м… Дмитрий, — ответил он. — Дела идут прекрасно. Но давайте ближе к нашему… э-э… — он покрутил рукой в воздухе. — Вы знаете о сути предложения?

— Да. Ваш товар нас очень интересует, но есть одно «но», — тихо сказал я.

— Дорого? — доверительно склонился ко мне Дима.

Он рассмеялся и откинулся на спинку стула. Его тон, взгляд говорили о высокой самооценке. Нет. Об очень высокой. Гигантский шар самодовольства парил в облаках.

— Ваша цена? — белозубо улыбаясь, спросил он.

Мне пришлось выдержать паузу и изобразить крайнюю степень задумчивости. Подергав себя за мочку уха, «представитель покупателя» в моем лице по слогам произнес:

— Я не тот, кого вы ждали из «Бьюти корпорейшн». Напротив. Из конкурирующей фирмы. Прошу не суетиться. Не надо, иначе все плохо закончится. Для вас.

Договорив, кивнул в сторону двух мужчин плотного телосложения, внимательно за нами наблюдающих. Объяснив Диме перспективу судебного решения в двадцать лет американской тюрьмы в качестве «подарка» от конкурирующей компании за сбыт стратегического сырья, мне удалось заслужить более серьезного внимания со стороны собеседника. На лице «М» больше не блуждала улыбка. Он начал грызть ногти то на левой, то на правой руке. «Шарик сдулся», — подумал я тогда. Зато через несколько минут мы болтали с ним, будто знали друг друга четверть века.

— Давайте забудем о ртути. Есть немало честных способов заработать, — вслух сказал я ему. — Бываете ли вы по работе в других городах России?

Ответом послужил кивок головы.

— Вот и катайтесь дальше. Иногда вы будете развозить посылки моей торговой фирмы по вашей стране. Всего-то деловые предложения, но не для широкой аудитории. Конкуренция, сами понимаете… Оплата? — я нарисовал на бумажке перечисления на спецсчет за каждую услугу.

Вербуемый едва не улыбнулся. Сдержался. Обозначил скулы, демонстрируя твердый характер.

— Прекрасно! — подытожил я, и мы подали друг другу руки. — Для обсуждения деталей встречаемся завтра, — и назвал Диме время и место. — Но вы меня не знаете. Топайте за мной и не подходите, пока не дам вот такого знака, — я провел ладонью с платком по шее.

Несколько занятий по изменению внешности, по выявлению скрытого наблюдения, по работе с тайниками и постановке меток, по бросковым операциям и еще по ряду вопросов я провел с русским на закрытой от широкой публики территории виллы, расположенной на берегу моря. Там же, в Испании. Агент Болид, он же Дима, он же «М», оказался не самым тупоголовым. В Россию мой человек возвращался сносно усвоившим теорию секретных операций в сфере «торговли». По части практических дел мы начали с ним сотрудничать, встретившись через месяц в Москве.

За достигнутые успехи при работе с секретными источниками к моему ежегодному окладу добавилась неплохая сумма. В послужном списке она была обозначена как поощрение. Приятно, тем более случилось это во времена сильного давления на ЦРУ со стороны Конгресса. Сенаторы полагали, что мы бездельничали. Не знаю, кто как, а я вкалывал. Огорчило одно — как-то начальник в беседе ткнул в мою грудь пальцем и произнес: «Уайт, ты парень не промах. Но, чувствую, у тебя все впереди!» Что они, помешались на этом «все впереди»?

* * *

Только недавно начал понимать, что именно из-за той дурацкой фразы я нырнул в русскую тайгу как в омут с головой. С некоторых пор жизнь моя замкнулась на картотеке, а по сути — на череде агентурных донесений в одну сторону. Они получались после компьютерной обработки этих самых карточек, что лежат сейчас передо мной. Карточки стали страницами многолетнего дневника, но ни одна душа не догадалась бы искать в них скрытую информацию. Если доведется в старости писать мемуары, назову их «Дневник шпиона». Забавное чтиво может получиться.

Мой статус в организации кардинально поменялся, когда передо мной был поставлен ряд задач по линии нелегальной деятельности без официального прикрытия. Началось все со случайной дорожной встречи агента-связника Болида, завербованного мной, как я уже отметил, в Испании.

Как-то, исполняя очередную деликатную просьбу, он отправился в путь. Удобно устроился в купе скорого поезда, попросил проводника принести чай и открыл сборник кроссвордов. Мысли его, полагаю, были заняты не заполнением клеток. Хотя кто его знает… Рядовая поездка — доставить в Вологду конверт с текстом договора о поставке товаров в Пермь — могла и не вызывать особого беспокойства. Конверт должен был быть привезен в Вологду десятого марта. На вечернем сеансе в темном зале кинотеатра «Салют» пакет в точно обусловленное время касается ноги Болида, и тот опускает в пакет конверт с текстом договора. А владелец пакета просто встает и выходит из зала. Мало ли, фильм не понравился.

Так, наверно, представлял себе предстоящую бросковую операцию связник, изредка встречавшийся со мной в России. Я выделял его в толпе по известным только мне признакам, поскольку внешность на время оперативных контактов он менял. Таковы правила «коммерции». Отдельные задания он получал от меня через тайники.

Поезд катил свое длинное тело, пары колес перестукивались на рельсовых стыках. Мелькали небольшие станции. «Верещагино», — прочитал связник. Выходить из вагона не имело смысла, стоянка здесь была всего с минуту. Через час, на станции Бородулино, остановились на длинные двадцать минут. Вот где можно выйти на перрон подышать.

На перроне связник прогулялся вдоль вагона, поинтересовался у бабушки стоимостью пакета с домашней выпечкой, в итоге купил у нее эти пироги. Кулек чуть не выпал из его рук, когда у входа в вагон он столкнулся с «торговым представителем» американской фирмы, то есть со мной. В голове связника замелькали предположения, доходящие до страхов: как Frank, то есть я, оказался на станции Бородулино и зачем ехал с ним тем же поездом? Не стал ли Болид снова конкурентом и не задумана ли его ликвидация, как случалось в экранизациях ужасных триллеров?

Объяснимым оставалось то, что Frank не подал вида о знакомстве, но связника поразило, насколько естественно вербовщик вел себя, стоя рядом с завербованным. Мысль о том, что по перрону прохаживался просто похожий человек, пришла Болиду в голову уже в вагоне. «Близнец?» — задался вопросом связник.

В период выполнения «тайной услуги» ему запрещались по инструкции иные действия, сопряженные с риском провала, но «близнец» ехал в том же вагоне, что и связник. Любопытство зацепило или захотелось отыграться на своих страхах? Нет смысла искать ответ. Не составляло особого труда поговорить с попутчиком о жизни, а через «поговорить» выудить кое-какие данные. Болид рискнул. И не проиграл. Знакомство с «близнецом» провел, не подкопаться, безукоризненно. Когда вошел в роль, сработал его инстинкт охотника за торговыми секретами — десяток кадров остался в недрах спортивной сумки: «близнец» на удалении полутора метров, «близнец» покупает воду в Зуевке, «близнец» выбирает мягкую игрушку в Кирове, «близнец» в фас и профиль…

После возвращения из Вологды связник через пермский тайник передал материал по «близнецу» в «головную торговую компанию». Проявил прыть на свою беду. Он и не догадывался, что материалом заинтересовались на самом верху секретной разведывательной структуры США. Наверно, на уровне директората там хлопнули в ладоши и оценили рвение человека: «Молодец! Вытащить Болида под нейтральным предлогом из России на побережье Доминиканской Республики. Обратно не выпускать…» А моя жизнь развернулась по гиперболе, окончание которой исчезло тогда за гранью доступного. Лично мне — не до конца понятного. Но я был молод, и этим объяснялось если не все, то многое.

От оперативной работы меня довольно резко отстранили и заставили заниматься луговой геранью. Зачем? Придется шире развернуть калейдоскоп событий.

* * *

О визуальном сходстве с россиянином Андреем Горошиным я узнал непосредственно от начальника в мае девяносто четвертого года. Мы сидели вдвоем в его кабинете, когда он положил на стол фотографию.

— Узнаешь кого-нибудь, Уайт? — спросил босс.

Я бросил взгляд на снимок, и меня дернуло, как разрядом тока:

— Это же моя физиономия! Не припомню, правда, чтобы шлялся по кировскому перрону и выбирал там мягкие игрушки. В Москве бродил несколько раз, но в Кирове…

Босс усмехнулся:

— Том, не напрягай зря голову. Ты еще не понимаешь, какая золотая жила открылась перед тобой и нашей организацией. Никакой компьютер не заменит работу в «поле». Устраивайся в кресле и прочти два листка с приветом от Болида. Они прошли мимо тебя по понятным причинам.

Руки снова дрогнули, когда я открыл папку с надписью Тор Secret. С бумажного листа на меня пялился… Том Уайт. Широко посаженные темно-карие глаза вприщур (но правый чуть уже) пристально рассматривали какую-то невидимую фотообъективу перспективу. На левой щеке у «близнеца» темнела моя родинка, та, что причиняла мне неудобство при бритье. Левая бровь знакомого незнакомца чернела ровной полоской, а правая выгнулась дугой, как моя. Концы губ заканчивались складками вниз, придавая лицу несколько страдальческое выражение. Нос оставался, пожалуй, единственно правильной и, похоже, самой симпатичной частью лица. О мой бог, и даже ухо… Оттопыренное правое ухо завершало наше полное сходство.

«Нет, такого не бывает. Программный фоторедактор?» — я сидел шокированный.

Взглянув на меня, а потом на лист с фотографией, босс заметил:

— Нет, это не ты, Уайт. И фоторедактор здесь ни при чем. Другой человек. Случайность миллионного порядка. Рост, кстати, у него — сто восемьдесят, как у тебя. Ладно, рост, нос, но уши! По-моему, одна мать вас родила. С этой минуты ты начинаешь жить в другом измерении и, видимо, в недалекой перспективе переместишься в другое пространство. Читай, не теряй времени. Еще насмотришься на себя любимого.

Из довольно толково составленного письменного пояснения Болида следовало, что он «девятого марта девяносто четвертого года ехал из Перми в Вологду по коммерческим делам (знаю я эти коммерческие дела!). На станции Бородулино обратил внимание на молодого высокого человека лет двадцати семи-тридцати, брюнета, визуально похожего на мистера Frank (то есть на меня)». В скобках шла запись: «Заинтересовавшее лицо обозначил русским твердым знаком, и в дальнейшем ссылки идут на букву „Ъ“». Далее Болид рассказывал о знакомстве: «Под предлогом разговорился с „Ъ“ в вагоне. Тот представился как Андрей Горошин. Ехал он из поселка Северска Пермской области в гости к другу по детдому, с которым не виделся четыре года. Друг проживает в Рябинске Вологодской области. Из общения стало известно, что „Ъ“ не женат, проживает круглогодично не в самом Северске, а в тринадцати километрах от него. Работает по специализации „Ботаника“ на научно-исследовательской станции Пермского государственного университета в заповеднике „Предгорье“. В летний период отвечает за прохождение практики студентами в заповеднике. В ходе разговора дал понять, что контролирует их нахождение в зоне соприкосновения с закрытым для посещения полигоном по линии министерства обороны. Благодаря этому контролю у руководства университета не возникает лишних проблем с военными».

Далее Болидом излагалась информация о поведении «Ъ» на некоторых станциях следования поезда, приводились отдельные ситуационные характеристики. Выяснилось, что «Ъ» никогда не пьет в дороге, из дорожной еды предпочтение отдает овощам. На станциях он покупал в кульках маринованные огурцы, помидоры и несколько раз выпечку с начинкой из картофеля. Особых увлечений у «Ъ» нет, так как много времени уходит на работу, связанную с обходом и объездом заповедника, сбором трав для дальнейшего исследования. По этой же причине спортом регулярно не занимается, считая, что ведет подвижный образ жизни.

Болид высказал мнение о возможности привлечь «Ъ» к сделкам по продаже отдельных видов товаров и закончил свою писанину отметкой, что получил точные координаты места жительства «Ъ». Расстался с ним приятельски, когда тот вышел на станции Рябинск.

К справке прилагались несколько фотографий «Ъ», в том числе на кировском вокзале.

— Что скажешь? — босс рассматривал какую-то тонкую брошюру.

— Ничего не могу комментировать, кроме одного: если бы я жил в России, то Горошин, безусловно, считался бы моим братом-близнецом.

— Ты забыл? Я напомню. Вот-вот ты начнешь жить в другом измерении. Думаю, скоро тебе будет предложена интереснейшая миссия.

— Переход на линию нелегальной деятельности без официального прикрытия? — спросил я, почти не сомневаясь в ответе.

— Да. Смею предположить, что оперативным директоратом ЦРУ будет подготовлена легенда о твоей отправке в Иорданию или в Австралию лет на пять. Семьи у тебя нет, а родители будут регулярно получать от тебя «австралийские» переводы. Кстати, как здоровье отца?

— Плох старик, — вздохнул я.

Босс словно не расслышал моего вздоха:

— Том, ты наш сотрудник, и отказ от нелегальной работы не приведет к твоей отставке, но другого шанса разыграть карту у тебя не будет. Давай начистоту — родители свое прожили. А вот Тина… Девушка не просто уходит на второй план, она уходит из твоей жизни. Подумай, как ей это подать, но с принятием предложения о переходе на линию нелегальной разведки Тина должна быть вычеркнута из круга твоих связей. Истинная любовь опасна нездоровой искренностью и ведет к потере «я», поскольку является самой настоящей болезнью. В твоем случае… — босс замялся, потом покрутил в воздухе брошюрой, — провал агента-нелегала из-за бушующих в груди страстей — это провал в работе нашей организации. Это ноты протеста по линии Госдепа, шантаж и провокации со стороны всех недоброжелателей, начиная от газетенки в русской деревне Большой Пуп до предложения обменять тебя на задержанного ФБР русского шпиона. Сам понимаешь, выделение средств организации напрямую связано с нашими успехами и поражениями.

При твоем согласии… зарплаты, надбавки к пенсии — все останется за тобой здесь. Заметь, к тебе в руки плывут несоизмеримо большие деньги! Но их придется отработать. Ты идеально подходишь на роль Андрея Горошина. В ближайшие дни займешься морфологией и генетикой растений, а наши люди возьмут под микроскоп научного работника Пермского университета. Через полгода будем знать о нем предостаточно, даже о его мозолях на ногах. Уверен, ты не пожалеешь. Это миссия особой важности, и ты можешь гордиться, если окончательный выбор падет именно на тебя.

Я пожал плечами. Пока мне нечего было сказать — голова шла кругом. И мое молчание тут же сочли за согласие.

— Я приступаю к оформлению документации на твой перевод, — босс улыбнулся. — Не стану задерживать. Поступаешь в распоряжение знакомого тебе «V». Если нет возражений, к нему сейчас и отправляйся. Этаж знаешь, кабинет за номером 340 найдешь без меня.

Обескураженный услышанным, я направился в сторону двери. Сердце громко билось, а я чуть было не простонал вслух: «Тина, Тина…»

Не успел коснуться ручки, как за моей спиной зазвучал прекрасный русский язык:

— Прости, Том, вернись. Присядь на минуту. Еще немного личного, иначе буду жалеть, что не был с тобой до конца откровенным.

Не поверишь, меня не раз одолевало желание не побывать в России, а прожить там часть своей жизни. Загадочная дикая страна. Мы боремся с русскими, но, если не проникнем в их, что называется, душу, наша работа останется лишь исполнением оперативных задач, по большому счету мало что дающих для планетарного верховенства. Тебе выпал джек-пот, воспользуйся им. Для начала попытайся перевернуть собственное мировоззрение и стань русским по мышлению. Не по духу, нет. Тебе этого, пожалуй, и не достичь. Только по мышлению. В азиатских головах русских людей гнездится кое-какая культура. Но помимо нее там есть еще что-то, нами не познанное. Что? — босс покачал в раздумье головой. — Не знаю. И перебежчики объяснить не смогли. И не смогут! У них рождение русское, а сознанием они скорее иностранцы. Дерзай! Впереди такая работа!.. Да, сделай милость, не держи в сейфах записных книжек с номерами московских девок. Ты и минуты лишней не задержишься в российской столице по дороге в тайгу. И последнее. Ты знаешь, кто такой Генкель?

Я пожал плечами.

— Узнай. Чуть меньше слушай Фрэнка Синатру с его «New York, New York…», иначе русский не одержит в тебе верх над американцем. Пока постигаешь биографию Генкеля, историю Пермского университета и его кафедр, покрути песни русских исполнителей. С ходу назову тебе Анну Герман.

— Она не русская, — бросил я в ответ.

— Стала русской, а это и есть твоя сверхзадача. Задания по линии технической разведки — обычная работа, требующая усидчивости и немного времени. Не знаю, может, на ее качественное исполнение уйдет лет пять, может, шесть. На сверхзадачу, возможно, потребуется больше. Уверен, ты справишься. Успехов!

Признаться, я мало что понял из откровений босса. Меня тогда волновала Тина.

* * *

Лучше бы босс предложил мне тогда уволиться. Только накануне мы с Тиной примирились, и я поклялся, что больше не брошу ее так внезапно. Путь к примирению занял месяцы. Тем дороже стали объятия той, по которой я соскучился без меры.

После моего возвращения из России в январе, где я пробыл всего-то неделю, Тина не поверила, что дело было связано со срочной командировкой, и указала на дверь. Мы расстались. Надо ли говорить, что я искренне грустил. Проблемы знакомиться с девушками у меня не возникало, но ни одна из них не могла сравниться с Тиной. Дело вовсе не в ее лице, фигуре, хотя она оставалась очень привлекательной. Нас сблизила преданность общим взглядам на жизнь, на традиции, в том числе на американскую культуру и искусство. До размолвки мы то и дело ходили на фильмы, где сыграл или спел Фрэнк Синатра. Мы объединили наши коллекции записей его песен, мы одинаково сходили с ума, если не слышали Фрэнка хотя бы один вечер.

Оставшись в январе без Тины и своей части собранных дисков (она мне их не вернула), я почувствовал себя так скверно, что спасался только работой. Возвращаясь домой, снова и снова уносился в мыслях к той, которая завладела моим сердцем. Ее темно-серые глаза, упрямый маленький носик, чудные губы вставали передо мной, и стоило больших усилий удержать себя от безрассудных попыток ворваться в ее квартиру и умолять о прощении. Не было в том смысла, поскольку Тина не из тех, кто способен выслушать и тут же броситься на шею. Моя Тина еще та упрямица, и пока внутри нее не дрогнет сердце, пока оно не потянется в мою сторону, любые просьбы о прощении останутся без ответа. Уверен, она любила меня. Наверно, и диски мои не вернула, чтобы оставить мостик между нами.

Вечерами я не раз представлял Тину сидящей в коротком красном платье в комнате возле музыкального центра и слушающей Фрэнка Синатру. Я гадал, подходила ли она к окну, чтобы рассмотреть двор: нет ли в нем Тома? Действительно, несколько раз я стоял по вечерам возле ее дома и рассматривал милый силуэт в окне, но она ни разу не позвонила мне и ни разу не ответила на мои звонки. Обида долго не заживала в Тине, но что я мог сделать, если приказы босса не обсуждаются. Сегодня ты в Штатах, а завтра в Москве, и об этом любимой не расскажешь.

В мае мы наконец-то примирились. Это произошло — кто бы мог знать! — накануне прочтения мной письма Болида. Боссу не составляло труда почти мимоходом дать мне совет, чтобы я подумал о предлоге расставания с Тиной. Но что сказать, как? Мне предстояло объясниться с той, которой только вчера поклялся в любви и вечной преданности. И вот через сутки, в теплый майский вечер, следовало извиниться: «Ой, Тина, я не люблю тебя больше. Мне на службе велели порвать с тобой». Бред…

В сердечных муках я шел на последнее свидание с любимой. В ушах крутилась одна и та же фраза: «Истинная любовь опасна нездоровой искренностью и ведет к потере „я“. Любовь — болезнь». Реальный жар разлился по телу, меня знобило, и с испариной на спине я кое-как приближался к «нашей» скамье возле небольшого пруда. Мелькнуло паническое желание развернуться и отказаться от всяких объяснений. Увидев Тину, подходившую с другой стороны дорожки, я вздохнул и отдался на волю провидения.

Мы с Тиной провели чудесный вечер. В одном из кафе по нашей просьбе поставили диск Фрэнка Синатры «Мой путь», и мы, распив бутылочку «Беринджер» сорта винограда «зинфандель», совершенно расслабленные и счастливые просто смотрели друг другу в глаза. Хохотали до безумия — над чем, не вспомнить. От температуры и озноба не осталось и следа. Признаться, в тот вечер я забыл не только о болезни, но и о поручении босса. Само собой вылетело из головы.

Прощаясь, мы договорились встретиться на следующий вечер. Но, видимо, Андрей Горошин стал для организации настолько лакомым кусочком, что утром следующего дня мне велели забрать личные вещи и отправляться во внутренний двор к машине. Только и успел, заехав домой, обнять родителей и сказать по отработанной легенде, что вынужден отправиться в Корею на два месяца. Взгляд матери внезапно потускнел, а отец, отставной сотрудник ФБР, сразу почувствовал ложь и шепнул на ухо: «Том, если там все говорят по-русски, то храни тебя Бог…»

На базе организации мне дали понять, что Тина извещена моими родителями о Корее, на что пообещала прислать с посыльным в наш дом все принадлежавшие мне диски Синатры. «Ее последние слова по поводу тебя прозвучали так: „Я вычеркнула Тома из своего сердца. Точка поставлена. Он свободен“», — услышал я тогда от «V». Стоит ли вдаваться в подробности того, что я испытал? Но последовали тренинги, тесты, проверка на детекторе, снова погружения, снова тесты и опять детектор… Превращаясь в Горошина, я выжигал из себя Тома, а с ним и Тину, и чувства. Выжег.

Вскоре в большей степени меня начало волновать, насколько антоцианы, флавоны, эфирное масло, смолистые вещества менялись в химическом составе травы зверобоя при полной фазе Луны. Я напрягал голову над вопросом, усиливалось ли количество желтых пигментов клеточного сока цветков этой чудо-травы с восходом солнца? Мне послышалось, что кто-то сказал «Тина»? Нет, меня больше не интересовала ни девушка, ни ее личная жизнь.

* * *

За период подготовки в разведцентре ЦРУ я окунулся в мышление русских, или, как принято говорить, погрузился в него с головой. Оно обволакивало мой мозг так же, как изоляционная лента отделяет один провод от другого, — американская действительность и сны сменились русскими картинками прошлого и настоящего: русская история, русские победы, достижения, русская роща, река, зима, русский борщ, балет, жаргон и много что еще.

Говорить без акцента начал через полгода работы над собой. Параллельно постигал премудрости геоботанических исследований, на которых «сидели» отдельные мужи биологического факультета Пермского государственного университета. Просмотрел более двух десятков фильмов об Андрее Владиславовиче Горошине и перебрал массу фотографий с его лицами, мимикой, эмоциями. Конечно, прислушивался к языку, которым говорил Горошин, к особенностям его речи, в том числе к четкости изложения мысли, используемым оборотам. Иногда он вворачивал странную фразу: «Что сделано, то свято». В чем заключался ее смысл, для меня до сих пор остается загадкой.

Не самой общительной личностью оказался этот пермский ботаник. Я назвал его «человеком-одиночкой». У него почти не было друзей, родных. Даже любовниц не завел. Он жил своими гербариями, странствиями по уральским заповедным чащам. Наверно, Андрей был нелюдим из-за несчастного детства — его трехлетним бросила мать, а об отце он и не слыхивал. Встреча с другом в Рябинске оставалась, пожалуй, единственным контактом Горошина с внешним миром за эти годы. Студенты в расчет не принимались. Кандидатскую работу Горошин написал давно, но защищаться почему-то не захотел, чем вызвал у руководства кафедры ботаники и генетики растений, в штат которой входил, чувство сильного раздражения.

Я врос в образ русского ботаника. Стал привередлив по части еды: просил готовить на обед салаты, полюбил соленые огурцы и квашеную капусту По линии науки меня тоже не прельщала карьера, хотя еще во время подготовки в разведцентре появились интересные выводы. Как-то, проснувшись ночью, поймал себя на мысли, что химический состав сока мать-мачехи, собранной с южных сторон предгорий, может меняться, если в цветочных корзинах менялись показания по гептакозану, арнидиолу, тараксантину, фарадиолу и стигмастерину. У сборов с северных склонов в химическом составе наблюдалось постоянство. Наука сей факт не объясняла.

Проходил месяц за месяцем. Занятия не приносили мне дискомфорта, но попотеть пришлось. Выдавив из себя Тома, я принялся с помощью своих наставников выдавливать из своих мозгов чувственность.

В голову лезли подозрения, что на место русского ботаника подбирали одновременно со мной еще кого-то. Но тот или те, как говорят у русских, «рожами не вышли». Я «вышел» на все сто. Жалеть об этом или нет — вопрос мной не поднимался. Оставаясь солдатом супердержавы, я готов был служить ей, куда бы меня ни закинула судьба. Слово «долг» стало центром, вокруг которого вращались все другие мотивации. Если сказать коротко, то мне вполне удалось стать Андреем Горошиным, пребывая на секретной базе организации. Я не задумывался о судьбе реального ботаника — не моя забота, хотя и подозревал, что его жизненный путь близился к завершению. Что поделать!.. И Болид, возможно, «случайно» утонул в теплых водах Доминиканы. Лишние свидетели никому не нужны. Шанс подмены ботаника не упустила бы ни одна разведка мира. Годами жить рядом с полигоном, где испытывалось секретное оружие, где падали обломки ракет, где травы вбирали из земли с соком все токсичные вещества, а цветы «фонили» на все лады — бесценный подарок! Он почти свалился в мои руки.

Информация о России ежедневно накапливалась в моей голове, приходилось сортировать и раскладывать ее по «полочкам». Потом разложенные познания сжимались до нескольких ключевых слов по темам, чем освобождалась память под новые сведения. Мозг обрабатывал такие массивы данных, что без специальных тренингов мне пришлось бы обращаться к врачам с жалобами на головную боль. Но я оставался вполне здоровым и сильно вырос в собственных глазах. Белых пятен во многих областях изучения русской жизни становилось все меньше.

В какой-то миг подготовки мне показалось, что тайны русского характера не существует. Еще бы, столько узнал: перечитал немало классической и научной русской литературы, окунулся в историю нации, посмотрел несколько сотен их фильмов, по вечерам включал только русские телевизионные программы. Мне ежедневно приносили прессу на русском языке. Приоритет в цвете галстуков российских руководителей при выездах за пределы страны и при встречах в Кремле стал для меня самым легким вопросом на одном из зачетов. «Знаешь, — сказал я однажды самому себе, — третьесортная в России цивилизация. Ничего особенного там нет ни в политике, ни в экономике, и уж тем более в культуре». Я посмеялся при воспоминании о разговоре с прежним боссом по поводу загадочной русской души. «Бросьте вы, — обратился я к нему мысленно, — нет и никогда не было в русском человеке загадки. Полуевропеец, полуазиат, с течением времени научившийся носить костюмы, но так и не понявший, какой длины шнурки должны быть у туфель. О каких тайнах русской психики может идти речь? И вообще, какие у России могут быть тайны, кроме военно-технических?»

Как я ошибался! Но многое понял не там, на базе, а здесь, в России, прожив среди русских долгие годы.

Кстати, о загадках. В один из дней «V» положил передо мной папку. На ней отсутствовали условные обозначения, номера и грифы. В руках у меня оказалась просто черная папка с вложенным листом бумаги, на котором был напечатан текст на русском языке.

— Любопытное письмо пермскому губернатору. Прочти для общего развития, — сказал «V».

Он отвернулся от меня к окну, словно давая возможность остаться наедине с каким-то обращением. Тот текст я запомнил почти дословно:

«Губернатору Пермской области Б. Ю. Кузнецову.

Уважаемый Борис Юрьевич! Научно-исследовательский центр Пермского государственного университета много лет занимается проблематикой уральских геомагнитных аномалий. В результате сотрудничества с аналогичными центрами и лабораториями ряда вузов страны нашим центром созданы приборы для сканирования геологических разломов, проходящих по территории области. В 1994 году с помощью этих приборов были получены экспериментальные данные, доказывающие наличие выбросов геомагнитной энергии в местах прохождения разломов. В научных кругах Пермского и других университетов (Свердловский, Томский) выдвинуты версии по обоснованию характеристик энергии, как, например, в работе Ломакина В. Т. “Всплески энергии на линиях разломов и возможные причины их появления” (Томский государственный университет, 1994).

Широкий интерес к теме обусловлен в том числе рядом исторических событий, косвенно связанных с геомагнитными аномалиями на Урале. Так, именно в Уральском регионе были умерщвлены члены царской семьи Николая II, а также вступивший на престол Михаил Романов. По данным, хранящимся в Государственном архиве Пермской области и Свердловской области, пунктами контроля за предгорными и горными массивами были зафиксированы серьезные сбои в геомагнитных полях в районах разломов возле городов Пермь, Екатеринбург, населенных пунктов Хрустали, Ипатова, Кын, Молебка в период массовых расправ над членами царской фамилии. Ссылки об этом содержат фонды ГАПО №№ 36578, 36579, 8456/92 и ГАСО №№ 27456, 84323, 9011/23, 24. Вместе с тем достоверно известно, что расстрелы членов царской семьи большевиками изначально не планировались, вследствие чего выдвигаются предположения о негативных воздействиях на человеческую психику геомагнитных процессов в период их активности.

В связи с тем что центр имеет двойное подчинение — ПТУ и отделу областной администрации по вопросам взаимодействия с высшими учебными заведениями, считаем целесообразным поставить вас в известность, что в настоящее время поступил запрос из Школы современных международных исследований Пола X. Нитце при Университете Джонса Хопкинса (США) на возможность проведения научной экспедиции с 13 по 19 июня 1995 года в районе села Молебка Кишертского района. Одновременно американские партнеры попросили оказать содействие в доступе к фондам ГАПО №№ 36578, 36579, 8456/92 (архивно-справочные сведения по фиксации магнитной активности в Пермской губернии в 1917–1919 годах). Перечень вопросов от американских коллег дает основание полагать, что их интересует тема возможной трансформации сознания в результате проявления геомагнитных процессов.

Полагаем необходимым согласовать с администрацией Пермской области принятие решения по доступу американской группы в указанный район в отмеченный период времени, а также доступ к сведениям ГАПО по перечню упомянутых выше фондов.

Руководитель НИЦ ПГУ, доктор физико-математических наук, профессор Стариков М. Р.»

— Прочитал, Андрей? — раздалось со стороны «V».

Для него я с подготовкой к оседанию в России превратился в Андрея.

— Да, прочитал, — что мне оставалось сказать.

— Что думаешь?

— А тема геомагнитных аномалий тоже станет частью задания? — вопросом на вопрос ответил я.

— Нет. Хотя тема занятная, — сказал «V». — Более того, она щекочет нервы кое-кому из наших руководителей, поскольку уровень вовлеченности России в геополитику со временем будет нарастать. Увы, их дряхлеющий президент сам себе роет яму, и русские потерпят его еще лет пять, а потом… Не знаю. Русские непредсказуемы. Они допустили наши инспекции на заводы по производству ракет и не дали разрешения нашим специалистам поработать с фондами периода расстрела Михаила Романова, что хранятся в Пермском государственном архиве. Что там за тайны скрываются? Запомни, Пермская область очень интересует наши спецфилиалы — Центр российских исследований в Гарварде и Колумбийский университет. Прими к сведению, что место твоего будущего проживания — Предуралье — настоящий Клондайк в плане загадок и отгадок. Но, повторяю, документ ты посмотрел для общего развития. Тебе и без геомагнитных разломов работы хватит. Аномалии долго останутся на слуху, а значит, будут находиться под колпаком российской контрразведки. Мы не можем тобой рисковать. Фиалки другое дело… Дальше — время покажет.

Разговор на этом завершился, но из него я впервые узнал о таинственных уральских разломах, о малоизвестной энергии и о ее возможном влиянии на психику людей. Узнал и узнал… Скажу честно, превратившись в Горошина, я остался равнодушным ко всему, что не было связано с генетикой растений, а проще — с лопухами и крапивой на территориях, прилегающих к русскому ракетному полигону.

* * *

Седьмого июля тысяча девятьсот девяносто шестого года сотрудник ЦРУ Том Уайт с документами на имя Шадрина Валерия Михайловича, по паспорту русского, благополучно пересек российско-финскую границу, «вернувшись из тура по Финляндии». Неважно, где и как мне передали паспорт Андрея Владиславовича Горошина, 1964 года рождения, уроженца Пермской области. Моей памяти те сведения уже не понадобятся, они стерты.

После прибытия в лесной дом Горошина я продолжил, или, вернее сказать, начал заново работать с материалом исследований. Он добывался с площади заповедника, расположенного в ста пятидесяти километрах от Перми. Спокойный и в чем-то даже счастливый удел — собирать травы, снимать почки с деревьев, срезать или вырывать с корнем цветы на лугах, проводить с материалом химические исследования в домашней лаборатории. Потом фиксировал результаты в карточках по видам и подвидам.

Поначалу никакого компьютера у меня не было. В девяносто седьмом году привез из Перми на вид простой учебный «Е97», но памяти его вполне хватало на обработку материала. И все же особенно я дорожил бумажной картотекой, поскольку в электронном виде информацию не копил, а компьютер использовал для иных целей. Минул год адаптации к новым условиям работы и жизни, и начались мои секретные путешествия по тайге. Раз в три месяца я набивал «начинку» на флеш-носитель и готовился к сеансу связи.

При первых выездах на «передачу» волновался: как пройдет? — но вскоре волнение исчезло, уступив место холодному расчету и рутинным пошаговым действиям. Собираясь в лесное предгорье, проверял карабин, заправлял под завязку квадроцикл, привязывал к багажнику две канистры с топливом, рюкзак с продуктами. Отправлялся ранним утром. Добравшись до места, обозначенного в инструкции координатами как «зона S», заряжал флеш-картой размещенную в дупле разлапистой ели скрытую фотокамеру, какие используют для наблюдений за дикими животными. В ней действительно стоял фотонакопитель со снимками обитателей леса на тот случай, если камера вдруг окажется в чужих руках. Весь процесс сеанса связи занимал долю секунды и проходил лишь после моего покидания «зоны S». Довольный, я ехал обратно. По пути набивал мешки травами, ветками, приговаривая: «Что сделано, то свято».

Камера «выстреливала» сжатую информацию в момент появления над Уралом американского военного спутника «Корона». Сразу после окончания сеанса запускался режим автоматического стирания данных на флеш-карте, и от нее оставалась лишь неприметная сантиметровая желтая полоска, которую камера «выплевывала» на удаление до пяти метров от ели. В течение часа флешка растворялась на воздухе.

Отшельническая жизнь русского научного сотрудника, тайного борца за американские демократические ценности, продолжалась годами. Что-то менялось, как, например, расположение «зоны S», но главное оставалось незыблемым: сбор растений, их исследование, подготовка материала для флеш-носителя, лес с фотокамерой и пролетающий в небе спутник. Такая незамысловатая кухня.

Я почти не вспоминал далекие родные берега. Зачем? При всей подготовленности, меня тяготили воспоминания. В груди от них начинали играть струны сентиментальности. Однажды при воспоминании о матери тоска настолько охватила меня, что я не смог совладать с нахлынувшими чувствами и долго вглядывался в ночное небо, блуждал взглядом по блиставшим звездам, не различая их. Как там мои родители?! В голове появилась картинка, когда я, пятнадцатилетний, на отцовском мотоцикле «харли-дэвидсон» умчался в глубины пастбища в предгорьях Кордильер. Фермой в тех краях с незапамятных времен владел наш род по линии матери. Мотоцикл заглох, почему, я так и не понял, и единственным человеком, кто почувствовал неладное, была моя мать. Она поехала искать меня на дедовском пикапе и нашла по известным только ей приметам в десяти милях от фермы. Без матери мне пришлось бы туго, дело близилось к ночи. Тоска по родителям поднималась на поверхность моего сознания, но я загонял ее в глубины мозга. Знал, на что шел, готовясь к нелегальной работе.

Что еще рассказать о моей жизни? Да, вот что существенно. В Перми в обусловленном месте я периодически забирал новые флеш-карты, деньги и короткие инструкции. Материалы «Горошина», полагаю, представляли немалую ценность. А как иначе объяснить, что за все годы пребывания в России работа со мной проводилась только через тайники? Я ни разу не пожал руку человеку с заокеанского материка, несколько раз запрашивал разрешение на выезд в Европу и получал отказ за отказом. Мне и в Москве-то удалось побывать в 2008 году только потому, что я был включен в состав делегации от Пермского университета, выезжавшей на научно-практическую конференцию по теме «Заповедники России».

Итак, я довольствовался лесным домиком, нечастыми приездами студентов на практику, еще более редкими посещениями туристов, поскольку в «Предгорье» всех подряд не допускали. Встречи и проводы немногочисленных групп извне особых хлопот мне не доставляли. Приехали молодые ребята, поудивлялись красотам, собрали лесных даров и луговых цветов — и уехали, будто и не было никого. Лесники, присматривающие за тайгой, немногочисленные егеря и смотрители заповедника бывали в моем домике регулярно, но эти люди оставались кочевниками-одиночками, поэтому наше общение, как правило, заканчивалось быстро. Иногда они оставляли мне собранные на разных участках заповедника травы. Картотека раздувалась, росла как на дрожжах.

Навещая Пермь, помимо «специфических маршрутов» я проводил рабочие встречи на кафедре ботаники и генетики растений биологического факультета университета. Ловил на себе недоуменные взгляды коллег. Наверно, они задавались вопросами в духе: «Борода у чудака превратилась из черной в серебристую. Что потерял Горошин в этой глуши?» Отмахивался от назойливых расспросов и глупых советов поменять место жительства. Мысленно отгораживался от всех: «Не суйте, господа, нос не в свое дело. Робинзону не нужен шум цивилизации». Господи, если бы они только знали, чем я занимался в действительности! Но откуда им было догадываться. Нет, ни одна душа не ведала.

Возвращаясь в дом, знал, что здесь ждет только кошка. Иных размышлений, кроме тех, что я проживал жизнь счастливого человека, приносившего пользу своей далекой стране, мне и в голову не приходило. На ум иногда просились строки из Пушкина: «В глуши, во мраке заточенья тянулись тихо дни мои: без божества, без вдохновенья, без слез, без жизни, без любви». Но мне чужда была всякая мягкотелость, поэтому строки из стихотворения вызывали у меня только улыбку: «…без божества, без вдохновенья…». Зачем они нужны людям? В памяти звучали слова босса: «Уверен, тебе не составит особого труда выполнить долг перед правительством». Какой-то сбой в программе все-таки произошел, поскольку, словно опасаясь разочарования в своей мечте, я вдруг принялся, как попугай, повторять: «Мне не составит труда выполнить долг». Зачем повторял, объяснить до недавних пор не мог. Сейчас понимаю.

Если не отметить, что отдельные штрихи бытия все же ломали устоявшийся быт, то картинка останется неполной. Эмоции посещали меня, когда наезжал местный егерь с седьмого участка. Добрейшей души человек этот Аркаша, крепыш с бородкой а-ля Хемингуэй. От него исходила именно та глубинная русская культура, о которой меня предупреждали в девяносто четвертом-пятом годах по части «азиатских голов». Мы садились с ним в комнате ли, под навесом ли во дворе и под чай на травах рассуждали о жизни, о политике, о новинках литературы.

От Аркаши я услышал немало любопытного о пермском писательском сообществе, в которое он был принят после издания двух своих книг с рассказами о животных. Дружили мы с Аркашей много лет, а в гостях у него я впервые побывал полтора года назад.

* * *

Семью Аркадия, состоявшую из жены и двух дочерей, я назвал «семьей хохотушек». Не успели мы с егерем подъехать к его дому на старом уазике, как на крыльце появилась троица светловолосых барышень. Внешне весьма привлекательных. Которая из них оказалась женой, а кто — дочерьми, узнал позднее.

— Ура, приехал наш Аркаша! Сейчас попросит манной каши, — раздалось с крыльца.

Взрыв смеха испугал застрекотавших неподалеку сорок.

Преобразившийся егерь за словом в карман не полез. Из кабины закричал:

— Ура! Любаша, Маша и Наташа гостей накормят пшенной кашей. С мясом, мои красавицы. Вам ли не знать, что мясо человек потребляет тысячи лет, что, собственно, и сделало его разумным. Желаете более убедительного доказательства?

Аркаша выпрыгнул из машины и резво бросился к крыльцу. Кто бы мог подумать, что он способен на такие эмоциональные порывы?

— Нет, не пшенной, а манной! — звенело со стороны хохотушек.

— Манной себя кормите-поите, а нам пшенной да с мясом побольше несите, — егерь, целуя и обнимая по очереди своих дам, в долгу не оставался.

Перебрасываясь шутливыми фразами, мы погрузились в атмосферу праздника. Сестры Маша и Любаша поведали о страхах, которых натерпелись, когда в дом, спасаясь от медведя, заскочил лосенок. Бегал тот с криками по комнатам, а в двери ломился мишка. «Хорошо, Мария не растерялась, пальнула из ружья в потолок. Косолапый — прочь, только на крыльце следов известных разбросал», — смеялась Любаша. «Тебе сейчас смешно, а не забыла, как на шкаф с книгами воробьем вспорхнула? Старшая сестра называется», — дополнила рассказ деталями Маша.

Обе принялись размахивать руками, изображая, как дело было. Хохотали при этом до слез. Глядя на них, зашлись в смехе отец с матерью. Меня тоже зацепило, смеялся до колик. Не припомню, когда со мной такое случалось. Если память не изменяет, в тот прощальный вечер с Тиной произошло что-то подобное. На обоих тогда напало странное веселье, как, оказывается, принято считать среди русских — «к слезам». Но в семье егеря поводов для слез я не заметил. А может, сделал вид, что не заметил.

Дошла очередь делиться воспоминаниями мне. Довольно сухо я передал суть своих трудовых будней, гораздо красочнее у меня получилось рассказать о встрече с медведем нос к носу на лесной тропе. Девушки повизгивали от хохота над моей походкой и взмахами руками, когда я изобразил подходящего к человеку косолапого. Затем я принялся рассказывать о травах и, по просьбе Маши, младшей дочери егеря, мечтавшей через год пойти учиться на фармацевта, подробнее остановился на химическом составе чистотела. Похоже, все устали слушать мою нудную лекцию и отправились на поляну разжигать вечерний костер. Мария, подперев щеку, осталась внимать речи научного сотрудника. Златокудрая красавица! Она поразила меня искренностью. У костра мы чуть не до полуночи просидели рядом, и она доверчиво прижималась к моему плечу. В голову лезли слова старой песни, когда-то услышанной: «Почему ты мне не встретилась, юная, нежная, в те года мои далекие…»

Чем я, сорокасемилетний агент-нелегал, работающий под прикрытием научного сотрудника, мог ответить на нежные прикосновения девушки? Борьба эмоций во мне прекратилась, как только психика вызвала из глубины сознания одну дрянную способность — гасить порывы. На следующий день мы простились, но еще с неделю память возвращала меня в этот светлый дом. Что синеглазая Маша разглядела во мне?..

Вскоре меня начало донимать сожаление, что Аркаша больше не зазывал к себе в гости. Хотелось вернуться к нему на блины с чаем, но в большей степени я, видимо, мечтал встретиться с Марией. Самостоятельно поехать к малознакомым людям считал проявлением неучтивости. Мысли о семье егеря гнал прочь и оставался один на один с лесными стенами. Кошка в погонях за лесной птахой жила своими представлениями о счастье. Уединение начинало приносить мне глухую тревогу… Дальше — больше.

* * *

Не ощущая кровной принадлежности к русскому материку и далеко отчалив от американского, я бросился искать спасительный пятачок земной плоти. В конце концов, спасение утопающих — дело их собственных рук. Подстегнуло то, что уши начали улавливать странный колокольный звон. Совсем как в книге Хемингуэя: «Нет человека, который был бы как Остров, сам по себе. Каждый человек есть часть Материка, часть Суши; и если волной снесет в море береговой Утес, меньше станет Европа, и так же, если смоет край мыса и разрушит Замок твой или Друга твоего; смерть каждого Человека умаляет и меня, ибо я един со всем Человечеством, а потому не спрашивай никогда, по ком звонит Колокол; он звонит по Тебе».

Неужели колокольный звон предупреждал мой совершенный мозг о грозящей опасности? Нет, не может быть! Тем не менее случилось… Не могло не случиться. Передо мной явился враг. Нет, не русская контрразведка. Той я опасался меньше всего. Мой грозный соперник наблюдал за мной днем и ночью, в доме и на лесных тропах, на улицах Перми и в натопленной баньке у ручья. Имя беды — Одиночество.

То, что прежде приносило умиротворение, начало разъедать мою сущность изнутри, из-за чего окружающие краски приобрели едкожелтый оттенок. Сложно судить, начал ли я болеть или, наоборот, выздоравливать? Но мне повсюду мерещилась ржавчина: на полу, на стенах, на моих карточках. Беспокойства по поводу своего психического состояния я не испытал, понимая сложную цепочку работы мозга, который поднимал опасные вопросы-волны и сам искал спасения от них. Тень-«стража» старалась поставить меня на место. Зря она вмешалась, поскольку мозг бросился выводить формулы противодействий. С ними росло число вопросов, пока не хлынул водопад из них. Прожив много лет среди русских, я так и не понял, отчего они, через одного любители бранной речи, множества пороков, оставались носителями своей исторической миссии? Как им удавалось сохранить в себе древние коды, выводящие их на высочайший уровень духа? Какая оккультная сила дается русским при рождении, что они способны чувствовать смерть близких им людей на удалении тысяч километров друг от друга? Веками за ними ведется охота, но они не ожесточились сердцем на весь свет. Отчего и почему?

Вопросы подталкивали к раздумьям, о которых в разведцентре не догадывались. Тень-«стража» не могла предать собственную матрицу и надеялась на разрешение внутреннего конфликта. Возможно, не без вмешательства арбитра. Что-то говорило мне: помощь вот-вот появится. «Во всяком случае, подсказка всегда где-то рядом», — закладывалось в программу мозга на случай возникновения нештатных ситуаций.

Внутренняя работа приносила свои плоды, но размышления не давали однозначного выбора — «проблема решается так и не иначе». У тени за плечами оставались советы-установки с напоминаниями о долге. Выдавливая из себя установки, я в то же время понимал, что вопросы о русских напрямую связаны со мной лично, со средой обитания, с ценой, которую плачу за пребывание в «Предгорье». И задаваться сомнениями следовало много раньше. Таежное затворничество ради иллюзорных представлений о долге завело мозг в тупик. Так не глупо ли сегодня рассуждать: судьба — фатальная ошибка или роковая случайность? Очевидно, что случилось, того не изменить, и незачем ворошить прошлое, придумывать проблемы. В ответ слышал: «Оставаясь бесчувственной сущностью, ты по-прежнему лишаешь себя человеческих эмоций. Без них ты бездушная машина, не способная ни любить, ни ненавидеть. Не устал от чужой кожи?»

Ломка продолжалась, и мне все меньше хотелось оставаться в этой самой «чужой коже». В результате прижившийся во мне «Андрей Горошин» разрушался, и нарождался кто-то новый. Кто? Я не узнавал себя.

Поиск ответов проходил по замкнутому кругу, из которого сознание пыталось выбраться, не понимая, что калитку из крутящейся центрифуги не разглядеть. В хаосе и смятении мыслей голос Анны Герман, пожалуй, играл ту же роль, что и скрытая фотокамера, испускающая невидимые шпионские волны. Но от голоса певицы распространялись живительные потоки. Я постепенно прозревал. Не так и свято оказалось содеянное за годы.

* * *

Дождь, похоже, сегодня не закончится. Небеса расщедрились, но жизнь научила философски относиться к тому, что от меня не зависело.

«Звезда любви, звезда волшебная…» — голос Анны проникает прямо в сердце. Вот и тень встрепенулась: «Любовь — болезнь…» Привычно отмахиваюсь: «Слышал я про болезнь, не повторяйся».

Чистый голос Герман, щемящие аккорды музыки проталкивают через сердце горячую кровь. Под ее токами прежние смыслы раскрываются мне с удивительной стороны. Уже не удивляюсь, что в организации посчитали оправданным выжать все соки из агента Тома Уайта. Выжали, но, полагаю, там по-прежнему уверены, что деньги на счете могут заменить человеку его память, его живые корни. Странная американская мораль — сухость выдавать за силу.

«Тень, что ты на это скажешь: бесчувственность есть болезнь более страшная, чем чувственность? Формулу эту вывожу из химического состава своей крови. Не отворачивайся в смущении. Ты прекрасно знаешь, какую жертву я принес в угоду долгу. Отрекся от дара жизни — любви. Знаешь и другое: я поверил, что в холодном клинке не должно оставаться места лирике, способной привести к сбою программы. Мне успешно внушили, что мозг должен быть совершенным и нестандартно работающим даже в глубоком сне. И в итоге?.. Куда завела нестандартность мышления? И так ли совершенно мышление, если страшится вопросов, выставляя “стражу”-опекуна?»

Молчание с «той стороны» позабавило.

Тоннель почти пройден, но света в его конце я не вижу. Выход из замкнутого круга лишь один — взять в пальцы все собранное, накопленное и растереть в порошок… Разве не заслужил я права жить в заповеднике просто человеком? Кем? Андреем Горошиным. Буду заниматься лесом, лугами без сбросов информации на спутники. В конце концов, могу собраться и поехать в гости к Аркаше, чтобы встретиться с синеглазкой. Что мешает?

Но в этом случае нет ответа на вопрос, как быть с «чужой кожей»? Ее можно содрать, только лишившись своей. Андрей — это Том, и, наоборот, Том — Андрей.

* * *

Я обвел взглядом комнату. Пеналы, карточки, пеналы… И ради этих молчаливых карточек в пеналах прожита жизнь? Ради них принесены в жертву мои радости, печали, восторги и сострадания? «Мы не можем тобой рисковать. Фиалки другое дело… Дальше время покажет», — так, по-моему, прозвучало обещание «V» позаботиться о моем будущем. Спасибо за заботу! Позвольте же мне теперь самому разобраться с моим будущим.

За окном по-прежнему бьют капли дождя. По ту сторону стекла просматриваются ближние к дому елки, значит, туман слабеет. Да и в голове будто прояснилось.

Обращаюсь в мыслях к «опекунам»: «Господин “V”, босс! Вы, наверно, считаете, что я не способен тосковать по родным лицам и родному языку. Неужели вам в голову не приходило все эти годы, что вторжение в личную жизнь мою и мне подобных не заменяется высоким окладом? Ах, да, слова о долге… Перед кем? Американским народом? Но если даже родители не благословили меня на годы забвения, то за народ и вовсе говорить не стоит. Долг перед вами? Кто вы? Будет большой честью сравнить вас с листьями гербария, да сравнение, господа, не в вашу пользу. Листья сохраняют внешнюю привлекательность живого. Сухость и прагматичность вашего мышления напоминает мне скрип высохшей ели. Годится разве что на безумное пламя от разряда молнии. Отсюда и пожары от вас по всему миру. Наивный, я считал вас мудрыми, ждал от вас помощи. Зря… Вы — мрак, преисподняя. Закономерно, что вариант собственной нейтрализации предусматривает стирание своей памяти. Кем стану я без памяти? Высохшим стеблем черной травы?»

Удивительно, мой монолог не прерывается. Тень, я тебя поверг! Господи, как горит лицо! Где графин с водой? Все ли высказано? И понятно ли «хозяевам судеб», чем люди обычно заканчивают такие признания?

«Господа, насильно мил не будешь, говорят в России в минуту отчаяния или… расставания, — продолжаю я. — Перестав быть американцем, я не превратился в русского, однако жизнь здесь многому меня научила. И геомагнитные аномалии местных разломов не играют роли. Лучшие годы моей жизни брошены в костер вражды. Внедрившись в сердцевину русского пространства, я уподобился змее. С этого момента перестаю быть змеей, а вы, господа, теряете все права на меня…»

Спазм в горле не дает возможности прошептать: «Камень с души снят!» Неужели? Свет в конце тоннеля все-таки показался.

Мне не хватает воздуха, я бросаюсь на крыльцо вдохнуть лесную прохладу. Среди завесы дождя словно заново вижу окружающий мир и себя в нем. Никакая тень больше не сможет довлеть над моим сознанием. С возвращением, Том!

Что-то напрашивается сказать еще. В минуты исповеди русские обращаются к высшему сознанию, называемому ими и Святым Духом, и Всевидящим Богом, и совестью, и Николаем Угодником. Я не настолько, как русские, верующий, но из груди рванулись слова искренней благодарности за освобождение: «Все эти годы я брел, утопая во лжи собственных представлений о счастье. Изжалил свой мозг лучами-сигналами на военные спутники, борясь с древним правилом русских — жить в согласии с миром и с собой. Каюсь, не понимал, что иссохшую листву нельзя превратить в живую, как невозможно, пребывая во лжи к народу, искренне уважать его. Чуть было не позволил своей душе окаменеть, а сердцу — превратиться в лед. Но мне дан знак, протянута рука. Теперь я понимаю, что русские люди светлы и доверчивы. Тысячи лет они идут собственной дорогой и счастливы в судьбах, потому что не лезут в чужие монастыри. Путь к душевному озарению занял у меня едва ли не всю жизнь. Каторга позади!»

Чудно. Фразы звучат в моей голове, но охватывает ощущение, что я кричу их с самой высокой горы Предуралья. Пора остановиться: «Довольно слов, Том!»

Иду в дом. Чистилище пройдено, но окончательное прозрение — это не речи и не прогулки под дождем. Моя картотека остается висеть грузом моей вины. Сдаться русским? Нет. Общаться с ними относительно своего прошлого я не стану. Дело принципа. Русская контрразведка не раскрыла нелегала Тома-Андрея. Бывали чекисты здесь. Бывали. Но и только. Обычные люди — веселые и грустные, разговорчивые и молчаливые. Я раскусил их сразу, у меня нюх на приверженцев Феликса Дзержинского. Что с того? Они у себя на земле. Приехали, отдохнули, песни попели. За руку меня не схватили, каяться не заставили. Погрузились в машину и отбыли. Отдали мою душу на суд своему Богу. И вердикт уже известен: виновен. Нет, я не сбегу от русских по запасному варианту под прикрытием паспорта на имя Андрея Васильева. Сколько можно сидеть по норам?! У меня остается только один выход.

Оставлю русским записи, пусть разберутся в пеналах. Дам им шифры к закодированному дневнику. Осознав возможный урон, им легче будет бороться с его последствиями, которые, увы, неизбежны. За прошедшие годы мной отправлено в организацию более пятидесяти «посылок». Сколько бессмысленных спецопераций проведено против русских. Я — должник, а долг платежом красен.

* * *

Бросаюсь выдвигать пеналы и доставать из них отдельные карточки в известном только мне порядке. Шифры скрываются под рукой, все в той же картотеке. В душе царит покой. Странно, и шум дождя за окном стихает. В комнате уютно и тепло. Кошка развалилась на клетчатом покрывале дивана и безмятежно дремлет.

…Вот и все. Заканчиваю свое письмо русским в надежде, что они поймут меня и в чем-то простят. Есть и другая сторона: где-то в мире работает их нелегал, тоскующий, возможно, по родине. Пусть русские не останутся безмолвными кураторами для своих агентов. Даже самый подготовленный из них обречен без редкого дружеского взгляда соотечественника. Мимолетного, но сердечного взгляда.

Тяжести на сердце нет. Улыбаюсь — значит, все сделано правильно. Не так ли, Анна? Спой мне на прощание.

* * *

«Источник сообщает, что 17 сентября при обходе лесного массива в квадрате X в 18.22 посетил дом научного сотрудника Пермского университета А. В. Горошина. Дверь в дом оказалась открытой. На полу большой комнаты был обнаружен указанный сотрудник с огнестрельным ранением в голову. Пульс не прощупывался, что свидетельствовало об отсутствии признаков жизни. Источник полагает, что смертельный выстрел произведен самим Горошиным. На полу, по левую сторону от тела, находился карабин “Сайга”. Какого-либо беспорядка в комнате не замечено. Признаков пребывания в доме посторонних лиц источник не выявил. На столе лежал запечатанный конверт с адресом на имя руководства УФСБ по Пермскому краю. Содержание текста в конверте источнику не известно. При покидании дома источник закрыл дверь на ключ. Тело Горошина оставлено в доме. В правоохранительные органы источник не обращался. По срочной связи источник передал информацию на обусловленный номер. Антон».

Капитан Нестеров дописывал сопроводительную справку к агентурному сообщению, когда раздался телефонный звонок.

— Нестеров, зайдите.

Голос начальника городского аппарата ФСБ Кулакова ни с каким другим не спутать.

Убрав недописанный документ в сейф, капитан отправился в кабинет руководителя. Заместитель начальника майор Вершинин и старший оперуполномоченный по особо важным делам капитан Климова находились в кабинете Кулакова.

— Разрешите, товарищ полковник.

— Заходите, Сергей Андреевич. А где сообщение Антона? — Кулаков удивленно посмотрел на подчиненного.

Прямо у порога пришлось объяснять:

— Товарищ полковник, сообщение в сейфе. Не хватило пяти минут закончить. Разрешите вернуться и дописать сопроводиловку?

— Давайте пока в устной форме, — начальник отдела махнул рукой в сторону стула. — У вас не складывается впечатление, что все мы проморгали ситуацию с Профессором? Агенты не заметили ничего, что свидетельствовало бы о возможной трагедии?

— Агент Антон за два дня до события побывал у Профессора. Никаких намеков на нервный срыв, на неудовлетворенность жизнью со стороны объекта не прозвучало. Агенты Смит и Комаров тоже встречались с Профессором в сентябре. И техника нам ничего не дала. Аудиозапись велась круглосуточно. Антон семнадцатого числа внепланово находился на обходе в заповеднике и обнаружил Профессора в доме без признаков жизни. По способу срочной связи он сообщил о происшествии на пост контроля. Естественно, сделал первичный осмотр места, возле дома осторожно прошел, чтобы зря не следить. К агентам вопросов нет.

— Сергей Андреевич, и все же давайте проанализируем поведение Профессора за минувшие две недели. Может быть, что-то тревожное проявлялось за последние дни? — попросил начальник гораппарата.

Нестеров задумался. Информацию, которая скопилась у него, тревожной назвать нельзя. С другой стороны… После небольшой паузы произнес:

— Думаю, товарищ полковник, нам все предстоит не раз проанализировать. Событие неординарное, и прямо скажу, только об этом и думаю. Внешне никаких признаков возможной трагедии не проявлялось. Очередной сеанс связи Профессор провел двенадцать дней назад. В Пермь он в сентябре не выезжал, и контактов в заповеднике у него за эту неделю с посторонними не было. Ходил накануне к озеру, что в полукилометре от дома, потом вернулся к себе. Слушал записи Герман. Не знаю, как и трактовать, крутил одну и ту же песню «Гори, гори, моя звезда». К слову сказать, неделю назад он ставил диск с концертом Фрэнка Синатры, но потом в доме звучала только одна песня в исполнении Анны Герман. Распорядок дня у него оставался обычный. Очевидно, дождь заставил отказаться от выхода в лес в день трагедии. Чем может заниматься одинокий человек, сидя в доме? Своими карточками, записями да что-то музыкальное для души поставить. Телевизор там не берет, сотовой связи нет, Интернета нет. Сами знаете, глушь несусветная.

Начальник кивнул:

— Знаю. Говорите, одну и ту же песню в исполнении Анны Герман слушал? Определенная странность в этом есть. Как вы считаете, Сергей Андреевич, Профессор мог догадаться, что все эти годы работал под контролем? Страх наказания не прижал его?

— Последний выезд для проведения сеанса связи не показал никакого волнения. Не зафиксировано ни проверок при поездке по тайге, ни эмоций при работе с техникой. Видеоаппаратура не выявила ничего похожего на переживания. После подготовки Профессором сеанса связи мы, как и прежде, заменили его флеш-карту, стоило ему пересечь границы красного сектора при выезде. Их спутник вечером получил порцию дезинформации. Приехав домой, Профессор капитальный порядок не наводил, «жучки» не искал. Наша аппаратура все фиксировала. Нет, уверен, ни о чем не догадывался. Все происходило в привычном режиме. Устал сильно Профессор. Думаю, вымотался.

Вершинин и Климова кивнули головами, соглашаясь с выводом.

Майор негромко проговорил:

— Разрешите. Согласен с Нестеровым. Посиди-ка пятнадцать лет в тайге на нелегальном положении, пожалуй, взвоешь. Но если без эмоций, то слова Нестерова подтверждаются средствами технического контроля. Зря Профессор так с собой обошелся, лучше бы к нам пришел. Человек он сильный, а тут слабину дал. Возможно, ошибаюсь. Слабый не позволил бы себе подобной концовки. По поводу мыслей о расшифровке… Думаю, он догадывался, что к нему на станцию приезжали наши сотрудники. Конечно, они говорили о желании полюбоваться на природу, на то, другое, но профессионала не обмануть. Мы рассчитывали, что он, устав от одиночества, рискнет обратиться к кому-то. Душу, так сказать, излить захочет. И психолог с Лубянки в той команде был, пытался объект на разговор вытащить. Парень наш с гитарой неплохо отработал. Нет, не сломил себя Профессор, однако ушел из жизни не из-за страха наказания. Непугливый он. Довольно решительный, если учесть, что несколько раз медведь в метре от него сопел. Только, что греха таить, сентиментальный с годами стал. Характер у него менялся и менялся быстро. Мы этого не учли. Выходит, в чем-то он нас обыграл. Да, к вопросу о странностях в поведении: около 16.05 выходил на крыльцо, где раздался смех. Что его насмешило, пока неясно.

В Москву про ситуацию со смертью Профессора доложили. По сути, контрразведывательную операцию после согласования с центром можно приостановить. И последнее: настоящего Горошина можно допустить до посещения Перми. Только пусть остается пока неузнаваемым на всякий случай. Посоветуемся с центром, нельзя ли будет найти Горошину дальнейшее применение.

Кулаков молчал. Неожиданный финал жизни объекта его расстроил. Привык за эти годы к псевдоботанику. Тот, естественно, не знал, как бережно его опекали, сколько бессонных ночей провели в тайге, следя за безопасностью Профессора, в том числе предотвращая угрозы со стороны диких животных. Медведя, правда, несколько раз не смогли отпугнуть. А какие кульбиты выписывали сотрудники на деревьях в тайге, чтобы контролировать поездки Профессора в точки проведения операций связи! И так все неожиданно закончилось.

— Хорошо, Геннадий Николаевич, пишите план предстоящих мероприятий. Сергей Андреевич, что с осмотром места происшествия?

— Группа поработала в доме и на прилегающей местности. Машина вернулась, товарищ полковник, — ответил Нестеров. — Документация собрана. Конверт изъят. Порядок наведен.

— Что ж, дописывайте сопроводительный документ к агентурному сообщению, регистрируйте. Завтра свяжемся с Москвой по поводу приостановки работы по делу оперативного учета. Антону отработайте линию поведения по распространению в узком кругу информации о том, что объект уехал из тайги по личным делам в Рябинск Вологодской области. Можете быть свободны.

Подчиненные вышли из кабинета. Начальник гораппарата подошел к окну: «Надо же! За окном кружат белые мухи. Значит, зимы осталось ждать недолго». Его мысли вернулись к недавнему телефонному разговору с руководителем управления. Тот в общих чертах поинтересовался последним событием. Сказал, что по отдельным признакам в ходе проведения контрразведывательной операции достигнуты результаты. Возможно, проявятся в ближайшее время на уровне переговоров «сам знаешь где и с кем. Поживем — увидим. Следи за событиями в мире». Не включить ли телевизор?

Передавали последние новости о планируемой октябрьской встрече в Брюсселе по линии Совета Россия — НАТО.

Кулаков вздохнул: со смертью американского агента-нелегала завершалась не только одна из самых продолжительных операций в жизни полковника госбезопасности Георгия Кулакова, но и сама служба. Не раз он порывался написать рапорт на увольнение: и выслуга позволяла, и годы — давно перевалило за пятьдесят пять, — но останавливало желание довести операцию до логического завершения. Нет вины сотрудников и агентов в смерти Профессора. Тот сам выбрал свой путь и его завершение. Наверно, приблизился к пониманию смысла своего существования. Внедрен был американцем, умер, получается, русским. И такое бывает! Если операция и получит продолжение, то, видимо, без участия Кулакова. Да и ведомство, скорее всего, поменяется.

Улицу за окном припорошило снегом. «Все еще растает десять раз. Не припомню, чтобы первый снег лежал на земле больше трех дней», — негромко произнес Кулаков, подходя к столу. Работа продолжалась.

* * *

Из сообщения ИТАР-ТАСС: «Брюссель, 10 октября. Корреспонденты ИТАР-ТАСС Виктория Дубровская, Денис Дубровский. 10 октября в столице Бельгии Брюсселе прошло очередное заседание Совета Россия — НАТО на уровне послов. Как уточняется, на этом заседании обсуждался проект соглашения об основах взаимоотношений в сфере безопасности государств-членов Совета Россия — НАТО. В результате переговоров достигнут прогресс в понимании позиций сторон. Представители блока заявили, что распространение ПРО в странах Восточной Европы будет зависеть от реализации планов Москвы разместить аналогичные комплексы в Белоруссии и на севере России».

Заместитель представителя России при НАТО генерал-полковник Новиков задержался в Брюсселе, согласовывая повестку следующего заседания. Сегодня, двенадцатого октября, он возвращался спецрейсом в Москву и вспоминал минувшие переговоры. Российская делегация готовилась отстаивать свое мнение по вопросам размещения натовских ПРО, однако на быстрый успех никто не рассчитывал. Натовцы давно вели себя нахраписто, уверовав, что позицию России удастся сломить. Или полагали, что возражения русских увязнут в дружном антироссийском хоре.

На прошедшей октябрьской встрече натовцы оказались покладистее, чем на июльской. Что же, нынешний результат — это маленькая победа. Прекрасная работа российской контрразведки, которая вовремя подкинула американцам информацию о готовности войск ПВО поставить на вооружение комплексы «Береза» по всему российскому северу и на белорусской территории. И вот натовцам неожиданно захотелось искать компромиссы. Даже позиция непримиримого норвежского генерала Ярла Хансена как-то к концу заседания неожиданно поменялась: «Мы не станем инициировать быстрое решение проблем ПРО, но и вы остановитесь с размещением ваших “Тополей”, “Берез” и прочего оружия в районе Мурманска и Бреста».

Брякнул ли норвежец отсебятину или усталость взяла свое и с языка сорвалась обсуждаемая внутри блока тактика реагирования на угрозы? Бывает и на старуху, как говорится…

Новиков потер лоб: «Надо бы на фразу Хансена посмотреть с разных сторон». Оставалось попросить помощника решить вопросы по встрече с руководителями обеих служб. Вызвав адъютанта, продиктовал предстоящие планы.

Из кабины экипажа вышел второй пилот:

— Москва через двадцать минут, товарищ генерал.

Самолет начал снижение. Новиков поднял шторку иллюминатора и бросил взгляд через стекло: внизу сверкали огни Подмосковья.

Пермь 2014 г.

«И ЗВЕЗДА С ЗВЕЗДОЮ ГОВОРИТ…»

Документальная повесть

Предисловие

В документальную повесть помещены очерки о войне, о детях военной поры, о защитниках Отечества разных периодов его истории. Главные действующие лица — совершенно разные люди, но их объединяет одно — любовь к родной земле.

Поначалу мне казалось, что достаточно будет собрать воедино несколько публикаций и ничего трактовать не надо. Неожиданно поймал себя на мысли о незавершенности сюжетов при такой подаче материалов. Войди они в книгу без предисловий, без коротких размышлений о судьбе героев повествований, незатронутыми останутся причины и мотивы, побудившие взяться за перо, не узнает читатель отдельных последствий будничной журналистской деятельности.

Родники памяти

Героев своих репортажей я хотел бы сравнить со звездами на небосклоне, подарившими свет вечных, а не сиюминутных ценностей, и указавшими всем нам тем самым смысл человеческого существования.

* * *

Возвращаясь электричкой из города Верещагино в Пермь, разговорился с попутчицей. Вера Семеновна Соколовская рассказала об отце, да так захватывающе поведала, что двухчасовой путь «уложился» в минуты. Более того, я не выдержал и через неделю поехал обратно. Отправился в Аликино, что недалеко от станции Верещагино. Захотелось лично познакомиться с легендой. В долгой задушевной беседе с фронтовиком Семеном Андреевичем Соколовским поразился той глубине любви и преданности Родине, которую можно встретить именно в глубинке. Родился очерк о патриоте русской земли.

Пожалуй, лучшей наградой за появившуюся публикацию в «Комсомольской правде» стал звонок Веры Семеновны, которая нашла меня через полгода после появления очерка. Не скрывая радости, сообщила, что об отце прочитали его родственники, потерявшие Семена Андреевича почти тридцать лет назад, и через несколько дней после выхода публикации в аникинском доме путевого обходчика состоялась счастливая встреча. Вспоминали в разговорах и газету «Комсомольская правда». Не правда ли, удивительная цепь случайностей! Или что-то в жизни задано невидимым перстом?

САМОЕ СТРАШНОЕ — ХОРОНИТЬ ДРУЗЕЙ

«Антон Соколовский отслужил вместо родного брата в царской армии четыре года и подался из Белоруссии на Урал. В сивинские места, в деревню Машково. Землю пахать, семью поднимать. Сыну Андрею выпало лихо: взяли в 1914 году на империалистическую войну. Только за год до этого родился Семка. Видать, на роду каждому из Соколовских написано было понюхать пороху. Семен подрос. Малолеткой удивлялся длинным обозам, что потянулись через родные края. Сначала — в одну сторону, потом — в обратную. “Должно быть, бьют Колчака под Глазовом”, — шептались взрослые.

В екатерининской школе все образование — три класса. А дальше — поле, пришла пора родителям помогать. Когда Семену исполнилось двадцать четыре года, его призвали на военную службу. Обучили под Ленинградом с пушками обращаться. Предоставили возможность окончить семь классов. В 1939 году красноармеец Соколовский весь положенный срок отслужил. Не успел приехать домой, как начался новый призыв.

В вагоне ребята рассуждали: “Гитлер разошелся. Наверно, в Польшу везут, Германия рядом”. О Финляндии никто и не вспомнил.

“Привезли нас под Петрозаводск на станцию Лодейное Поле. Зачем? Никто не знает. Жили в домиках карелов, когда пришла весть о начале войны с финнами. Командиры так и сказали: “Утром начнем, вечером войну победоносно закончим”. Командирам, конечно, поверили. Да не тут-то было! Дальше артподготовки дело не пошло, поскольку вся территория, где планировались атаки, оказалась заминирована. Везде у финнов была натянута колючая проволока. У финских солдат автоматы, а нам оставалось из винтовок стрелять, когда случался ближний бой. Приходилось по лесу из пушек колошматить, даром снаряды изводить. Финны не дураки, засели в гуще и бьют.

Кое-как овладели городом Сальме, откуда финны отступили, спалив город. Как-то все получалось бестолково, из-за чего мы попали в окружение. Зима. Есть было нечего. За полгода так никто и не помог выйти из окружения. Всех лошадей поели. Если бы не подписали руководители СССР мирный договор с Финляндией, кто знает, чем бы все закончилось. Вот тебе и утром начнем… Награды за ту войну, понятно, не рассыпали. Слава Богу, домой живым вернулся”.

Семен Андреевич продолжает: “В 1940-м осенью приехал я домой. Летом 1941 года снова призвали на войну. Определили артиллерийским разведчиком. В мои обязанности входило ползти вместе со связистом поближе к немцам и высматривать, что у них там, где и как. Потом начинал корректировать наш огонь. Снаряды ложились когда в цель, а когда и рядом с нашими головами. Самое пекло случилось под Сталинградом в 1942-м.

К передней линии обороны немцев еще доползти надо. Их снайперы исправно долбили. Один такой мне в руку попал, но в госпиталь я не поехал. Сделали перевязку, остался на передовой. Однако госпиталя не миновал, когда ранило на Орловско-Курской дуге. Лечился в Миллерово, а потом снова отправился на фронт. Назначили меня командиром пехотного взвода, а был я в то время в звании старшего сержанта. Во взводе служили ребята из запаса, с которыми можно было идти хоть в огонь, хоть в воду. Но много призывали и необстрелянных. Иногда нас, командиров взводов, перед атакой предупреждали: у кого люди обратно побегут, струсят, то заградотряды их расстреляют. Так что оставались мы своим бойцам и командирами, и политруками. В каше войны и приказы случались всякие, а спрашивали с нас, комвзводов.

Как-то надо было моему взводу занять немецкие окопы и блиндажи. Нас — восемнадцать человек. Взять-то взяли, а как удержать? Подмоги не прислали. Связь перебита. Немецкие снайперы как сычи высматривали. Отдал команду: “Головы из окопов зря не высовывать. Выстрел сделать и тут же позицию менять”. И точно, как только кто из наших пальнет, снайперские пули почем зря бруствер ерошить начинают.

Не успели соединиться с основными силами, как вызвал меня командир полка. Приказ — найти потерянную роту. Кругом минные поля, а саперов взводу не дали. Пошли мы впятером. Двоих я выслал вперед дозорными. Они наткнулись на мину, разбросало их в разные стороны. Я почувствовал удар выше колена, но даже и не понял сначала, что ранен. Штаны ватные от крови набухли. Как дальше идти? Пришлось вернуться. Нелегко было воевать, а возвращаться, не выполнив задания, и того труднее. Мы ко всему готовы были, лишь бы задание выполнить. Ранения и гибель людей оправдали то наше возвращение.

В 1943 году война для меня закончилась. Приехал домой с медалью “За отвагу”. Не думали мы тогда о наградах. О ребятах думали, как им жизнь сохранить и приказ выполнить. Невозможно было привыкнуть к одному: вчера с другом сидели, дом вспоминали, родных… А сегодня друга уже нет, схоронили. По прошествии лет думаю: настоящими героями были все, кто на смерть шел”.

С Верой, дочерью фронтовика, мы разговорились случайно в электричке. Произошло это за неделю до моей встречи с Семеном Андреевичем. Поразили тогда ее слова: “Вы видали идеальных отцов? Мой — такой! Я не преувеличиваю. В свои восемьдесят восемь он не знает, что такое покой. С мамой прожили они сорок лет душа в душу, шестерых детей подняли. Песни часто пели. Как он красиво поет! Отработал на железной дороге всю послевоенную жизнь. Старые раны ноют, а он на работу торопится. Сейчас козу держит. О войне вспоминает, чаще о Сталинграде. Политикой не особенно интересуется. Все только удивляется, как такую страну развалили. Немец и тот не смог… Мечта? Есть у него мечта — дожить до ста лет”.

Я уезжал из Аникино днем. Морозило. В доме Семена Андреевича еще не горел огонь в печи, которую он протапливает ежедневно углем. В кожу рук этот уголь въелся, наверно, навсегда. Льгот от государства ветеран никаких не ждал и не ждет. О себе никогда не хлопотал и не собирается. Поздравление от “Комсомолки” с праздником 23 Февраля принял. О жизни своей нелегкой, как смог, без прикрас рассказал».

Опубликовано в газете «Комсомольская правда в Перми» 23 февраля 2001 г.

* * *

Бухгалтер, коллекционер памятных конвертов, собиратель марок, человек с мягким голосом, не выкуривший за свою жизнь ни одной папиросы, — что может быть общего у настоящего интеллигента с бойцом Красной армии?

О Леониде Алексеевиче Носове я решил написать, когда проходил срочную службу в пограничных войсках. Мы подружились, когда я еще бегал на уроки в школу по очёрским улицам и проулкам. Пришла пора службы. Тянь-Шань, Киргизия… Там я неожиданно сильно заскучал по этому человеку, хотя мы с ним не были даже далекими родственниками. Странно, не правда ли?.. В годы нашей дружбы его возраст приближался к восьмидесяти, а мне было всего ничего, но подкупала глубина мыслей собеседника, увлеченность коллекционированием, поражали его знания в области русской классической и советской литературы, а главное — привлекала сердечность в общении. О, интеллигент из провинции мог дать сто очков вперед многим столичным интеллектуалам! Неслучайно Леонида Алексеевича высоко ценил известный на Урале писатель Александр Николаевич Спешилов.

ЛЕОНИД НОСОВ, ВЕТЕРАН 30-Й ДИВИЗИИ

«Среди писем, что приходят в редакцию накануне Дня Советской Армии и Военно-Морского Флота, есть одно из Киргизии. Четкий, красивый почерк принадлежал, как мы узнали из письма, нашему земляку, военнослужащему Алексею Дубровину.

“Служу в пограничных войсках, — пишет он. — Прибыл на заставу весной прошлого года по комсомольской путевке. Страна готовится отмечать 62-ю годовщину своих Вооруженных Сил. Взяться за перо меня побудило желание рассказать об одном человеке. Живет он в Очёре, и его, я уверен, знают многие жители города. Это Леонид Алексеевич Носов — ветеран труда, страстный филателист, собиратель красочных открыток и книг по искусству.

Мало кому известно, что Леонид Алексеевич еще и участник Гражданской войны и в составе легендарной 30-й дивизии дошел до Новониколаевска. После разгрома Колчака полки 30-й дивизии были переброшены на штурм перекопских укреплений и участвовали в освобождении Крыма от остатков врангелевских войск. Все это время Леонид Алексеевич оставался членом дивизионного суда, которому приходилось вершить советское правосудие на освобождаемой от белогвардейцев земле. Работа считалась ответственной, ибо всякая необъективность при рассмотрении дел и вынесении приговоров могла повредить авторитету советской власти.

Как-то раз Леонид Алексеевич рассказал мне о памятной встрече с В. К. Блюхером. Случилось это при следующих обстоятельствах.

С подходом зимой 1919 года колчаковских войск к Очёру состав Павловского ревкома, где работал Леонид Носов, был в спешном порядке эвакуирован в село Полозово Сарапульского уезда (ныне оно входит в состав Болынесосновского района Пермского края). Туда же прибыли и многие советские государственные учреждения из Сарапула. На одном из собраний Леонида Алексеевича, тогда двадцатидвухлетнего, в ладно сидящей военной форме, заприметил уездный военком. Навел о Носове справки, а затем пригласил на беседу. Узнав, что Леонид Алексеевич во время империалистической войны был в составе дивизиона 105-миллиметровых гаубиц, воскликнул:

— Так вы артиллерист?! Да знаете ли вы, как артиллеристы нужны сейчас Красной армии! Я призываю вас на военную службу, и вы, товарищ Носов, завтра же выезжайте в распоряжение командования Вятского укрепленного района…

Добравшись с немалыми трудностями до Вятки, Леонид Алексеевич явился по указанному в командировочном удостоверении адресу. Как положено, доложил о прибытии дежурному, вручил ему свои личные документы. Внимательно просмотрев их, дежурный сказал “подождите” и скрылся за дверью какого-то кабинета. Через несколько минут вернулся и пригласил Носова:

— Пройдите. С вами хочет поговорить товарищ Блюхер.

Большая комната, массивный дубовый стол, на котором стояли телефоны, карта Вятского укрепленного района, висевшая в простенке между сводчатыми окнами, вдоль стены — мягкие стулья. Пройдя в центр кабинета, прибывший остановился по стойке “смирно” и представился.

Блюхер, коренастый, плотно сбитый, с жестким бобриком волос и аккуратно подбритой щеточкой усов, пригласил Носова сесть на стул. Потом достал портсигар, вынул себе папиросу и протянул Носову:

— Закуривайте.

— Благодарю, я некурящий, — ответил тот.

— Похвально, похвально… Так вы артиллерист? Нам очень нужны такие люди для формируемой Третьей армии. Вы не будете возражать, если мы используем вас в этом качестве?

— Готов служить там, где я нужнее всего, — ответил Леонид Алексеевич.

— Ну вот и прекрасно, — улыбнулся военачальник. — Вот вам записка. С ней вы явитесь в штаб армии, а там все уладится окончательно. Желаю удачи.

В особом артиллерийском дивизионе, куда прибыл Носов, оказалось много очёрцев и павловчан. Многие знали Леонида Алексеевича и были рады столь неожиданной встрече. Официально числясь в составе дивизиона, Носов как один из очень немногих грамотных тогда бойцов был вскоре назначен членом военного суда 30-й дивизии. Освобождение Урала, Сибири, а позднее Крыма, тысячи трудных верст… Перед штурмом Перекопа командование артдивизионом принял будущий маршал Советского Союза, Герой Советского Союза, ставший одним из прославленных полководцев Великой Отечественной войны, Леонид Александрович Говоров.

Там, на юге, сыпняк свалил очёрца, и тот после долгого выздоровления был освобожден от дальнейшей военной службы. В 1975 году Леониду Алексеевичу Носову вручили нагрудный знак ветерана 30-й Иркутско-Пинской имени ВЦИК дивизии. От всей души поздравляю фронтовика с наступающим праздником — Днем Советской Армии, желаю ему крепкого здоровья и долгих лет жизни!”».

Опубликовано в газете «Знамя труда», г. Очёр Пермской области, 9 февраля 1980 г.

* * *

Вопрос «Что делает нас людьми?» риторический. И все же… Что? Или кто? Родители? Окружение? Обстоятельства? Думается, что из детей мы превращаемся в людей с почти сформировавшимся мировоззрением в школе. Учителя принимают нас в первый класс птенцами, не умеющими самостоятельно летать, а школьный двор мы покидаем, расправив молодые крылья.

Не сочти за бахвальство, уважаемый читатель, но у меня особо трепетное отношение к одной из книг. Она издана под моей фамилией, однако, по сути, это коллективный труд многих авторов. Сборник очерков «Свет очёрских лампад» выделяется среди других изданий дыханием той действительности, которую пережили тысячи школьников и учителей страны. И военная пора здесь занимает особое место.

Часто беру в руки книгу и перечитываю размышления, посвященные человеческой воле, силе характера, печалям и радостям. Страницы сборника отражают длинный период времени: от начала осознания себя «я в школе» до той поры, которую в народе называют «седой мудростью». Один из очерков перед вами. С нами уже нет великолепной Елены Михайловны Карасевой, но остались ее воспоминания…

ГОСПОДИ, КУДА Я ЕДУ?

«В городе Очёре живет удивительная женщина, которую помнят и любят многие, кому судьбой выпало учить французский язык в школах поселка, а позднее города. Карасева Елена Михайловна родилась в 1919 году в Перми. Ее небольшой рассказ о своей учительской судьбе интересен конкретикой о событиях давно минувших дней.

“Я родилась в поселке Левшино, возле Перми, в 1919 году. Папа заведовал нефтебазой на реке Чусовой. После ее закрытия мы поселились в микрорайоне Кислотном, где я и окончила в 1937 году семь классов школы. С восьмого по десятый классы училась в пермской школе № 17. После ее окончания уехала в Ленинград и поступила в институт иностранных языков. Мой выбор этого города был определен тем, что там уже учился в академии художеств мой брат Владимир, который умер позднее в блокадном Ленинграде.

Заканчивались годы учебы, когда началась Великая Отечественная война. При распределении попросилась в Пермскую область, и мое пожелание было удовлетворено, поскольку в институт пришло письмо из Очёра от Пантюшкина Ф. Ф. Но к Ленинграду уже подходили немецкие войска. Мы, выпускницы, устроились в призывные комиссии при военкоматах по набору ополченцев. Зарплату нам назначили двенадцать рублей, и с утра до вечера мы работали со списками отправлявшихся на фронт ленинградцев. Видела, как строились наши ополченцы и колоннами уходили под песню “Смело мы в бой пойдем”. Близился конец лета. Началась массовая эвакуация.

В то время уехать из Ленинграда стало практически невозможно, а мне к 15 августа надо быть в Очёре. Отправляли эшелоны с эвакуированными, и нас пропустили к посадке в “телячьи” вагоны только потому, что на руках были дипломы и направления на работу. Ехали мы только ночами. Днем состав стоял. Помню, мы гуляли в лесу, около железной дороги. Возле Вологды поезд бомбили, но какой-то мужик закрыл дверь на засов, и мы всю бомбежку просидели в вагоне. Так или иначе через семь дней нас привезли в Пермь. Потом я добиралась до Верещагино. Оттуда почти ночью на грузовой машине поехала в Очёр.

“Господи, куда я еду?” — с искренним страхом в душе размышляла про себя. Привезли меня в Очёр, высадили прямо в центре. Теперь бы еще школу найти. Увидела, идет мимо мужчина в белом костюме, в белых туфлях, белой шляпе и на мой вопрос, куда мне пройти, показал рукой направление. Его внешний вид как-то успокаивающе подействовал на меня, подумала: “Надо же, как в Ленинграде”. Пришла в здание первой средней школы, что располагалась в “графской конторе”. Дерюшев Константин Григорьевич принял меня, велел оставаться на ночь в школе. Идти мне, действительно, было некуда, так и просидела за столом до утра.

Утром начался педсовет. Распределили всех учителей на работы по колхозам. Потихоньку все вошло в свою колею. Со своим предметом (французский язык) я получила по четыре часа в день на шесть классов. А насчитывалось этих классов много, по буквам доходило до “ж”.

Жизнь учителя той поры мало чем отличалась от жизни других очерцев. В чем-то нам было тяжелее. Подсобных хозяйств не вели. Родители в Перми голодали, ходили по рынкам с обменом личных вещей на продукты. Приезжали они и в Очёр, где мы тоже пытались что-нибудь выменять в деревнях из вещей на съестное, но сделать это было крайне трудно. Мы, учителя, поддерживали друг друга как могли.

В очёрской семилетке работал учителем французского Бери Людвиг Францевич. Русский язык он знал плохо, в Россию приехал еще в 1910 году в поисках работы. Жил в Перми, преподавал в гимназии французский язык. Потом был репрессирован. После отбытия срока оказался в Очёре. Как-то мой муж, Ложкин Максим Алексеевич, покрасил пол в комнате Людвига Францевича, за что тот в благодарность принес нам лейку. Надо сказать, Бери был заядлым садоводом. Мы долго не брали эту лейку, но с большим трудом он нам все же ее вручил. Через несколько дней Бери пришел и попросил эту лейку обратно, объясняя, что его хозяйка «заела» за нее. По предмету Людвиг Францевич иногда меня заменял, когда, например, я Наташу родила, в 1944 году. К нему на уроки специально ходила местная партийная элита, он очень неплохо преподавал. Не выговаривал русскую букву “х”, в результате чего речь его была несколько комична: “Кодил колкоз”.

Когда он умер и мы собрались на кладбище, над могилой Бери долго стоял Филипп Михайлович Малков и все качал головой, видимо, горько сожалея, что приехал человек неизвестно откуда и похоронен не на родине. Они очень дружили, оба были интереснейшими людьми.

Большой актрисой среди нас, учителей, была Четина Анна Ивановна. Вела черчение и рисование, ходила в синей блузе и получила прозвище Синица. Любила ставить в школе спектакли, сама в них играла. Великолепно вела свой предмет Девяткова Нина Александровна. Математику ребята знали, а учительницу искренне уважали. Историю в школе вел Ложкин Максим Алексеевич. Этого учителя и его предмет ребята любили. Вообще-то нагрузка в ту пору была приличная. В нашу среднюю первую ходили дети из Зареки[4], Лужково, Морозове, других ближних деревень. Но надо отдать им должное, учились они с желанием. Дети были ответственны, трудолюбивы, у них была особая закалка. Такого опыта жизни у других поколений нет. Приедем мы в лес заготовлять дрова. Смотришь, тут падает подрубленное дерево, там трещит. Думаешь, только бы не пришибло кого. Слава богу, обошлось. Потом эти сваленные стволы пилили вручную. Мне приятно было слышать, как искренне удивлялись и дети, и учителя: “Елена Михайловна нас поразила, работала наравне со всеми”. Думали, видимо, если “француженка”, то белоручка.

Уходили на фронт учителя, ученики старших классов. Забрали со школьной скамьи Рязанова Н. И., у Бурдиной Елены — брата, у Дерюшева К. Г. — сына Льва, который погиб на фронте. О событиях на войне, о героизме советских людей я часто рассказывала ребятам. Помню, о подвиге Зои Космодемьянской рассказываю, зал полный. Смерть комсомолки настолько всех потрясла, что в полнейшей тишине меня слушали. Разные классы, разные возрасты, но сразу в честь ее памяти состоялось импровизированное выступление учащихся. Без репетиций, не готовясь, ребята пели военные песни, выступали. Позднее подобное мероприятие прошло по освещению подвига молодогвардейцев.

9 мая 1945 года по Очёру зашумел праздничный гул. Люди плясали, пели, целовались и плакали. Я оставила мужа с ребенком, и мы с Четиной А. И. ушли в лес за подснежниками.

Послевоенная жизнь была по-своему трудна, интересна, полна новых событий и впечатлений. Я все также в качестве общественной нагрузки отвечала в школе за политику, собирала линейки. 12 апреля 1961 года услышала по радио о полете Юрия Алексеевича Гагарина. Давай собирать всех на построение, а ребята ворчат: опять линейка! Только я им начала говорить, что в космосе советский человек, даже имя не успела сказать, как все буквально заорали. Я кричу: “Да вы послушайте, как его имя”. А меня и не слышно: “Ура!” и “Ура!”. Успокоить всех ничего уже не могло. Радость была, как 9 мая 1941 года. В жизни такого подъема духа больше не видела.

Закончила я педагогическую деятельность в 1975 году. Итогом деятельности учителя является культура и грамотность его учеников. В наше время с большим удовольствием вспоминаю многих своих выпускников. То, что Зотов Юрий Михайлович трудится сегодня над третьим томом “Книги памяти Очёрского района”, меня искренне радует. Радует и то, что живет в Очёре Гусева Валентина Александровна, одна из старейших учительниц района».

Записано со слов Елены Михайловны Карасевой 19 апреля 2008 г., опубликовано в издании «Свет очёрских лампад» в 2009 г.

* * *

С чудесной женщиной, Зинаидой Антоновной Мальцевой, я познакомился в 2007 году при участии Филаниды Маркеловны Отрощенко, одной из самых уважаемых учительниц Очёрского района. Позвонил Зинаиде Антоновне, представился, сослался на Филаниду Маркеловну. «Приходите», — прозвучало в ответ. Встретились, разговорились. Долго не могли расстаться. Подытожили весело: «Родственные души!» Не стану утомлять тебя, дорогой мой читатель, своими рассуждениями, а предоставлю возможность прочесть, о чем вспоминает Зинаида Антоновна.

КРАСНЫЙ ШАРФИК

«Я не знаю, когда я родилась. По одним данным — в 1936 году. Сама я выбрала себе дату 27 июля 1933 года.

В Очёре в детдоме говорила одно время вместе со всеми, что родилась 1 сентября (чтобы нас поздравляли в первый учебный день), а когда свершилась Победа, то мы все стали рожденными 9 мая. Объяснять почему, думаю, не надо. Итак, я родилась. Уже и не столь важно, когда. Вы спрашиваете, где? Хороший вопрос. В свидетельстве о рождении у меня записано “воспитанница детского дома”. А вообще-то я родилась в городе Ленинграде в благополучной счастливой семье, где, как мне представляется, был неплохой достаток. Семья была счастливой до разлуки, до эвакуации.

1941 год. Железнодорожный вокзал в Ленинграде. Помню висящие в небе дирижабли, стоящий на путях товарняк. Кругом рыдают, слышатся команды: “Больших — сюда, маленьких — туда”. Детей эвакуируют, сортируют и грузят в товарные вагоны эшелона. Мама, которую я толком не помню, привязывает мою руку красным шарфом к руке моей старшей сестры Вали. Чтобы нас не разлучили, мама твердит ей одно: «Говори, что ей в школу идти, говори, что в школу». К тому времени я уже умела читать, и легенда вполне подходила. Только роста я была маленького. Едва забиралась в теплушку.

Поезд набрал скорость. В товарняке стояли двухъярусные нары. Если мне и было около пяти лет, то что же я могла помнить? Нас везли, никто не знал куда. Сопровождали нас ленинградки Дора Ивановна и Анна Андреевна — Нюра, повар, совсем молодая девушка. Кормили, но горячего питания мы не видели всю дорогу. Помню, нас учат: “Дети, по сигналу — бежать!” Это означало, что на наш эшелон идет авианалет. Полный состав ясельных, детсадовцев, школьников, взрослые в белых халатах, и тут атакуют немецкие самолеты. Это было самое страшное. Все бегут от поезда, халаты взрослых хорошо видны с воздуха, нас прицельно бомбят, обстреливают. Одновременно с платформы нашего поезда, где стояли зенитки, красноармейцы ведут по самолетам огонь. Я уже не в вагоне, но с одной стороны поле, с другой — лес. Куда бежать?! Кричу: “В лес не побегу, там мишка бродит!” И такой кошмар мы переживали раз за разом. Разве память может все это хранить?

Иногда в пути состав останавливался, чтобы дать людям возможность сходить в туалет. Распахивалась дверь теплушки, к двери приставлялась лестница, мы слазили, минута — и обратно. Лестница убиралась, поезд набирал ход. А я-то маленькая.

Как-то лестницу убрали, я не успела, а мне без нее в вагон не залезть. Стою, вагоны покатили мимо меня. Пошла последняя платформа с зенитками, и в последнее мгновение красноармеец схватил меня за воротник и буквально закинул на эту платформу. Ехала среди пушек. Во время очередной остановки боец спрашивал всех сопровождающих: “Ваша?” — и показывал на меня.

Нас везли больше полутора месяцев. Вокруг поезда приземлялся немецкий воздушный десант, не хватало еды, мы нуждались в элементарных удобствах. Ни у кого не было рядом пап и мам, чтобы вытереть наши сопли и слезы. Наконец поезд пришел на станцию Пермь I. Что мне запомнилось на этой станции, так это то, что нас привели в какое-то помещение, посадили за столы, на которых были постелены скатерти. Это всех очень поразило, ведь многие были из весьма приличных семей и еще не забыли, что такое обеденный стол с белоснежными скатертями и салфетками. Нам подали горячее, потом сводили в баню. После этого нас перевозили в Очёр. Как, не помню. Привезли нас в Очёр в октябре. Уже холодно, а мы одеты все по-летнему. У Вали на шее был повязан красный шарф, которым мама связывала наши ручки, но теплой одежды ни у кого не было. Поселили сначала в выделенных комнатах заводоуправления, что недалеко от плотины с березами. Позднее перевели жить в здание бывшей церкви, где стояли кровати с досками, на которые были набросаны матрасы.

Валя пошла в третий класс, а я — в первый. Валя — мое удивительное и самое большое счастье! Кто-то хвалится в жизни машинами, кто-то — деньгами, кто-то — должностью, а у меня было несравнимое ни с чем богатство — моя сестра. Она заботилась обо мне, делала, что только было возможно. Такая красивая, умная девочка шла по улицам с завязанным на шее красным шарфиком в здание очёрской школы, которая располагалась в бывшей “графской конторе”. Я пошла в другое здание, где был первый класс, из красного кирпича в центре города. Местные женщины знали, когда мы, маленькие, плохо одетые первоклашки, пойдем по улицам в школу. Стояли у дороги, специально нас поджидая. Подходили, поправляли чулки на ногах, гладили по голове, давали что-нибудь съестное. Это было очень трогательно. Нежности и заботы нам не хватало.

Мы учились вместе с очёрцами; в моем классе ленинградских было поменьше — полкласса, но позднее стало даже больше. Как все дети, мы дружили и ссорились. Местные кричали: “Ленинградская вошь, куда ползешь?” Мы им отвечали тем же. На улице очёрские мальчишки отняли у Вали однажды наш красный шарфик. Как мы его жалели, не передать словами. Сестра очень плакала…

Моей первой учительницей в Очёре была Зинаида Николаевна Носкова. Жила она за рекой. Помню, пойдем ее провожать по зимнему пруду и спорим, кто за руку учительницу возьмет. Часто ее ладошка доставалась мне. Позднее Зинаида Николаевна работала в детдоме воспитателем. Кормили нас как могли. Дети Ленинградского детдома № 14 поначалу в школах были обделены теми маленькими кусками хлеба, которые выдавали только очёрским ребятишкам. Позднее такая несправедливость была исправлена, хлеб стали выдавать и нам.

Среди других учителей вспоминаю Ложкина Максима Алексеевича, историка. Мы его обожали. Его жена Елена Михайловна преподавала французский. Мы ее тоже любили, все время ставили с ней спектакли. Прекрасные воспоминания остались от Филиппа Михайловича Малкова. Этот учитель никогда не кричал. Такой замечательный человек.

Однажды меня наказали и поставили за доску стоять. Закончился урок, потом — первая смена, все ребята разошлись, а я маленькая, наголо стриженная, стою за доской, меня ведь не выпустили. В классе начал вести свой урок Филипп Михайлович, увидел, что я стою за доской, вывел и говорит: иди домой. Его ученики тут же достали еду, давай со мной делиться кто чем может. Он был такой добрый, что про это невозможно забыть. Ребенка не обманешь; мы все считали, что он не такой, как многие, что он особенный, потому что тоже эвакуированный. Любят не за что-то, любят просто, мы его просто и любили.

Эвакуированная Лидия Владимировна Иванова вела у нас танцы. В детдоме был организован духовой оркестр, имя руководителя я не помню. Выезжали мы с концертами, спектаклями, балетами по району, бывали даже в Молотове в оперном театре. Все мы, дети, острижены были налысо, поэтому, когда я танцевала, а танцевала я много, многие аплодировали и кричали: “Великолепно! Какой прекрасный мальчик!”

Меня приметили за этими танцами и хотели было забрать в Пермь, да Валя не отдала. В плане быта, конечно, проблем хватало. С одеждой всегда было плохо, особенно с теплой, поэтому валенки давали тем, кто хорошо учился. По линии американской помощи нас одевали, выдавая кому что подойдет. Мне в 1944 году выдали туфельки, которые я с удовольствием носила. В баню нас водили за реку. Нальют каждому в ладошку жидкого хозяйственного черного мыла, и мы так идем по плотине, несем это мыло. А я маленькая, мне проще мыло на голову намазать, и руки свободны! Как-то в баню пришла, тазик воды на себя вылила и вышла поскорее, чтобы одежду себе по размеру маленькую подобрать из чистой стопки. На деле грязь вся с мылом на короткостриженой голове размазалась, а мне не видно. Оделась, стою на улице довольная, улыбаюсь, и тут меня замечает директор детдома. Боже, как он кричал на сопровождающий персонал! Потом меня всегда скоблили больше других.

Так шел год за годом. Мы не забывали Ленинград, но постепенно привыкали к новому месту жительства. В то же время в сердце оставалась какая-то раздвоенность: дом здесь, но это был какой-то необычный дом, временный. Мы все жили ожиданием чего-то. В нашем же здании отвели комнаты для обслуживающего персонала. Уборщицей здесь работала тетя Люба, муж у нее был дядя Гриша. 9 мая 1945 года они зашли в наши помещения и закричали: “Война закончилась!” Мы запрыгали на кроватях, тоже закричали. Пошли завтракать, и каково же было наше разочарование: в честь окончания войны мы не увидели на столах жареной картошки. Это искренне опечалило нас всех.

В Очёр начали поступать вызовы из Ленинграда на эвакуированных детей. На меня и мою Валю, как и на Краснову Люсю, Краснову Женю, Гусеву Женю, вызовы не пришли. Нас никто не искал, мы не могли собираться домой, в Ленинград. Это означало лишь то, что искать нас было некому. А наших подруг и друзей в один из дней повезли в Верещагино для отправки поездом домой. Я бежала за ними по дороге почти до Лужково и кричала страшным криком. У ремонтно-строительных мастерских меня кто-то удержал, схватил. Вся в слезах я вернулась в пустые комнаты.

Так из Очёра был вывезен Ленинградский детский дом № 14. Нас, оставшихся, перевели в здешний детдом. Мы переживали, места себе не находили. Очевидно, это сказалось на том, что после окончания шестого класса я сбежала из детдома и поехала в Ленинград, а приехала… в Ярославль. Там училась в седьмом классе, потом в техникуме. Приехавшие агитировать молодежь учиться Старостина Мария Степановна и Каганович Мария Марковна (жены партийных руководителей страны) узнали, что я не бросила учебы, пригласили на беседу, и я пришла к ним босиком. После встречи они выделили мне 120 рублей. Мы с подругой купили на эти деньги себе туфли. Между тем Валя, окончив в Перми ремесленное училище, выслала мне денег на билет и попросила вернуться в Очёр, в детдом. (Валя всю жизнь проработала в Перми на Пермском моторном заводе, где делают авиадвигатели, и умерла в 1998 году).

В Очёре директор детдома Нохрин Константин Иванович встретил меня, привел в столовую, сел рядом и, пока я ела, молчал. Он помог мне с работой, дав возможность зарабатывать на жизнь в то время шитьем платьев. Добрейшей души был человек! В 1949 году я и Люся Краснова поступили в Очёрское педагогическое училище. Константин Иванович при этом сказал: “Учитесь там, а есть приходите в детдом”. Так мы учились в педучилище, а кушать ходили в детдом в течение трех лет, пока не поставили нового директора Козлову, которая в категоричной форме запретила нам там появляться. Это было жестоко. Детдом стал нам родным, он вселял в нас чувство хоть какой-то устроенности, уверенности в себе. По сути ближе, роднее, кроме Вали и детдома, в то время в жизни у меня лично никого не было.

Чем нам запомнилось педучилище? Это был очень яркий период в моей жизни. Прекрасный преподавательский состав, глубокие лекции по методике преподавания дисциплин. В частности, интереснейшие уроки проводила по методике преподавания русского языка Корякина Мария Степановна, живо и запоминающе вела физику наш классный руководитель Нина Александровна (отдельные фамилии педагогов не помню), математику — Соседова Мария Сергеевна, очень нравились наши учителя музыки Алексей Вениаминович (скрипка) и Колодкин Степан Демидович (аккордеон). Прекрасно вел историю Агафон Акимович, позднее работавший в Пермском обкоме партии. Другой историк, Лунев Иван Саввинович, тоже остался в памяти как удивительный педагог, которого мы все любили.

Физкультуру проводил молодой преподаватель, который увлек нас многими видами спорта: мы ходили на каток, играли в волейбол, иногда до позднего вечера, пока техничка, которой надоест ждать, не зайдет и не выплеснет ведро воды на пол. Несомненно, обладал учительским талантом Евгений Фадеевич, преподававший литературу. Мы ходили к нему в кружок художественного чтения и драматический. Директором педучилища была Чернецкая Нина Георгиевна. По расписанию в день ставили нам по три-четыре пары, а потом мы бежали на соревнования по волейболу (я была капитаном команды). Занимались музыкой, общественной работой. Лежать в общежитии на кровати было некогда. Меня избрали председателем профкома учащихся, где мы помогали бедным студентам. Но в то время были бедны почти все. Стипендия в 120 рублей уходила быстро, мы не умели правильно распорядиться деньгами. Только получим стипендию, тут же спорим, кто может больше конфет съесть. Покупали сладости, тонкие чулки. Мы стремились выглядеть красиво. В педучилище меня прозвали Звонком за мою фамилию Бринькова (“бринь-бринь”). Но с семнадцати лет я уже была Зинаида Антоновна, поскольку мы начали проходить практику в школах района.

Вы спрашиваете, ощущали ли мы себя полнокровными очёрцами? Наверно, нет. Бывали моменты, когда местные получали все, что полагалось студентам педучилища, а нам, детдомовским, приходилось это просить. Когда Козлова запретила нам ходить в детдом и заставила нас сдать личные вещи, то мы растерялись. На четвертом курсе наступала пора выпускных экзаменов, мы же остались практически без средств к существованию. Конечно, мы чувствовали себя иногда обделенными. Нет дома, куда можно было пойти, нет близких, родных. Знакомые помогали как могли. Меня, в частности, устроили работать диктором на очёрское радио, потому что у меня была хорошая дикция. Этим я зарабатывала на жизнь, пока доучивалась в педучилище. Мы сдали выпускные экзамены, нас выселили из общежития, и в детдом пойти уже было нельзя. Как жить? Нас с Люсей поселили в тир, о чем позаботилось руководство педучилища.

В августе 1953 года я поступила на историко-филологический факультет Пермского госуниверситета. По окончании его вышла замуж. Пять лет отработали с мужем в школе в Соликамске, потом столько же лет в вечерней школе Перми я работала историком. Затем четыре года была директором школы № 4 (Орджоникидзевский район). Избрали меня секретарем райкома КПСС по идеологии, потом был Пермский облисполком, где трудилась уже до пенсии. Работа с людьми приносила удовлетворение, многим помогли. В том же райкоме партии решала квартирные вопросы со строителями, и народ это видел, понимал, верил. Часто шли именно ко мне. Выросли у меня две дочери, одна окончила институт культуры, другая — мединститут.

Мы искали своих родителей, свои корни. Валя, будучи взрослой, нашла через горсправку в Ленинграде наших родственников. Возможно, что кто-то искал нас, но ведь мы уехали совсем маленькими, без документов. Даже даты рождения себе сочиняли сами, о чем я рассказала в начале повествования. Очёр я не забуду. Навсегда светлым, ярким событием в моей памяти останется местное педагогическое училище».

Записано со слов Зинаиды Антоновны Мальцевой (Бриньковой) в апреле 2008 г., опубликовано в издании «Свет очёрских лампад» в 2009 г.

* * *

Софья Филипповна Малкова (Краснощекова) — прекрасная дочь чудесных родителей: Филиппа Михайловича Малкова и Клавдии Федоровны Малковой (Мощениковой), учителей Очёрской средней школы № 1. Софья Филипповна — заслуженный учитель РСФСР; всю жизнь она отдала детям. Ее и сегодня вспоминают ученики, звонят, пишут, беспокоятся о здоровье, интересуются, чем помочь. Военное детство навсегда врезалось в память Софьи Филипповны.

КАК ПОТОПАЕШЬ, ТАК И ПОЛОПАЕШЬ

«22 июня 1941 года. Мне одиннадцать лет. Мы с родителями пришли к родственнику — Мощеникову Леониду Федоровичу — на день его рождения. Хорошо накрытый стол, сидели, чаевничали, когда стало известно, что началась война. Именинник так стукнул кулаком по столу, что блюдечки на столе перевернулись. Дядя Леня ушел на фронт, а папу не взяли по возрасту.

Мы все учились в войну с желанием, но все уже было по-другому. Встать надо было в пять утра, бежать из Зареки в центр поселка, занимать очередь за кирпичиком черного хлеба. Получив его, бежать домой, забирать сумку и к девяти утра успевать в школу. После учебы мы шли в госпиталь, который располагался в здании средней школы. Там лечилось множество раненых. После перевязок оставались окровавленные бинты, которые работниками госпиталя стирались и сушились. Затем в дело вступали мы. Своими детскими ручонками мы сидели и крутили эти высушенные бинты. Из разных собранных кусочков тканей мы шили кисеты, иногда несли их в госпиталь и дарили бойцам, иногда отправляли на фронт с записками. Помню, что когда нам стали выдавать в школе по пятьдесят граммов хлеба, то в обеденный перерыв мы шли в буфет. У каждого была с собой взята из дома кружка. Нам наливали заваренный пихтовый настой и давали эти пятьдесят граммов хлеба. Если кто отказывался пить горький пихтовый чай, тому хлеб не полагался. Стою однажды в очереди, а учитель Дерюшев Константин Григорьевич с прилавка буфета собирает руками крошки от нарезанного хлеба и ест их. Я подумала тогда: “Надо же, как одинаково всем тяжело и голодно”.

Если кто-то по классу назначался дежурным, то в буфете он отвечал за раздачу кусочков хлеба ребятам из своего класса. Не приходит кто-либо в школу, значит, кусочек дежурный мог по праву забрать себе. Дежуришь и думаешь, хоть бы кто-нибудь не пришел. Но оставшийся этот кусочек не ели, несли домой, где все также голодали. Жизнь была настолько трудной, что доучиться до нашего выпуска довелось только двенадцати ученикам. Папа в годы войны заболел крупозным воспалением легких. Лекарств никаких нет. Но он был любим и уважаем в Очёре. Одна из родительниц его ученика, проживавшего где-то у бора, принесла нам в Зареку и просто так отдала маме курицу. Мама кусочками варила эту курицу и поила бульоном папу. Так он выжил. Не будь этой поддержки, кто знает, как сложилась бы судьба нашей семьи. Мы всю жизнь с благодарностью вспоминали поступок этой женщины.

Самым тяжелым был первый год войны. Особенно страшно было, когда Левитан объявлял по радио, что наши войска оставили очередной город. Наш дом стоял почти на окраине, и недалеко в поле был аэродром, куда часто прилетали санитарные самолеты. Мы с ребятами бегали смотреть на них. Иногда там испытывали мины, которые изготовляли на нашем заводе. Соседские мальчишки десятилетние Колчанов и Шардаков нашли одну, каким-то образом оставшуюся на поле. Не знаю, что они с ней делали, но она взорвалась, и оба погибли. Отцы их были на фронте. Вот так, в тылу, мы почувствовали близкое дыхание войны.

Мама научила нас с братом Александром вязать сак, и мы ходили с ним ловить рыбу на реку ниже слива. По весне залазили с мережкой в воду по пояс, ловили до ведра рыбы, что нас часто и спасало от голода. Ходили в лес за грибами и ягодами, в общем, все обеспечение натуральными продуктами было возложено на нас с Шурой. Вот уж где пословица пригодится: “Как потопаешь, так и полопаешь”. Я стирала с раннего детства, носила воду на полив с реки (раз по двадцать в день), брат заготовлял дрова. Электричества еще не было, а керосин сразу из магазинов исчез. Мы не жгли свечи, а брат вместе с папой изготовили электропитание в какой-то квадратной банке под столом, опустили туда цинковые пластинки и протянули над столом тонкий звонковый (как они называли) провод. Крошечная электрическая лампочка от фонарика с ноготок ярко горела над столом. Это было неописуемой радостью. Так всю войну мы и прожили, делали под этот свет уроки, читали, шили.

Власти объявили ночное патрулирование, и нашей семье доставалось дежурить один раз в месяц. Эту миссию мы выполняли с братом. Всю ночь мы бродили по вверенному нам микрорайону, периодически гремя колотушкой. Это было очень ответственно и романтично.

В школе на уроках труда мы шили кисеты для солдат на фронте, шили рукавицы из тряпок, писали неизвестным солдатам письма на фронт. Со второго года войны все как-то втянулись в особый ритм, приспособились, жить стали увереннее и легче. В поле посадили участок картошки. Через год госпиталь перевели в другой город, и нам снова вернули школу, куда я и пошла в пятый класс. У меня появились новые друзья: Зоя Хрущова и Светлана Шилова из Москвы, Римма Левандовская из Днепропетровска. Мы все были очень бедно одеты. По несколько лет носили одну и ту же штопаную-перештопаную одежду. У бабушки нашли клубки суровых ниток, и Шура сделал из них дратву для подшивки обуви. Теперь мы с братом сами подшивали себе валенки толстой суконкой, меняя ее много раз. Шили для себя и родителей рукавицы на зиму.

В школе появилось несколько новых учителей из Днепропетровска. Помню Марию Ивановну Лиховшину, учителя русского языка и литературы, когда она для примера восклицательного предложения несколько раз повторяла с пафосом: “Чуден Днепр при тихой погоде!”

Мы понимали, что она очень тоскует по родным местам. С питанием дома стало стабильнее. Мама научилась выращивать тыкву (медовый сорт), и мы снимали по пятьдесят тыкв за урожай. Делали кашу, тушили, запекали. Конечно, ни масла, ни сахара не было.

Минуло четыре тяжелых года. Я окончила седьмой класс, а брат — девятый. Наступил день окончания войны — Победа! Повсюду шло ликование, занятия в школе отменили. Большинство эвакуированных стали быстро собираться и уезжать к себе на родину. Уехали и мои подруги. Римма уехала с мамой в Днепропетровск, Света и Зоя — в Москву».

Записано со слов Софьи Филипповны Малковой (Краснощёковой) в марте 2008 г., опубликовано в ряде изданий, в том числе в газете «Новый формат», № 10–11 от 26 марта 2009 г.

* * *

Ребенок военной поры. Он впитал в себя память, в которой были голод, холод и безудержное желание прожить детские годы без оглядки на войну. Воспоминания Владимира Савельевича Выголова помогают нам, поколениям, не знавшим «сороковых роковых», понять и прочувствовать, как это было.

«ДЕРЕВЬЯ БЫЛИ ПОКРЫТЫ БЛЕДНО-ЗЕЛЕНЫМ, ВСЕГДА ШЕЛЕСТЯЩИМ КОВРОМ»

«В первый класс я пошел в 1944 году. Наша начальная школа № 1 (базовая) находилась на улице Степана Разина (за нынешней третьей школой). Моей первой учительницей была Попова Надежда Александровна, а директором в школе работала Елизарова Людмила Александровна. Ее дочь Ангелина училась вместе со мной. Наша Надежда Александровна — идеальный человек, учитель, личность. В условиях полного дефицита она нам, первоклассникам, давала возможность учиться и писать на изобретенной ею трафаретной бумаге в косую линейку. Суть изобретения: на ящичек форматом тетрадного листа она сама набивала гвоздики, натягивала нитки, затем валиком покрывала нитки слабым раствором чернил, аккуратно прикладывала чистый листок бумаги, осторожно прижимала, и получалась страница, разлинованная в косую линейку. На такой эксклюзивной бумаге мы писали первые палочки, крючки, затем буквы. Так формировался наш почерк. Опыт Надежды Александровны был известен во всей Молотовской области.

Лучшими человеческими качествами я тоже обязан своей первой учительнице. Мы учились помогать остронуждающимся и бумагой, и карандашами, и, конечно, кусочками хлеба. Например, детям эвакуированных крымских татар писать было не на чем, книг у них, естественно, не было. Жили они на Кукуе. Даже местные дети, которые жили на подсобном хозяйстве (за нынешним кладбищем), были вынуждены писать на старых газетах свекольным рассолом. У меня в зрительной памяти сохранились эти листочки. Чернила были дефицитом. Помню, как мы их делали сами. Аккуратно строгали ножом грифель химического карандаша, а затем растворяли в воде. Чернильницы были далеко не у всех, тем более непроливашки. Многие девочки носили чернила в бутылочках с пробкой, в мешочках. А на партах были специальные круглые углубления, куда помещались чернильницы. Чтобы не макать перо часто, мы под металлическое перо крепили миниатюрную спиральку, которую делали сами из тонкой проволоки.

Надежда Александровна за проступки нас не ругала, а стыдила. А ведь это огромная разница! Пробудившийся стыд намного эффективнее страха наказания. Появлялась совесть, а она лучший контролер в поведении. Умела наша учительница стимулировать и учебный процесс, и поведение. Я с начальных классов на всю жизнь запомнил две ее оценки «5+». Первую из них я получил по рисованию. На рисунке я изобразил столкновение советского и немецкого танков. Мы в то время жили ощущением победы. Вторую “пять с плюсом” я получил по русскому языку. Надо было написать предложение со словом, в котором был бы твердый знак. И я выдал следующее “произведение”: “У подъезда деревья были покрыты бледно-зеленым, всегда шелестящим ковром”. Была бы просто пятерка, то давно бы все забылось, а после “пяти с плюсом” мир стал богаче, интереснее. Появился повод для самоуважения, но, конечно, не для зазнайства. Помочь голодному — это тоже поступок, который формировал социальную функцию личности. И наоборот. Человек во время войны, съедающий втихаря от других пусть даже кусок хлеба, вызывал очень сильное неуважение независимо от возраста. Мы об этом хорошо знали.

Помнится, как у нас ночевали несколько раз воспитанники детского дома. Мы хотели, чтобы они почувствовали семейную обстановку, уют, чтобы получили положительные эмоции. Правда, директор детского дома Попов Павел (кажется, Федорович), отец Поповой Нели Павловны, поругал мою маму. Но потом мне довелось побывать на ежемесячном дне рождения в детдоме, где тоже был праздничный ужин.

Запомнился мне случай, когда воспитанник Ленинградского детского дома Вова Васнецов, замечательный художник, обменял свой рисунок “Осень” (цветной карандаш) на два кусочка черного хлеба. Опавшие осенние листья под деревом и сейчас стоят в глазах. Это было на перемене, и мы, человек пять мальчишек, были свидетелями.

Военные и первые послевоенные годы стали основой интернационального воспитания каждого из нас. И это — на всю жизнь. В наш район были эвакуированы украинцы из Днепропетровска и Бердичева, крымские татары, машиностроители из Баку, воспитанники Ленинградского детского дома. Обычно в классе учились представители пяти-шести национальностей.

После войны мы, школьники, участвовали в реализации сталинского плана преобразования природы. Собирали сосновые шишки, которые затем отправляли в безлесные районы, где создавались лесозащитные полосы, противостоящие ветрам-суховеям. Так вот, победителем в нашей семилетней школе по сбору сосновых шишек стал кореец Саша Жен. Его фотография на сосне была помещена в стенной газете. Уже в этой школе моими преподавателями были Шилова Елизавета Дмитриевна (классный руководитель), Дерюшев Константин Григорьевич (физик). Но он еще любил наш очёрский театр, занимался там. А нас как-то после уроков учил петь хором песню из нескольких слов:

Клубок катится,

Нитка тянется,

Клубок дале, дале, дале,

Нитка доле, доле, доле…

И все повторялось сначала. Было интересно, зазвучали партии в хоре. Французскому языку учил нас немолодой француз Бери Людвиг Францевич. Это был прекрасный, добрый человек с трудной судьбой репрессированного. Я однажды на его уроке отличился. Он мне поставил оценку не в журнале, а на доске мелом — “0”, то есть “ноль”. Правда, оговорился: “Виголёв, это тебе не за знания, а за внимание”.

Отличился я и на экзамене за седьмой, выпускной класс. 1 июня 1951 года. Выпускной экзамен. Рыбаки знают, что в это время рыба здорово клюет. Я часика в три утра проснулся и убежал на яму, ниже сливного моста. Клевало и в самом деле хорошо. В восьмом часу я был уже дома, а в девять — в школе. Начался экзамен по русскому языку — изложение. Учительница читает текст экзаменационного изложения. Я немного послушал, а потом крепко уснул… Проснулся от громкого хохота ребят. У учительницы глаза круглые. А мне приснилось, что я на рыбалке. Нетрудно себе представить, как я мог написать изложение, если не знал о чем. Дальше рассказывать не хочется. Зато, наверно, этот “подвиг” остался неповторенным.

Моя жизнь выпускника очёрской семилетней школы сложилась очень интересно. Молотовский горный техникум. Когда умер Сталин, я оканчивал первый курс. Получил три подземные специальности, но шахта меня не принимала. На трех практиках неоднократно попадал в аварийные ситуации, настоящее чудо, что остался жив. По просьбе родителей шахтерскую карьеру пришлось прервать. Окончил Верещагинское железнодорожное училище № 1, выучившись на помощника машиниста паровоза в 1957 году. В том же году побывал на Всемирном фестивале молодежи и студентов в Москве. В Верещагине пел на сцене вместе с Екатериной Шавриной.

Три с половиной года отдано армии. У меня над головой сбили американского летчика — шпиона Френсиса Гарри Пауэрса (под Свердловском). После армии была работа в комсомоле, в культуре, в партии. Почти четверть века было отдано партийной работе; более восьми лет являлся редактором газеты в Очёре, более девяти лет — преподавателем общественных наук в колледже.

Широкие международные контакты: 1965 год — международный молодежный лагерь в Чехословакии; 1966 год — поездка в составе молодежной организации СССР в Западную Германию; 1968 год — поездка в Югославию; 1997 год — участие в международной конференции по правам человека в Берлине; 2001 год — участие в первом Гражданском форуме общественных организаций (Москва, Кремль); 2001 и 2007 годы — поездка в Китай. В 1997 году моя фамилия была занесена в Международный регистр граждан мира в Париже. Немецкие строители отметили меня почетным золотым знаком Общества германо-советской дружбы, вымпелом и дипломом. Со сверстниками, одноклассниками всегда в теплых отношениях. За хорошие уроки спасибо школе!»

Подготовлено Владимиром Савельевичем Выголовым в марте 2008 г., опубликовано в издании «Свет очёрских лампад» в 2009 г.

* * *

Этот человек прославил Прикамье не меньше, чем многие именитые граждане края и страны. Но вспоминают о следопыте все реже и реже, хотя находка, сделанная им, заслуживает пристального внимания по сей день. Именно поэтому важно рассказывать, особенно подрастающему поколению, о первооткрывателе минерала волконскоита и о благородном духе познания. Нельзя забывать и о наставнике очёрского ученого-самородка, с помощью которого состоялось значимое открытие. Имена двух Павлов стали символом вечной неуспокоенности и звенящих прорывов в науке о Земле.

ФАНФАРЫ НЕ ЗВУЧАЛИ

«1942 год. Одинаково безжалостно лютуют война, голод, болезни, холод. Только-только окончены семь классов очёрской средней школы (ныне ОСОШ № 1), а пятнадцатилетним подростком Павел просится на фронт. Добровольца не берут, отказывают по ряду причин, одной из которых является вес — парень весит всего 45 килограммов. “Не спеши, подожди, свое наверстаешь”, — твердят ему в военкомате. Тот не хочет ждать и жить будущим, когда в родной стране горит земля. Идет и просится снова. Ему отказывают опять.

Павел подает документы в Очёрское педагогическое училище. К тому времени уже лежат в коробочке на полке деревенского дома странные зеленые камешки, о которых в школе никто ничего не растолковал. Не знали очёрские учителя такого минерала — волконскоита. Не знали из-за его редкой встречаемости в стране, в мире. Возможно, сыграл роль психологический фактор: да могут ли в уральской глубинке запросто встретиться уникальные редкости?

Павел учится в педучилище и… снова просится служить. Его, упрямого, в августе 1944 года призывают, но дают время сдать экзамены в педучилище экстерном. Семнадцатилетнего Павла привозят в Молотовское летное училище, откуда отправляют не на фронт, а на юг, в Бакинское морское училище.

В бревенчатом доме между тем скучают по нему, ждут его возвращения зеленые камешки — то самое будущее, которое юноша буднично подбирал, возвращаясь из поселка. Что с того — никто не рассказал о зеленой глине, собранной возле родных огородов. Сенсации не случилось ни в школе, ни после ее окончания, зато осталось великое любопытство. Но пока мальчишка несет службу в Баку.

Все замечательное происходит чуть позднее. В октябре 1945 года Павла демобилизуют как учителя начальных классов. Он возвращается в Молотов (Пермь), откуда едет в поселок Очёр. Принятых решений не меняет — упрямство его было даже не железным, а стальным: “Буду учиться дальше. Педучилища мало”.

В декабре 1945 года Павел поступает на первый курс Молотовского педагогического института, и в Молотове вокруг тех самых зеленых камешков начинают разворачиваться события, положившие начало эпохальному периоду в истории провинциального Очёра. Прелюдия к сенсации закончилась; началась череда открытий, отцами-основателями коих стали Павел Алексеевич Касьянов и преподаватель из пединститута Павел Моисеевич Рыжков.

Зеленые камни оказались волконскоитом, раскопки которого дали заводскому поселку мировую известность. Здесь, на местах залегания редкого минерала, были обнаружены диковинные кости древних ящеров. Одна кость, вторая… А это что за чудо? Неведомое животное прыгало ли, бегало ли по здешним землям. Да не одно, вот новые доказательства. Ученый мир затаил дыхание. Ефремов, Чудинов, Ожгибесов — будущие светила мировой палеонтологии — признавались в те годы, что вряд ли в ближайшие десятилетия найдется что-то лучшее, чем очёрские (ежовские)[5] раскопки.

В Москве, Ленинграде и Перми об открывателях минерала забыли едва ли не сразу, поскольку волконскоит вывезли весь, найденные кости аккуратно уложили и отправили в столицу. Но по Очёру пошло звучать: “Павлик Касьянов”, “волконскоит”, “ящеры”. Для многих поколений он так и остался Павликом, несмотря на возраст, появившиеся седые волосы и меняющиеся высокие должности. Настоящие ценности трухе не подвержены, а истинное признание не зависит от конъюнктуры и настроений аппарата власти.

Не верится… В сентябре прошлого года родственники и друзья простились с символом первосвященства любознательности. Незадолго до смерти Павла Алексеевича вышла моя книга с воспоминаниями об открытии волконскоита, о переплетении времен. Слава богу, успел рассказать, что глубинка чтит и помнит “Павлика” Касьянова. В церкви на отпевании светила уральской науки в голову приходили вопросы: зачем он собирал те камни, когда другие десятилетиями проходили мимо? Откуда появилась мысль показать минерал в пермском музее и приехать в Ежово с Рыжковым? Почему до последних дней внимательно читал газеты? Он не искал славы, был далек от звука фанфар. Они и не звучали за людской суетой».

Опубликовано в газете «Очёрский край» 1 ноября 2011 г.

* * *

Не секрет, что обороноспособность Советского Союза и современной России тесно связана с ракетно-космической техникой. Творцы космических аппаратов — люди гражданские, но, подобно военным, немногословные. Сказывается привычка серьезно относиться к призывам: «Товарищ, не теряй бдительности!» Тем большая радость распирала меня, когда, выполнив накануне Дня космонавтики задание редакции «“Комсомолки” в Перми», встретился со специалистами, имевшими прямое отношение к старту космических кораблей.

Мне и сегодня, спустя многие годы, вспоминаются глаза этих поклонников Вселенной. Главными богатствами в их семьях оставались автографы Юрия Гагарина, редкие фотографии с Байконура. Уверен, предложи им удобные кабинеты в городских учреждениях вместо работы на стартовых комплексах в степи, они, ни секунды не сомневаясь, отказались бы. Такими людей будущего я увидел, такими они и остались в моей памяти.

«ЮРИЙ ГАГАРИН СКАЗАЛ: ПОЕХАЛИ!»

«“Планета есть колыбель разума, но нельзя же вечно жить в колыбели. Человечество не останется вечно на Земле!” — писал в начале XX века Константин Циолковский. Человечество переступило космическую черту в том же столетии. Мир выдохнул: “Гагарин!” На американца Джона Гленна почти не обратили внимания.

В великом достижении страны Советов есть вклад и пермских конструкторов-ракетчиков. Некоторым из них приходилось готовить старты вместе с первым космонавтом планеты.

Ракетный двигатель — дело наших рук

Противостояние двух держав подталкивало к развитию технической мысли. На всех заводах, связанных с авиацией, началась космическая эра. В Перми в том числе. 8-К-82К — под таким шифром значился ракетный носитель “Протон”, который разрабатывали в Перми на заводе имени Свердлова. Для этого специально создали серийно-конструкторский отдел. Руководитель отдела Юрий Плаксин спустя сорок лет скажет корреспонденту «“КП” в Перми»:

— Горжусь причастностью пермских конструкторов к звездному часу даже не страны. Всего человечества.

Улыбку Гагарина запомнил навсегда

Пермский конструкторский отдел в начале шестидесятых преобразовали в филиал Химкинского завода ракетных двигателей. Юрий Плаксин стал заместителем генерального конструктора Глушко. В Химках впервые встретился с космонавтами.

— В цехе соорудили помост, — вспоминает Ю. Плаксин. — Поднялись Гагарин, Титов, Николаев и Попович. Все симпатичные, одинакового роста, в форме военных летчиков. Запомнилась улыбка Гагарина — широкая, светлая.

Ему несли цветы. Он благодарил, жал руки. Гагарин даже казенные слова: “Благодаря труду инженеров и конструкторов советские космонавты стали первыми!” — сказал нам как-то иначе. Тепло и задушевно. Сколько энтузиазма у каждого из нас вызвали эти простые слова!

Гагарин умел подарить праздник

Приветствовать первого в мире космонавта посчастливилось и пермяку Анатолию Приходько. Студент Ленинградской лесотехнической академии вместе с тысячами жителей северной столицы стоял на Песчаной улице.

— Восторг и гордость переполняли нас, — рассказывает он «“Комсомолке” в Перми». — Тогда всем казалось, что совершен прорыв на новые вершины не только в космосе. Страна словами Гагарина сказала: “Поехали!” Люди были готовы жертвовать собой во имя процветания Отчизны.

С такими мыслями и чувствами мы встречали кортеж Юрия Гагарина. Приблизилась окруженная мотоциклистами “Чайка” с открытым верхом. Крики тысяч людей. Цветы. Гагаринская улыбка. Приветственный взмах рукой. Казалось, остановилось мгновение… Гагарин умел подарить праздник.

“Гагарин? Кто такой? Не слыхал. Не знаю”

Пермские специалисты входили в состав государственных комиссий по приемке ракет-носителей. В состав одной такой был включен и инженер службы эксплуатации Олег Сарачев.

— Во время обсуждения госкомиссией готовности ракеты к старту неоднократно встречался на Байконуре с Юрием Алексеевичем, — рассказал Олег Сарачев «“КП” в Перми». — Что памятно? Никогда не видел первого космонавта в плохом настроении. Всегда улыбчив, прост в общении.

Однажды в 1967 году Гагарин чуть опоздал на заседание госкомиссии. Легковая машина поломалась в дороге. Гагарин подошел к двери зала заседания. У дверей часовой останавливает: “Стой! Кто такой? Куда?” — “Я Гагарин. Мне на заседание”, — ответил Юрий Алексеевич. Часовой, простоватый паренек, огорошил: “Какой Гагарин? Не знаю такого!” Так и не пустил. Другой бы на месте Гагарина плечом подвинул служаку и прошел или скандал закатил… Первый в мире космонавт ушел в буфет пить кофе.

Кому скажи, не поверят

Надо ли говорить, что все фамилии лиц, причастных к космосу, были закрыты. Куда ехали пермяки, знал лишь ограниченный круг. Фотоаппараты брать с собой не разрешалось, записные книжки тоже. Записи вести строго запрещалось. С кем работали, отдыхали — рассказать? Ни-ни… А как хотелось чисто по-человечески хоть что-то оставить на память. Олег Сарачев не раз видел, как простым солдатам и офицерам на Байконуре Гагарин давал автограф.

В 1968 году после удачного старта Сарачев оказался за одним столом с Юрием Алексеевичем. Отмечали запуск.

— И надо же, вспомнил: есть с собой малюсенькая записная книжка. Как кто-то подтолкнул, — рассказывает корреспонденту «“Комсомолки” в Перми» Олег Семенович. — Громко так говорю: “Скажи кому, не поверят, что Гагарина видел”. Юрий Алексеевич живо откликнулся: “Где расписаться?” Получил я самый дорогой для меня автограф. Через двадцать три дня Юрий Алексеевич погиб…

Бремя славы нес легко

Александр Небогатиков, заместитель начальника отдела эксплуатации, видел Гагарина в 1966 году на космодроме.

— Среди других в толпе военных Гагарин сразу бросился в глаза, — делится воспоминаниями с «“Комсомолкой” в Перми» Александр Иванович. — Возле Гагарина постоянно водоворот. Один отошел, другой подходит. Третий уже идет. А на лице первого космонавта ни тени усталости и раздражения. Он был создан нести бремя славы. Вчера, да и сегодня мир вспоминает русских по гагаринской улыбке.

Он всех нас позвал в космос

Пермячка Галина Смагина — пилот 1-го класса. Освоила несколько типов реактивных самолетов, летала на Ту-134 Пермского авиаотряда. В 1961-м оканчивала техникум, когда услышала о старте Гагарина. Вспоминает:

— Нам казалось, что со стартом Гагарина космос стал нашим домом. Я, как и многие, просилась в отряд космонавтов. Верила: полечу! Сколько нас было по стране, готовых хоть дворниками работать на космодроме. Но для меня это оказался праздник несостоявшейся мечты.

“Здравствуйте, я — Юра Гагарин”

Корреспондент «“КП” в Перми» не удержался от соблазна узнать, а есть ли в Прикамье тезки первого космонавта? Как им живется с таким именем? Оказывается, есть. “Полных” Гагариных в области три человека. В Перми проживают несколько Юриев Гагариных. Разговорился с одним из них.

— Меня действительно зовут Юрий Гагарин. Работаю оператором на “Пермнефтегазпереработке”. В космосе не был… Как к имени-фамилии отношусь? Вообще-то привык! Люди часто удивляются. Между нами говоря, приятно носить фамилию первого космонавта. Горжусь ею. Для меня, уверен, и для многих тоже фамилия Гагарин самая-самая… Повезло мне.

Я соглашаюсь: повезло».

Опубликовано в газете «Комсомольская правда в Перми» 11 апреля 2001 г.

* * *

Война безжалостно ударила по нашему роду даже не кувалдой, а каким-то огромным крупповским молотом. Дед по отцу — Дубровин Петр Егорович, 1911 года рождения, — как записано в «Донесении о безвозвратных потерях» Министерства обороны РФ, «рядовой, выбыл между 22 июня 1941 года и 1 сентября 1941 года», числясь на период гибели в 22-й армии 112-й стрелковой дивизии. Следует отметить, что значительная часть призванных в 112-ю стрелковую дивизию состояла из числа жителей Молотовской области.

Не вернулись с войны родственники: Шистеров Афонасий Петрович, рядовой 119-го стрелкового полка 13-й стрелковой дивизии, погиб 29 марта 1945 года и похоронен в городе Нойштадте (Германия); Шистеров Евлампий Петрович, рядовой, пропал без вести в 1941 году; Шистеров Иван Иванович, младший лейтенант 906-го стрелкового полка, погиб в бою 28 января 1942 года, и другие.

Дед по материнской линии — Шистеров Пимен Петрович, 1905 года рождения, — от призыва на фронт в годы Великой Отечественной войны был освобожден в связи с потерей слуха. Но успел отслужить в Монголии в 1939 году, о чем имеется запись в его трудовой книжке. Монголия тех лет оставалась ареной боестолкновений с японцами. Дед с честью выполнил свой воинский долг, а затем и гражданский. Умер в 1948 году, простудившись на работах в лютые январские морозы.

Никто из родных от службы не увильнул, каждый отдал свой долг Родине.

ПРО ТО, КАК ДЕД ОТСЛУЖИЛ В РККА

«Дед наш, Пимен Петрович Шистеров, родился в 1905 году в деревне Уварово Очёрской волости Оханского уезда. Трудовая книжка содержит запись о том, что до поступления молотобойцем на Очёрский завод бурового оборудования в 1938 году его трудовой стаж насчитывал десять лет. На деле дед с малолетства работал, то есть знал цену копеечке.

В июне 1939 года призвали Пимена Петровича в Рабоче-Крестьянскую Красную Армию — РККА. Отправили в конную кавалерию, в часть, стоявшую в степях Монголии. Одели, обули, дали лошадь, винтовку. Неспокойно было в тех краях. Постоянные стычки с Японией, провокации на всей линии границы, диверсионные вылазки японцев в Китае, в той же Монголии. Да еще вдобавок пылили летние степные бураны, а вокруг лежала незнакомая местность. Все в совокупности заставляло держать ушки на макушке.

В один из дней дед с табуном лошадей своей части попал в буран. Ни земли, ни неба не видать. Где свои, где друзья-монголы, непонятно. Пропал дед без вести. День нет, два. Пробовали искать, а где искать, если на сотни километров вокруг одни степи. Как потом он рассказал нашей бабушке Ирине, посчитали его погибшим. А дед к табуну вплотную в буран прибился, да так и пережидал. За лошадей отвечал, а они, понятное дело, на месте не стояли, отошли от расположения части.

Куда возвращаться, дед не знал. Пошел с табуном бескрайними степями под звездным небом ночами и под палящим солнцем днем. Голодный, изредка он находил колодцы. Двигался сутки за сутками. По рассказам бабушки, почти месяц дед провел в одиночку с табуном, пока не вышел на монгольскую юрту. Залопотали монголы, забегали, напоили его, накормили. Позднее помогли добраться до наших войск. В части деда встречали как героя. Надо же, сам выжил и лошадей всех сохранил. Можно сказать, с того света вернулся.

Демобилизовали Пимена Петровича в октябре того же 1939 года. Моя мама, Зоя Пименовна Дубровина (Шистерова), рассказывала: «Смотрели с сестрами в окно. Увидели, кто-то в буденовке и в длинной шинели идет по плотине. А мама у нас только взглянула: “Девки! Да ведь это отец вернулся!” И бегом встречать».

Буденовку деда я не нашел среди его вещей. Говорят, долго лежала в сундуке. Рассказ о его кочевье по Монголии запомнил. Странным мне казалось в детстве, что дед неделями в какой-то степи никого не встретил — столько машин в Киприно и обратно ездит!»

Опубликовано в сборнике «Радуга дорог» в 2006 г.

ВСЕ ДЛЯ ФРОНТА! ВСЕ ДЛЯ ПОБЕДЫ!

«Многого мы уже никогда не услышим о Великой Отечественной войне. Даже если события, с ней связанные, происходили где-то рядом. Знаем точно, что она мешала землю с кровью не только на фронтах. Лозунг того времени “Все для фронта! Все для победы!” был единым по всему тылу. Из всех близлежащих деревень в Очёр на завод бурового оборудования ГГУ переезжали работать сотни местных крестьян. Неделями трудились на заводе, в редкие выходные возвращались домой, в деревни. Так и наш дед Пимен Петрович Шистеров со старшей дочерью Клавдией был принят на завод, но устроили их в разные цеха. На выходной день они возвращались в Уварово. Летом — на лодке, зимой — пешком. Жили в Очёре на постое в одном из домов.

Работа на заводе не признавала скидок на возраст, на незнание производственных тонкостей. Смена для всех одиннадцать часов. Выполняя планы, забывали о личной безопасности. Из цеха производства корпусов мин то один, то другой рабочий попадали в больницу. Не фронт, но все как на поле боя. Дневная смена, ночная смена. Снова и снова, месяц за месяцем. Паек хлеба на сутки величиной с кусок хозяйственного мыла. Деду в одну из смен оторвало руку, и он, обезумев, безруким побежал по цеху. У Клавдии отрезало на станке пальцы на одной из рук. После Победы вручили обоим по медали “За доблестный труд”. Вот и вся память. Сколько их, покалеченных военным производством, кто считал? Дед недолго прожил после войны, умер в 1948 году от воспаления легких. Пенсии его жене, моей бабушке, поскольку дочери подросли, никакой не дали.

На все запросы в соответствующие инстанции приходил один ответ: это не к нам, пишите в… Трудно было найти правду, а спорить с государством боялись. Так и жили многие деревенские вдовы потихоньку, положив на алтарь Отечества самое дорогое».

Опубликовано в сборнике «Радуга дорог» в 2006 г.

* * *

1979 год. Март. В газетах опубликован приказ о призыве на действительную военную службу. В день рождения получил я от начальника цеха Очёрского машиностроительного завода подарок — повестку в армию. Кто-то из моих ровесников тоже постригся «под ноль» и собрался в неизвестность (призыв на срочную службу не давал никакой ясности о перспективах места, грядущих трудностях), кто-то решил остаться дома «по здоровью». Выбор определил наше будущее.

Воинский эшелон почти трое суток тащил вагоны с новобранцами через казахские степи, узбекские равнины, таджикские долины. Неправда, что весь юг страны гористый. Правда в другом: граница СССР в те времена пролегала по самым высоким пикам Памира и Тянь-Шаня. В Киргизии я впервые увидел, как спускается с гор зима: позавчера белая полоса проходила на высоте двух километров, вчера — на отметке в километр восемьсот, сегодня — подобралась к нам, в погранотряд, расположенный в километре шестистах метрах над уровнем моря.

Парни в зеленых фуражках перекрывали среди заоблачных вершин тропы наркокурьерам, и не раз в адрес пограничников раздавались угрозы от местных, входивших в банды с закордонными соучастниками. Беспокоили в то время и китайцы.

Именно на границе сделаны мной первые попытки набросать строчки о друзьях-товарищах. Не сочинить, а рассказать о буднях, какими они были. Перечитываю в свой адрес письма Николая Ивановича Рязанова, известного очёрского журналиста, редактора местной газеты, который по-мужски поддержал солдата, подставил плечо, в результате чего тяга к публицистике только усилилась.

С гор звезды на небе кажутся ярче. В горах люди познаются быстрее.

РАННИМ УТРОМ

«Утро еще только занималось, а к шлагбауму у въезда в пограничную зону одна за другой подъезжали машины. Курсантов[6] Александра Шубенкова и Михаила Богданова это не удивляло. Они понимали, что для сельских тружеников осень — страдная пора. Перегоняются с высокогорных пастбищ стада и отары, на зимовьях заготавливаются корма, потому и поток машин, въезжающих в пограничную зону, увеличивается с каждым днем.

Удачное время выбрано для стажировки курсантов. Лучшей возможности испытать себя в трудностях, проверить на практике полученные знания и навыки не найти.

— Пограничный наряд. Прошу предъявить документы, — остановившись возле очередной автомашины, представился Александр.

Как и в первые дни стажировки, он произнес эти слова с той отчетливостью, в которой слышится глубокое понимание личной ответственности за порученное дело. Осознание ее не покидало курсанта ни на минуту.

В кабине автомашины сидели трое. Документы двоих подозрений не вызвали, да и у третьего вроде бы все было нормально. Вроде бы… Но если сличить фотографию в паспорте с внешностью его владельца, заметны расхождения. Уловив сомнения Александра, Михаил поспешил на пост, чтобы вызвать прапорщика А. Мартыненко.

Александр остался один, и мнимый владелец паспорта попытался по-своему исправить положение.

— У меня еще одна справка, — сказал он, выпрыгивая из кабины. — Вот, возьмите.

Предъявленный документ не имел никакого отношения к тем, которые дают право на въезд в пограничную зону, но в нем были завернуты деньги.

— Мы можем ехать? — с нагловатой улыбкой на лице поинтересовался неизвестный.

— Ошибаетесь. Справку и деньги заберите. Они отношения к делу не имеют, — холодно ответил Александр. — А паспорт пока останется у меня. Вы задержаны за нарушение правил пограничного режима, — пояснил он в ответ на недоуменный взгляд нарушителя. — Свои возражения вместе с объяснениями можете изложить в протоколе задержания. Прошу пройти в помещение поста».

Опубликовано в газете войск Краснознаменного Восточного пограничного округа «Часовой Родины», г. Алма-Ата, 27 сентября 1980 г.

* * *

Имя Александра Николаевича Спешилова давно известно жителям Прикамья. Человек-легенда. Улица Спешилова встречает гостей краевой столицы на северном въезде в Пермь.

Первый председатель Пермской литературной группы, один из первых членов Союза писателей СССР, один из первых редакторов художественной прозы, один из первых руководителей Пермского книжного издательства… Можно продолжить перечислять многие заслуги уникальной личности с уточнением «первый». По-настоящему взрослую бескомпромиссную жизнь Александр Николаевич начинал бойцом Красной гвардии. Трижды был ранен, едва не потерял зрение. Сумел бежать из плена, будучи приговоренным к расстрелу. Награжден в 1967 году медалью «За боевые заслуги». Посвященные А. Н. Спешилову произведения расскажут больше, чем мне удалось передать в короткой заметке.

И все же…

ПЕРВЫЙ ПРЕДСЕДАТЕЛЬ

«5 октября 2009 года исполнилось 110 лет со дня рождения первого председателя Пермской литературной группы Александра Николаевича Спешилова.

…Свою первую частушку будущий писатель сочинил в тринадцать лет. Когда исполнил, получил и первое представление о “благодарности” слушателей. Хозяин баржи, на которой плыл юный автор слов, вышвырнул с нее котомки сочинителя и высадил на берег его самого. Топая вдоль Камы, парень пришел к выводу о необыкновенной силе обычных строчек. Потом было написано первое стихотворение про каторжный труд в Набережных Челнах, опубликованное в газете в 1916 году.

По воспоминаниям дочери Александра Николаевича Елены Александровны Спешиловой, в деревне Тупицы, откуда отец родом, не было своей школы, и приходилось пареньку в морозы, распутицу и под ливнями по грязи шагать в соседнее село Слудка, чтобы обучаться грамоте. Учился он только на пятерки, и однажды полученная четверка за диктант стала для него большим горем (тетрадь с той самой оценкой хранится в Пермском краевом музее).

Размышления героев произведений Спешилова основаны на первосвященстве честности и труда. В “Бурлаках”, например, лямка не сползает с плеча совсем еще маленького Саши, который батрачит не только затем, чтобы выжить. Бурлачество через самый его ужасающий характер видится герою смыслом уживания с миром, с семьей, с самим собой. Борец по натуре, Александр Николаевич Спешилов тонко, по-особенному даровито привнес в литературу XX века заразительность борьбы за человеческое “я”, в которой наивысшим успехом считалось сделать счастливыми других. При этом он не политизировал свои литературные работы, несмотря на преданность идеям, за которые дрался на Гражданской войне. Был несколько раз ранен (до смертного часа в его теле сидело три пули: в голове, руке и ноге).

По воспоминаниям дочери, практически всегда, когда отец бывал вне дома, возле него собиралась толпа. Он что-то рассказывал, оставаясь очень коммуникабельным. Потом приводил домой совершенно неизвестного человека и кричал с порога жене: “Шурочка, это такой интересный человек, покорми его!”

В Очёре долгую жизнь прожили родственники Александра Николаевича по его жене — Ежова Мария Петровна и Носов Леонид Алексеевич. С какой задушевной любовью вспоминали его и всю его семью! Он нередко приезжал в Очёр повидаться с родственниками, поговорить с очёрцами. Привозил с собой поэтов Бориса Ширшова, Александра Михайлова и других. В Очёре писатель рассказывал о своих встречах с Маяковским, Есениным, делился тем, с каким трудом дается осуществление творческих замыслов. Так, вспоминая о повести “Первый маршрут Иры Сулимовой”, признался, что написал книгу быстро, но до этого три года жил среди геологов в тайге.

В 1939 году Александра Николаевича назначили редактором художественной литературы во вновь организованное областное книжное издательство. В марте 1941 года Спешилов был избран первым ответственным секретарем Молотовского отделения Союза писателей СССР.

Он жил с распахнутой душой, а нередко и с распахнутой дверью. У него на квартире спали эвакуированные в Пермь московские литературные знаменитости. Тут же он встречался с собирателем фольклора В. Н. Серебренниковым, принимал начинающих писателей. Бросая все, мог сорваться и ехать в самую глухую пермскую деревню по письму. При всей своей загруженности писатель был доступен простым людям. Он дал путевку в жизнь новым талантам, оставаясь земным, скромным, до конца дней верным старой дружбе».

Опубликовано в газете «Звезда» 25 сентября 2009 г.

* * *

Наше повествование о военных судьбах людей не закончилось. Талант заразителен. В своих произведениях писатель А. Н. Спешилов рассказал о той правде жизни, которая сделала его всенародно любимым. Брошенное им зерно литературного творчества проросло, захватив жителей глубинки, друзей, знакомых и родных.

Дочь писателя Елена Александровна Спешилова, автор ряда краеведческих изданий, передала мне брошюрный экземпляр воспоминаний фронтовика о Великой Отечественной войне. Увидев на обложке фамилию, не мог не спросить: «Родственник?» — «Да, — ответила Елена Александровна. — Написал, но при жизни так и не увидел опубликованных воспоминаний. Они стоят того, чтобы близкие друзья автора, родственники и просто неравнодушные люди не забыли увиденного и пережитого войсковым разведчиком Михаилом Александровичем Спешиловым». Записи оказались завораживающе интересными. Но прежде несколько слов об авторе.

Михаил Александрович Спешилов родился 16 ноября 1920 года в деревне Плотниково Ильинского района Пермской области в семье речника (по местному прозванию — «бурлака»). Немало ему довелось испытать в своей жизни, но самым главным испытанием стала Великая Отечественная война, которую Михаил Александрович прошел от начала и до конца. Итогом размышлений войскового разведчика, подполковника-фронтовика стала рукопись «На пути к победе».

НА ПУТИ К ПОБЕДЕ

Воспоминания фронтовика Михаила Александровича Спешилова

«По окончании техникума в мае 1939 года я работал заведующим библиотекой в селе Чернушка, но уже в ноябре меня призвали в армию.

Службу начал проходить в Забайкалье, в полковой школе. Вскоре как имеющий среднее образование был переведен во вновь сформированное Тюменское пехотное училище. Помещений никаких не было, жили в палатках. Особенно запомнились баня и старшина Бойко. Он, несмотря на мороз, педантично выдерживал нас, курсантов, пятьдесят минут в палатке с печкой, где была баня, говоря: “Я вам так шкуру отделаю, что сто лет будете носить без износа!” Надо сказать, что цели своей он добился, с тех пор я никогда не болел простудами, разве что обморожения случались.

Сначала отставал по физподготовке. После обеда все спали, а нас, отстающих, заставляли тренироваться на перекладине, брусьях. Через полгода тренировок отставание было ликвидировано.

Во время войны с Финляндией из курсантов был сформирован лыжный эскадрон, который выполнял задания в тылу противника. Потери были большие. Сам я участия в боях не принимал, так как заменял заболевшего повара.

В мае-июне 1941 года мы сдали государственные экзамены и находились в лагерях, ожидая приказа наркома обороны о присвоении нам первичного офицерского звания “лейтенант”. Неожиданно 22 июня было объявлено общее построение. Начальник училища сообщил нам о вероломном нападении фашистской Германии. Сразу же все стали рваться на фронт, так как считали, что война закончится быстро. Аргумент: “Посмотри на карту, какой Советский Союз и какая Германия?” С удивлением и тревогой прослушивали сводки по радио, где сообщалось, что наши войска отступают, сдавая врагу города и села.

Вскоре пришел приказ наркома, но, к нашему негодованию, многие из нас поехали в тыл, в запасные полки, готовить пополнение для действующей армии. Эта участь постигла и меня. Получил назначение в город Пугачев, в 72-й запасной полк.

Прибыв в полк, принял взвод и начал его обучение. Большинство призывников было из запаса, 1900–1910 годов рождения, многие принимали участие в боевых действиях (имеются в виду Халхин-Гол, финская кампания и другие военные конфликты). На занятиях солдаты говорили мне: “Что ты суетишься, лейтенант? Мы уже по три войны прошли, а винтовка все та же, образца 1891-го дробь 30-го года, системы Мосина!” Материальное обеспечение занятий было скудным, почти никаких пособий, не хватало винтовок для занятий, делали деревянные. Из дерева были и гранаты.

В конце сентября с одним из эшелонов пополнения убыл на фронт в должности командира маршевой роты из 280 человек. Состав эшелона: 1500 человек солдат, офицеров — 10, сержантов — 20. Задача офицеров — сдать пополнение фронту и вернуться в часть.

В районе станции Сухоничи эшелон был остановлен и разгружен. Очень усталый полковник поставил офицерам задачу — немедленно организовать оборону участка силами маршевых рот. Мы тогда не знали, что вражеские группировки прорвали фронт и двинулись к Москве, выполняя операцию “Тайфун” по захвату столицы. Лопат для рытья окопов не было, пришлось прибегнуть к помощи местных жителей, которые и снабдили нас “инженерным имуществом”.

Рядом с моим наблюдательным пунктом проходила дорога, по которой непрерывным потоком шли и ехали беженцы, раненые. Под вечер кто-то из отходящего потока крикнул: “Ждете немцев, а они перед вами!” Действительно, я увидел вражеского солдата, перебегающего через железнодорожную насыпь. Передал команду: “Впереди противник! Без команды огня не открывать!” Начал считать перебегающих и насчитал семнадцать. Но вот у кого-то из бойцов не выдержали нервы, раздался выстрел. Вся рота открыла огонь, в том числе и четыре пулемета. Через пять минут огонь прекратился — кончились патроны, двадцать две тысячи штук! Наступила мертвая тишина. Выждав, вражеские разведчики начали перебегать через насыпь обратно. Перебежавших снова было семнадцать. Все целехоньки!

Вскоре в расположение роты прибыл комендант участка обороны — капитан пограничных войск, “зеленая фуражка”. Разобравшись в обстановке, приказал: “Немедленно всю роту отвести назад, на километр, выкопать за ночь окопы и тщательно замаскировать, особенно от обнаружения с воздуха”. За ночь приказ был выполнен. На рассвете появились вражеские бомбардировщики и сравняли наши старые окопы с землей. Из оставленного там охранения в составе отделения приполз один раненый сержант, остальные погибли.

Спустя некоторое время появилась пехота врага. Мы впервые видели этих гитлеровских молодчиков, шедших в атаку во весь рост, с засученными рукавами, без касок, поливающих огнем из автоматов. Наша система огня не была обнаружена, боеприпасов нам привезли, и по сигналу рота открыла огонь. Бросалось в глаза: несмотря на потери, вражеские солдаты шли вперед. Нам же внушали, что фашисты — трусы и панически убегают в случае опасности. Наш огонь заставил пехоту залечь. На наши окопы обрушился ливень мин, но спасла матушка-земля. Скоро пошел дождь, и остаток дня прошел спокойно.

Вскоре по прибытии в 121-ю отдельную стрелковую бригаду на должность командира роты я был вызван в разведотдел бригады к полковнику Верёвкину. Срочно комплектовались четыре группы парашютистов для оказания помощи кавалерийскому корпусу, выходившему из окружения в полосе обороны нашей армии. Состав группы — три человека. Я был старшим в своей группе, со мной были девушка-радистка и сержант Брайко, здоровый детина с радиостанцией за спиной. Задача: разыскать штаб кавалерийского корпуса, выходящего из окружения, установить радиосвязь, помочь вывести кавалеристов на маршруты выхода (их было два).

Через сутки ночью наши группы выпрыгнули из самолета в районе нахождения кавалеристов. У меня была неприятность: в момент раскрытия парашюта от удара с ног слетели валенки, и я приземлился в носках на снежное поле. Спасло то, что снежный покров был небольшой. На поле лежало много трупов. С одного из них я снял сапоги и надел на себя. Потом разыскал свою группу. На сборы ушло часа три. Но все были живы, приземлились удачно. Сориентировались по компасу и пошли на запад. На рассвете у опушки леса были остановлены негромким окриком: “Стой! Кто идет?” Это были кавалеристы. Встретили нас тепло. За время выхода из окружения они съели лошадей и страдали от холода в летнем обмундировании. Нас проводили в штаб, радистка вышла на связь. Работа закипела, через несколько дней, разгромив слабые гарнизоны на маршрутах, конники соединились со своими. Потери были минимальные. После выполнения задания вернулся в свою бригаду.

К слову сказать, одну группу парашютистов из четырех так и не нашли, где-то, очевидно, погибла.

Северо-Западный фронт

Наша 121-я отдельная стрелковая бригада была переброшена из-под Москвы в составе 1-й ударной армии к месту боев под Старую Руссу по железной дороге. В середине марта мы сменили стоявшую в обороне 44-ю морскую стрелковую бригаду и начали подготовку к наступлению в направлении сильного опорного пункта противника. Если ночью вступил в бой батальон численностью более тысячи человек, то вечером с наступлением темноты нас собралось в живых всего восемьдесят два: офицеров — три, сержантов — двенадцать, бойцов — шестьдесят семь. Половина раненых замерзла в снегу.

Из остатков батальона и расформированных его тылов была сформирована рота в сто пятьдесят человек. Вскоре заболел и умер командир батальона капитан Найдин, мне приказали исполнять его обязанности. В это время произошел случай, оставивший неизгладимый след в моей душе.

Морозным мартовским утром я обходил боевой порядок своего батальона вместе с ординарцем. Мы выходили по тропинке к санной дороге из леса. Место было открытое. Вдруг раздался приглушенный щелчок. Оглянулся и увидел сбоку двух фашистов в маскхалатах. Один из гитлеровцев и целился в меня из пистолета. Мой пистолет был за пазухой полушубка, я быстро выхватил оружие и выстрелил в противника — тот упал. Второй стал поднимать руки, но ординарец срезал его из автомата. Я подошел к упавшему, это был молодой красивый парень, пуля попала ему в горло, и он, захлебываясь кровью, мучительно умирал. Смазка его пистолета замерзла на морозе — это спасло мне жизнь. Оба немца заблудились и вышли в наше расположение случайно.

После этого у меня начались страшные сны: предо мной бьется в конвульсиях еще живое тело, его предсмертный хрип не забудется никогда, даже водка не помогает заглушить во сне запах теплой крови.

В середине апреля в военные действия властно ворвалась весна с ее половодьем. В условиях лесисто-болотистой местности зимние дороги растаяли, и на протяжении месяца снабжение продовольствием и боеприпасами прекратилось. Невозможно было эвакуировать раненых. Надвигался голод. Сначала спасали лошади. Бойцы загоняли их на минные поля, так как подорвавшуюся лошадь можно было списать на мясо. Кое-где выкапывали погибших зимой лошадей — все шло в котел.

В это время с немецкой стороны начала работать громкоговорящая установка с агитационной целью — склонить бойцов к сдаче в плен. Агитация носила оскорбительный характер. Например: “…доблестные немецкие танкисты пьют воду из Москвы-реки, а вы сидите в болоте, как мокрые лягушки”. И тому подобное. В эти дни у меня произошло ЧП, поставившее под угрозу мою жизнь и честь.

Однажды утром мне докладывает командир роты, что ночью прямым попаданием снаряда уничтожен пулеметный взвод. Состоял этот взвод из трех человек: командир — старшина сверхсрочной службы Поляков — и два бойца. Вооружение — пулемет “максим”. Командир роты показал мне какие-то части пулемета и холмики, где якобы похоронены погибшие. В душе я не верил его сбивчивым объяснениям, видно было, что он и сам не разобрался в случившемся. Скрепя сердце, я написал в донесении об этой потере за ночь.

Вскоре был наказан за свою доверчивость. В наступившей ночи по громкоговорящей установке стали выступать бойцы, перебежавшие накануне к немцам, с призывом: “Сдавайтесь в плен, немцы кормят хорошо, досыта…” Было ясно, что они убили своего командира и стали предателями. Утром я был вызван в штаб бригады, и комиссар бригады Торгашев за ложь в донесении сорвал с меня кубари лейтенанта, превратив в рядового: “Должен с винтовкой в руках искупить свою вину!” Меня перевели в разведроту. Так в одночасье кончилась моя офицерская карьера. Сильное переживание усугублялось личным мотивом. Мой отец Александр Иванович, участник Первой мировой войны, очень гордился, что его сын выучился на офицера. Как я ему объясню случившееся?

В ближайшие дни мы вместе с таким же разжалованным лейтенантом Тюнькиным (родом рязанец) вызвались на очень рискованное задание. Утром с рассветом мы вдвоем, одетые в телогрейки, с высоко поднятыми вверх руками брели по болоту в сторону немецкой обороны. В сжатых ладонях рук были гранаты-лимонки со снятыми чеками-предохранителями. Гитлеровцы, увидев нас, вылезли из окопов и стали кричать: «Иван, иди сюда!» Один принес фотоаппарат. Мы молча брели по воде. Когда до немцев осталось метров пятьдесят, мы переглянулись, побросали гранаты и бросились удирать. Позади раздались взрывы, истошные вопли раненых. Ошеломленные случившимся враги открыли огонь с опозданием, и нам удалось уйти невредимыми. Свою задачу мы выполнили: сдача в плен прекратилась, так как немцы перестали подпускать наших дезертиров близко к окопам — расстреливали из пулеметов.

Начал участвовать в разведывательных поисках с задачей — достать языка (пленного). Запомнился первый пленный. В одном из ночных поисков обнаружили в окопе дежурного наблюдателя. Когда подползли и скомандовали “Хенде хох!” (“Руки вверх!”), то он, к нашему удивлению, бросился не к оружию, а к голубому огоньку, где над плитками сухого спирта стоял котелок с овсом. Забрав котелок, гитлеровец подал нам руку, мы вытащили его из окопа и привели в свое расположение бригады. Пленный дал ценные сведения об обороне своего батальона. Также стало ясно: у немцев свирепствует голод.

Вспоминается и такой момент. К первому мая наши саперы закончили строительство моста через реку Ловать. Однажды утром смотрим: над мостом красный флаг. Думали, что это наши к празднику вывесили, — оказалось, фашистский. Немцы захватили мост. С разрушением его было много мороки. Артиллеристы не могли попасть, летчики промахивались. Только пуская вниз по течению плоты с зарядами, удалось его подорвать.

Основываясь на своих наблюдениях и выводах, решил днем провести захват вражеского ДЗОТа на берегу Ловати. На захват уговорил пойти своего друга Тюнькина и еще одного бойца. Все получилось, как я рассчитал. Мы после обеда проползли под заграждениями, встали во весь рост и пошли к ДЗОТу. Никто на нас не обращал внимания — у входа в укрепление сидел немец и варил в каске белье от вшей, мы без шума пленили его. Внутри на нарах спали четыре немца, мы забрали оружие и пленили их тоже. По условному сигналу к нам подошло подкрепление. Пленных отвели, а амбразуру ДЗОТа стали переделывать в сторону противника. Несколько раз звонил телефон, но мы не трогали трубку. В сумерках взяли в плен пришедшего проверять свое подразделение обер-лейтенанта и двух связистов. Это была редкая удача — восемь пленных за один день!

Вскоре после этого я был представлен к награждению медалью “За отвагу”, а также восстановлен в звании. 29 июля 1942 года пришел приказ о присвоении мне очередного воинского звания “старший лейтенант”. С тех пор я находился при штабе бригады в разведке. Взять в плен немцев в то время было трудно: они упорно сопротивлялись, потому что верили в “гениального фюрера” и в скорую над нами победу.

Во время выполнения одного из заданий по установлению связи с партизанами я попал в руки жандармов. Было это в деревне Высприщи. Немцы выселили больше половины ее жителей в лес. Нужного жителя в деревне не оказалось, а меня задержали жандармы и привели в казарму. Устроили допрос. Рассказал легенду: из соседней деревни шел к такому-то по хозяйственным делам.

На допросе в жандармерии был полицай, он, нагло улыбаясь, сказал, что такой-то по профессии сапожник, здесь давно не живет. Это и решило мою судьбу. На ночь заперли в каменный подвал, где провел время без сна. Перед глазами прошла вся жизнь: родители, родные места… Сердцем чувствовал, что завтра — конец. Утром дали немного перекусить. Немецкий лейтенант приказал жандарму: убрать!

Тот взял винтовку и повел меня на окраину деревни по пустынной улице. Дома уже кончались, когда навстречу попались две старушки. Полагая, что жандарм по-русски не понимает, я им крикнул: “Бабки, спасайте! Ведут на расстрел!” Одна из старушек сразу бросилась к нам, упала конвоиру в ноги с криком: “Пан, он наш!” К ней присоединилась и вторая: “Пан, не убивай!” Обе зарыдали, ползая на коленях у ног моего палача. Размазывая слезы, я успел шепнуть: “Зовут Мишей”. Жандарм закурил, опершись на винтовку. Затем он дал мне пендаля, от которого я улетел в соседний кювет. Отошел метров на сорок, выстрелил в дерево и рассмеялся.

Старушки увели меня в соседнюю деревню к себе домой, долго говорили обо всем и рассказали, где найти того, к кому я шел. На другой день я пробрался к шалашам, где жили выселенные из деревни Пески, нашел резидента и передал задание. После войны отыскал одну из своих спасительниц, Ярославич Марию Ефимовну, и посылал денежные переводы моей второй маме до конца ее жизни.

От Курской дуги до Берлина

В начале марта 1943 года наша 121-я отдельная стрелковая бригада по приказу высшего командования была выведена на переформирование. На ее базе сформировали 397-ю стрелковую дивизию. Я был назначен на должность старшего адъютанта батальона 448-го стрелкового полка. Вскоре дивизию перебросили с Северо-Западного фронта под город Елец, а затем передали в 63-ю армию под город Новосиль во второй эшелон. Здесь личный состав провел подготовку к отражению танковых атак. Был зачитан приказ, по которому пехотинцу, подбившему танк или сбившему самолет, будет предоставлен отпуск — десять суток без дороги на родину.

В соседнем батальоне произошел интересный случай. Старшина роты нес термос с водкой на передовую. Встретил друга, выпили, и он уснул. Проснулся от выстрелов. Придя в себя, понял, что неподалеку стоит тяжелое немецкое самоходное орудие и ведет огонь. Он подполз, бросил гранату внутрь (самоходки сверху броней не прикрывались). Раздался взрыв. Вскоре прибежали немцы, обошли взорванное орудие, забрали прибор управления огнем, стоявший метрах в пятидесяти, и ушли. Когда этот участок отбили у фашистов, старшина рассказал командиру, что он подбил САУ. Прислали проверяющих — все подтвердилось, и старшина уехал в отпуск на родину.

Запомнился очень трудный разведывательный поиск в феврале 1944 года. Группа возвращалась, и, когда до переднего края оставалось два километра, головной дозор подал сигнал: “Вижу противника”. Выдвинувшись ползком к дозорным, мы увидели странную и необычную для передовой картину: на небольшой полянке мылось около тридцати голых немцев. Поодаль стояла дезокамера, и около нее — человек десять в немецкой форме. У деревьев были аккуратно составлены винтовки со штыками. Наши бойцы знали: немцы в 1944-м были уже не те, что в 1941–1942 годах. Посчитали, увидев вооруженных русских, фашисты сдадутся в плен или разбегутся.

Но получилось иначе, чем мы думали. Увидев подходящих разведчиков, немцы схватили оружие и в чем мать родила бросились на нас. Два разноязычных “ура!”, ругань, крики раненых и стоны умирающих — все смешалось в какой-то звериный рев. И действительно, в это время все превратились в зверей. Свалка продолжалась две-три минуты. Было пленено семеро солдат противника, из них четверо — голых. Наши потери убитыми — одиннадцать человек. Схватка была короткой по времени, но люди неузнаваемо изменились. Если пять минут назад любой разведчик мог перебросить здоровенного фрица, то сейчас был совершенно обессилен: сделать шаг для него было невыносимо трудно, и, если бы не опасность подхода подкрепления к немцам, казалось, все бы уснули мгновенно — настолько велик был расход нервной энергии.

Наткнулись при отходе на группу землянок, в которых ютились местные жители, выселенные из деревни. Перед этим был обстрел, и в одной из землянок накат был разворочен снарядом. Войдя, мы увидели сидевшую за столом женщину, голова которой была раздавлена упавшим бревном, а возле ее ног сидел маленький ребенок, ловил ручонками лучи заходящего солнца, весело смеялся, не понимая еще страшного горя, что было рядом. Солдаты, видевшие тысячи смертей, были потрясены видом смеющегося ребенка у ног мертвой матери. Собрав жителей, мы отдали им все, что имели: продукты, вещи, одежду, — и просили уйти в другое место, так как фашисты могли жестоко отомстить мирным людям за разгром своей роты.

К началу заключительной в Великой Отечественной войне Берлинской операции наш полк находился на правом берегу Одера, в районе города Шведта. Готовились к форсированию реки и наступлению на Берлин. 16 апреля ночью началась артиллерийская подготовка. Подразделения нашего полка приступили к форсированию реки. Ночной бой — сложный и трудный вид боя. К утру наступавшие подразделения овладели участком дамбы на противоположном берегу, но связь с ними прервалась. По приказу командира полка была поставлена дымовая завеса. Лодка со связистами отправилась к противоположному берегу. Вражеские пулеметчики расстреляли связистов. Было предпринято еще две попытки наладить связь — результат тот же. Тогда я обратился с просьбой к командиру полка, сказав, что один смогу установить связь. Он разрешил. Все тело я натер жиром, обмотал вокруг туловища тонкий, но прочный шнур, к концу которого привязали кабель. Под прикрытием дымовой завесы вошел в воду и поплыл под водой, изредка подымаясь, чтобы глотнуть воздуха. Вражеские пулеметчики меня заметили, но прицельному огню мешали мои погружения — пули ложились мимо. Так я достиг мертвого пространства, где пулеметчики потеряли меня из виду и где встретили свои. Связь была восстановлена.

За это я был представлен командованием полка к званию Героя Советского Союза. Представление было подписано командирами дивизии, корпуса и командующим армией. В последней инстанции (о чем свидетельствует подпись командующего фронтом Г. К. Жукова) награда почему-то была заменена на орден Боевого Красного Знамени.

После окончания штурма Берлина мне удалось побывать в этом городе. Хотя я и был на фронте почти четыре года, но такого ожесточения не видал. Никто не хотел уступать… В некоторых местах ряды трупов погибших, немцев и наших, достигали двухметровой высоты».

Опубликовано в литературно-художественном издании «Веретено» в 2010 г.

Заключение

Оглянулся, уважаемый читатель, я на предложенную тебе публицистику. Многие очерки, заметки в документальную повесть не вошли, что привело к некоторой обрывочности содержания, пунктирности композиции работы. Но, наверно, и не стоит собирать в одной книге все ранее написанное… О чем думал, когда набрасывал свои тексты, редактировал чужие? Размышлял о героях публикаций, о словах или, точнее, об особом языке изложения, которому, как говорил великий Алексей Решетов, «не учили».

Я отправился в творческий путь в далеком уже 1980-м, когда родились мои первые статьи о советской границе. Позднее появились «гражданские» строки. Насколько они увлекли читателя, судить не мне. Но если получилось показать хоть малую степень общественной, культурной значимости журналистского труда, то можно считать, что не напрасно поработал на этом направлении.

Ош — Гульча — Пржевальск — Чунджа — Нарын — Алма-Ата — Бишкек (Фрунзе) — Очёр — Москва — Пермь.

1980–2014

ЗВОННИЦА

Рассказ

Мягкий свет настольной лампы с зеленым абажуром разливался по комнате просторного деревенского дома. В печке-голландке чуть потрескивали догорающие поленья, привнося в тишину дома то умиротворение, которого не встретишь в суете городских будней. Черноволосый паренек с вихрастым чубом покрутил в руках карандаш с остро отточенным грифелем стального отлива, пододвинул к себе тетрадь и, пролистав до чистой страницы, принялся выводить дату: «Десятое января 1934 года».

Приезжая из города на выходные проведать бабушку Акулину, Борис неизменно доставал из холщовой сумки темно-синюю тетрадку с карандашом и под неторопливую речь записывал рассказ человека, немало повидавшего за свои восемьдесят лет. Рассказами делился с сокурсниками в городском педучилище, где надумали подготовить к выпуску летопись и училища, и края.

В этот вечер студент задумался, расспросить ли бабушку о церковно-приходской школе в селе или о Гражданской войне: «Школа? Но бабушка в ней не училась. Что может вспомнить? Война…»

Старушка, сидевшая с другой стороны стола, лукаво взглянула на внука: о чем на сей раз спросит, чем заинтересуется? Нравилось ей рассказывать о былых годах, лишь бы кто слушал. Бориска слушать умел.

Где-то в дальнем углу заскреблась мышь. За печной вьюшкой, посвистывая, над чем-то колдовал ветер. Раскаленная голландка источала теплые волны.

— Бабушка, расскажи о войне, — попросил внук. — Обрывками из прежних разговоров слышал, что ты нас уберегла. Но расскажи не только о том, как мы с тобой по ночному селу бежали, но и о сельчанах вспомни. Как они вели себя? Кто с тобой рядом был, помог ли тебе чем-то?

Бабушка Акулина согласно качнула головой:

— Ладно, Борис, расскажу. Только ты не мешай. Шибко не люблю, когда сбивают.

— Обещаю не перебивать. Слушаю очень-очень внимательно.

Борис снова потрогал пальцем карандаш: хватит ли грифеля на запись?

Руки старушки начали поглаживать скатерку. Потекли неспешные рассказы-воспоминания:

— Село наше Гусли, как ты знаешь, старинное. Расположено между двух холмов на речушке, которую мы прозвали Гуслянкой. Лесов вокруг крепких, ой, да баских каких раньше было видимо-невидимо! Но аккурат перед империалистической извели на холмах много деревьев. Поговаривали, на нужды армии. Через несколько лет потянулись по вырубкам молоденькие ельнички. По осени в них сновали парни и девчата, собирали добрые урожаи ядреных рыжиков. До самого снега ходили ватагами и под разудалые напевки состязались, кто больше грибов найдет. С местной церкви раздавался колокольный бой. По праздникам — звонкий, но, случалось, и набатом били, коли беда подступала. Привыкли мы, что набат редко звучал, и звуки его гудящие забывать стали. К семнадцатому году все поменялось. Солдаты с фронтов вернулись, село взбаламутили и уехали кто куда. За ними молодые гуслинцы потянулись на заработки в города. Новой жизни вдруг всем захотелось. Главное — не удержать никого!

Село начало пустеть, хотя старых да малых сельчан в нем осталось предостаточно. Куда старикам ехать? Остались няньками для внуков. У нас в семье так же получилось. Про революцию я тебе прошлый раз поведала. Случилась она, и вскоре местные воевать друг против друга начали. Набат загудел чуть не кажин день, хотя ту войну мы и за войну не посчитали. Как можно своих изничтожать? Оказалось, можно.

В девятнадцатом году одни вояки других в Гуслях по три раза меняли. Господи, спаси и помилуй грешников. Из колокольного боя один набат и разносился: бум-бум-бум! Значит, опять на село кто-то наступает. Все воевали люди, пока по зиме в Гуслях не остались белые. Расположились на постой, но мою избу миновали, поскольку на руках у меня было трое детей. Не захотели, видно, солдаты по ночам ваш плач слушать, да и избушка моя не шибко великой им показалась. Не успела зима на весну повернуть, а к селу подступили красные.

В ночь на третье марта опять зазвучало на всю округу: бум-бум! Ой, Бориска, жуть! Что-то жахнет на холмах: бах! В ответ, как машинкой швейной, пройдутся: та-та-та… Опять, как кувалдой в кузне, забрякает: бах, бах! И снова машинку ту слышно.

Я не на шутку испугалась. Вы на печи втроем спали. Родители ваши на подработке в городе за сто верст от села жили. Все заботы вас уберечь остались на мне. Куда бежать? Кроме церкви некуда. Она и на другом краю села, а из кирпича сложена. Защита понадежнее, чем моя избушка на курьих ножках.

Среди ночи вас растормошила: «Одевайтесь, и побежим-ка мы с вами в церковь». Спросонок никто ничего не понял, но спорить не стали. Спрыгнули с печи, схватили штаны, валенки с галошами, шубейки — и готовы. Старшая, Анна, задала, правда, вопрос: «Бабка, а молока на дорожку попить?» — «Вернемся, тогда и попьем», — ответила я ей.

Бросила в мешок полкаравая хлеба, приставила палку к дверям, и отправились мы с вами искать спасения. Колокол замолчал, а на холмах продолжало громыхать. «Молитесь», — сказала вам, и сама с молитвой на устах в непроглядной темноте шла. Вас за руки держала. Пришли в церковь, а там — не протолкнуться. Народ прижал к себе детей, все пребывали в тревожном ожидании. Мы с вами примостились в уголке и принялись слушать, что вокруг говорят.

Кругом все так же ухало и потрескивало, что хуже — пару раз звуки громом раскатились где-то в самом селе. Люди принялись шептать «Отче наш». Миновал час, за ним другой. К утру поутихло. Селяне начали расходиться по домам. Наш священник отец Николай никого не останавливал, но пару раз громко крикнул: «С колокольни гляну, что на улицах творится. Сами после решите, что делать».

Прислушалась к словам отца Николая и надумала остаться. Куда бежать? Спасительнее церкви все равно в селе не было ничего.

Отщипывала от половины каравая по крошке хлеба, совала вам в руки: «На, Бориска… Возьми-ка, Анна. Пожуй хлебушка, Лукерья…» А Лукерья-то и спит. Умаялись мы, что говорить.

Священник скоро вернулся с колокольни и объявил: «В селе военные мелькают. На конях скачут. Кто? С высоты не разглядел».

— «Нам-то куда податься?» — закричал кто-то из прихожан.

— «Пусть мужчины принесут каких-то продуктов, — без раздумий ответил наш духовный наставник, — кто-то за водой пусть сходит. В церкви проведу утренний молебен, а потом одной семьей покормимся».

Заботу выказал нам такую, какую от иного родственника не увидишь. Ты спросил, как люди себя вели? По-человечески, Бориска. Никто ни на кого в сердцах не заругался, словом не обидел. Как ругаться в такой час, когда все одинаково искали спасения! И не только бренным телам своим, но душевного. Сколько вокруг заботы проявилось! Об опасности нас отец Николай предупредил, соседка мне воды подала и наказала голову из церкви не высовывать. А ведь я прежде с той соседкой, бывало, поругивалась из-за ее гусей. Повадились они ко мне на огород по лету ходить. Ну, да что об этом вспоминать… На чем я остановилась?

— В церкви остались мы.

Старушка кивнула:

— Так и случилось. Я домой не пошла. Куда идти, если по селу конники разъезжали, обозы шумели. С полудня опять началось: за стенами церкви что-то ахнуло так, что штукатурка посыпалась. И страшно-то не за себя, а за вас. Вы чем провинились, чтобы в такие годы жизни лишиться? Что только в голову не приходило, пока с вами на церковной лавочке сидела! Шибко жалела, что к родителям вас не могу отправить. О какой дороге речь вести, если снаружи ад кромешный? Только стихнет — снова та-та-та, бух да бух.

Что о людях тебе еще сказать? Наверно, вспомнили мы все, в церкви собравшиеся, родителей наших. И справа, и слева слышала я молитвы с поминанием Агриппины, Лексея, Матвея. Может, понимали в тревожности той, что смерть за стеной ходила и жаждала взять свое. От печали на сердце и молились вразнобой. Грустные напевы наши отец Николай решил прекратить. Затянул он приятным баритоном: «Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его, и да бежат от лица Его ненавидящий Его…» Слова подхватили все, кто находился в церкви. Лица наши просветлели. От одной мысли, что души дружно обращались к Богу и архангелам, сердца перестали сжиматься от страха. Как мы, Бориска, пели! В этой молитве виделось нам спасение. Скажи мне, а где еще его искать было?

Сколько продолжалось все? Не скажу. О времени не думали. По свету в окнах видели, что до вечера далеко. Пели мы одну молитву за другой. Вдруг двери церкви распахнулись, и раздался зычный голос: «Шагом марш отседова! Василий, поднимай пулемет на колокольню». Ворвались вооруженные люди. Неясно, чьи они солдаты, но, коли пулеметы закатили, не захочешь, да бросишься к выходу. Побежали прихожане на улицу и отца Николая за собой увлекли.

Схватила я вас, кого в охапку, кого за руку, тоже кинулась прочь. На улице растерялась: где защиты искать, если дом на другой стороне села? А взрывы столбами так поднимались, что снег с землей в нас прилетал. Дым по округе полз. И это в наших-то старинных Гуслях?! Вы заревели, у меня сердце в ноги упало. Остолбенела посреди церковного двора, ладно, отец Николай оказался рядом. Указал рукой на свой домик, расположенный у края церковной ограды. Не успели мы войти, как священник распахнул крышку лаза. «В подпол спускайтесь», — только и сказал.

Захлопнул за нами крышку, сам остался в комнате. Я снизу слушала, как священник молился. Должно быть, увидел он нечто особенное, если вскрикнул от близкого грохота. В комнате стало тихо. Да и на улице перестало греметь.

Свет упал вниз — открылся выход из подпола. Послышался голос отца Николая: «Поднимайтесь, милые». Сначала вы полезли, потом я следом поднялась в комнату. Первым делом захотелось выглянуть в окно. Взору моему открылась страшная картина: на месте церкви темнели кирпичные развалины. На грязном снегу среди обломков стен лежал один целый колокол. Несколько других, видимо, не сохранилось из-за разрыва снаряда.

Перекрестилась в испуге: как провидение нас оттуда вывело! «Видишь, Акулина Саввишна, — обратился ко мне священник, — без людей церковь опустела. Солдаты не молиться туда вошли, поэтому Господь не распростер над ними свою милость. Нас с вами уберег, а их не стал. Зря они к храму с оружием в руках подступились. Сами себя наказали».

Я не знала, что и ответить на столь справедливые слова. «Не печалься, — сказала, — отец Николай. Поставит народ на этом месте новую церковь. Без нее селу не бывать». Перекрестили мы лбы, и захотелось мне выйти и прикоснуться к чудесному колоколу, столько лет звеневшему над округой.

Старушка замолчала, по-прежнему поглаживая скатерть. Посмотрела на внука: Борис торопливо дописывал. Через минуту раздалось:

— Что я упустила в рассказе? Ах, да. Кирпича взять на большую стройку в те годы было негде, так селяне наши поставили на месте церкви звонницу. Такую баскую сложили. Из лиственницы. Бревнышко к бревнышку. В проем колокол тот церковный повесили. Впрочем, что я тебе о ней рассказываю? Сам видел. Наша звонница теперь и по праздникам колокольным звоном поет, и при пожарах народ собирает. Больше, Борис, не знаю, что тебе и сказать.

— Отец Николай, долго после войны прожил?

— Нет, недолго. Звонницу поставили в двадцать втором году в мае. Отец Николай отзвонил, а на следующий день преставился. Царствие ему небесное. Истинным христианином жизнь прожил. Звонницу как увижу или услышу, все его вспоминаю и других добрых людей. Каждый ищет спасения души, и колокол напоминает об этом.

Борис почесал карандашом подбородок.

— Бабулечка, о чем думаю. Отец Николай многих уберег, в том числе и меня. Расскажу о нем в училище. Обязательно расскажу, а то за речевками забывать мы начали историю. И про звонницу напишу, рисунок приложу.

— Не выгонят с училища, Бориска?

— Не выгонят. У нашего директора в кабинете икона на полке стоит. Не зря, думаю, держит.

Старушка внимательно посмотрела на внука, хотела что-то добавить, но внук дописывал текст. Пусть пишет.

Пермь 2014 г.

ОС УБИВАТЬ НЕЛЬЗЯ

Рассказ

От душистого сена защекотало в носу так, что сон начал отступать, таять, пока не растаял вовсе. Генка открыл глаза. Солнце пробивалось сквозь щели на крыше, и лучи его тянулись по сеновалу длинными белыми нитями строго по линеечкам. Одна линейка, вторая… Где-то рядом застрекотала сорока, ей ответил воробьиный гвалт. Смешные. Птичий спор за прогнувшийся конек крыши на старом сарае продолжался не первый день. С конька пернатым было удобно караулить, когда во дворе по двум старым треснувшим корытам рассыпался корм для куриц. Генка счастливо улыбнулся: надо бы посмотреть, как воробышки гоняют сороку.

Там, внизу, где кудахтали куры, слышался негромкий говор: дед Пахом разговаривал со всем, что его окружало. Эту привычку дедули знали и люди, и птицы, и домашний скот. Бормотал, наверно, от одиночества. Бабушки Серафимы давно нет в живых, дети разъехались, только внук скрашивал одиночество, но, пока Генка досыпал свои утренние минутки, деду не терпелось пообщаться с собачонкой Пеструшкой, со стенами старого амбара, со смелым воробьем, сидевшим на краю одного из корыт.

— Ha-ко, бойкий, зернышек. Поклюй. Не обидят тебя мои куры, — мягкий голос деда зазывал птаху к трапезе. Наверно, любимчик он у дедули. «Чирик-чирик», — раздалось в ответ.

Над сеном сверкали в солнечных нитях белые пылинки. Чудно, как живые! Беззаботная утренняя пора. Лучи, пробивающиеся под крышу сеновала, доползли до Генкиного плеча; поспела пора спуститься с сеновала вниз. Скрип, скрип…

Лестница отпустила сползающего мальчишку, и он озорно закричал, оказавшись в ограде:

— Дедуля, вот я и проснулся!

В ответ услышал приветливое:

— Выспался ли, жеребенок?

Внук залился смехом:

— Вчера ты меня плясуном обозвал. Подумаешь, у ворот с ребятами под балалайку поскакал. А сегодня я — жеребенок. Выдумщик ты, деда!

Дед поднял вверх указательный палец и загадочно улыбнулся:

— Чуешь?

Внук прислушался:

— Что?

— А у наших у ворот ходит пестрый хоровод. Ребята собрались куда-то. Наверно, тебя кликать сейчас начнут.

И угадал дедуля.

— Ге-е-е-енка! — раздалось за воротами.

Хозяин подворья развел руками: мол, ничего не поделаешь, отвечай. Внук почесал затылок — как же это он забыл, что подрядился пойти с утра за земляникой. Дед как заранее догадался: стакан с квасом и ломоть хлеба, прикрытые обрывком старой газеты, ждали Генку на скамейке возле завалинки.

— Иду, иду, — прокричал он в ответ и бросился уминать хлеб, запивая кисловатым квасом. — Подождите. Иду-у!

Недалеко к стене прислонилось берестяное светло-желтое лукошко. Пока Генка жевал, удивлялся: «И как дед все прознал и заранее приготовил? С ребятами он не разговаривал, о намерениях пойти в лес я ему не рассказывал. А будто мысли мои прочитал: и хлеб приготовил, и лукошко выставил. Раньше не так охотно в лес отпускал, а на этот раз ни словом не воспротивился. Дивно. Наверно, я стал совсем большим».

— Прочь, прочь! — замахал Генка руками на подлетевшую осу. Та уселась на стену избы и, пошевеливая усами, поползла в сторону стакана с квасом. Генка принялся сворачивать газетный обрывок в трубку. Замахнулся, но ударить не успел.

Дед стоял спиной. Странно, затылком, что ли, видел, если вдруг проговорил:

— Ос убивать нельзя. Живые они, как мы с тобой. Для радости на свет появились.

Внук опустил «оружие», глотнул квасу и бросился на выход.

— Дедуля, спасибочки! Скоро ягод тебе принесу…

Генка не оглянулся и не увидел, как дед помахал ему вслед рукой. Не услышал он и то, как дед выговаривал петуху за жадность: куриный вожак отгонял настырного воробья от корыта. Не слышал внук, как дед, поглаживая собачонку, обещал ей к вечеру добрую кость, которую «внук беспременно обгложет так, чтобы и тебе, Пеструшка, мяска с прожилочкой хватило».

Переходя от одной зеленой поляны с краснеющими ягодами к другой, Генка вдруг услышал странный рев в небе. Последовали гулкие разрывы в той стороне, где осталась деревня. Ребята переглянулись: неведомый молот ухал и ухал так, что земля подрагивала даже в лесу. В окружении высоких елей и сосен Генка и его товарищи не могли видеть, как стая пикирующих бомбардировщиков с черными крестами на крыльях падала почти отвесно на деревенские дома, оставляя после бомбометания развороченные проплешины земли. После нескольких воздушных атак от строений ничего не осталось.

Побросав лукошки, корзинки и бидоны, мальчишки кинулись по лесной тропинке в деревню. На околице их встретил вой испуганных собак и запах гари. Привычная глазу картинка исчезла. Деревни не было.

Пораженный Генка разглядывал незнакомый пустырь. Ни избы на нем, ни амбара, и сарай с сеновалом исчезли. Ничего… Свежевзъерошенная земля да чадящие остатки бревен ничем не напоминали дедово хозяйство. Где Пеструшка, где дедуля? Куда он мог деться? В ушах звучал его тихий голос: «Ос убивать нельзя…»

Пермь 2014 г.

ЗНАМЯ

Рассказ-быль

Белорусский городок Новоборисов тонул в малахитовой дымке июньской зелени с выглядывавшими из нее остроконечными макушками серебристых тополей. Крыши приземистых строений попрятались среди деревьев, и только то тут, то там чернеющие коньки указывали на места расположения домов. Летнее разноголосье птиц то и дело перебивали громкие петушиные крики, лай собак по дворам да мычание полнотелых коров. К гомону живого мира местный люд давно привык, внимания почти не обращал и занят был тем, к чему призывали советские порядки: общественным трудом, — и тем, что кормило народ, — огородами.

Невысокого роста худенький паренек уже с час сидел на лавке возле приземистого, отмеченного временем дома и выстругивал свежее удилище. Старое тоже еще сгодилось бы, но батька намедни посмеялся:

— Скоро пескарь размером с мизинец, Толя, твое удилище сломает!

Обидно, когда высмеивают. Пусть и отец.

Солнце клонилось к закату. Мошкара бойкими стайками дрожала в теплом воздухе и норовила то попасть в ноздри, то залететь в рот. Иногда небезуспешно. И тогда одновременно рука отмахивалась, рот отплевывался, а горло выражало недовольство коротким:

— Пшли!

«Эх, с погодой бы на завтра повезло!» — мысль эта снова и снова возвращалась к юному рыбаку под чирканье ножа. С утра собирались с батькой на Березину.

— Вот надоедные! Пшли! — рука его очередной раз отогнала вьющихся мошек.

«Воскресенье провели с отцом на реке, и завтра с утра батька порыбачит, а там и на работу ему пора. Оставит лодку, придется мне справляться в одиночестве. Будет ли улов?» — в голове роились обрывки недавних событий и забота о завтрашнем дне.

Паренек переживал, как бы чего из виду не упустить, не сплоховать бы без батьки, а то отец опять смеяться станет. В минувшую пятницу была оставлена в воде оборвавшаяся леска. «Вот так рыбак!» — воскликнул, узнав о пропаже, отец. Обидно. Что поделаешь, если крючок зацепился за подводную корягу, а плавать и тем более нырять Толик еще не научился.

Река с рыбалкой манила с самой ранней весны. Рыбных мест на Березине хватало, не беда, что река в полутора километрах от города.

С батькой весело, даже на рыбалке без шутки да припевки не обходилось.

— Человек из еды живет. Каков ни есть, а хочет есть, — смеялся отец, насаживая червяка на крючок.

Наловленная рыба уже вялилась на бечеве в ограде.

— На зиму все сгодится, — сказала мать, прибирая улов, — лишний запас семье не помешает.

Ничем примечательным, кроме рыбалки, уходящее воскресенье двадцать второго июня сорок первого года Толику не запомнилось. О заполыхавшей с утра войне он ничего не знал, как, впрочем, и многие новоборисовцы. На весь город не было ни одного общего радиотранслятора. Если и говорили взрослые где-то о беде, то на стороне, не в его доме. Ему, двенадцатилетнему, думалось о том, что надо выстругать новое удилище. Из-за погоды волновался — не подвела бы утром.

Ночью приснилась дорога среди высокой колючей травы. Куда Толик по ней спешил, узнать не успел, отец похлопал по плечу:

— Вставай!

До восхода солнца под звенящий комариный писк рыбаки спускались к берегу Березины. Батька выглядел не то понурым, не то озабоченным. Сыну сказал коротко:

— Не все ладно на границе. Кажись, немчура решила нашу оборону пощупать. Говорят, самолеты с крестами над границей летали. Неужели?..

Если бы Толик мог предвидеть будущее, он бы не пропустил сказанное мимо ушей. Но что граница?.. Его ли мальчишечья забота знать о делах на ней? И оружия-то в руках не держал никогда за все годы. Рыбы наловить бы, лодку без отца не упустить да леску бы очередной раз в реке не оставить. Это заботило.

Клевало дружно, но батька под поднявшееся ввысь солнце погнал лодку к берегу.

— Побежал я на пилораму, сынок. Давай, хозяйничай без меня, — бросив свою удочку на днище лодки, отец попрощался. — Лодку после не забудь привязать, чтобы течением не унесло. Ломоть хлеба положи себе в карман. Улов матери отдашь, выпотрошит. Да по хозяйству ей помоги.

Сказал и исчез, будто его и не было. С лодкой Толик управился легко: привязал веревку с кормы к ивовым кустам, и лодка, покачиваясь на воде по всей длине веревки, оставалась недалеко от берега.

«Щелк-щелк-прищелк», — песни соловьев разливались над Березиной. Скучно без батьки, но под переливчатое пощелкивание на сердце приходили любимые слова. Вместе с птицами запел и Толик. Сколько он знал разных напевов и как же любил их вытягивать:

В той степи-и глухой за-амерзал ямщик…

Старые куплеты звучали один за другим. Рыбак, что сидел поодаль, кулаком не грозил и рукой не махал: «Чего ты там, парень, разгорланился? Помолчи-ка!»

Улов прибавлялся. Леска пока целой в воду уходила. Вот и ломоть хлеба исчез — за голодом держать его в кармане не было сил.

Солнце поднялось еще выше и высветило яркой полосой прибрежный кустарник, что высился из воды чуть ниже по течению. После очередной снятой с крючка рыбины взгляд Толика скользнул по этим зарослям. Что-то привлекло внимание: среди веток в воде будто лоскут какой краснел. Зацепился ли чей-то платок или чья-то рубаха при стирке уплыла?

Нет, вплавь не бросишься и не проверишь — плавать не научился. Сквозь густые ветки на лодке не пробраться. Толик огляделся. Ни одной лодки поблизости — полезь он в воду, и спасти будет некому. И все же… Что такое зацепилось? «Эх, была не была», — мальчик положил удочку на лавку и осторожно перелез за борт.

С испугу ли, от холода ли, показалось, что сердце выскочило из груди. Цепляясь за заросли, Толик пробирался внутрь кустарника к таинственной находке. Хлебнул пару раз речной воды, закашлялся — сразу захотелось вернуться! — но руки… руки почти дотянулись до красной ткани. Осторожно повел ее за край влево, вправо. Подалась. Еще чуть-чуть. Через мгновение пальцы вцепились в полотно, и Толик двинулся в обратный путь, не менее сложный и каверзный, чем путь вперед. Одна рука тащила находку, вторая перебирала ветки кустарника. За тканью по воде плыл какой-то обломок палки. У лодки, где водная гладь позволила растянуть ткань по поверхности, стало понятно, за чем отважный мальчишка спускался в воду, едва не утонув. Красный флаг с пятиконечной звездой и с вышитой на нем бело-желтой надписью: «22 стрелковая бригада» колыхался на волнах. Флаг крепился к обломку древка. Смотри-ка, удивительно!

Забросив флаг в лодку, следом забрался сам. Находку закрыл одеждой и взялся за удочку, но рыбалка потеряла значение. Наш флаг, коли красный… Откуда он появился в Березине? И куда его деть?

Вскоре Толик решил: с рыбалкой закончено. Пора домой. Удивление не отпускало: просто так флаги по рекам не плавают! Мамке отдать?.. Она, пожалуй, сошьет отцу рубаху. Жалко, такой красивый флаг распорет на куски. С отцом поговорить? Он-то знает, наверно, куда флаги с надписями следует передать. А как сам батька отдаст флаг матери для пошива той же рубахи?

Перво-наперво надо бы флаг высушить, припрятать, а потом и с отцом поговорить. Может, кроется за всем какая-то тайна? Сушить так сушить! Расстелив полотнище на дне лодки, размотал леску обратно и забросил крючок с насадкой в воду. Клюнуло. Вытащенная плотва выскользнула из рук и плюхнулась на днище, прямо на подсохшую ткань флага. По слову «бригада» расползлась полоской сырая слизь.

— Эх!.. — огорченно воскликнул юный рыбак.

Пришлось полоскать в реке нижнюю половину полотнища.

Только Толик разложил флаг досушиваться на днище, как где-то неподалеку странно затарахтела машина. Откуда она взялась? Потом раздалась барабанная дробь, совсем как у них на школьном празднике. По реке зашлепали фонтанчики воды, приближаясь к лодке. Забавно. Кто бы мог так диковинно разбросать «блинчики» из камней, да еще у самой лодки? Рыбаки так не делают!

Прямо по флагу мелькнула тень, отброшенная пролетевшим самолетом.

Толик и не понял, что по нему стреляли с высоты. Кто так пошутил? Опасность осознал, когда увидел заходящий для повторной атаки самолет. Руки бросились отвязывать веревку, но удалось лишь подтянуть лодку к кустарнику. «Та-та-та», — простучало с небес. «Шлеп-шлеп-шлеп», — раздалось слева от лодки.

Леска, будь она неладна, во время опрометчивого движения лодки зацепилась-таки за ивовую вицу. Пришлось рвать, спешно грести к берегу и выбрасывать на берег и флаг, и одежду, и рыбацкие принадлежности. Но самолет больше не вернулся. Зачем он стрелял по реке?

По дороге, придя в себя после пережитого волнения, Толик решил флаг родителям не отдавать. Пусть останется на память о том, что пришлось испытать.

Неожиданно в голове мелькнуло: «А если стреляли по флагу? Тогда, выходит, стрелял немецкий самолет… Откуда же он здесь?»

Домой пришел после полудня. Высушенный флаг Толик еще на берегу завернул в дерюжку, валявшуюся на днище лодки, и, подойдя к дому, сунул находку в поленницу.

— Ты где пропал? Вся за тебя испереживалась. Говорят, какой-то самолет с крестами над рекой летал и стрелял, — тревожно проговорила мать.

— Не видел я никакого самолета, мама. Рыбачил. Клев хороший шел. Возьми рыбу, отец просил прибрать.

Мать успокоилась:

— Воды принесу, а ты пока ведро с уловом в тень прибери.

Мать занялась рыбой и больше ни о чем не спрашивала.

Выйдя во двор, Толик обошел дом. Вот здесь, за углом, на пустыре огорода, он, пожалуй, выроет яму и спрячет в нее флаг. Отец придет поздно, мать занята, сестра возится со своими куклами. Время есть.

В сарайчике нашелся небольшой белый бачок с треснувшим дном. В него Толик нагреб сухие опилки, в которые уложил свернутое красное полотнище. Можно было бы отдать флаг и родителям, но неясное чувство тревоги не покидало: «Не по флагу ли стрелял тот самолет?»

Едва успел закопать бачок на пустыре, как во дворе появился отец, что-то шепнул вышедшей на крыльцо матери. Оба поспешили вернуться в дом. Толик заторопился следом за ними. Странным показалось то, что в рабочий день отец вернулся с пилорамы задолго до вечера.

Присев на лавку, глава семейства осмотрел по очереди домочадцев.

Произнес, обращаясь почему-то к сыну:

— То, о чем тебе говорил утром, Толя, случилось. Немец нагрянул войной. Я прибежал, чтобы вещи кое-какие собрать. Уезжаю.

Из рук матери, присевшей на стул, выскользнул нож в рыбьей чешуе. Толик вцепился руками в скатерку: как «уезжаю»? Обещал до конца лета остаться и на свои озера ехать лишь по началу сентября.

Младшая сестра заплакала от гнетущего напряжения. Вряд ли она понимала, о чем шла речь, — мала!

Через час пошли на городскую площадь провожать батьку, уезжавшего к месту основной работы на Большое озеро. В Минск отправлялась одна из грузовых машин, и батька прямиком направился к ней. Некоторые мужики, приписанные к столичному военкомату, торопились попасть в Минск с целью прояснить для себя, не случилась ли мобилизация по их годам.

Впервые после майских праздников народ собрался в центре едва ли не всем городом. На площади тихо переговаривались. Кто-то поминал сообщение Молотова, кто-то рассказывал, как чужой самолет расстреливал на реке рыбаков. Пискнув, где-то с краю толпы смолкла гармошка. Женщины жались к уезжавшим мужьям, а те чуть ли не впервые после отзвеневших давно свадебных песен с сердечным трепетом вдруг начали вглядываться в лица жен и гладить по головам детей.

Толик держал батьку за руку В голове не укладывалось: за каких-то полдня жизнь перевернулась с ног на голову — флаг, самолет, уезжающий отец… Может, сказать ему о флаге-то? По всему видно, отцу не до него. Пусть лежит флаг. Закопан и закопан.

Минуло три беспокойных дня. Город все это время шумел, а в четверг будто вымер.

Днем по улицам Новоборисова прострекотали первые мотоциклетки с немцами в пыльной серой форме. Затем их повалило, словно саранчи. Шли и ехали, кричали гортанно на всем протяжении улиц, по которым двигались. Захлопали калитки, затрещали изгороди. Не слышно стало ни птичьего пения, ни криков петухов. Громкий лай собак сменялся редкими выстрелами и последующим хохотом оккупантов. К вечеру ни одна собака не тявкала. Незваные гости размещались по домам и квартирам. До самой ночи.

В родительский дом Толика тоже зашел какой-то чин и громко крикнул:

— Здесь есть кто-то болеть?

Мать кивнула, показывая на кровать, куда незадолго до прихода немца положила дочь, попросив стонать погромче:

— Дите болеет…

— Чума? Тиф? — опять закричал фашист.

— Кто его знает? Может, тиф, а может, и чума, — ответила мать.

Немец тут же развернулся и вышел. Война только началась. Никто из захватчиков, из немецкого начальства еще не знал, как вести себя в случаях выявления заразных заболеваний среди населения. Это через полгода фашисты принялись сжигать опасные дома вместе с обитателями, но двадцать шестого июня тысяча девятьсот сорок первого года гитлеровцы пометили дом номер тридцать девять как непригодный для жительства и больше в нем не появлялись.

Потянулись долгие дни оккупации. Они складывались в недели, месяцы, годы…

Бывало такое, что семья не ела днями. Сестра исхудала и словно светилась от падавшего на нее света. Мать едва держалась на ногах. От отца помощи ждать не приходилось, он партизанил где-то далеко от родных краев.

Флаг оставался там, куда его спрятал Толик, но найди немцы бачок, и тогда смерть от голода стала бы предпочтительней, чем смерть от пыток. Паренек уже понимал, чем рисковал, держа красное полотнище в своем огороде. Каждую неделю прямо у стены бывшего городского клуба фашисты казнили выявленных подпольщиков и задержанных партизан.

— Так будет с каждым противником режима! — комментировал переводчик.

Переживания за флаг смешивались с горькими мыслями о родных. Мать еще ходила, а сестра к весне слегла и больше не вставала. Чем помочь?

«Я за реченьку гляжу в голубую даль», — напевал Толик едва слышно, ползая на коленках по весеннему огороду в поисках молодой крапивы. Сил на песни оставалось немного.

— Что делать русский мальчик? — раздалось так близко и громко, что Толик вздрогнул.

Два немца со свисавшими с плеч автоматами пристально рассматривали огород.

— Ты есть прятать…

«Неужели прознали?» — страшная мысль лишила сил. Толик сел на едва проклюнувшуюся траву.

— Ты есть прятать золото свой земля от немецкий зольдат? — фрицы загоготали и двинулись дальше, оглядываясь на побелевшее лицо паренька.

— М-м-м, — всхлипы рвались из его груди, но остались внутри, где-то рядом с сердцем. Жарко… Сухие глаза горели. «Зачем сижу я здесь, рядом с закопанным бачком?» — память отказывала. Толик забыл, что дома его заждались. Мать хотела сварить нарванную сыном крапиву и похлебкой покормить детей. Время шло, сын не возвращался.

Женщина выглянула из дверей дома. Мальчик безмолвно сидел на траве.

— Толя, ты не уснул там? У меня вода кипит, — негромкие слова матери подняли его с земли.

У всего бывает концовка. В июле сорок четвертого года город охватила хаотичная стрельба: пулеметы, автоматы, винтовки… Примешивались лязг гусениц и залпы танковых пушек — краснозвездные тридцатьчетверки несли свободу, мысли о которой ни на минуту не оставляли жителей белорусского городка. За полдня город очистили от тех, кто считал себя высшей нацией. Не успевшие бежать носители черных и серых мундиров дружно сдавались в плен.

В ста метрах от родительского дома на время небольшого отдыха перед очередным наступлением разместился танковый батальон тридцатьчетверок. Экипажи занимались подготовкой машин к новым походам.

— Пойдемте-ка, дяденька. Покажу вам одно дело, — взволнованный То лик дергал за рукав пыльного комбинезона молоденького совсем танкиста.

— Чего тебе? — удивился тот.

— Пойдемте, — Толик продолжал тянуть бойца за рукав.

— Далеко?

— Нет, рядышком тут.

— Ну, пошли, босоногий, — рассмеялся танкист.

Усмешка с его лица сползла сразу, стоило увидеть развернутый на пустыре флаг.

— Откуда у тебя знамя? — перебирая руками красную материю, спросил танкист.

— С Березины. В воде нашел, — ответил Толик. — Стрелял немецкий самолет, когда я флаг в лодке сушил, не попал. Высушил и вот… храню третий год.

— Молодец! Братец, да ты настоящий герой! Знамя я забираю, — танкист хлопнул Толика по плечу и принялся сворачивать полотнище.

— Нет, просто так не отдам, — в словах паренька прозвучало не упрямство, а что-то иное. — Возьмите меня к себе в танк. Воевать пойду. Мать поднимет мою сестру, а двоих нас ей тяжело прокормить. Нечего в городе есть. Мне уже пятнадцать. Возьмите!

— Братец, в армию тебе все одно рановато. Впрочем… — танкист замялся. — Бери знамя, пошли.

В штабе танкового полка рассказ Толика повторился. Хмурый полковник оглядел мальчишку: щуплый, невысокий, но глаза, глаза! Лицо почти как у взрослого — уже с морщинами у губ. Знамя сохранил, честь полегшего в сорок первом войскового соединения спас. За одно это можно в полк взять. И просится не на блины.

— Мать приведи сюда, — попросил полковник. — Послушаю, что она скажет.

Плечи женщины задрожали, стоило ей услышать, зачем зовут ее в штаб.

— Ты же, милый, не вояка, — простонала она. — Откажись!

— Нет, мама, не откажусь! — Толик не знал, какие слова могли бы объяснить матери то, чем загорелась душа. Глаза его сверкали. — Пойдем, ждут!

Сутки спустя сын полка из Новоборисова пристроился на броне танка между опытных бойцов. За спиной болтался вещмешок с нехитрыми пожитками, на голове ладно сидел черный танковый шлем. Сердце ликовало: добился своего! Как пригодился спасенный флаг!

И потянулись долгие дни и бессонные ночи войны. Километры бездорожья привели к вымощенным брусчаткой немецким улочкам. В боях юный солдат научился многому, главное — научился воевать.

Восьмого мая тысяча девятьсот сорок пятого года в Берлине раздавались еще выстрелы, но поверженный рейхстаг уже чернел руинами. Рядовой Анатолий Русаков чистил от нагара ствол танковой пушки, когда прозвучала команда на построение. Личный состав полка ровными шеренгами встал перед тридцатьчетверками.

— Полк, слушай приказ! — командир и замполит стояли напротив шеренг. Последовал текст приказа о награждении бойцов наградами, как вдруг раздалось: — За проявленное мужество при спасении боевого знамени стрелковой части гвардии рядовой Русаков награжден орденом Боевого Красного Знамени!

Ноги дрогнули в коленках и стали ватными. Анатолий насилу заставил себя выйти из строя и, как учили, подошел к старшим офицерам. Те улыбались. Полковник держал в руках награду:

— Давай, сынок, к медали рядышком тебе орден прицеплю. Поздравляю!

— Служу трудовому народу! — произнести слова получилось лучше, чем пройти строевым шагом.

— Хватит, наслужился, — рассмеялся полковник. — Гвардии рядовой Толя Русаков, боевой наш товарищ, собирай вещи! Завтра отправляешься домой. В Минск уходит эшелон, и ты поедешь с ним.

Домой! И чего тут думать — очень хотелось к матери, к сестре! Анатолий счастливо улыбнулся:

— Есть собирать вещи!

— Встать в строй! — козырнул полковник.

— Есть встать в строй!

Десятого мая, осилив пешком от станции сорок километров, к Новоборисову подходил шестнадцатилетний солдат Анатолий Русаков. Впереди предстояла долгая жизнь. Нет. Еще предстоит, поскольку Анатолий Викторович Русаков и сейчас живет. Правда, не в Новоборисове, не в Белоруссии, а на Урале, в Перми. Он все также весел, любит петь и часто поет те песни, что напевал в молодости на Березине, и те, что связывают его с далекой боевой юностью.

Пермь 2012 г.

ХОДИКИ

Рассказ

Над передовой занимался серый рассвет. Тусклый, промозглый. «Что принесет новый день? Нашел о чем думать. Дожить еще надо. Командир не дожил…» — Прокопий ткнул от досады стволом ТТ[7]в ползущего рядом пленного. Тот втянул голову в плечи. Эх, потерять такого парня ради пленного гауптштурмфюрера! Больно высока цена… Шепнул фрицу на ухо: «Слышишь, гад, из-за тебя Сашку неживым тащим». Немец поморщился, дернулся, но ответить из-за кляпа во рту не мог.

Группа армейских разведчиков возвращалась из прифронтового немецкого тыла в расположение своей части. Осталось миновать разбитую сорокапятку, как покажется линия долгожданных окопов, в которых свои. Там группу ждали. Из пятерых возвращались четверо, пятый, гауптштурмфюрер, не в счет. Командира разведгруппы Сашку Минкина тащили на плащ-палатке по заведенному правилу «пятеро ушли — пятеро вернулись». Живыми, не живыми — отношения к правилу не имеет.

В ближнем тылу немецкой передовой Сашка «брал» курившего возле блиндажа фрица, когда рядом появилась фигура второго курильщика. Тот сразу поспешил на помощь своему и успел нажать на курок. Пришлось группе ликвидировать и подмогу, и тех, кто находился в блиндаже. Сашкиного немца, оглушенного, потащили в темноту, унося и бездыханное тело командира.

Разбитая сорокапятка на нейтралке оставалась при возвращении «оттуда» знаковым рубежом. От нее меньше сотни метров до своих. Эти последние метры решали все, отчего и не торопились их преодолеть. Вроде бы рядом, да не встанешь, не пойдешь. Каждый пятачок земли пристрелян. Фить! — и зря гауптштурмфюрера брали. Еще обиднее будет за Сашку: за что погиб парень? Поэтому замерли в воронке под изуроченной пушкой, которая прикрывала их своим мятым железом не в первый раз.

— Тихо? — спросил Прокопий, не надеясь на собственный слух. В ушах от тишины и пережитого напряжения звенело кузнечиками, хотя… какие в четыре утра кузнечики.

— Тихо, — прозвучало в ответ от соседа.

— Андрюха, пойдешь первым. Я следом за тобой поползу рядом с немцем. Кирилл за нами тащит Сашку, а ты, Вень, прикрывай, — отдал распоряжение Прокопий. Без командира он, оговорено было заранее, становился старшим.

— Т-с-с…

Рядом зашуршало.

Прокопий осторожно подполз к краю воронки и чуть поднял голову. Серые, едва видимые тени стелились на земле метрах в пяти от сорокапятки. Почти бесшумно они двигались в сторону немцев. Словно темная вода в рассветных сумерках струилась по чернеющей земле.

Тихий вздох Прокопия не услышал никто. Было от чего вздыхать: немецкая разведгруппа возвращалась с передовой советской части. Наверно, взяли кого-то в плен, тащат на загривке у самого сильного немца, и также торчит кляп во рту зазевавшегося возле сортира красноармейца. Может, офицера. Война жестока, и в ней случались такие закавыки. Не один раз приходилось встречаться злейшим врагам на нейтральной полосе, и как-то даже рассматривали друг друга: Прокопий — немца, тот — Прокопия. У каждого свой страх, свой долг. Молча разминулись. Главное, и тому, и другому надо было без шума добраться в расположение своих.

Тени чужих исчезли.

В голове у Прокопия продолжали стрекотать кузнечики, но он знал, как их обхитрить. Положил голову на землю и прислушался одним, а потом другим ухом к ее дыханию. Тихо.

— Приготовиться. Андрюха, пошел…

Вернулись без осложнений. Днем похоронили с почестями старшину Минкина.

Вечером за поминальной чаркой разговорились о жизни.

— Скажи, Прокопий, чем заниматься после войны будешь? — поинтересовался Андрюха.

Сложный вопрос. Другого бытия пока не предвиделось, но захотелось сказать ребятам что-нибудь такое, чтобы жить захотелось. И не просто жить, а с музыкой!

— Клад искать начну, — усмехнулся Прокопий.

Товарищи поперхнулись, допивая очередную чарку.

— Ты же коммунист! — упрекнул Вениамин, вытирая ладошкой подбородок. — Твоя задача — пример другим подавать. А клад — это, брат, мещанство какое-то.

— Одно другому не мешает, — ответил Прокопий.

— Клад чей? — поинтересовался Андрей, вытирая рукавом сырую чуху.

— Деда моего. В революцию испугался он, что отберут накопления. Со слов отца, добрую кучу золотых монет дед куда-то засунул. Богатый был, лавку держал, да, выходит, не принесло ему богатство долгожданного счастья. Одни заботы. Отец потом нюхался по постройкам, в погребе стены щупом протыкал. Бесполезно. Не нашел.

— Зачем тебе, Прокопий, деньги? — задал вопрос Андрей.

— Живым вернусь, а в колхозе ни скотины, ни техники. Государству отдам, оно нам поможет на ноги встать, — просто объяснил Прокопий.

И ребята ему поверили. Не мог коммунист Оськин на себя золото потратить. Закалка не кулацкая. Поговорили и забыли. «Золото, серебро — не главное… Эх, только бы вернуться!» — одна мечта оставалась у бойцов из разведгруппы старшины Оськина.

* * *

Август на удивление распалил воздух. Дверь открывать не пришлось, по летней жаре она оставалась распахнутой настежь. И на входе никого. «Доброе начало, — подумал Дмитрий Тимофеевич Оськин, музыкант по образованию, ресторатор по профессии. — Не придется объяснять охране, что принес документы на оформление земельного участка в собственность».

На стенах длинного коридора городской администрации висели фотографии местного фотохудожника Стрекалова. Наконец-то убрали надоевшую мазню заезжих проходимцев. В прошлые заходы в глаза бросались аляповатые «шедевры» малоизвестных мастеров кисти из далекого Житомира. Что делали здесь, в центре России, украинские «маляры» — а именно так их и прозвали все, кто хоть раз видел «произведения» житомирцев в простых деревянных рамках, — толком никто понять не мог. На выставку, по слухам, потрачены были немалые средства, коих местные творцы не видали годами. Злые языки поговаривали, что по окончании международного культурного мероприятия приезжим горе-художникам был выплачен немалый гонорар, а в качестве духовного поощрения они получили в красивых коробочках нагрудные знаки «За вклад в культуру города Топинска». «Бог им судья! — Оськин махнул рукой. — Документы бы сдать».

Оськин принес в администрацию дополнительные справки по выделению ему земли в количестве десяти соток в деревне Бритвино. Получался то ли пятый, то ли шестой его заход в администрацию, и он отчаянно надеялся, что последний. Зря надеялся.

В кабинете на втором этаже милая девушка с постным выражением лица, едва взглянув в бумаги, заметила:

— Печати не хватает на второй странице.

Бывший музыкант, вспомнив, как эта же самая девушка заверяла его, Оськина, в том, что на дополнительных справках печати не нужны, чуть не взял самые низкие тона в протяжном «а-а-а». Не она ли успокаивала: «Вы нам любую справку от топинских энергетиков покажите. Можно и без печати. Для вашей же подстраховки надо. Мало ли, по будущему землеотводу кабель у них бросить запланировано». Здравствуйте! Опять двадцать пять: печати не хватает на второй странице.

Если бы земельный участок, на который претендовал Дмитрий, не был когда-то родовым гнездом семейства Оськиных, давно бы махнул рукой: «Ну его, участок этот!» Проблемы с бумажками прямо-таки подталкивали отказаться от затеи. Но манило к бритвинской земле, да так манило, что, по его же признанию, раз за разом «взбирался на эшафот с гильотиной» в лице бюрократии. Получал порцию чиновничьих указаний, материл «советчиков» в душе и уходил, чтобы вернуться. Зачем? Может быть, семье хотелось подарок сделать — построить небольшую дачу среди рощ, полей и лугов. Может, что называется, хотелось долг воздать памяти предков. Оськин даже продумал, из чего дешевле будет домик скатать. Не забыл он и про городскую свалку, где в одном из углов частенько сваливались в большую груду стройотходы из щитов, остатки панелей. Не хватало главного — оформить пакет документов на землю.

День, когда это свершилось, Дмитрий запомнит навсегда. Ровно через двенадцать месяцев после начала хождений по инстанциям ему выдали на руки разрешение на право пользования землей в деревне Бритвино.

Последние числа июня выдались жаркими, семья просилась на природу, и как тут было не совместить приятное с полезным.

— Завтра утром едем в усадьбу, — гордо объявил Оськин семейщикам накануне поездки. — Бутерброды не помешают. Питья возьмите побольше.

— Свершилось! — только и нашлась что сказать супруга Дарья, тридцативосьмилетняя красавица, которой в очередях нередко советовали «сначала достичь совершеннолетия, а потом рассуждать».

Годы ее действительно не брали, что не без удовольствия отмечал и Дмитрий.

— Ура! Обзавелись загородной недвижимостью, — рассмеялась восемнадцатилетняя дочь Галина, поворошив шевелюру с чередующимися выкрашенными прядями — рыжей, черной, рыжей, черной…

— Еще только собираемся обзавестись, рысенок, — буркнул Оськин дочери.

Ночью прошел дождь. Легковая машина бойко бежала по сырой дороге, отчего пассажиры то и дело с опаской посматривали по сторонам на мелькавшие мимо сосны.

— И надо так гнать? — поинтересовалась дочь.

— Тороплюсь, рысенок, на свидание с поместьем, — ответил отец.

Дочь на прозвище не обижалась. Иногда даже подыгрывала, показывая длинные ногти.

Оськин смотрел на дорогу, ловко крутил руль, работал педалями, а голова размышляла. Было о чем. В собственности появился участок земли, где когда-то стоял дом деда Прокопия. Сорок лет назад усадьба оказалась заброшена, и никто там не жил, не строился, землю не трогал. Хозяйство, по воспоминаниям матушки Дмитрия, запустело, чему помогли местные жители. Кто бревнышко из стены вытащил, кто скобы сорвал, кто чем смог, в общем, тем и поживился. Усадьба быстро заросла черемухами, рябинами, и в конечном итоге время спрятало под зеленым покровом места прежних построек. А так хотелось поставить небольшой домик именно там, где располагалась пятистенка деда, что значило бы преемственность. Но как воссоздать планировку, о которой Дмитрий слышал немногое от матери? Ее, увы, в живых не было десять лет. Сама деревня захирела, порасспросить в ней стало некого. Расположение избы, конюшни и огорода Оськин помнить не мог. Дед-фронтовик ушел из жизни, когда Дмитрию исполнился год. Отвоевав в Великую Отечественную, дед Прокопий вытащил колхоз на своих плечах. По рассказам матушки, коммунистом всю жизнь оставался, но нет-нет вспоминал о каких-то богатствах, спрятанных предками еще в революцию. Жалел, что колхозу не помог этими сокровищами. Смешно, право… О себе деды не думали.

И вот едет Оськин на смотрины родового гнезда, да придется, пожалуй, лишь подышать там свежим воздухом. Смотреть пока не на что.

— Обзаведемся дачкой, сарай возведем, чтобы инструмент держать, а то и машину под крышу ставить. Без бани дача не дача. Появится со временем и банька. Красоту тебе, Даша, наводить. Клумбы там, грядки, цветники всякие разобьешь. Да хорошо бы в прежнюю планировку хоть немного вписаться. Беда, не знаю, где что располагалось. Представляете, как славно было бы…

Дочь прервала:

— Ничего, говоришь, папуля, об усадьбе не знаешь. А ты повспоминай бабушкины рассказы о деревне. Может, зацепка какая-то появится.

— Какая зацепка, рысенок?

— Ну, деревья высокие перед окнами росли, например, — уточнила дочь.

— Да все там по высоте, Галина, выровнялось, — хмыкнул отец. — Старые деревья сейчас ниже новых. Сама скоро все увидишь.

— Так, а фундамент у дома какой был? — не унималась дотошная студентка политеха.

— Откуда я знаю. Наверно, бревна были да сплыли. Полвека деревья место осваивали, вот и подъели корневища и фундамент, и остатки стен. Ничего там не опознать.

— Бабушка, может, про колодец рассказывала? Или ямы выкопаны были. Мусор-то куда выбрасывали? — поинтересовалась дочь. — Давай от мусора плясать начнем.

— Не знаю, не знаю. Какой там мусор отыщется после стольких лет? — пробормотал Оськин.

В голове его из глубин памяти вдруг всплыли воспоминания матери о том, как она закопала под окнами в палисаднике сломанные ходики. На вопрос, зачем часы было в землю зарывать, ответила, что в деревенской школе ботаничка научила. Дескать, зарытое в землю железо приводит к усиленному росту растений и кустарников. Ничего в доме не найдя, матушка, в то время пятиклассница, обратила внимание на валявшиеся в углу сарая сломанные ходики. Стрелки, механизм, гири — все у них сделано было из железа, из-за чего жалели, наверно, выкинуть. «Зарою, никто не хватится!» — подумала тогда школьница.

Оставшись в доме одна, забралась с лопатой в палисадник. В нескольких метрах от стены избы выкопала в клумбе ямку, уложила туда ходики, присадила саженец сирени и все аккуратно зарыла. Удивительно, но с рук сошло. Со временем любовалась подрастающая девочка на дивные, как ей казалось, результаты эксперимента. Куст прижился, пышно цвел и был, пожалуй, чуть выше соседних.

Вот она, зацепка!

— Рысенок, железные ходики там где-то зарыты. Может, поищем? — спросил Оськин у дочери.

— Металлоискатель нужен, — прозвучало в ответ.

— Где его взять? — удивился Дмитрий довольно толковому замечанию.

Машина подъезжала к деревне.

— Попрошу у знакомых ребят. Будет тебе металлоискатель на следующий заезд, — обрадовала обещанием дочь.

Смотрины прошли быстро. Любоваться было не на что. Заросший деревьями и кустарниками пустырь даже обойти не удалось. Где тут стояли постройки, где располагались входы-выходы, в жизнь не догадаться.

— Джунгли, — коротко подытожила супруга.

— И металлоискатель не поможет. Не пройти тут с ним, папуля, — добавила Галина.

— Участок наш. Начну приводить его в порядок, — успокоил не то семейщиков, не то себя Дмитрий. — Дела надо доводить до конца.

После недолгого обеда на природе, «как вы, дорогие, и просили», Оськин засобирался в обратный путь. Предстояло проехать по летней дороге те же самые пятнадцать километров. «Если пилить, корчевать собираюсь, то завтра поутру созову ребят на помощь. Приедем на полдня. Вечером ресторан должен принимать посетителей, значит, в три дня, как штыки, должны быть на работе. Послезавтра снова сюда возвращаюсь, и так до победного конца», — определился с планами Оськин.

Через неделю он привез семейщиков на адрес «деревня Бритвино, улица Первая, дом один», что на деле означало деревенский пустырь. В этот приезд участок кардинально изменился. По краям его остались стоять три сосны, две черемухи и несколько кустов рябины. Стволы, ветки и корневища спиленных деревьев сгрудились в стороне и ждали своего приговора.

Увидев результаты ежедневных поездок отца, дочь воскликнула:

— Папуля, ты превзошел все мои ожидания!

Оськин махнул рукой:

— Не надо лишних слов, рысёнок! Аппарат заряжен?

Дочь кивнула:

— Техника к бою готова! Находим все — от гвоздей до бриллиантов. Вперед!

Галина методично обходила участок с металлоискателем в руках, повторяя движения косаря, но в особой замедленной манере. Нашла три гвоздя, подкову, несчетное количество каких-то ржавых болтов, лемех от плуга, монетку тысяча девятьсот тридцать третьего года. Но намеков на закопанные часы не было. Между тем ходики играли главнейшую роль в определении границы «дом — палисадник». Оськин сжигал ветки, корни, отмахивался от назойливых паутов — даже дым докучливым не помеха! — и в ожидании посматривал на дочь. Та как истинный патриот родовой усадьбы ходила и ходила кругами по только ей понятному маршруту. «Откуда в дочери такая выносливость?» — удивлялся Дмитрий.

К вечеру раздался сигнал об обнаружении металла. Сотый по счету, не иначе. Галина навела аппарат так, что он пищал не переставая. Саперной лопаткой девушка подцепила слой земли, раскрошила в руках. Ничего. Копнула снова. И опять в мелкой земляной крошке ничего не обнаружилось. На пятый раз лопатка ударилась в железо. Гирька от часов!

— Папуля, нашла! — закричала Галина.

Отец уже подбегал. Подходила и мама.

— А-ха-ха! Получите ваши ходики, — веселилась Галина. — Правда, что-то не идут. Может, масла капнуть?

Из земли она осторожно доставала деталь за деталью. Вытащила ржавую цепь, а вот и сам механизм в прогнившей коробке.

У Дмитрия затряслись руки. Его глазам явился привет из прошлого.

Восхитился мастерством дочери:

— Галина, ты у меня заправский следопыт! Даш, ты знала о таланте дочери? Знала и молчала? Вы мои разведчицы…

— Не надо лишних слов, папуля! Помоги материально.

— Столик в ресторане будет заказан, — пообещал Дмитрий. — Извольте назвать дату.

— Ловлю на слове. Количество персон, как я понимаю, предполагается двое — я и мама, — рассмеялась дочь. — Кажется, дальше копать нечего. Знаете, дом стоял, наверно, окнами на юг, по такой линии. Вон север, в ту сторону — юг.

Девушка поднялась с земли, отряхивая одежду. Покрутила головой: «Ага!» — и прочертила ногой воображаемую линию-стену. Взяв в руки металлоискатель, собралась отнести его к машине. Пискнуло опять, видимо, от лежавших на земле частей от ходиков. Галина вздохнула: «Дела надо доводить до конца!» — осторожно сдвинула железки в сторону и навела прибор на яму. Запищало. Странно. Наверно, какая-то проволока от часов осталась в глубине. Лопата врезалась в дно ямы, оставшейся от вырытых ходиков. Удар в почву отозвался звуком хрустнувшей жести. Раз за разом вонзала Галина лопатку в яму, пока не показался край рыже-черного ящичка.

Оськин растерянно смотрел, как дочь осторожно освобождала из земляного плена железный ящик, местами прогнивший. Он пролежал десятилетия прямо под ходиками. И как матушка его не обнаружила в детстве? Оставалось-то копнуть разок…

И вот ржавая, приличных размеров коробка оказалась на поверхности.

— Примите клад в дополнение к часам, — пошутила дочь.

Ладони Оськина скользили по крышке, очищая находку от прилипшей почвы. На крышке со следами зеленой краски виднелись какие-то красные полустертые буквы.

— Открывать? — спросила Галина.

Не дожидаясь ответа, со скрежетом подняла крышку. Внутри, пересыпанные землей, блеснули желтым блеском монеты. Дарья ахнула. Галина сосредоточенно вглядывалась в коробку. Что говорить? Похоже, и в самом деле что-то ценное вытащила.

Оськин нервно рассмеялся. Вытер мятым носовым платком вспотевший лоб и произнес с необычной хрипотцой:

— Клад, о котором горевал дед Прокопий, оказывается, не выдумка.

Руки новоиспеченного наследника клада коснулись еще одного привета из прошлого. Монеты были теплыми. Может, показалось. «Надо же, царские золотые червонцы. Кто же профиль Николая Второго не знает? Не сон ли?» — мелькнуло в голове Дмитрия. Счастливо вздохнув, он вдруг расхохотался:

— Галка, разорила ты меня! С меня столик на пять вечеров подряд. Зови кого хочешь.

— Папуля, мне и одного вечера хватит. Успокойся, тебе еще баранку крутить. Одно теперь мне ясно: неслучайно тебя усадьба манила. Прадед с небес выбирал, кому отдать. Радуйся, тебя выбрал. Не зря ты пороги обивал в городской администрации.

Домой возвращались, рассуждая о том, ставить ли в усадьбе дом одноэтажный, но приличной площади, или двухэтажный с мансардой. Дорога вилась среди ярко-рыжих сосен, окрашенных заходящим за горизонт золотистым шаром. Оськин поглядывал в его сторону и посмеивался над собой: «Не царский ли профиль на солнце высматриваю?»

Пермь 2014 г.

ПЕРЕБРАНКА

Рассказ

Голубая гладь заводи уже не расплывалась кругами от играющей рыбы. Видимо, дневная жара брала свое, и рыба ушла на глубину Клевать перестало. Оводы одолевали. В желудке рыбака, кроме кружки кваса, с утра ничего не было. «Все одно к одному», — решил Силантий и принялся сматывать леску на удочку.

Под ногами радостно закрутился заскучавший Шарик. Псу давно надоели и река, и рыбалка, и даже хозяин, замолчавший сразу, как только забросил в воду какую-то штучку с червяком. В деревне можно хотя бы за кошками погоняться, с соседской собачонкой поиграть.

— Пошли, пошли, — улыбнулся рыбак, — вижу, устал ждать.

Возвращаясь в деревню, он посмеивался сквозь выгоревшие от табачного дыма усы: поворчит Силишна, скажет, три окуня не улов, нечего и ходить было, время терять.

— Да кто ж виноват, Шарик, что июльская жара рыбу утомила, — принялся оправдываться хозяин, словно искал поддержки у верного пса.

Перед самым заходом в деревню Силантий присел на травянистый бугорок, вынул из кармана кисет, насыпал в заготовленный на такой случай газетный клочок махорку и, поплевав на пальцы, принялся сворачивать самокрутку. Пыхнул, и сразу горло продрало, словно напильником. Прилегший рядом пес отвернул голову. Не спасло, чихнул. С укором взглянул на человека: надо ли так чадить! Усы Силантия расползлись в улыбке: «Терпи, друг». Оба они были рыжими — человек и собака, но усы хозяина давно выгорели от едкого дыма, превратившись из ярко-рыжих в невесть что белесое. Э, не волновало: красив не красив. В молодости, конечно, выделялся и ростом, и цветом ярко-рыжей копны волос, а что сейчас, в тридцать лет, об этом задумываться.

В деревне кукарекали петухи, кое-где по дворам лаяли собаки, в близком поле проревел теленок. Пора к дому.

Не успели пройти по деревне и часть пути, как пес повел носом и стремглав бросился в лопухи, где тут же заорала кошка. Двор встретил хозяина молчанием. «Хорошо, если Силишна куда-то отправилась. Молчание — золото», — хотел порадоваться Силантий. Не успел. Огородная калитка скрипнула, и появилась хозяйка с хорошей охапкой свежей травы в руках. Видно, для кур нарвала.

Силишна искоса взглянула на мужа:

— Нашатался, рыбак… Рыбы, наверно, немеряно принес?

— В тазик бросил. Почисти или кошке отдай. Сама решишь, — устало проговорил Силантий.

Он и вправду что-то притомился. Знал заранее все упреки, почему и хотелось увильнуть от лишних бабьих пересудов. Силишна посмотрела в тазик, стоявший на крыльце:

— И это улов? Три окуня. Нечего и ходить было, время терять.

Силантий отмахнулся:

— Слушай, не заводись ты с утра. Ну, дай в воскресенье продыху. Неужели раз в неделю не смею на берегу посидеть?

— А курятник мне кто обещал отремонтировать? Смотри, залезет лис через гнилые доски на крыше, останемся без кур, — досадовала Силишна. — Ты на неделе талдычил, что в выходной свежих досок на крышу настелешь. И где они? Рыбалка могла бы и подождать. Ради трех окуней полдня коту под хвост.

— Помолчи! Твою медь…

Уж лучше бы жена затихла. Но Силишне, как говорится, только дай разойтись. Не остановится, пока не выговорится. Силантия ворчливость жены донимала хуже некуда. Он опять махнул рукой и направился на выход со двора.

— Куда тебя лешак понес? — раздалось вслед.

— Куда, куда, на кудыкины горы, — сквозь зубы пробормотал Силантий. — Ить, — махнул рукой, — отцепись…

Отправился прямиком к соседу Федоту Еремееву.

Федот сидел на завалинке возле избы. У его ног в траве стоял кувшин и лежал ковш. Увидев Силантия, приветственно махнул рукой:

— Присоседивайся. Брагу пить станешь?

— Стану.

Присев рядом с Федотом, неудачливый рыбак продолжил вздыхать: вот разворчалась! Силантий понимал, что жена ему уход не простит, как не простит и то, что не выслушал все ее упреки. Устали оба. Восемь лет вместе прожили, двоих детишек родили, сами не состарились, а такое чувство, будто сто лет рядом провели.

— Хороша бражка, — крякнул Силантий и вытер тыльной стороной ладони усы.

— Как поживаешь? — поинтересовался Федот.

— Ha-ко, держи, — Силантий протянул соседу газетный клочок, затем вынул из кармана кисет.

Затянулись. Едкий дым окутал обоих почти с ног до головы.

— Как поживаю? Выживаю. Поедом Силишна ест. С утра на реку сходил, так сейчас устроила мне сражение.

— Значит, рыбы мало принес, — рассмеялся Федот. — А может, воли ей много даешь. Моя не шибко говорливая. Знает, чуть что наперекор, поленом по заду. И весь разговор.

Рассмеялись. Бражка успокоила грудь. Силантий принялся рассказывать про дела в бригаде. Федот внимательно слушал, кивая головой. До чего же сосед задушевный человек! Мало того что угостил от сердца, а и выслушал, и головой в согласии покивал. На прощание Силантий обнял Федота и, чуть покачиваясь, побрел к дому. Голод почти не донимал, брага заполнила желудок.

Во дворе, как будто никуда и не уходила, все также возле огородной калитки стояла Силишна. Увидев мужа, подбоченила руки:

— Явился, пьяница! Ах ты, рожа ты бессовестная! И кто мне обещал курятник в выходной перекрыть?! С Федотом небось снюхался…

— Помолчи… не видишь, муж вернулся. Покорми хоть, что ли, — проговорил, запинаясь, Силантий.

— Лезь на курятник! Потом поешь, — зло бросила жена, проходя мимо. — Навязался, окаянный, на мою шею!

И что нашло на Силантия? Может, слова Федота про полено вспомнил. Рванул доску из крылечной оградки и с размаху приложился почерневшей плашкой к широкой спине Силишны. Она взвизгнула, бросилась к полуоткрытым воротам. Силантий изловчился и успел огреть жену еще разок.

Надо же так было случиться, что мимо дома в тот момент проезжал на лошади председатель колхоза. Ехал, наверно, осматривать покосы.

— Ты, Силантий, не с ума ли сошел? — спрыгнув с лошади, закричал председатель и бросился к Силишне, раскинув руки.

Силишна заскочила за спину председателя и заголосила:

— Убить меня, паразит, вознамерился.

Председатель обернулся и обнял Силишну за плечи:

— Да ну! Не боись, не с таких я спесь сбивал!

В груди Силантия взыграла ревность:

— Ты ехал, Митрич, себе и ехал бы дальше! Не ровен час тебе перепадет!

— Не грози. Завтра на трезвую голову объясню, как советский колхозник должен себя вести на работе и в быту.

Силантий бросился к председателю, замахиваясь все той же доской:

— Счас увидишь колхозника в быту, за-араза!

Председатель ловко отпрыгнул в сторону и бросился к лошади. Вскочив в седло, двинул лошадь прямо на Силантия:

— Но, пошла! Затопчу!

В ноги лошади кинулся невесть откуда взявшийся Шарик. Лошадь поднялась на дыбы, огласив округу звучным ржанием. Крики Силишны, председателя, испуганное ржание разнеслись по всему концу деревни. Сбежались люди, оттащили Силантия в сторону, усадили на траву. Пар вышел. Ругаться и спорить уже никому не хотелось. День закончился в тишине. Молчал Силантий, молчала и Силишна. Спать легли по разным углам избы. Детей на летнюю пору давно отдали родителям Силантия в соседнюю деревню. Ладно, они не увидели, не услышали отца и мать в этот день.

Утро не предвещало ничего особенного. Супруга хмуро замешивала корм для скотины. Силантий выпил стакан молока и отправился в бригаду. Шла пора заготовки сена, и колхозники по разнарядке с литовками на плечах потопали на отведенные покосы на Пронькины угоры. В десять утра к поляне, где махал литовкой Силантий, подъехал верховой в форменной одежде. Спешился. Подошел к одному косарю, к другому, пока не остановился возле Силантия. Оказалось, незнакомый милиционер из поселка явился не запылился.

— Шестаков? — настороженно разглядывая косаря, спросил служивый.

— Он самый, — ответил с усмешкой Силантий.

— Пошли за мной.

— Куда?

— Куда надо, — сдвинув брови, произнес милиционер.

Передав литовку приятелю по бригаде, Силантий отправился вслед за верховым. Попросился, пока топал по деревне, зайти домой:

— Портянки посвежее бы намотать.

— Тебе скоро без разницы будет, в каких ходить, — ответил милиционер.

— Объясните, куда ведете, — поинтересовался Силантий.

— В отдел. Заявление на тебя от председателя поступило. Станем разбираться, враг ты народа или распоясавшийся пьяный дебошир, — сказал верховой.

— Любого спросите из деревни. Я не враг и не пьяный дебошир. Маленько…

— Иди, помалкивай. Разберемся.

Рядом пристроился Шарик, казалось, понимавший, что с хозяином стряслось что-то неладное.

— Давай, милый, домой! — махнул Силантий псу рукой. — Домой! Курятник там сторожи. Силишну оберегай. Скоро вернусь.

На выделенной в правлении подводе Силантия увезли в поселок в отдел милиции. В тот же вечер допросили в комнате следователя:

— Советскую власть клял? — спросил молодой сотрудник со знаками в петлицах, значение которых было задержанному непонятно.

— Нет, — ответил опешивший Силантий.

— В заявлении написано, что ты грубо отзывался о председателе колхоза, а он представитель власти. Так получается, что ты в его лице власть хаял?

— Пусть под руку не лезет. С женой у нас перебранка случилась, а тут он подвернулся. Нет, никогда я власти не ругал.

— А вот посмотри-ка! Видишь, вторая бумага на тебя лежит у меня на столе. Счетовод Корытов тоже пишет, что ты — враг народа, — закричал следователь.

— Да Корытов-то — кум председательский. Разве не напишет он, что ему сродственник продиктует?! — тоже закричал Силантий.

Удар в лицо опрокинул Силантия с табурета. Не помнил, когда бить перестали, как в камере оказался. Все лицо было в кровоподтеках. Болело в боку.

Сокамерник в очках с одним уцелевшим в оправе стеклом оторвал рукав от своей рубахи, плеснул на обрывок из кружки воды:

— Оботрись, да знакомы будем. Зиновий Березка.

Силантий протянул руку:

— Спасибо, Зиновий. Силантием меня зовут.

Помолчали.

— Слышь, Силантий, не бери на себя то, чего не делал. Бить будут, не бери грех на душу, — шепнул сокамерник, усаживая избитого на койку. — Не верь никому. Отсюда две дороги: одна — на кладбище, вторая — на лесоповал. Думай, прежде чем говорить.

Силантий кивнул. Опять замолчали. «Твою медь… Как же это так случилось? Колхозника-передовика искатали по полу. И кто они после этого?» — удивлялся про себя Силантий.

Назавтра допросы продолжились. Продолжились они и послезавтра. Подозреваемый так и не признался в контрреволюционной деятельности. Следователю пришлось писать постановление о прекращении уголовного дела по статье 58 и оставить лишь статью об угрозах убийством колхознице Шестаковой Евдокии Романовне. Приговор огласили через три недели после задержания дебошира Шестакова: пять лет лагерей. Свидания с женой не разрешили, а сразу после приговора под стражей увезли осужденного и еще двоих в область на этап. Заканчивался июль сорокового года.

* * *

Война докатилась до Сталинграда и забуксовала. Семнадцатого июля 1942 года войска 62-й и 64-й армий Сталинградского фронта вступили в боевое столкновение с войсками 6-й немецкой армии. Колоссальные потери, понесенные обеими сторонами, заставляли каждую искать резервы.

К той поре Силантий отбыл два года из пяти, назначенных по приговору. Валил лес на севере страны, помогая государству посильным трудовым участием. Перевоспитание лагерем никак не сказалось на характере заключенного Шестакова, остался он все таким же покладистым, не вредным, не злобливым, но «подверженным затяжной тоске по дому». Холод, голод и переживания перекрасили не только усы заключенного, но и волосы. Поседел.

Второго августа Силантия вызвали к начальнику лагеря Сверчкову. Худой же был этот Сверчков, словно сам елки валил и не пил при этом и не ел последние полгода.

— Разрешите войти, гражданин начальник, — спросил разрешения Силантий.

— Входи, Шестаков. Слушай, тебе несказанно в жизни везет. С политической статьи твое дело переквалифицировали на бытовую. А ведь твои косточки могли бы уже сгнить. Ты, как видишь, жив, здоров. Говорят, нормы выработки хорошие даешь. Да… везет тебе, Шестаков. Родина предлагает искупить вину на фронте. Там порядки другие: повоюешь, заслужишь искупление вины — значит, досрочно с тебя снимут обвинение. Глядишь, и награду получишь. Вот зачем я тебя вызвал. Выбирай: лес валить еще три года или на фронт отправляться в роту штрафников, и через полгода, если не убьют, свободен.

— На фронт.

— Ступай. Завтра отправишься с командой, — улыбнулся начальник лагеря.

Как же не быть довольным — получив согласие лагерного заключенного Шестакова, начальник полностью укомплектовал по спущенному сверху нормативу группу для отправки на фронт.

* * *

Разрыв мины заставил Силантия прыгнуть в ближнюю воронку. Бежал к полуразрушенному дому, где только что обосновались свои ребята из второй штрафной роты 117-го стрелкового полка. Бежал, да не добежал. В утренней атаке не отстал, а вот при полуденной перегруппировке замешкался, пока бинт перематывал на своей голове. Оглох еще неделю назад, а тут бинт этот… Не расслышал приказа. Только увидев проскочившего мимо приятеля Зиновия, понял, что ребята с места снялись. По мелькнувшему белому вещмешку Березки заметил, в который дом они забежали.

Свалившись в воронку, сначала вздохнул облегченно: «Все же не зацепило. До своих обязательно добраться надо, а коли ранят в руку-ногу, то беда. Сам Господь Бог не подсобит». Похлопал себя по бокам, вроде бы болью нигде не отозвалось. Повернул голову — вот угораздило попасть! Из земли рядышком торчало хвостатое оперение мины. Неразорвавшейся. И не выпрыгнешь из воронки. Рядом ложились такие же плюхи, только те взрывались, а эта решила в земле отдохнуть. Твою медь!

Силантий, кося глазами на «соседку», решил не испытывать судьбу и пополз вверх. Кажется, там поутихло. Не успел добраться до края воронки, как услышал скрежет гусеницы. Выглянув, обомлел: на удалении десяти метров от воронки стоял немецкий танк. Без прикрытия пехоты. Башня танка повернулась, и сразу прогремело звонкое «гах!». Танк стрелял в сторону дома, куда всего минуту назад спешил Силантий.

— По нашим лупит, — прошептал вслух.

От дома полетели обломки.

— Твою медь! — крикнул боец страдальчески. — Ни гранаты, ни пэтээра…

Ствол танка качнулся от второго выстрела. В клубах пыли от стен дома отвалился угол и на глазах Силантия начал рассыпаться по земле. Там, в полуразрушенной кирпичной коробке, оставались еще те, кто выжил после атаки: Зиновий Березка, Левка Шепулов, Семка Кайгородов, майор-штрафник Горелин, заместитель его — Брусков.

Взгляд Силантия застыл на мине, торчавшей на дне воронки:

— Оп!

Отбросив винтовку, он подполз к «соседке» и осторожно дотронулся до поблескивающих металлом боков. Сверху раздалось знакомое уже танковое «гах!». Руки принялись отгребать землю от мины, пока та не обнажилась почти полностью. Жадно схватив боеприпас, пробормотал: «Сгодится». Оставалось добросить гостинец до танка.

Вытолкнув мину на край воронки, Силантий приготовился бросить орудие возмездия, но понял, что не докинет. Далековато. Сил не хватит. Что делать? До крови закусил нижнюю губу — придется тащить в руках, а там… там, как повернется. Ребят надо спасать. Вскочил, что теперь было ежиться-то, бережно прижав мину к боку, побежал эти десять метров перепаханной снарядами земли. Выдохнул лишь тогда, когда коснулся чужой танковой брони. Наметил срез основания башни. Мелькнуло перед глазами лицо Силишны: «Не обессудь, родная!»

От раздавшегося взрыва танк вздрогнул всем корпусом так, что башню повело в сторону…

* * *

Возле раскуроченного немецкого танка остановились двое — командир второй штрафной роты, разжалованный до лейтенанта майор Горелин и его заместитель, младший лейтенант Брусков.

— Младший лейтенант, пиши представление на Шестакова. На «Красную Звезду» пиши. И доложи, что погиб как герой. Судимость снимут.

— Я считаю, командир, не заслуживает Шестаков награды. Он должником был перед Родиной, и ему дали возможность искупить вину. Штрафник ее искупил. Судимость снимут. Этого достаточно. Ничего особенного он не сделал.

— Он отдал все, что у него было. Благодаря ему ты сейчас живым стоишь. Пиши представление, не пререкайся. Я хоть и лейтенант, но мое настоящее звание ты знаешь. И характер тоже… Разговор окончен.

Очёр — Пермь 2012–2014 гг.

ДИВЕРСАНТ ЛЕНЬКА

Рассказ

Вагон покачивался. Дробный перестук колес пел привычную дорожную песню, оставалось ему до Москвы тянуть ее часов десять. Я возвращался в столицу, где учился второй год в военной академии. Мысли мои были скорее об учебе, чем о доме, от которого со временем невольно отвыкаешь. Напротив меня в купе сидела молодая женщина — Светлана из Закамска. Рядом с ней расположилась другая представительница прекрасного пола, назвавшаяся Еленой из Перми. Елена ехала по делам, а Светлана — в гости к родственникам. Со мной рядом сидел пожилой попутчик Петр Георгиевич и больше смотрел в окно.

Мы втроем говорили о чем-то нейтральном, что подходило в таких случаях к обстановке. С удивлением узнали, что Светлана, которой на вид дали бы лет семнадцать-восемнадцать, была вдвое старше. Она покраснела от удовольствия, когда мы искренне восхитились ее молодой внешностью. Даже Петр Георгиевич с любопытством взглянул на соседку по купе. Что-то, видимо, особенное шевельнулось в его памяти, если он при обсуждении возраста попутчицы попросил разрешения рассказать нам одну историю. Мы дружно согласились, потому что дорога, несмотря на комфортность поездки, уже порядком утомила.

— Было мне двадцать два года, — начал воспоминания Петр Георгиевич. — Советские части и соединения только-только перешли пределы наших границ в сторону Германии. После ранения я возвращался из госпиталя в родную Рябиновку, вроде как долечиваться. До того деревня была под немцем, и о судьбах родных вестей не имел. Ехал, понятно, не без волнения.

Подмерзшая грязь стеклянисто хрустела под колесами телеги, когда меня с железнодорожного вокзала согласился подвезти пару километров старик из соседнего села. «Ты, солдатик, зачем в Рябиновку-то едешь? — расспрашивал он меня. — Там тебя встречать некому».

У меня все в душе похолодело. И верно, в полной тишине увиделась мне милая сторонка. Ни дыма над крышами, ни самих крыш. Огороды стояли без плетней, а печные трубы одиноко возвышались над разрушенными подворьями. Вот и мой дом. Только где он, я не понял: на его месте зияла большая яма с торчавшими из нее бревнами да остатками железных коек. Сколько просидел на вещмешке у своих развалин, не знаю. Услышал голоса. Подошли ко мне три мальчугана. Двоих я узнал сразу, а третий, лет пятнадцати, был чужой, да еще и одетый наполовину в немецкую форму. «Дядь Петь, — обратились они ко мне, — скоро ночь на дворе, айдате к нам в школьный подвал. Там хоть чаю попьете».

Делать было нечего. Встал я и отправился в подвал разрушенной школы, где, видимо, ребята обитали. Встретила нас Надя, девчушка лет пяти, сидевшая у костра. Поставили на огонь старый, помятый в боках чайник. Я достал свои гостинцы: разложил хлеб, открыл солдатские консервы. Начались расспросы, потекли рассказы. Проговорили мы почти до утра. Стало мне известно, что часть народа из деревни сбежала в леса при подходе врага, а позднее переселилась на незанятые немцем территории. А часть местных жителей погибла, когда партизанила. Где мои родственники, сказать ребята не могли, но радовало то, что родню мою никто вроде бы не хоронил.

Сидевший с нами у костра незнакомый мне паренек по имени Ленька был из дальнего села Реуны. Пристал он к ребятам, когда плутал по округе, таща из последних сил березовую волокушу с маленькой Надей. С немалым удивлением узнал я за разговором, что Ленька, прежде чем оказаться в этих краях, был настоящим охотником на захватчиков.

«А как ты охотился, Леня? — спросил я паренька, предполагая, что последуют выдумки. — У тебя ведь ни оружия, ни взрывчатки не было. Неужели голыми руками фрицев давил?» Ленька посмотрел на меня с недоумением. «Было бы желание, а оружие найти можно», — совсем по-взрослому ответил он.

«Лень, да ты не боись, расскажи дяде Пете, как воевал, — обратились к парню его товарищи. — Дядя Петя наш, рябиновский. Видишь, тоже фронтовик».

«Дядя Петя, — Ленька сурово посмотрел на меня, — а почему вы не на фронте?»

Я даже растерялся. Только что объяснял ребятне, что раненым полагается отпуск, но взгляд парня меня сильно смутил: «С фронта я, Леня, попал в госпиталь. Оттуда заехал сюда родных поискать, а завтра, видно, обратно в часть поеду».

Мои слова успокоили паренька. Увидел, наверно, во мне боевого товарища, с которым можно поделиться воспоминаниями.

«Маму с папкой я потерял, когда немцы заходили в Реуны, — начал рассказывать Ленька. — Бежали мы из села толпой, мама меня все за руку держала, а как взрыв раздался, оказался я один. Вокруг люди лежат, но родителей не видно нигде. Поискал их, походил, но не нашел. Проревел на опушке леса до утра, а потом пошел обратно в село. Куда мне было еще идти? В селе уже немчура хозяйничала. На улицах их машины ездили, в оградах их собаки лаяли. Все стало чужим.

День просидел в огороде, наблюдал, что немцы делали. Увидел, как вечером толстяк один вышел на наше крыльцо, закурил, потом куда-то отправился со двора, а зажигалку забыл на ступенях. Я ее сцапал и опять засел в огороде. Наступила ночь. Все в доме улеглись. Подобрался, набросал соломы, зажег ее той зажигалкой. Дом заполыхал. От него загорелись другие избы. Немцы бегали, стреляли, да я-то уже далеко удрал.

Началась у меня жизнь в лесу, в норе. Ел что придется. Услышал как-то колокольчик. Подглядел из кустов: немец на велосипеде катит. Через час примерно он обратно вернулся. На другой день опять тот же немец мимо меня проехал. Кто он был? Не знаю. Может, телеграфист, может, почтальон. Устроил ему сюрприз: свалил дерево под горой, немец и расшибся с разгону. Пока лежал он на земле, я с него вот этот мундир снял, винтовку забрал. Убежал в лес. В густой чаще набрел на девчушку, оставшуюся без взрослых. Звали ее Надей, и была она такая голодная, что сама идти не могла. Наломал молодых берез, сделал волокуши да потащил на них девочку, а куда — сам не знал. Попали под немецкую облаву, отсиделись под берегом. Плутали долго, пока не оказались в Рябиновке. Вот и все, дядя Петя».

«Ты, Леня, настоящий герой!» — искренне восхитился я. — «Да какой я герой. Наверно, герой не ревет, а я вот ревел в лесу от страха».

Когда я узнал, что парню в то время не было одиннадцати, ахнул про себя: расскажи кто-то, что десятилетний мальчишка заставил трепетать немецкий гарнизон, спасал такого же маленького ребенка, не поверил бы. А вот случилось. Было очевидно, что Ленька ничего не придумал. Глаза у него чистые, светлые. Временами парень заикался, взгляд у него становился далеко не детский, отчего я его и принял за пятнадцатилетнего. Вспомнят ли про Ленькины дела после войны? Не знаю. Ну, да и вспомнят, так ничего особенного не найдут. А ведь парень-то действительно отважный.

На следующий день мы с ребятами ушли на станцию, где я помог оформить их в детдом. Следы их потерялись, и больше с ними не встречался. Возможно, родители детей погибли, детдом стал им родным. Может быть, все сложилось по-иному.

Свою родню я нашел после войны эвакуированной в Соликамск, куда сам уехал на постоянное местожительство. Еду сейчас в гости, в Москву. Подумалось мне о возрасте в человеческой судьбе, и пришла мысль, что несколько поколений детей военной поры не увидели детства совсем. Из маленьких шагнули сразу во взрослую жизнь. Вот где то ли печаль, то ли гордость наша…

Петр Георгиевич замолк, а нам, признаться, не хотелось его о чем-то расспрашивать. Рассказал, что посчитал нужным. Малый возраст Леньки не стал помехой для поступков, которыми гордились бы не только родители, родственники паренька, но и страна, знай она всех своих солдат — больших и малых.

Пермь — Москва 2010 г.

ЗВОНОК

Рассказ

«Господи! Зачем оттолкнула его руки? Так расстались…» — мысли-раскаянья одолевали ее. Стрелки на часах давно сместились за полночь. За окном прожаренным блином висела полная луна, и ее красноватый отсвет медленно полз по стенам квартиры. Все звуки реальности — тиканье со стены: тик-так, тик-так… И снова вырвался вздох: «Глупо обиделась у вагона. Отчего не поверила предчувствию?»

В голове мелькали обрывки картин-воспоминаний. Надо же, не успел затянуться один шрам в душе, как появился новый. Законного супруга Валеры не стало пять лет назад. Убил его какой-то подонок, не захотел платить таксисту за поездку. Не нашли, не наказали. Ходит-бродит окаянный убийца по белу свету, может, на улице где-нибудь встречался ей. Она помнила до мельчайших подробностей жизнь с погибшим мужем, но спасительное время подлатало рубец на сердце, и тот век в памяти старалась не ворошить. Тяжело все. Надумаешься перед сном, потом едва засыпаешь. Отчего в эту лунную декабрьскую ночь нахлынули воспоминания? Не о Валере. О другом человеке, чужом, но ставшим близким, почти родным.

После похорон мужа горевала долго. Появились первые седые волоски, у глаз легли морщинки. В одиночестве оказалось жить не скучно, а по-настоящему трудно. Плеча мужского не доставало, ласки хотелось, смеха в квартире вечерами ждала, а все звуки в жилище — тиканье часов. Годами одно тиканье. Уже и не надеялась услышать здесь мужской голос. Впрочем, нет, надеялась. Наверно, и сомневалась, и во что-то доброе верила одновременно. Мучилась от одиночества почти пять лет, пока не встретила по лету мужчину в старомодной фуражке, измазанной мелом. Как будто ждал кого-то он возле магазина. Может, ее? Зачем-то бросила тогда вслух, проходя мимо: «Фуражку от мела почистите». Незнакомец приветливо кивнул, снял головной убор, осторожно провел по темно-коричневой поверхности загорелой рукой. Улыбнулся. «Это соль. Пот высох. Бесполезно вытирать», — бросил он приятным басистым голосом. В очереди на кассу в магазине оказались рядом. Случайно? У незнакомца при расчете не хватило десяти копеек. Нина предложила взять монетку из своих денег. Не отказался. Вышли из магазина вместе, переглянулись. Замешкавшись, двинулись в одну сторону. Разговор на ходу не получался. О чем говорить посторонним людям? Добрели до ее дома, разглядывая июльские клумбы. Остановились у подъезда и продолжили молчать, пока он не спросил: «Чаем не угостите?» Она кивнула: «Пойдемте». Удивилась сама себе: не безголовая ли… не знает мужика, пригласила в дом. Вдруг бандит?

В квартире показала рукой в сторону кухни:

— Проходите.

Он снял обувь, с какой-то странной нежностью погладил снятую фуражку, прежде чем положить ее на полку. Взглядом окинул коридор.

— Простите…

— Руки помыть? Левая дверь, — Нина щелкнула выключателем у зеркала и прошла на кухню, давая гостю возможность оглядеться и привести себя в порядок.

Начала разбирать сумку, положила на стол кусок сыра, хлеб, пачку печенья «Юбилейное». Зажгла газ под чайником. Ответила между делом на звонок подруги: «Нет, нагулялась по магазинам. Иди, дорогая, сегодня в сквер без меня». Сердце стучало в груди все сильнее. Не приведи господи этот предательский стук гостю услышать. Так захотелось разбавить одиночество беседой не с самой собой, не взглядами в зеркало, не собственными недомолвками в мыслях, произнесенных вслух. Устала обитать в квартире одна, устала-а-а… Кто он, этот, в фуражке с разводами? Случайный приблуда на вечер, или небеса устроили долгое свидание? Беспокойно в душе, но так и должно быть при первой встрече. Да уймись же ты, сердечко!

Незнакомец присел у полуоткрытого окна.

— Соль откуда на голове? Что, мешки на складе таскаете? — поинтересовалась Нина, нажав на мобильном телефоне красную кнопку «отбой». Опять звонила подруга.

Мужчина белозубо улыбнулся:

— Не на голове, а в голове. Просолел, наверно, пока по горам лазил. Геолог. А вы думаете, в наше время образцы пород сами в лабораторные пробирки попадают? Кое-что в мире изменилось, а люди все также рыскают в непролазных далях, ищут то одно, то другое.

Его пальцы выстукивали по краю стола какие-то марши. Похоже, волновался.

— Находят? — Нина заваривала чай и украдкой рассматривала мужчину.

Как не рассматривать? В кои-то веки в доме оказался представитель сильной половины человечества. Не одно, так другое. Только беспокойство поутихло в сердце, как в душе начали вспыхивать неясные пока желания, похожие на звездные следы в небе. «Остепенись, не двадцать лет», — одергивала она себя. Погасить загадочные вспышки не получалось.

— Вы же нашли соль на моей фуражке, — опять улыбнулся мужчина, отстучав что-то похожее на «Тореадор, смелее в бой». — Мне доводилось интересные минералы откапывать. Только, чтобы нужный камень найти, приходится годами на карачках по уступам ползать. Обувь и штаны с разодранными коленками десять раз поменял, а к фуражке привык. Счастливая она.

В глаза бросились его короткие черные волосы с вкрапинами седины. Видимо, не каждый день брился — щетина густо опоясала скулы. Ему небритость шла. Черные ровные брови остались нетронутыми белыми отметинами. Красивые брови. Лицо с ровным загаром смотрелось моложаво. Показалось или нет: карие глаза незнакомца почему-то все время смеялись, раскидывая по коже лучики-морщинки. «Сколько же ему лет?»

— Вас, мистер геолог, матушка как назвала? — вспомнила Нина о начальном этапе знакомства.

— Миколашка.

— Николаем? — удивленно переспросила Нина.

— Удобно, зовите Николаем. Матушка с отцом Миколашкой звали, — рассмеялся мужчина. — Садитесь, Нина. Не удивляйтесь, квитанция в коридоре на тумбочке на ваше имя лежит из горгаза. Сфотографировал глазами: «Луговая Н. Л.», — показалось, что «Н» — «Нина». Хватит нам чая. Садитесь. И печенье все не съесть. Хотя… «Юбилейное», мое любимое. Да, Миколашкой меня родители звали. Странно. Никто так больше не называл. В народе тридцать пять лет Николаем Иванычем кличут, а иногда так хочется, чтобы пошутил кто-то, крикнул: «Миколашка!» Ей-богу, расцеловал бы. Оказывается, одно слово может осчастливить. Жена так никогда не звала, а потом и вовсе ушла, пока по тайге шастал. Простить не могу. Вас тоже бросил?

— Нет. Подонок один мужу в сердце нож вонзил, чтобы сэкономить на поездке в такси.

Глаза гостя перестали смеяться. Или опять показалось?

Нина прислушивалась к себе: верить чужаку? Может, зря так сразу, в квартиру пустила? Кто он? Что сделала бы бабушка? Господи, да она бы и близко на порог чужого не приняла… Предположим, Николай действительно геолог. Что дальше?

Рассматривала гостя уже без стеснения. Тот, в свою очередь, нет-нет тоже посматривал на нее. А что оставалось делать? Сидели друг напротив друга два взрослых человека. Похоже, два одиноких человека с израненными судьбами. Общались нескладно, не зная ни чужого прошлого, ни настоящего, ни будущего. Кто знает, куда знакомство вывезет, но уже удача: не в одиночестве пришлось вечерний чай тянуть напротив телевизора. Событие, можно сказать, в личной жизни каждого приключилось, почти праздник. Интересно, понравилась ли она Николаю? Наверно, понравилась. Вон, улыбается все время. Угадала с парикмахерской. Накануне сделала укладку, подкрасила волосы, и седые пряди превратились в светло-русые. Серые глаза у нее грустные? А чему радоваться? Работа, дом, дом, работа, и годами тянутся одни и те же одинокие вечера. Ей всего-то тридцать четыре, а кажется — восемьдесят. Вечеринки «для тех, кому за…» Нина принципиально обходила стороной. В сердцах иногда шла на кухню, доставала из стола бутылку водки, оставшуюся со времен мужа, но, покрутив в руках, убирала обратно. Пусть стоит. Для чего держала? Господи, да кто бы эту бутылку выпил. И выбросить жалко — связь какая-то с теми временами, с мужем. Может…

— Водку будете? — неуверенно спросила Нина.

— Буду. Хотя не люблю горькую. А сейчас почему-то захотелось, — пробасил Николай.

— А если я вас Миколашей назову, не обидитесь? — хозяйка виновато посмотрела на гостя.

Тот улыбнулся в ответ:

— Назовите, Нина, а там… посмотрим, как в сердце отзовется.

— Во что налить, Миколаша? — Нина рассматривала буфет, где стояли стопочки разных размеров и разной отделки. От родителей осталась часть с позолоченными ободками. От мужа — с вензельками по бокам.

— Может быть, в стопочку с вензельком?

— От мужа осталась? — тихо спросил Николай.

— Да.

— И вы из этих, с вензелями, больше не пили? — произнес Николай. — Наверно, даже трогать их боитесь. И бутылка, поди, еще с его времен?

Нина кивнула. Насмешило прозвучавшее «поди», забытое в городе:

— Поди, с его. Будете?

— Да. Ставьте стопку с вензелем. Сам налью.

Гость выпил, почесал щетину:

— Вода.

Водка оказалась без градуса. Видимо, выдохлась за годы.

Переглянулись и заулыбались оба. Странно, водка выдохлась, выпил гость, называется. Чудесный вечер! Небо в тучах? Какие мелочи!

За окном забарабанил по подоконнику июльский ливень.

Просидели до сумерек.

На следующий день он повел ее в музей самоваров. Нина поразилась пузатым блестящим бочонкам и стройным, отливающим то золотом, то серебром ведерным емкостям. Они бродили после музея по улицам города и говорили о странностях человеческой жизни, рассказывали о друзьях, вспоминали забавные случаи из жизни. Нина впервые за последние годы почувствовала насыщенный аромат жизни. Николай притягивал своей искренностью, заразительной улыбкой. «Какой ты домашний, Миколашка, — радовалась про себя его спутница. — Тебя, как деревенский хлеб, хочется гладить и прижимать к груди». Солнце палило, но Николай лишь сдвинул фуражку набекрень и стал похож на ухаря из какого-то фильма. Смех то и дело сопровождал их разговор, и некоторые прохожие завистливо косились, некоторые — улыбались. «Давно так легко не было на сердце!» — Нине не хотелось отпускать руку Николая, она прижималась к его плечу, страдая, что стесняется своих потаенных желаний. Оказывается, сколько неистраченных чувств скопилось в ее сердце. Свыклась уже, что счастье не для нее, а вот бродили целый день по городу, и совсем забылась пустая квартира, кухня, телевизор. На звонки подруг отвечала уклончиво: «Занята». Николай тоже пару раз нажал на кнопку сотового, так и не ответив на вызов.

— Подождут, — объяснил он. — Начальству и в выходные не терпится узнать, с какой партией поеду в предстоящую экспедицию. Отпуск заканчивается.

— Куда, Миколаша? — поинтересовалась Нина.

— На Полярный Урал.

— Это почти на перевал Дятлова? — глаза женщины от восторга распахнулись.

Он рассмеялся:

— Дальше. За перевал. Тебя история со студентами тоже зацепила?

Нина всплеснула руками:

— А кто останется равнодушным? Девять человек по морозу босиком побежали. От кого?

Николай пожал плечами. Больше к этой теме не возвращались. Прогулка получилась до самой темноты. Пили чай с пирожными за уличным столиком летнего кафе, любовались закатными красками на реке. В душе Нина нарадоваться не могла: до отъезда в тартарары у Николая оставалось полторы недели. Одиночество случится потом. Потом! И не надо о грустном! Она будет ждать его, встретит и… Дальше не загадывала. Сердце ее оттаяло и ничем не тревожило. Лишь слегка затрепетало, когда услышало невесть откуда зазвучавшие слова любимой по молодости песни: «Сердце, как хорошо, что ты такое…»

Расставаясь у подъезда, Николай позвонил на телефон Нины по названному ею номеру. Записал: «Нина». Вслух произнес:

— Вот мы и установили с тобой самую устойчивую по нынешним меркам связь — телефонную.

— Смешно, а почему самую устойчивую? — улыбнулась Нина. — Не может какое-то там электромагнитное излучение заменить человеческих отношений. И никогда не сможет.

Да знать бы…

Полторы недели пролетели как один день. Несколько раз за те десять дней Николай оставался у Нины на ночевку. Она тоже побывала в гостях, с любопытством осмотрела его пристанище — хрущевку на окраине города. Не квартира — геологический музей.

Время прощания словно разорвало счастливый жизненный круг. При расставании у вагона в груди кольнуло. Вспомнила, как смеялась в юности над бабушкиными рассказами. Та призналась как-то в разговоре, что мужа своего по военным дорогам «за руку водила». «Не смейся, Нина, водила! — твердо произнесла тогда бабушка. — Через отданную при отправке на фронт намоленную иголку с вдетой белой ниткой я за ним присматривала. Сердца наши слушала, советы давала». Нина не сдержала улыбки: как можно человека слушать, если его нет рядом? Но мужа-то бабушка уберегла. И вот у вагона Нина сама что-то необычное ощутила. А если и ей предчувствие вещает? Как быть?

Сказала первое, что пришло в голову:

— Миколаша, не езди! Откажись. В твое Приполярье холода вот-вот нагрянут. Надо тебе нос морозить? Поедешь в другой раз. Останься, Николай. Нет, не мотай головой! Послушай…

Он поморщился, сдвинул на затылок фуражку с белыми разводами на козырьке, перебил:

— Что нашло на тебя? Нельзя мне никак отказаться, старшим партии еду. Да и экспедиция до глубокого снега закончится. Наоборот, время для нас с тобой удобное: сейчас подзаработаю, зиму припеваючи пересидим. Не забыла, мой мобильный у тебя остался?

Подзаряжай его раз в неделю, на звонки не отвечай. Как соберусь обратно, позвоню лично тебе из какой-нибудь северной деревушки. Обещаю.

Он захотел обнять ее, но Нина в порыве отчаяния оттолкнула его руки, отвернулась и, не оглядываясь, пошла от вагона. Надеялась, вдруг бросится догонять?

— Нина! Нина!..

Она так и не обернулась. Почему? Отчего в минуту прощания так разобиделась на весь мир? Или предчувствие ее так испугало? Когда остановила шаг, поезд уже набирал ход. Отошла не очень далеко, но так и не оглянулась. Боялась, он увидит ее мокрые глаза.

Снова потянулось серое, холодное одиночество. Старая пластинка: работа, дом, вздохи в ночной тиши и несладкое пробуждение… Его телефон лежал на кухонном столе. Никто ему не звонил. Нина вечерами брала свой сотовый и прижимала его к сотовому телефону Николая. Так она мысленно оказывалась рядом с ним.

Первый звонок на трубку Николая показался громом среди ясного неба. Нина посмотрела: входящий номер на экране не отпечатался, только две черточки. Запомнить бы, что звонили двадцать третьего августа в 18.44.

Звонок отчего-то принес глухую тревогу. Нина с трудом уснула под самое утро.

Через две недели к ней пришли двое.

— Здравствуйте. Николая Ивановича Скрябина знаете? — спросил один из них.

Нина кивнула и прижалась к дверному косяку.

Мужчины переглянулись. Тот, что спросил о Николае, вздохнул:

— Нелепо так. Сорвался он в ущелье. Самый опытный среди нас, а сорвался. Двадцать третьего августа случилось. В лагерь по вечеру возвращался, а выпал свежий снег… Николай Иваныч на краю оказался, оступился, вот и… Ваш адрес в записной книжке у него отмечен на первой странице крупными буквами. Телефон я вам написал, куда позвонить, если соберетесь могилку попроведать. Возьмите. Ну, мы пойдем.

Она стояла в дверном проеме, не понимая смысла давно известных слов: «ущелье», «на краю». Что значит «сорвался двадцать третьего августа»? У нее с этим числом что-то связано? Нет, ничего памятного, кажется, двадцать третьего не произошло. Пальцы не хотели отпустить дверной проем. Ноги ослабели. Мозг отказался от всяких мыслей о дне текущем. Из зыбкого пространства пробивалось: тик-так, тик-так… Скоро ли вернется Миколаша, отчего так задержался на своем севере? И-и…

От сентябрьского визита геологов, принесших скорбную весть, Нина повела новый отсчет времени. Она продолжала ходить на работу, возвращалась в квартиру под вечер, готовила ужин. Потом сидела, перебирая в мыслях недавние события, и ждала. Раз в неделю заряжала сотовый телефон Николая. Его трубка вечерами все также лежала на столе. Нина смотрела на аппараты «самой устойчивой» связи и мучилась одними и теми же вопросами: за что ей такое наказание? Чем сильнее оказалась бабушка, которая смогла сберечь своего мужа-фронтовика? Верой? Но сегодня почти все подруги у Нины неверующие. И ничего, все при мужиках. Счастливы. Или только на людях счастливы?

Иногда уговаривала себя убрать телефон Николая в стол, пусть разрядится там. И все. Жить дальше. Никого не ждать и ни на что не надеяться. Но она каждую неделю подключала «зарядку» к чужому телефону и проводила пальцем по экрану: «Молчишь?»

На сороковой день со дня гибели Николая, возвращаясь с работы, Нина зашла в магазин. Выбрала пирог с творогом, остановилась у знакомой полки и взяла пачку «Юбилейного» печенья, того самого, что ели они в день знакомства. Октябрьский пушистый снег падал на мокрый черный асфальт. Квартира встретила тиканьем часов. «Хоть кошку заводи, чтобы встречал кто-то у порога», — мелькнула бесполезная мысль. Нет, кошку она не заведет, некогда ухаживать.

К половине седьмого ужин был готов. Села за накрытый стол. Вспомнила, как барабанил в тот вечер их знакомства дождь, как освободилась она в кои-то веки от древней бутылки. Задумалась, провела ладошкой по дисплею чужого телефона. Николая похоронили там, на далеком севере. Съездить бы на деревенское кладбище, цветы положить. Может, и удастся.

Чай остывал, пирог остался нетронутым. Рука потянулась к тарелке с печеньем, но зависла в воздухе. Взгляд метнулся — не поверила своим глазам: дисплей на трубке Николая беззвучно мигал желтыми бликами. На светящемся экране явственно проступало время: «18.44». Да случайность ли — 18.44, как в тот августовский вечер? Через мгновение раздался сигнал из ее трубки. Обозначились цифры номера мобильного телефона, с которого звонили. Аппарат этот молча лежал перед ней на столе, пульсируя желтым экраном. Сердце вздрогнуло в груди от режущей боли. Нет, невозможно. Но дисплеи светились, и продолжал одиноко пиликать «вызов» на ее телефоне. Ей обещали и… вот, звонком прощались. Несвязно сорвалось с губ: «Не удержала тебя от поездки, да и не смогла бы. Прости, Миколаша, прости». Хотела что-то добавить. Пока подбирала слова, ее телефон замолчал. Разом погас и экран на трубке Николая.

О том вечере она никому не рассказала. Вздыхала: поведай кто-нибудь ей о звонке «оттуда», посоветовала бы сходить к врачу.

Комната погрузилась в темноту. Лунный блин спрятался за облаками.

Пермь 2014 г.

Алексей Александрович ДУБРОВИН

Фото: Николай Карпинский.

Родился в городе Очёре Пермской области (ныне Пермского края). Окончил юридический факультет Пермского государственного университета (1987).

В журналистику пришел в 1980 году в период срочной службы в Киргизии, публикуя очерки о пограничниках и ветеранах войны и труда. В дальнейшем сотрудничал как корреспондент с газетой «Комсомольская правда в Перми», журналом «Ветеран границы» и другими изданиями.

В 2006-м дебютировал как писатель, выпустив в соавторстве с сестрой Натальей Каликиной сборник стихов и прозы «Радуга дорог». После 2006 года вышли в свет такие произведения Алексея Дубровина, как роман «Молчание ворона», повести «Перелёт-трава», «Всполохи разума», «Скитянин», «Жизнь продолжается», «Выпись из “исторической книги”», «Старица», а также несколько десятков рассказов, новелла «Этеменанки», притча «Последняя птица».

Занимается краеведением: исследования автора легли в основу изданий «Очёр — млечная река», «Лики верхнего Очёра», «Свет очёрских лампад», «Веретено», «Костёр краеведа Малкова», «От Волги до Очёра». Является инициатором проведения Спешиловских литературно-художественных чтений.

За общественную деятельность удостоен звания «Почётный гражданин города Очёра» (2011).

Член Союза писателей России (2012), член Союза журналистов России (2014). Награждён орденом Ф. Достоевского III степени (2014). Кавалер нескольких ведомственных наград.

Избранная библиография

1980

Леонид Носов — ветеран 30-й дивизии: Очерк // Знамя труда. — Очёр. — № 18. — 9 февраля 1980.

Часовые Родины: Очерк // Знамя труда. — Очёр. — № 77. — 28 июня 1980.

Отблески московской Олимпиады: Очерк // Иссык-Кульская правда. — Август 1980. (Опубликовано под псевдонимом «Д. Александров»).

За бдительную службу: Очерк // Знамя труда. — Очёр. — № 110. — 13 сентября 1980.

Ранним утром: Очерк // Часовой Родины. — № 77. — 27 сентября 1980.

Человек из легенды: Очерк // Знамя труда. — Очёр. — № 138. — 18 ноября 1980.

2001

Болезни иномарок: Очерк // Комсомольская правда в Перми. — 21 февраля 2001.

Его величество детектив: Очерк // Комсомольская правда в Перми. — 21 февраля 2001.

Самое страшное — хоронить друзей: Очерк // Комсомольская правда в Перми. — 26 февраля 2001.

300 детей ждут маму с папой: Очерк // Комсомольская правда в Перми. — 28 февраля 2001.

Угораздило же Клару Цеткин: Очерк // Ва-банкъ в Перми. — № 10. — 10 марта 2001.

Умная голова дороже золота: Очерк // Комсомольская правда в Перми. — 28 марта 2001.

Когда иконы плачут: Очерк // Комсомольская правда в Перми. — 28 марта 2001.

В армию хотите? Очерк // Комсомольская правда в Перми. — Апрель 2001.

Почерк прикамских дзюдоистов знают во всём мире: Очерк // Комсомольская правда в Перми. — 6 апреля 2001.

Юрий Гагарин сказал: «Поехали!» Очерк // Комсомольская правда в Перми. — 11 апреля 2001.

2002

Медвежий ли ручей Очёр? Очерк // Очёрский край. — 11 октября 2002.

2003

Любовь моя — Уваровка: Очерк // Очёрский край. — № 1. — 5 января 2003.

Очёрский край земли: Очерк // Очёрский край. — № 17. — 24 января 2003.

Очёрские ключи: Очерк // Очёрский край. — № 12. — 4 февраля 2003.

2004

Распутица: Очерк // Пермский пресс-центр. — № 20. — 2004.

2005

Уварово. Белые пятна истории: Очерк // Очёрский край. — №№ 74, 75. — 1 июля 2005.

2006

Радуга дорог: Сб. стихов. — Пермь, 2006. — 191 с., ил.

2007

Очёр — млечная река: Краеведч. изд-е. — Пермь, 2007. — 366 с., ил.

Очёр — млечная река: Очерк // Очёрский край. — № 19. — 13 марта 2007.

От раздора к единению: Очерк // Новый формат. — Очёр. — № 24. — 28 июня 2007.

2008

Лики верхнего Очёра: Краеведч. изд-е. — Пермь, 2008. — 411 с.

Браво, Нина Александровна! Очерк // Очёрский край. — 18 апреля 2008.

На наших глазах уходит история: некролог памяти члена Союза журналистов России Б. П. Бурдина // Очёрский край. — № 50. — 8 июля 2008.

Вопросы сохранения строгановского историко-культурного наследия: тезисы выступления на науч.-практич. конф. «Русская культура в цивилизационном измерении» // Русский мир. — Пермь, 2008.

2009

Свет очёрских лампад: Краеведч. изд-е. — Пермь, 2009. — 479 с., ил.

Батюшка Урал: Стихотворение // Сб. стихов «По солнечным часам». — Очёр, 2009.

Из истории очёрского краеведения: Статья // XI Смышляевские чтения: Сб. статей. — Пермь, 2009.

Малковы. История семьи: Очерк // Новый формат. — №№ 10, 11. — 26 марта 2009.

Солёный огурец мелко нарезать: Очерк // Очёрский край. — № 23. — 27 марта 2009.

История одного дома: Очерк // Очёрский край. — 21 апреля 2009.

Спасибо за поддержку, земляки! Очерк // Очёрский край. — № 33. — 30 апреля 2009.

Вписано золотыми буквами: Очерк // Очёрский край. — № 48. — 26 июня 2009.

С фактами не поспоришь: Очерк // Очёрский край. — № 49. — 30 июня 2009.

И очень хочется жить: Очерк // Очёрский край. — № 57. — 28 июля 2009.

Время собирать камни: Очерк // Очёрский край. — № 65. — 25 августа 2009.

Эх, ё-моё! Очерк // Звезда. — Пермь. — 24 сентября 2009.

Первый секретарь: Очерк // Звезда. — Пермь. — 25 сентября 2009.

Свет бурлака: Очерк // Очёрский край. — № 81. — 20 октября 2009.

2010

Веретено: Литерат.-худож. изд-е. — Пермь, 2010. — 254 с., ил.

Лучина: Сб. стихов. — СПб., 2010. — 262 с., ил.

Даръ небесный: Сб. повестей и рассказов. — Пермь, 2010. — 267 с.

Очёрский летописный край: Очерк // Очёрский край. — № 3. — 19 января 2010.

Успехов на газетной ниве! Поздравление // Очёрский край. — № 19. — 19 марта 2010.

Минерал СаО_3 (Cr, Mg, Fe)2 (Si, Аl)4О_10 (OН)2·4Н_2O: Очерк // Очёрский край. — № 13. — 26 февраля 2010.

Заметки странствующего книжника: Очерк // Очёрский край. — №№ 62, 63, 64. — Август 2010.

Не до жиру, быть бы живу: Очерк //Звезда. — № 115. — 14 октября 2010.

2011

Молчание ворона: Роман. — Пермь, 2011. — 309 с., ил.

Выдержка из издания «Очёр — млечная река» // Сб. стихов и рассказов «Гудок». — Очёр, 2011.

Локоток: Рассказ // Альманах «Литературная Пермь». — № 8–9. — 2011.

Спешиловские чтения: Очерк // Пермский писатель. — № 1. — 2011.

Странная находка: Очерк // Очёрский край. — 18 января 2011.

Прошлое ближе, чем кажется: Очерк // Очёрский край. — 10 июня 2011.

Из дальних странствий: Очерк // Очёрский край. — № 58. — 9 августа 2011.

Первые Спешиловские чтения состоялись // Очёрский край. — № 75. — 7 октября 2011.

Фанфары не звучали: Очерк // Очёрский край. — № 82. — 1 ноября 2011.

Берегиня истории: Очерк // Очёрский край. — № 89. — 29 ноября 2011.

2012

Костёр краеведа Малкова: Краеведч. изд-е. — Пермь, 2012. — 175 с., ил.

Спасите, тону! Рассказ // Альманах «Литературная Пермь». — № 10–11.-2012.

В деревне: Очерк // Вдохновение: Сб. — Очёр, 2012.

К родным истокам: Статья-поздравление // Очёрский край. — 11 декабря 2012.

2013

От Волги до Очёра: Краеведч. изд-е. — Пермь, 2013. — 127 с., ил.

Перелёт-трава: Сб. повестей и рассказов. — Пермь, 2013. — 230 с., ил.

Старый вокзал: Рассказ // Альманах «Литературная Пермь». — № 12–13.-2013.

Пуповина: Рассказ // Литературный журнал «Клаузура» [Электронный ресурс: http://klauzura.ru/2013/12/aleksei-dubrovin-pupovinarasskaz/]. — Москва. — Декабрь 2013.

Сосновый кабинет поэта: Очерк // Звезда. — Пермь. — 24 октября 2013.

Литература спасёт мир: Очерк // Мир и дом. — Санкт-Петербург. — Июнь 2013.

Поединок: Рассказ // Аэропорт Пермь. — № 10. — 2013.

2014

Мятые травы Стожар: Сб. повестей и рассказов. — Пермь, 2014. — 266 с., ил.

Красные волки: Рассказ // Альманах «Литературная Пермь». — № 14–15. — 2014.

Улица на добрую память: Очерк // Звезда. — Пермь. — 30 января 2014.

Куда: город Очёр, улица Малкова. Очерк // Пермский писатель. — № 2. — 7 июля 2014.

Ветер границы: Очерк // Ветеран границы. — Москва. — № 3. — 2014.

Ветер границы: Очерк // Контингент. — № 5. — 2014.

Ветер Соль-Илецка: Очерк // Граница России. — № 19. — 2014.

Ветер границы: Очерк // Граница России — Урал. — № 20. — 2014.

Писатель-бурлак: Очерк // Пермский писатель. — № 3. — 19 сентября 2014.

Тепло дружеского плеча: Очерк // Очёрский край. — № 76. — 10 октября 2014.

2015

Солдат Спешилов: Очерк // Очёрский край. — № 11. — 17 февраля 2015.

* * *

Издание книги «Звонница» (избранные повести и рассказы) писателя Алексея Александровича Дубровина и подготовка в рамках проекта «Пермская библиотека» ее электронной версии осуществлены при поддержке Министерства культуры, молодёжной политики и массовых коммуникаций Пермского края (www.mk.permkrai.ru) и при содействии Пермской краевой общественной организации Союза писателей России.

На обложке, титульном листе: «Яблоневый Спас», холст, масло, 135x103, 2013 г. — работа члена Союза художников РФ Владимира Болотова.

На форзаце: «Аввакум. Звон колоколов», триптих; двп, холст, масло, 2012 г. — работа члена Союза художников РФ, заслуженного художника РФ Льва Перевалова.

Примечания

1

Название иконы Божией Матери, также известной как Леушинская икона Похвалы Божией Матери. Дословно оно означает: «Я всегда нахожусь с вами, и никто вас не обидит».

2

Имеется в виду узкоколейный мотовоз (тепловоз малой мощности) серии МУЗ-3, выпускавшейся в СССР в 1950-е.

3

Вещество, якобы созданное в 1970-е годы советскими учеными в секретной лаборатории и предназначенное для нужд спецслужб и оборонной промышленности.

4

Зарека — бытовавшее у местных жителей название южного берега реки Очёр и его поселений; ныне микрорайон города Очёра.

5

Ежово — деревня в окрестностях Очёра (расположена в 5 км от города), на территории которой в 1950-е годы найдено крупнейшее в России кладбище доисторических ящеров.

6

В Пржевальской школе сержантского состава военнослужащие назывались курсантами. — Прим. авт.

7

Пистолет Тульский Токарева (ТТ), разработанный в 1930 году советским конструктором Федором Васильевичем Токаревым. Состоял на вооружении Красной армии (с 1946 года — Советской армии) до начала 1950-х.

Content

Алексей Дубровин
ЗВОННИЦА
Повести и рассказы

ТЮРЯ Повесть

ДИКТОР Повесть

РАССТРЕЛ Повесть

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

МОЛИТВА Повесть

Предисловие

Глава 1 Разорванное одиночество

Глава 2 Палочка

Глава 3 Мир не такой, каким кажется

Глава 4 Ярка

ДНЕВНИК ШПИОНА Повесть

«И ЗВЕЗДА С ЗВЕЗДОЮ ГОВОРИТ…» Документальная повесть

Предисловие

Родники памяти

Заключение

ЗВОННИЦА Рассказ

ОС УБИВАТЬ НЕЛЬЗЯ Рассказ

ЗНАМЯ Рассказ-быль

ХОДИКИ Рассказ

ПЕРЕБРАНКА Рассказ

ДИВЕРСАНТ ЛЕНЬКА Рассказ

ЗВОНОК Рассказ

Алексей Александрович ДУБРОВИН

Примечания