Грабинский Стефан

На взгорье роз

Стефан Грабинский

«На взгорье роз»

Stefan Grabiński

«Na wzgórzu róż» (1918)

О! Боже мой!..

Уста, которые когда-то

Роз источали ароматы,

Могильный точит червь!..

Неаполитанская песенка

Стояло лето — душное, знойное — время, когда город пустеет, по улицам вздымая клубы пыли, бродят забытые отшельницы.

Мне были предписаны солнечные ванны и поездки в сельскую местность, где я бы мог беспрепятственно пройти курс лечения. К сожалению, обязанности, дела не позволяли мне покидать город. Поэтому, во избежание любопытства и назойливости людей, мне пришлось подыскать соответствующее место в пригородных окрестностях.

После безуспешных скитаний, я наконец-то отыскал подходящее укромное место, расположенное в каких-то четырех километрах от оживленного центра. Собственно говоря, я обнаружил его совершенно случайно, углубившись в своих поисках в доселе неведомые мне края. Оно располагалось за небольшой рощицей, отгороженное от тракта глубокими оврагами, укрытое от взгляда прохожего цепью пригорков.

Это был просторный луг, заросший шелковистой муравой, наполненный ароматом степных растений и целебных трав. Посередине одиноко возносилась высокая стена из красного кирпича, образуя замкнутый четырехугольник. Поначалу она меня слегка встревожила, так как я предполагал, что внутри она скрывает какую-то усадьбу, но осмотрев ее детально, убедился, что нигде нет ни входа, ни проема. Кроме того, вокруг я не увидел ни единой тропинки, ни одного проторенного пути. Только в течение первых нескольких дней мне показалось, что видны свежие следы лошадиных подков. Я обследовал стену в том месте, где начинались отпечатки, но не заметил ничего особенного на ее поверхности. Впрочем, вскоре я перестал обращать на следы внимание, тогда как их размыли дожди и они поросли травой. Окончательно меня успокоило полное отсутствие в этом краю даже малейшего признака человеческой деятельности.

Тишину нарушало разве что стрекотание кузнечиков или далекое громыхание телеги за оврагами. Казалось, что стена непосредственно соприкасается с небосклоном: над ней не высилось ни одно дерево, не темнел шпиль дома, не извивался столб дыма, высокие кирпичные стены шли прямо вверх, исчезая в синеве горизонта.

Тешась от того, что занял такую весьма выгодную позицию, я с воодушевлением отдался власти живительных солнечных лучей. Я опирался спиной о стену и, сидя в таком положении на земле, грелся. Я нарочно выбирал обеденную пору, когда энергия солнца достигает своего апогея. Вокруг меня источали все богатство своего аромата травы, опаленные жаром полдня; захлебывались от стрекота сверчки. Благоухания ромашки, мяты, головокружительный запах чабреца парили, подобно жидкости в колеблющемся эфире, плотными, тяжелыми волнами. У меня было ощущение чего-то едва осязаемого… Впрочем, сонная и безветренная тишь… Иногда чуть слышимый шелест канареечных лепестков крушинницы, осыпание пыльцы из отяжелевшего соцветия… Иногда где-то далеко-далеко, в зените щебет жаворонка, смолкший отклик перепелки…

Надо мной чистое, без изъяна солнце утопало в расплавленном злате, изгибало рваные края своего диска сверкающим движением.

Убаюканный ароматом трав, усыпленный зноем, я запрокидывал голову, наблюдая лихорадочный бег туч, следуя взглядом за облаками, которые, будто пьяные, описывали на небе неопределенные траектории, не смея заслонить солнца, беспредельно могущественного в тот миг; оно отбрасывало их далеко прочь нервным сиянием своих лучей. Наконец, около полудня под воздействием зноя и оргии ароматов, я погружался в некий вид сна или экстаза. Обыкновенно он длился недолго, возможно, с четверть часа, хотя был таким упоительным, что я с удовольствием растянул бы его и на целый час.

Сначала его не заполняло ни одно конкретное видение, после которого оставалось бы воспоминание в форме, например, картины, зато создавалось ощущение запаха роз. Я говорю «создавалось», потому как первоначально так пытался истолковать это явление. Я думал, что розы это лишь внутренний плод моего чрезмерно обостренного под воздействием экстаза обоняния. Однако постепенно я переменил мнение, когда почувствовал запах роз в течение следующих дней уже заблаговременно перед упомянутым исступлением. Следовательно, он должен был исходить от реальных цветов, которые могли расти только в пределах стены. И в самом деле, розы благоухали сильнее всякий раз, как только ветер перебрасывал через край стены легкие массы разогретого воздуха. Розы цвели за стеной.

С тех пор подстрекаемое любопытством воображение начало совершать вылазки наугад в страну нелепейших домыслов. Быть может, какой-то чудак-садовник затворился в четырех стенах из кирпича и ухаживает за цветами ради изящной прихоти — быть может, какой-то пересыщенный жизнью, наполовину извращенный эстет…

Я прикладывался к стене ухом, стучал в нее камнями, даже несколько зашвырнул на другую сторону… и все безрезультатно: я не услышал ответа.

Итак, я оставил эту затею в покое, убежденный в том, что за стеной пустое, нежилое и лишенное человеческого существа пространство, которое по большому счету лишь заросло розами. Вопрос о том, что оно скрывало, наверное, совершенно перестал бы меня интересовать, если бы не некоторые обстоятельства, сопутствующие экстазу, а также изменения, которые со временем появились и в нем самом.

На четвертый день я почувствовал, что к привычному аромату трав и роз подмешан иной, особый запах. Уверяю, что вплоть до разрешения загадки, я не имел даже и понятия о его типе, так, чтобы при помощи чисто нормальных, обыденных, если так выразиться, функций обоняния в сочетании с рассудочными предпосылками быть способным сделать вывод об источнике его происхождения. Я лишь догадывался, что этот специфический запах, который витал среди прежних, очевидно сам должен быть гораздо интенсивнее, более отчетливее, но в данной ситуации он был приглушен и видоизменен другими.

До меня доносилась лишь результирующая всевозможных запахов, полученная за счет их взаимной интерференции. Отсюда, вопреки усилиям, я не мог никоим образом о нем судить: он был мне чужд, незнаком, я ощущал его впервые в жизни.

Параллельно с этим начало изменяться и экстатическое состояние полдня. Однажды, когда опьяненный солнцем я запрокинул голову и взглянул туда, где стена смыкалась с седым небесным куполом, мне показалось, что в ту же секунду за край спряталась какая-то голова. Неописуемый ужас насквозь пронзил всю мою сущность; походило на то, что за мной, без моего ведома, кто-то уже долгое время наблюдал из-за стены, а увидев, что я это заметил, снова быстро скрылся. Опомнившись, я начал убеждать себя в том, что это обыкновенное видение, часто сопутствующее экстазу. Постарался успокоиться. Но напрасно: я без устали мысленно изучал выражение открывшегося мне лица и форму головы. Однако оно явилось мне на столь крохотное мгновение, что мне было трудно описать его черты.

Домой я вернулся в высшей степени взволнованный и с нетерпением ожидал следующего дня, уверенный в том, что представится возможность для того, чтобы детальнее понаблюдать за таинственным явлением. Но назавтра пошел дождь, что ввергло меня в отчаяние. Расстроенный ожиданием лучшей погоды, я лишь на третий день встретил спасительное солнце.

Когда прогрев земли и растений достиг своего кульминационного момента, я среди хаоса ароматов снова почувствовал тот единственный, неуловимый, хотя теперь уже чуть отчетливее выраженный запах.

С уверенностью в том, что для видения в значительной степени нет каких-либо реальных оснований, я напрягал зрение и старался сохранять полное сознание, желая таким образом воспрепятствовать его появлению.

А между тем солнце, розы, а быть может и что-то то, неведомое сморило меня, парализовало сознание и, ровно в полдень, я увидел склоненную надо мной через край стены утонченно прекрасную, на сей раз явно женскую голову. Она была словно из тумана, расплывчатая, сотканная из едва уловимых атомов; овал лица продолговатый, благородный, зрачки в жемчужном окаймлении белков и волосы, собранные на затылке в греческий узел, цвета же определить я не мог, так как материя, из которой явление соткало свой образ, была неопределенной студенистой окраски.

Она смотрела печально, укоризненно. Когда же я хотел заговорить, она развеялась.

В течение следующих дней повторялось все то же самое, с той лишь разницей, что незнакомка постепенно как бы воспаряла над стеной всей своей фигурой, облаченная в туманные покровы. Меня удивили очертания ее тела: казалось, она сидела; ее небольшие аристократические руки с изумительно удлиненными пальцами бессильно свисали как будто с какой-то опоры. Она была так необычайно прекрасна, что я принял ее за воплощенный идеал, созданный моим воображением и явившийся извне особым образом в состоянии эйфории. Я влюбился в него без памяти и жил только лишь краткими, молниеносно краткими мгновеньями, на которые она мне показывалась.

Пока однажды — а это был уже четвертый по счету день, со времени ее первого появления — я с ужасом не заметил загадочного изменения на этом ангельском лике. Какое-то темное, будто бездна пятно расцвело на правой щеке. На следующий день оно стремительно расширилось и охватило лоб. Оно походило на те пятна, которые в светлую ночь можно наблюдать на лунном диске: от них веяло пустотой и холодом.

Вскоре вдоль ее алебастровых рук также протянулись тревожные тени. С необъяснимым отчаянием я наблюдал процесс исчезновения или затмения этого лучезарного видения. Эти изменения протекали параллельно с преобразованиями в качестве того специфического запаха, о котором я уже несколько раз упоминал. И не скажу, что этот последний становился интенсивнее, ведь тогда, возможно, я бы сразу открыл его природу, скорее он принимал то и дело все более изменчивый оттенок.

Именно эта параллельность обоих изменений и подтолкнула к мысли об их обоюдной зависимости, причем у меня возникло подозрение в том, что здесь играет определенную роль и мое аномально развитое чувство обоняния.

В этом отношении я являл собою исключение. Однако все мои необыкновенные способности на данном поприще проявлялись только лишь в минуты сильного возбуждения, волнения и т. п. В остальное же время, мое обоняние не выходило за рамки заурядного диапазона. Следует также добавить, что в подобных случаях я всегда выглядел несколько странно, хотя, по большей части, и был в состоянии абсолютного сознания. Зная об этой моей особенности, меня однажды умышленно спровоцировали во время беседы, которая велась в столовой. А между тем, хозяйка дома поставила на стол в салоне великолепную вазу для цветов, которую до сей поры я не видел, так как она была недавно привезена. Вазу ни я, ни кто-либо иной из гостей абсолютно не мог видеть, так как салон находился аж в третьей по счету комнате, слева. Кроме того, двери были заперты так, что ни один из присутствующих решительно не ощущал ни малейшего следа какого-либо запаха. Немного погодя явилась пани В. и с улыбкой, обращаясь ко мне, спросила:

— И как вам мое новое приобретение?

— Не думает ли пани о вазе в салоне?

— Разумеется.

— И в самом деле, она прелестна.

И я подробно описал ее вид. Она была в форме восьмиконечной морской звезды, инкрустированная по кромкам кораллами. Не забыл я упомянуть и цветов, размещенных в ней, а также изящный орнамент, в который она была обрамлена. Драгоценный сосуд был наполнен благовонной эссенцией для того, чтобы облегчить мне задачу.

В другой раз меня коварно возбудили бокалом шампанского, после чего велели угадать двенадцать различных предметов, спрятанных в шкатулках и спрыснутых каким-то ароматическим маслом. Испытание выдалось на славу; я перечислил их все по очереди без запинки.

Однако я избегал подобных экспериментов, ведь после каждого из них испытывал неимоверную усталость и невралгию.

Хотя процесс, который происходил со мной при упомянутых опытах, очевидно, был весьма сложен, я все-таки пытался хотя бы в общих чертах постичь его суть.

То, что по запаху тела я мог судить о его форме, положении, а быть может и движениях — было, как мне кажется, результатом стечения целого ряда явлений физиологического толка.

Каждая точка тела испускала запах особого, в некоторой степени индивидуализированного оттенка, вызывая соответствующее раздражение моих обонятельных центров. Если трактовать запах как движение частиц эфира, подобно движению волн света, тепла и т. д., то вопрос прояснится. Сумма раздражений, дислоцированных на мозговой коре в соответствии с их источником, давала восприятие общности, а та скрытым путем сообщения преобразовывалась в такую же сумму зрительных раздражений и переносилась в оптические центры, формируя внутреннюю картину. Вследствие особой, быть может, лишь мне присущей чувствительности обонятельных и зрительных центров, здесь вероятно существовала весьма тесная взаимосвязь между обоими чувствами. Малейшие изменения в одном из них вызывали моментальный отклик в другом: центры как бы одалживали друг другу свои ощущения, обоюдно насыщаясь ими. По-видимому, сообща с ними также действовала и усиленная до предела, тонкая память, которая после того, как испытала ряд обонятельных раздражений, с лету выдавала отвечающий ей зрительный ряд; она знала всевозможные их взаимные комбинации и сочетания. Возможно даже словно гениальный музыковед, который по нескольким основным аккордам доигрывает совокупность симфонии, она лишь из зачатков догадывалась обо всем остальном.

Я никогда не мог с уверенностью утверждать, что тело «видит» в привычном значении этого слова. И если все-таки употреблял это выражение, то говорил лишь только в переносном смысле, или же определенную роль здесь играло воображение, проецируя картину наружу.

Однако же, если запах не является волной, а возникает вследствие отделения частиц тела, то очевидно происходит оно симметрично, сообразно форме и виду предмета, или же я мог упорядочивать разрозненный хаос раздражений, следуя при поиске обратным к источнику запаха путем. В обеих теориях, трактующих его сущность, я отнюдь не исключал его непосредственного воздействия на воображение и мыслительные центры, без предшествующей транспозиции на зрительную картину.

Насколько далеко простирались мои оптико-органолептические способности, я и сам не знал. Быть может, они и усовершенствовались со временем, хотя я к этому вовсе не прилагал ни малейших усилий. Во всяком случае, именно они то и подтолкнули меня к предположению о том, что и за видением прекрасной дамы, по сути дела, кроются их отголоски.

Я окончательно решился на штурм стены; лишь только занятая ею область помогла бы мне распутать это темное дело.

На следующий день, после твердо принятого решения, я пришел рано утром с веревочной лестницей, на одном из концов которой были приспособлены два крюка. Забросив этот подвижный помост на край стены, я затем самостоятельно на нее вскарабкался.

Она была около метра шириной, так что я удобно встал на ее гребне.

Великолепный вид открылся мне сразу же, как я взглянул вниз. Территория в пределах стены в восточной своей части вздымалась в виде взгорья, полностью заросшего розами. В южной, низинной части, высилась изящная одноэтажная вилла. Клумбы полные цветов, тихие аллеи, ковры газонов, парники, оранжерея — составляли единое целое с оставшейся частью, облекая все в форму пленительной мечты.

В поисках места для спуска на противоположную сторону, я прошел по стене вдоль, дойдя до угла, где и повернул. На соседней стене, с внутренней стороны, я обнаружил нечто вроде двери: так значит это и был вход, но искусно замаскированный снаружи. Здесь я соскользнул по лестнице вниз…

Я стоял напротив гостеприимно открытых ворот виллы. Видно все двери, расположенные друг против друга, были распахнуты настежь, так как далеко на том конце, через проем алели розы из сада.

Я погрузился в прохладу комнат. Тут же, при входе, меня ослепило роскошное их убранство. Обстановка была стильной, на средневековый манер. Большие, размещенные в нишах готические окна, кресла из красного дерева с высокими подлокотниками, тяжелые покрывала из бархата. Просторные залы со стрельчатыми сводами; с перекрытия, поддерживаемого арками, свисали драгоценные масляные лампы.

Преобладал темно-красный тон. Эта краска нисходила от парчовой обивки стен, не смели дохнуть разостланные повсюду ковры.

Витражи в покое, кажется отведенном под салон, изливали внутрь свет в виде разноцветной розы, которая, колыхалась словно щит на небольшом, инкрустированном слоновой костью органе. Клавиатура была открыта. В серебряных, раскрытых в форме бокала рожках канделябров стояли наполовину оплывшие свечи; вокруг них разрослись толстые слезчатые грибы, застывшие в белых стигматах боли: плач громниц.

Я поочередно обошел все комнаты. Интерьер производил впечатление замершей на полном ходу жизни, мгновенной остановки: словно в сказке о спящей царевне — недоставало, кажется, лишь поцелуя молодого королевича, чтобы снова привести в движение дворец, зачарованный сном. Даже время здесь остановилось: часы, должно быть, издавна не заводившиеся, глухо молчали.

Я взглянул на свои: они показывали одиннадцать часов утра. Обессиленный, я вернулся в спальню. Не знаю, почему именно здесь я захотел отдохнуть. Наверное, потому, что здесь обнаружил еще больше признаков замершей жизни.

Я сел в кресло, машинально взяв в руки светлую женскую накидку, которую там кто-то оставил. На паркете, в нескольких шагах от меня, лежал кружевной платочек, я поднял его: до меня донесся тонкий аромат духов. Быть может, из того флакончика на камине? Приблизился — он и в самом деле был до половины наполнен какой-то жидкостью. Я капнул несколько капель на ладонь и зашипел, словно ошпаренный. Неужели яд? Вернулся в кресло, не выпуская из рук накидки. Я словно грезил наяву, опьяненный атмосферой дома — она действовала одурманивающе, как эликсир из давних, сказочных времен. Я облокотился о ручку кресла и задремал…

Мною овладело такое чувство, будто я здесь обжился, проник в душу данного жилища. Практически каждый предмет нашептывал мне свои секреты, вверял историю этого места. Перед моими глазами начала разыгрываться какая-то мимическая сцена без звуков и слов.

Вдруг раздвинулась портьера соседней залы и в комнату вошла она — прекрасная, как всегда, и как всегда печальная.

Она была взволнована. Резким движением сняла атласную накидку, прикрывающую ее божественные плечи, и бросила ее на кресло, в котором я сидел. Она с укором обернулась в ту сторону, откуда пришла; движения ее губ указывали на то, что она с кем-то беседовала, с кем-то, кто находился у входа. Но я никого не видел.

Очевидно, разговор принимал все более и более щекотливый оборот. Ее движения приобрели оттенок отчаяния; должно быть гнев не помог — и она прибегла к мольбам.

Она умоляюще простерла свои дивные руки и заключила в объятья чью-то шею; но ее руки отпрянули от грубого толчка. Поэтому она покорно опустилась на колени. Но глаза выказывали безмерное отчаяние: ее не слушали. Как вдруг, она вскочила, будто смертельно раненая, и всем своим телом бросилась вперед; в желании кого-то задержать ее руки наткнулись на пустоту, и она без сил упала на паркет…

Прошла долгая минута. Наконец она вяло, с трудом приподнялась и подошла к камину. Из ее ладони выскользнул кружевной платочек в том месте, где я его подобрал. В ту минуту она повернулась ко мне спиной так, что по движениям ее рук я не мог понять, что она делает. Когда затем она приблизилась к окну, ее глаза искрились сухим, стеклянным блеском. Она смотрела на что-то на пальце с душераздирающей усмешкой: покинутая.

Она перестала улыбаться и медленной походкой, грациозной поступью вышла из комнаты. Еще раз промелькнула ее величественная фигура там у садовой калитки, блеснула сапфировая заколка в форме стрелы в ее волосах и она исчезла среди роз.

Я проснулся. Резкий свет ослепил меня. Это было отражение от стеклянных стен оранжереи, которое пронзив окно комнаты, настигло меня в полумраке. Я опустил глаза и заметил, что все еще сжимаю в руках накидку. Начал рассматривать ее с интересом:

— Так значит это и послужило отправной точкой… Отсюда началась ретроспектива… Ага! правда — и платочек. Указатели. Ну и она… разумеется — и все, что с ней связано. Но кем же было то, второе, незримое лицо? Несомненно, мужчиной… Мне припомнились отпечатки копыт, которые я видел в первый же день. Они начинались именно в том месте, у стены, где был замаскированный вход.

— Итак, это произошло тогда… Даже, быть может, за несколько минут до моего прихода…

Я подсчитал дни: со времени начала «солнечного» курса лечения прошло семь дней. Посмотрел на календарь, стоящий на письменном столе; последний раз его переворачивали 28 июля, даты совпадали.

Я оставил кресло и последовал в том направлении, в котором она скрылась. Пройдя две комнаты, я оказался в саду, у подножия розового взгорья. Оно вздымалось к вершине несколькими круговыми ярусами, отчетливо прорезанными тропинками, которые огибали его спиралью со всех сторон. С замиранием сердца я начал взбираться на вершину. На пути я миновал распустившиеся во всей красе, изливающие упоительный аромат из глубины своих бутонов розы, равнодушно проходил рядом с изваяниями работы первоклассных скульпторов, установленными в начале нового витка серпантина. На тропинке, обвивающей пригорок предпоследним кольцом, я приостановился, бросая любопытный взгляд на вершину снизу почти наглухо укрытую густыми зарослями роз.

Лишь сейчас я заметил, что в форме как бы предгорья ее окаймляла «живая» беседка из кустов мирта. В трех ее стенах были вырезаны проемы в форме окон, оплетенные по краям голубой ветвью барвинка.

Густая зелень беседки гармонически сочеталась с пурпуром окружения.

Восхищенный шедевром садового искусства, я приближался ко входу в беседку, как вдруг, пристальнее взглянув в ближайшее из окон, содрогнулся…

В обрамлении мирта обозначились женская спина и голова. Волосы цвета воронова крыла были собраны в греческий узел, шею охватывал высокий воротник белого кашемирового платья а-ля Мария Стюарт. Ее лица отсюда мне не было видно, так как она была повернута в противоположную сторону. Легкий наклон стройной фигуры назад придавал ей вид сладостного мечтания, любования далью, умиротворенного созерцания полдня. Не желая нарушать ее спокойствия, я с робостью сдержался… Однако, когда она уже долгое время не шевелилась, я пересилил себя и, преодолев последний изгиб спирали, стал посреди беседки.

Единственный взгляд, брошенный в сторону незнакомки, исторг из моей груди вопль ужаса. На фоне миртов, втиснутые в широкий, плетеный стул с подлокотниками, сидели останки молодой женщины в стадии полного разложения. Овал благородного, продолговатого лица избороздили омерзительные гниющие каверны. На истлевшем пальце левой руки, свисающей с подлокотника стула, испускал влажные отблески изумрудный перстень. Он был приоткрыт; отогнутая крышечка являла углубление величиной с наперсток: оно было пустым…

Набирал силу полдень. Раскаленная знойная тишина цедила кругом ленивый отвар дурмана, пленяла мозг, подчиняла волю. Со всех сторон источали лихорадку какие-то огромные усердные души… впрыскивали волны огня безумные поршни. Какие-то страшные, пересохшие рты разлепили черные губы и алчут, алчут, алчут…

Безумствуют розы, алые розы…

А среди оргии роз, среди распутства роз этот удушливый, трупный смрад…

Перевод с польского: Юрий Боев

Content

Грабинский Стефан На взгорье роз

Стефан Грабинский «На взгорье роз» Stefan Grabiński «Na wzgórzu róż» (1918)